---
title: "A Hero of Our Time · Герой нашего времени"
author: "Mikhail Lermontov"
translator: "J. H. Wisdom and Marr Murray"
title_ru: "Герой нашего времени"
author_ru: "Михаил Лермонтов"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
url: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/
cite: "Mikhail Lermontov, tr. J. H. Wisdom and Marr Murray, A Hero of Our Time · Герой нашего времени. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/"
---

# A Hero of Our Time · Герой нашего времени

*Mikhail Lermontov, tr. J. H. Wisdom and Marr Murray*

Russian: Герой нашего времени, Михаил Лермонтов

Pechorin, bored, brilliant and cruel, seen first through others’ eyes and then in his own journal: five stories of the Caucasus that made the first Russian psychological novel.

## Contents

1. [Author’s Preface · Предисловие](https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/1.md)
2. [Bela · Бэла · 1](https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/2.md)
3. [Bela · Бэла · 2](https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/3.md)
4. [Bela · Бэла · 3](https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/4.md)
5. [Maksim Maksimych · Максим Максимыч](https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/5.md)
6. [Pechorin’s Journal: Preface · Предисловие к журналу Печорина](https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/6.md)
7. [Taman · Тамань](https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/7.md)
8. [Princess Mary · Княжна Мери · 1](https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/8.md)
9. [Princess Mary · Княжна Мери · 2](https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/9.md)
10. [Princess Mary · Княжна Мери · 3](https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/10.md)
11. [Princess Mary · Княжна Мери · 4](https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/11.md)
12. [Princess Mary · Княжна Мери · 5](https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/12.md)
13. [Princess Mary · Княжна Мери · 6](https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/13.md)
14. [The Fatalist · Фаталист](https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/14.md)

## 1. Author’s Preface · Предисловие

Source: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/1/#p-N

[¶0] THE preface to a book serves the double purpose of prologue and epilogue. It affords the author an opportunity of explaining the object of the work, or of vindicating himself and replying to his critics. As a rule, however, the reader is concerned neither with the moral purpose of the book nor with the attacks of the Reviewers, and so the preface remains unread. Nevertheless, this is a pity, especially with us Russians! The public of this country is so youthful, not to say simple-minded, that it cannot understand the meaning of a fable unless the moral is set forth at the end. Unable to see a joke, insensible to irony, it has, in a word, been badly brought up. It has not yet learned that in a decent book, as in decent society, open invective can have no place; that our present-day civilisation has invented a keener weapon, none the less deadly for being almost invisible, which, under the cloak of flattery, strikes with sure and irresistible effect. The Russian public is like a simple-minded person from the country who, chancing to overhear a conversation between two diplomatists belonging to hostile courts, comes away with the conviction that each of them has been deceiving his Government in the interest of a most affectionate private friendship.

> Russian: Во всякой книге предисловие есть первая и вместе с тем последняя вещь; оно или служит объяснением цели сочинения, или оправданием и ответом на критики. Но обыкновенно читателям дела нет до нравственной цели и до журнальных нападок, и потому они не читают предисловий. А жаль, что это так, особенно у нас. Наша публика так еще молода и простодушна, что не понимает басни, если в конце ее не находит нравоучения. Она не угадывает шутки, не чувствует иронии; она просто дурно воспитана. Она еще не знает, что в порядочном обществе и в порядочной книге явная брань не может иметь места; что современная образованность изобрела орудие более острое, почти невидимое и тем не менее смертельное, которое, под одеждою лести, наносит неотразимый и верный удар. Наша публика похожа на провинциала, который, подслушав разговор двух дипломатов, принадлежащих к враждебным дворам, остался бы уверен, что каждый из них обманывает свое правительство в пользу взаимной нежнейшей дружбы.

[¶1] The unfortunate effects of an over-literal acceptation of words by certain readers and even Reviewers have recently been manifested in regard to the present book. Many of its readers have been dreadfully, and in all seriousness, shocked to find such an immoral man as Pechorin set before them as an example. Others have observed, with much acumen, that the author has painted his own portrait and those of his acquaintances!... What a stale and wretched jest! But Russia, it appears, has been constituted in such a way that absurdities of this kind will never be eradicated. It is doubtful whether, in this country, the most ethereal of fairy-tales would escape the reproach of attempting offensive personalities.

> Russian: Эта книга испытала на себе еще недавно несчастную доверчивость некоторых читателей и даже журналов к буквальному значению слов. Иные ужасно обиделись, и не шутя, что им ставят в пример такого безнравственного человека, как Герой Нашего Времени; другие же очень тонко замечали, что сочинитель нарисовал свой портрет и портреты своих знакомых… Старая и жалкая шутка! Но, видно, Русь так уж сотворена, что все в ней обновляется, кроме подобных нелепостей. Самая волшебная из волшебных сказок у нас едва ли избегнет упрека в покушении на оскорбление личности!

[¶2] Pechorin, gentlemen, is in fact a portrait, but not of one man only: he is a composite portrait, made up of all the vices which flourish, fullgrown, amongst the present generation. You will tell me, as you have told me before, that no man can be so bad as this; and my reply will be: “If you believe that such persons as the villains of tragedy and romance could exist in real life, why can you not believe in the reality of Pechorin? If you admire fictions much more terrible and monstrous, why is it that this character, even if regarded merely as a creature of the imagination, cannot obtain quarter at your hands? Is it not because there is more truth in it than may be altogether palatable to you?”

> Russian: Герой Нашего Времени, милостивые государи мои, точно, портрет, но не одного человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии. Вы мне опять скажете, что человек не может быть так дурен, а я вам скажу, что ежели вы верили возможности существования всех трагических и романтических злодеев, отчего же вы не веруете в действительность Печорина? Если вы любовались вымыслами гораздо более ужасными и уродливыми, отчего же этот характер, даже как вымысел, не находит у вас пощады? Уж не оттого ли, что в нем больше правды, нежели бы вы того желали?..

[¶3] You will say that the cause of morality gains nothing by this book. I beg your pardon. People have been surfeited with sweetmeats and their digestion has been ruined: bitter medicines, sharp truths, are therefore necessary. This must not, however, be taken to mean that the author has ever proudly dreamed of becoming a reformer of human vices. Heaven keep him from such impertinence! He has simply found it entertaining to depict a man, such as he considers to be typical of the present day and such as he has often met in real life--too often, indeed, unfortunately both for the author himself and for you. Suffice it that the disease has been pointed out: how it is to be cured--God alone knows!

> Russian: Вы скажете, что нравственность от этого не выигрывает? Извините. Довольно людей кормили сластями; у них от этого испортился желудок: нужны горькие лекарства, едкие истины. Но не думайте, однако, после этого, чтоб автор этой книги имел когда-нибудь гордую мечту сделаться исправителем людских пороков. Боже его избави от такого невежества! Ему просто было весело рисовать современного человека, каким он его понимает, и к его и вашему несчастью, слишком часто встречал. Будет и того, что болезнь указана, а как ее излечить — это уж бог знает!

## 2. Bela · Бэла · 1

Source: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/2/#p-N

[¶0] I was travelling post from Tiflis. All the luggage I had in my cart consisted of one small portmanteau half filled with travelling-notes on Georgia; of these the greater part has been lost, fortunately for you; but the portmanteau itself and the rest of its contents have remained intact, fortunately for me.

> Russian: Я ехал на перекладных из Тифлиса. Вся поклажа моей тележки состояла из одного небольшого чемодана, который до половины был набит путевыми записками о Грузии. Большая часть из них, к счастию для вас, потеряна, а чемодан с остальными вещами, к счастью для меня, остался цел.

[¶1] As I entered the Koishaur Valley the sun was disappearing behind the snow-clad ridge of the mountains. In order to accomplish the ascent of Mount Koishaur by nightfall, my driver, an Ossete, urged on the horses indefatigably, singing zealously the while at the top of his voice.

> Russian: Уж солнце начинало прятаться за снеговой хребет, когда я въехал в Койшаурскую долину. Осетин-извозчик неутомимо погонял лошадей, чтоб успеть до ночи взобраться на Койшаурскую гору, и во все горло распевал песни.

[¶2] What a glorious place that valley is! On every hand are inaccessible mountains, steep, yellow slopes scored by water-channels, and reddish rocks draped with green ivy and crowned with clusters of plane-trees. Yonder, at an immense height, is the golden fringe of the snow. Down below rolls the River Aragva, which, after bursting noisily forth from the dark and misty depths of the gorge, with an unnamed stream clasped in its embrace, stretches out like a thread of silver, its waters glistening like a snake with flashing scales.

> Russian: Славное место эта долина! Со всех сторон горы неприступные, красноватые скалы, обвешанные зеленым плющом и увенчанные купами чинар, желтые обрывы, исчерченные промоинами, а там высоко-высоко золотая бахрома снегов, а внизу Арагва, обнявшись с другой безыменной речкой, шумно вырывающейся из черного, полного мглою ущелья, тянется серебряною нитью и сверкает, как змея своею чешуею.

[¶3] Arrived at the foot of Mount Koishaur, we stopped at a dukhan. About a score of Georgians and mountaineers were gathered there in a noisy crowd, and, close by, a caravan of camels had halted for the night. I was obliged to hire oxen to drag my cart up that accursed mountain, as it was now autumn and the roads were slippery with ice. Besides, the mountain is about two versts in length.

> Russian: Подъехав к подошве Койшаурской горы, мы остановились возле духана. Тут толпилось шумно десятка два грузин и горцев; поблизости караван верблюдов остановился для ночлега. Я должен был нанять быков, чтоб втащить мою тележку на эту проклятую гору, потому что была уже осень и гололедица, — а эта гора имеет около двух верст длины.

[¶4] There was no help for it, so I hired six oxen and a few Ossetes. One of the latter shouldered my portmanteau, and the rest, shouting almost with one voice, proceeded to help the oxen.

> Russian: Нечего делать, я нанял шесть быков и нескольких осетин. Один из них взвалил себе на плечи мой чемодан, другие стали помогать быкам почти одним криком.

[¶5] Following mine there came another cart, which I was surprised to see four oxen pulling with the greatest ease, notwithstanding that it was loaded to the top. Behind it walked the owner, smoking a little, silver-mounted Kabardian pipe. He was wearing a shaggy Circassian cap and an officer’s overcoat without epaulettes, and he seemed to be about fifty years of age. The swarthiness of his complexion showed that his face had long been acquainted with Transcaucasian suns, and the premature greyness of his moustache was out of keeping with his firm gait and robust appearance. I went up to him and saluted. He silently returned my greeting and emitted an immense cloud of smoke. “We are fellow-travellers, it appears.”

> Russian: За моею тележкою четверка быков тащила другую как ни в чем не бывало, несмотря на то, что она была доверху накладена. Это обстоятельство меня удивило. За нею шел ее хозяин, покуривая из маленькой кабардинской трубочки, обделанной в серебро. На нем был офицерский сюртук без эполет и черкесская мохнатая шапка. Он казался лет пятидесяти; смуглый цвет лица его показывал, что оно давно знакомо с закавказским солнцем, и преждевременно поседевшие усы не соответствовали его твердой походке и бодрому виду. Я подошел к нему и поклонился: он молча отвечал мне на поклон и пустил огромный клуб дыма. — Мы с вами попутчики, кажется?

[¶6] Again he bowed silently. “I suppose you are going to Stavropol?” “Yes, sir, exactly--with Government things.” “Can you tell me how it is that that heavily-laden cart of yours is being drawn without any difficulty by four oxen, whilst six cattle are scarcely able to move mine, empty though it is, and with all those Ossetes helping?”

> Russian: Он молча опять поклонился. — Вы, верно, едете в Ставрополь? — Так-с точно… с казенными вещами. — Скажите, пожалуйста, отчего это вашу тяжелую тележку четыре быка тащат шутя, а мою, пустую, шесть скотов едва подвигают с помощью этих осетин?

[¶7] He smiled slyly and threw me a meaning glance. “You have not been in the Caucasus long, I should say?” “About a year,” I answered. He smiled a second time. “Well?” “Just so, sir,” he answered. “They’re terrible beasts, these Asiatics! You think that all that shouting means that they are helping the oxen? Why, the devil alone can make out what it is they do shout. The oxen understand, though; and if you were to yoke as many as twenty they still wouldn’t budge so long as the Ossetes shouted in that way of theirs.... Awful scoundrels! But what can you make of them? They love extorting money from people who happen to be travelling through here. The rogues have been spoiled! You wait and see: they will get a tip out of you as well as their hire. I know them of old, they can’t get round me!” “You have been serving here a long time?” “Yes, I was here under Aleksei Petrovich,” he answered, assuming an air of dignity. “I was a sub-lieutenant when he came to the Line; and I was promoted twice, during his command, on account of actions against the mountaineers.” “And now--?” “Now I’m in the third battalion of the Line. And you yourself?”

> Russian: Он лукаво улыбнулся и значительно взглянул на меня. — Вы, верно, недавно на Кавказе? — С год, — отвечал я. Он улыбнулся вторично. — А что ж? — Да так-с! Ужасные бестии эти азиаты! Вы думаете, они помогают, что кричат? А черт их разберет, что они кричат? Быки-то их понимают; запрягите хоть двадцать, так коли они крикнут по-своему, быки все ни с места… Ужасные плуты! А что с них возьмешь?.. Любят деньги драть с проезжающих… Избаловали мошенников! Увидите, они еще с вас возьмут на водку. Уж я их знаю, меня не проведут! — А вы давно здесь служите? — Да, я уж здесь служил при Алексее Петровиче1, — отвечал он, приосанившись. — Когда он приехал на Линию, я был подпоручиком, — прибавил он, — и при нем получил два чина за дела против горцев. — А теперь вы?.. — Теперь считаюсь в третьем линейном батальоне. А вы, смею спросить?..

[¶8] I told him. With this the conversation ended, and we continued to walk in silence, side by side. On the summit of the mountain we found snow. The sun set, and--as usually is the case in the south--night followed upon the day without any interval of twilight. Thanks, however, to the sheen of the snow, we were able easily to distinguish the road, which still went up the mountain-side, though not so steeply as before. I ordered the Ossetes to put my portmanteau into the cart, and to replace the oxen by horses. Then for the last time I gazed down upon the valley; but the thick mist which had gushed in billows from the gorges veiled it completely, and not a single sound now floated up to our ears from below. The Ossetes surrounded me clamorously and demanded tips; but the staff-captain shouted so menacingly at them that they dispersed in a moment. “What a people they are!” he said. “They don’t even know the Russian for ‘bread,’ but they have mastered the phrase ‘Officer, give us a tip!’ In my opinion, the very Tartars are better, they are no drunkards, anyhow.”...

> Russian: Я сказал ему. Разговор этим кончился и мы продолжали молча идти друг подле друга. На вершине горы нашли мы снег. Солнце закатилось, и ночь последовала за днем без промежутка, как это обыкновенно бывает на юге; но благодаря отливу снегов мы легко могли различать дорогу, которая все еще шла в гору, хотя уже не так круто. Я велел положить чемодан свой в тележку, заменить быков лошадьми и в последний раз оглянулся на долину; но густой туман, нахлынувший волнами из ущелий, покрывал ее совершенно, ни единый звук не долетал уже оттуда до нашего слуха. Осетины шумно обступили меня и требовали на водку; но штабс-капитан так грозно на них прикрикнул, что они вмиг разбежались. — Ведь этакий народ! — сказал он, — и хлеба по-русски назвать не умеет, а выучил: "Офицер, дай на водку!" Уж татары по мне лучше: те хоть непьющие…

[¶9] We were now within a verst or so of the Station. Around us all was still, so still, indeed, that it was possible to follow the flight of a gnat by the buzzing of its wings. On our left loomed the gorge, deep and black. Behind it and in front of us rose the dark-blue summits of the mountains, all trenched with furrows and covered with layers of snow, and standing out against the pale horizon, which still retained the last reflections of the evening glow. The stars twinkled out in the dark sky, and in some strange way it seemed to me that they were much higher than in our own north country. On both sides of the road bare, black rocks jutted out; here and there shrubs peeped forth from under the snow; but not a single withered leaf stirred, and amid that dead sleep of nature it was cheering to hear the snorting of the three tired post-horses and the irregular tinkling of the Russian bell. “We will have glorious weather to-morrow,” I said. The staff-captain answered not a word, but pointed with his finger to a lofty mountain which rose directly opposite us. “What is it?” I asked. “Mount Gut.” “Well, what then?” “Don’t you see how it is smoking?”

> Russian: До станции оставалось еще с версту. Кругом было тихо, так тихо, что по жужжанию комара можно было следить за его полетом. Налево чернело глубокое ущелье; за ним и впереди нас темно-синие вершины гор, изрытые морщинами, покрытые слоями снега, рисовались на бледном небосклоне, еще сохранявшем последний отблеск зари. На темном небе начинали мелькать звезды, и странно, мне показалось, что оно гораздо выше, чем у нас на севере. По обеим сторонам дороги торчали голые, черные камни; кой-где из-под снега выглядывали кустарники, но ни один сухой листок не шевелился, и весело было слышать среди этого мертвого сна природы фырканье усталой почтовой тройки и неровное побрякиванье русского колокольчика. — Завтра будет славная погода! — сказал я. Штабс-капитан не отвечал ни слова и указал мне пальцем на высокую гору, поднимавшуюся прямо против нас. — Что ж это? — спросил я. — Гуд-гора. — Ну так что ж? — Посмотрите, как курится.

[¶10] True enough, smoke was rising from Mount Gut. Over its sides gentle cloud-currents were creeping, and on the summit rested one cloud of such dense blackness that it appeared like a blot upon the dark sky.

> Russian: И в самом деле, Гуд-гора курилась; по бокам ее ползали легкие струйки — облаков, а на вершине лежала черная туча, такая черная, что на темном небе она казалась пятном.

[¶11] By this time we were able to make out the Post Station and the roofs of the huts surrounding it; the welcoming lights were twinkling before us, when suddenly a damp and chilly wind arose, the gorge rumbled, and a drizzling rain fell. I had scarcely time to throw my felt cloak round me when down came the snow. I looked at the staff-captain with profound respect. “We shall have to pass the night here,” he said, vexation in his tone. “There’s no crossing the mountains in such a blizzard.--I say, have there been any avalanches on Mount Krestov?” he inquired of the driver. “No, sir,” the Ossete answered; “but there are a great many threatening to fall--a great many.”

> Russian: Уж мы различали почтовую станцию, кровли окружающих ее саклей. и перед нами мелькали приветные огоньки, когда пахнул сырой, холодный ветер, ущелье загудело и пошел мелкий дождь. Едва успел я накинуть бурку, как повалил снег. Я с благоговением посмотрел на штабс-капитана… — Нам придется здесь ночевать, — сказал он с досадою, — в такую метель через горы не переедешь. Что? были ль обвалы на Крестовой? — спросил он извозчика. — Не было, господин, — отвечал осетин-извозчик, — а висит много, много.

[¶12] Owing to the lack of a travellers’ room in the Station, we were assigned a night’s lodging in a smoky hut. I invited my fellow-traveller to drink a tumbler of tea with me, as I had brought my cast-iron teapot--my only solace during my travels in the Caucasus.

> Russian: За неимением комнаты для проезжающих на станции, нам отвели ночлег в дымной сакле. Я пригласил своего спутника выпить вместе стакан чая, ибо со мной был чугунный чайник — единственная отрада моя в путешествиях по Кавказу.

[¶13] One side of the hut was stuck against the cliff, and three wet and slippery steps led up to the door. I groped my way in and stumbled up against a cow (with these people the cow-house supplies the place of a servant’s room). I did not know which way to turn--sheep were bleating on the one hand and a dog growling on the other. Fortunately, however, I perceived on one side a faint glimmer of light, and by its aid I was able to find another opening by way of a door. And here a by no means uninteresting picture was revealed. The wide hut, the roof of which rested on two smoke-grimed pillars, was full of people. In the centre of the floor a small fire was crackling, and the smoke, driven back by the wind from an opening in the roof, was spreading around in so thick a shroud that for a long time I was unable to see about me. Seated by the fire were two old women, a number of children and a lank Georgian--all of them in tatters. There was no help for it! We took refuge by the fire and lighted our pipes; and soon the teapot was singing invitingly. “Wretched people, these!” I said to the staff-captain, indicating our dirty hosts, who were silently gazing at us in a kind of torpor. “And an utterly stupid people too!” he replied. “Would you believe it, they are absolutely ignorant and incapable of the slightest civilisation! Why even our Kabardians or Chechenes, robbers and ragamuffins though they be, are regular dare-devils for all that. Whereas these others have no liking for arms, and you’ll never see a decent dagger on one of them! Ossetes all over!” “You have been a long time in the Chechenes’ country?” “Yes, I was quartered there for about ten years along with my company in a fortress, near Kamennyi Brod. Do you know the place?”

> Russian: Сакля была прилеплена одним боком к скале; три скользкие, мокрые ступени вели к ее двери. Ощупью вошел я и наткнулся на корову (хлев у этих людей заменяет лакейскую). Я не знал, куда деваться: тут блеют овцы, там ворчит собака. К счастью, в стороне блеснул тусклый свет и помог мне найти другое отверстие наподобие двери. Тут открылась картина довольно занимательная: широкая сакля, которой крыша опиралась на два закопченные столба, была полна народа. Посередине трещал огонек, разложенный на земле, и дым, выталкиваемый обратно ветром из отверстия в крыше, расстилался вокруг такой густой пеленою, что я долго не мог осмотреться; у огня сидели две старухи, множество детей и один худощавый грузин, все в лохмотьях. Нечего было делать, мы приютились у огня, закурили трубки, и скоро чайник зашипел приветливо. — Жалкие люди! — сказал я штабс-капитану, указывая на наших грязных хозяев, которые молча на нас смотрели в каком-то остолбенении. — Преглупый народ! — отвечал он. — Поверите ли? ничего не умеют, не способны ни к какому образованию! Уж по крайней мере наши кабардинцы или чеченцы хотя разбойники, голыши, зато отчаянные башки, а у этих и к оружию никакой охоты нет: порядочного кинжала ни на одном не увидишь. Уж подлинно осетины! — А вы долго были в Чечне? — Да, я лет десять стоял там в крепости с ротою, у Каменного Брода, — знаете?

[¶14] “I have heard the name.” “I can tell you, my boy, we had quite enough of those dare-devil Chechenes. At the present time, thank goodness, things are quieter; but in the old days you had only to put a hundred paces between you and the rampart and wherever you went you would be sure to find a shaggy devil lurking in wait for you. You had just to let your thoughts wander and at any moment a lasso would be round your neck or a bullet in the back of your head! Brave fellows, though!”... “You used to have many an adventure, I dare say?” I said, spurred by curiosity. “Of course! Many a one.”...

> Russian: — Слыхал. — Вот, батюшка, надоели нам эти головорезы; нынче, слава богу, смирнее; а бывало, на сто шагов отойдешь за вал, уже где-нибудь косматый дьявол сидит и караулит: чуть зазевался, того и гляди — либо аркан на шее, либо пуля в затылке. А молодцы!.. — А, чай, много с вами бывало приключений? — сказал я, подстрекаемый любопытством. — Как не бывать! бывало…

[¶15] Hereupon he began to tug at his left moustache, let his head sink on to his breast, and became lost in thought. I had a very great mind to extract some little anecdote out of him--a desire natural to all who travel and make notes. Meanwhile, tea was ready. I took two travelling-tumblers out of my portmanteau, and, filling one of them, set it before the staff-captain. He sipped his tea and said, as if speaking to himself, “Yes, many a one!” This exclamation gave me great hopes. Your old Caucasian officer loves, I know, to talk and yarn a bit; he so rarely succeeds in getting a chance to do so. It may be his fate to be quartered five years or so with his company in some out-of-the-way place, and during the whole of that time he will not hear “good morning” from a soul (because the sergeant says “good health”). And, indeed, he would have good cause to wax loquacious--with a wild and interesting people all around him, danger to be faced every day, and many a marvellous incident happening. It is in circumstances like this that we involuntarily complain that so few of our countrymen take notes. “Would you care to put some rum in your tea?” I said to my companion. “I have some white rum with me--from Tiflis; and the weather is cold now.” “No, thank you, sir; I don’t drink.” “Really?” “Just so. I have sworn off drinking. Once, you know, when I was a sub-lieutenant, some of us had a drop too much. That very night there was an alarm, and out we went to the front, half seas over! We did catch it, I can tell you, when Aleksei Petrovich came to hear about us! Heaven save us, what a rage he was in! He was within an ace of having us court-martialled. That’s just how things happen! You might easily spend a whole year without seeing a soul; but just go and have a drop and you’re a lost man!”

> Russian: Тут он начал щипать левый ус, повесил голову и призадумался. Мне страх хотелось вытянуть из него какую-нибудь историйку — желание, свойственное всем путешествующим и записывающим людям. Между тем чай поспел; я вытащил из чемодана два походных стаканчика, налил и поставил один перед ним. Он отхлебнул и сказал как будто про себя: "Да, бывало!" Это восклицание подало мне большие надежды. Я знаю, старые кавказцы любят поговорить, порассказать; им так редко это удается: другой лет пять стоит где-нибудь в захолустье с ротой, и целые пять лет ему никто не скажет "здравствуйте" (потому что фельдфебель говорит "здравия желаю"). А поболтать было бы о чем: кругом народ дикий, любопытный; каждый день опасность, случаи бывают чудные, и тут поневоле пожалеешь о том, что у нас так мало записывают. — Не хотите ли подбавить рому? — сказал я своему собеседнику, — у меня есть белый из Тифлиса; теперь холодно. — Нет-с, благодарствуйте, не пью. — Что так? — Да так. Я дал себе заклятье. Когда я был еще подпоручиком, раз, знаете, мы подгуляли между собой, а ночью сделалась тревога; вот мы и вышли перед фрунт навеселе, да уж и досталось нам, как Алексей Петрович узнал: не дай господи, как он рассердился! чуть-чуть не отдал под суд. Оно и точно: другой раз целый год живешь, никого не видишь, да как тут еще водка — пропадший человек!

[¶16] On hearing this I almost lost hope. “Take the Circassians, now,” he continued; “once let them drink their fill of buza at a wedding or a funeral, and out will come their knives. On one occasion I had some difficulty in getting away with a whole skin, and yet it was at the house of a ‘friendly’ prince, where I was a guest, that the affair happened.” “How was that?” I asked. “Here, I’ll tell you.”... He filled his pipe, drew in the smoke, and began his story. “YOU see, sir,” said the staff-captain, “I was quartered, at the time, with a company in a fortress beyond the Terek--getting on for five years ago now. One autumn day, a transport arrived with provisions, in charge of an officer, a young man of about twenty-five. He reported himself to me in full uniform, and announced that he had been ordered to remain in the fortress with me. He was so very elegant, his complexion so nice and white, his uniform so brand new, that I immediately guessed that he had not been long with our army in the Caucasus. “‘I suppose you have been transferred from Russia?’ I asked. “‘Exactly, captain,’ he answered. “I took him by the hand and said: “‘I’m delighted to see you--delighted! It will be a bit dull for you... but there, we will live together like a couple of friends. But, please, call me simply “Maksim Maksimych”; and, tell me, what is this full uniform for? Just wear your forage-cap whenever you come to me!’ “Quarters were assigned to him and he settled down in the fortress.” “What was his name?” I asked Maksim Maksimych. “His name was Grigori Aleksandrovich Pechorin. He was a splendid fellow, I can assure you, but a little peculiar. Why, to give you an instance, one time he would stay out hunting the whole day, in the rain and cold; the others would all be frozen through and tired out, but he wouldn’t mind either cold or fatigue. Then, another time, he would be sitting in his own room, and, if there was a breath of wind, he would declare that he had caught cold; if the shutters rattled against the window he would start and turn pale: yet I myself have seen him attack a boar single-handed. Often enough you couldn’t drag a word out of him for hours together; but then, on the other hand, sometimes, when he started telling stories, you would split your sides with laughing. Yes, sir, a very eccentric man; and he must have been wealthy too. What a lot of expensive trinkets he had!”...

> Russian: Услышав это, я почти потерял надежду. — Да вот хоть черкесы, — продолжал он, — как напьются бузы на свадьбе или на похоронах, так и пошла рубка. Я раз насилу ноги унес, а еще у мирнова князя был в гостях. — Как же это случилось? — Вот (он набил трубку, затянулся и начал рассказывать), вот изволите видеть, я тогда стоял в крепости за Тереком с ротой — этому скоро пять лет. Раз, осенью пришел транспорт с провиантом; в транспорте был офицер, молодой человек лет двадцати пяти. Он явился ко мне в полной форме и объявил, что ему велено остаться у меня в крепости. Он был такой тоненький, беленький, на нем мундир был такой новенький, что я тотчас догадался, что он на Кавказе у нас недавно. "Вы, верно, — спросил я его, — переведены сюда из России?" — «Точно так, господин штабс-капитан", — отвечал он. Я взял его за руку и сказал: "Очень рад, очень рад. Вам будет немножко скучно… ну да мы с вами будем жить по-приятельски… Да, пожалуйста, зовите меня просто Максим Максимыч, и, пожалуйста, — к чему эта полная форма? приходите ко мне всегда в фуражке". Ему отвели квартиру, и он поселился в крепости. — А как его звали? — спросил я Максима Максимыча. — Его звали… Григорием Александровичем Печориным. Славный был малый, смею вас уверить; только немножко странен. Ведь, например, в дождик, в холод целый день на охоте; все иззябнут, устанут — а ему ничего. А другой раз сидит у себя в комнате, ветер пахнет, уверяет, что простудился; ставнем стукнет, он вздрогнет и побледнеет; а при мне ходил на кабана один на один; бывало, по целым часам слова не добьешься, зато уж иногда как начнет рассказывать, так животики надорвешь со смеха… Да-с, с большими был странностями, и, должно быть, богатый человек: сколько у него было разных дорогих вещиц!..

[¶17] “Did he stay there long with you?” I went on to ask. “Yes, about a year. And, for that very reason, it was a memorable year to me. He gave me a great deal of trouble--but there, let bygones be bygones!... You see, it is true enough, there are people like that, fated from birth to have all sorts of strange things happening to them!” “Strange?” I exclaimed, with an air of curiosity, as I poured out some tea. “WELL, then, I’ll tell you,” said Maksim Maksimych. “About six versts from the fortress there lived a certain ‘friendly’ prince. His son, a brat of about fifteen, was accustomed to ride over to visit us. Not a day passed but he would come, now for one thing, now for another. And, indeed, Grigori Aleksandrovich and I spoiled him. What a dare-devil the boy was! Up to anything, picking up a cap at full gallop, or bringing things down with his gun! He had one bad quality; he was terribly greedy for money. Once, for the fun of the thing, Grigori Aleksandrovich promised to give him a ducat if he would steal the best he-goat from his father’s herd for him; and, what do you think? The very next night he came lugging it in by the horns! At times we used to take it into our heads to tease him, and then his eyes would become bloodshot and his hand would fly to his dagger immediately. “‘You’ll be losing your life if you are not careful, Azamat,’ I would say to him. ‘That hot head of yours will get you into trouble.’

> Russian: — А долго он с вами жил? — спросил я опять. — Да с год. Ну да уж зато памятен мне этот год; наделал он мне хлопот, не тем будь помянут! Ведь есть, право, этакие люди, у которых на роду написано, что с ними должны случаться разные необыкновенные вещи! — Необыкновенные? — воскликнул я с видом любопытства, подливая ему чая. — А вот я вам расскажу. Верст шесть от крепости жил один мирной князь. Сынишка его, мальчик лет пятнадцати, повадился к нам ездит: всякий день, бывало, то за тем, то за другим; и уж точно, избаловали мы его с Григорием Александровичем. А уж какой был головорез, проворный на что хочешь: шапку ли поднять на всем скаку, из ружья ли стрелять. Одно было в нем нехорошо: ужасно падок был на деньги. Раз, для смеха, Григорий Александрович обещался ему дать червонец, коли он ему украдет лучшего козла из отцовского стада; и что ж вы думаете? на другую же ночь притащил его за рога. А бывало, мы его вздумаем дразнить, так глаза кровью и нальются, и сейчас за кинжал. "Эй, Азамат, не сносить тебе головы, — говорил я ему, яман2 будет твоя башка!"

[¶18] “On one occasion, the old prince himself came to invite us to the wedding of his eldest daughter; and, as we were guest-friends with him, it was impossible to decline, Tartar though he was. We set off. In the village we were met by a number of dogs, all barking loudly. The women, when they saw us coming, hid themselves, but those whose faces we were able to get a view of were far from being beauties. “‘I had a much better opinion of the Circassian women,’ remarked Grigori Aleksandrovich. “‘Wait a bit!’ I answered, with a smile; I had my own views on the subject.

> Russian: Раз приезжает сам старый князь звать нас на свадьбу: он отдавал старшую дочь замуж, а мы были с ним кунаки: так нельзя же, знаете, отказаться, хоть он и татарин. Отправились. В ауле множество собак встретило нас громким лаем. Женщины, увидя нас, прятались; те, которых мы могли рассмотреть в лицо, были далеко не красавицы. "Я имел гораздо лучшее мнение о черкешенках", — сказал мне Григорий Александрович. "Погодите!" — отвечал я, усмехаясь. У меня было свое на уме.

[¶19] “A number of people had already gathered at the prince’s hut. It is the custom of the Asiatics, you know, to invite all and sundry to a wedding. We were received with every mark of honour and conducted to the guest-chamber. All the same, I did not forget quietly to mark where our horses were put, in case anything unforeseen should happen.” “How are weddings celebrated amongst them?” I asked the staff-captain. “Oh, in the usual way. First of all, the Mullah reads them something out of the Koran; then gifts are bestowed upon the young couple and all their relations; the next thing is eating and drinking of buza, then the dance on horseback; and there is always some ragamuffin, bedaubed with grease, bestriding a wretched, lame jade, and grimacing, buffooning, and making the worshipful company laugh. Finally, when darkness falls, they proceed to hold what we should call a ball in the guest-chamber. A poor, old greybeard strums on a three-stringed instrument--I forget what they call it, but anyhow, it is something in the nature of our balalaika. The girls and young children set themselves in two ranks, one opposite the other, and clap their hands and sing. Then a girl and a man come out into the centre and begin to chant verses to each other--whatever comes into their heads--and the rest join in as a chorus. Pechorin and I sat in the place of honour. All at once up came our host’s youngest daughter, a girl of about sixteen, and chanted to Pechorin--how shall I put it?--something in the nature of a compliment.”... “What was it she sang--do you remember?” “It went like this, I fancy: ‘Handsome, they say, are our young horsemen, and the tunics they wear are garnished with silver; but handsomer still is the young Russian officer, and the lace on his tunic is wrought of gold. Like a poplar amongst them he stands, but in gardens of ours such trees will grow not nor bloom!’ “Pechorin rose, bowed to her, put his hand to his forehead and heart, and asked me to answer her. I know their language well, and I translated his reply.

> Russian: У князя в сакле собралось уже множество народа. У азиатов, знаете, обычай всех встречных и поперечных приглашать на свадьбу. Нас приняли со всеми почестями и повели в кунацкую. Я, однако ж, не позабыл подметить, где поставили наших лошадей, знаете, для непредвидимого случая. — Как же у них празднуют свадьбу? — спросил я штабс-капитана. — Да обыкновенно. Сначала мулла прочитает им что-то из Корана; потом дарят молодых и всех их родственников, едят, пьют бузу; потом начинается джигитовка, и всегда один какой-нибудь оборвыш, засаленный, на скверной хромой лошаденке, ломается, паясничает, смешит честную компанию; потом, когда смеркнется, в кунацкой начинается, по-нашему сказать, бал. Бедный старичишка бренчит на трехструнной… забыл, как по-ихнему ну, да вроде нашей балалайки. Девки и молодые ребята становятся в две шеренги одна против другой, хлопают в ладоши и поют. Вот выходит одна девка и один мужчина на середину и начинают говорить друг другу стихи нараспев, что попало, а остальные подхватывают хором. Мы с Печориным сидели на почетном месте, и вот к нему подошла меньшая дочь хозяина, девушка лет шестнадцати, и пропела ему… как бы сказать?.. вроде комплимента. — А что ж такое она пропела, не помните ли? — Да, кажется, вот так: "Стройны, дескать, наши молодые джигиты, и кафтаны на них серебром выложены, а молодой русский офицер стройнее их, и галуны на нем золотые. Он как тополь между ними; только не расти, не цвести ему в нашем саду". Печорин встал, поклонился ей, приложив руку ко лбу и сердцу, и просил меня отвечать ей, я хорошо знаю по-ихнему и перевел его ответ.

[¶20] “When she had left us I whispered to Grigori Aleksandrovich: “‘Well, now, what do you think of her?’ “‘Charming!’ he replied. ‘What is her name?’ “‘Her name is Bela,’ I answered.

> Russian: Когда она от нас отошла, тогда я шепнул Григорью Александровичу: "Ну что, какова?" — "Прелесть! — отвечал он. — А как ее зовут?" — "Ее зовут Бэлою", — отвечал я.

[¶21] “And a beautiful girl she was indeed; her figure was tall and slender, her eyes black as those of a mountain chamois, and they fairly looked into your soul. Pechorin, deep in thought, kept his gaze fixed upon her, and she, for her part, stole glances at him often enough from under her lashes. Pechorin, however, was not the only one who was admiring the pretty princess; another pair of eyes, fixed and fiery, were gazing at her from the corner of the room. I took a good look at their owner, and recognised my old acquaintance Kazbich, who, you must know, was neither exactly ‘friendly’ nor yet the other thing. He was an object of much suspicion, although he had never actually been caught at any knavery. He used to bring rams to our fortress and sell them cheaply; only he never would haggle; whatever he demanded at first you had to give. He would have his throat cut rather than come down in price. He had the reputation of being fond of roaming on the far side of the Kuban with the Abreks; and, to tell the truth, he had a regular thief’s visage. A little, wizened, broad-shouldered fellow he was--but smart, I can tell you, smart as the very devil! His tunic was always worn out and patched, but his weapons were mounted in silver. His horse was renowned throughout Kabardia--and, indeed, a better one it would be impossible to imagine! Not without good reason did all the other horsemen envy Kazbich, and on more than one occasion they had attempted to steal the horse, but they had never succeeded. I seem to see the animal before me now--black as coal, with legs like bow-strings and eyes as fine as Bela’s! How strong he was too! He would gallop as much as fifty versts at a stretch! And he was well trained besides--he would trot behind his master like a dog, and actually knew his voice! Kazbich never used to tether him either--just the very horse for a robber!... “On that evening Kazbich was more sullen than ever, and I noticed that he was wearing a coat of mail under his tunic. ‘He hasn’t got that coat of mail on for nothing,’ I thought. ‘He has some plot in his head, I’ll be bound!’

> Russian: И точно, она была хороша: высокая, тоненькая, глаза черные, как у горной серны, так и заглядывали нам в душу. Печорин в задумчивости не сводил с нее глаз, и она частенько исподлобья на него посматривала. Только не один Печорин любовался хорошенькой княжной: из угла комнаты на нее смотрели другие два глаза, неподвижные, огненные. Я стал вглядываться и узнал моего старого знакомца Казбича. Он, знаете, был не то, чтоб мирной, не то, чтоб немирной. Подозрений на него было много, хоть он ни в какой шалости не был замечен. Бывало, он приводил к нам в крепость баранов и продавал дешево, только никогда не торговался: что запросит, давай, — хоть зарежь, не уступит. Говорили про него, что он любит таскаться на Кубань с абреками, и, правду сказать, рожа у него была самая разбойничья: маленький, сухой, широкоплечий… А уж ловок-то, ловок-то был, как бес! Бешмет всегда изорванный, в заплатках, а оружие в серебре. А лошадь его славилась в целой Кабарде, — и точно, лучше этой лошади ничего выдумать невозможно. Недаром ему завидовали все наездники и не раз пытались ее украсть, только не удавалось. Как теперь гляжу на эту лошадь: вороная, как смоль, ноги — струнки, и глаза не хуже, чем у Бэлы; а какая сила! скачи хоть на пятьдесят верст; а уж выезжена — как собака бегает за хозяином, голос даже его знала! Бывало, он ее никогда и не привязывает. Уж такая разбойничья лошадь!.. В этот вечер Казбич был угрюмее, чем когда-нибудь, и я заметил, что у него под бешметом надета кольчуга. "Недаром на нем эта кольчуга, — подумал я, — уж он, верно, что-нибудь замышляет".

[¶22] “It grew oppressively hot in the hut, and I went out into the air to cool myself. Night had fallen upon the mountains, and a mist was beginning to creep along the gorges. “It occurred to me to pop in under the shed where our horses were standing, to see whether they had their fodder; and, besides, it is never any harm to take precautions. My horse was a splendid one too, and more than one Kabardian had already cast fond glances at it, repeating at the same time: ‘Yakshi tkhe chok yakshi.’ “I stole along the fence. Suddenly I heard voices, one of which I immediately recognised. “It was that of the young pickle, Azamat, our host’s son. The other person spoke less and in a quieter tone. “‘What are they discussing there?’ I wondered. ‘Surely it can’t be my horse!’ I squatted down beside the fence and proceeded to play the eavesdropper, trying not to let slip a single word. At times the noise of songs and the buzz of voices, escaping from the hut, drowned the conversation which I was finding interesting. “‘That’s a splendid horse of yours,’ Azamat was saying. ‘If I were master of a house of my own and had a stud of three hundred mares, I would give half of it for your galloper, Kazbich!’

> Russian: Душно стало в сакле, и я вышел на воздух освежиться. Ночь уж ложилась на горы, и туман начинал бродить по ущельям. Мне вздумалось завернуть под навес, где стояли наши лошади, посмотреть, есть ли у них корм, и притом осторожность никогда не мешает: у меня же была лошадь славная, и уж не один кабардинец на нее умильно поглядывал, приговаривая: "Якши тхе, чек якши!"3 Пробираюсь вдоль забора и вдруг слышу голоса; один голос я тотчас узнал: это был повеса Азамат, сын нашего хозяина; другой говорил реже и тише. "О чем они тут толкуют? — подумал я, — уж не о моей ли лошадке?" Вот присел я у забора и стал прислушиваться, стараясь не пропустить ни одного слова. Иногда шум песен и говор голосов, вылетая из сакли, заглушали любопытный для меня разговор. — Славная у тебя лошадь! — говорил Азамат, — если бы я был хозяин в доме и имел табун в триста кобыл, то отдал бы половину за твоего скакуна, Казбич!

[¶23] “‘Aha! Kazbich!’ I said to myself, and I called to mind the coat of mail. “‘Yes,’ replied Kazbich, after an interval of silence. ‘There is not such another to be found in all Kabardia. Once--it was on the other side of the Terek--I had ridden with the Abreks to seize the Russian herds. We had no luck, so we scattered in different directions. Four Cossacks dashed after me. I could actually hear the cries of the giaours behind me, and in front of me there was a dense forest. I crouched down in the saddle, committed myself to Allah, and, for the first time in my life, insulted my horse with a blow of the whip. Like a bird, he plunged among the branches; the sharp thorns tore my clothing, the dead boughs of the cork-elms struck against my face! My horse leaped over tree-trunks and burst his way through bushes with his chest! It would have been better for me to have abandoned him at the outskirts of the forest and concealed myself in it afoot, but it was a pity to part with him--and the Prophet rewarded me. A few bullets whistled over my head. I could now hear the Cossacks, who had dismounted, running upon my tracks. Suddenly a deep gully opened before me. My galloper took thought--and leaped. His hind hoofs slipped back off the opposite bank, and he remained hanging by his fore-feet. I dropped the bridle and threw myself into the hollow, thereby saving my horse, which jumped out. The Cossacks saw the whole scene, only not one of them got down to search for me, thinking probably that I had mortally injured myself; and I heard them rushing to catch my horse. My heart bled within me. I crept along the hollow through the thick grass--then I looked around: it was the end of the forest. A few Cossacks were riding out from it on to the clearing, and there was my Karagyoz galloping straight towards them. With a shout they all dashed forward. For a long, long time they pursued him, and one of them, in particular, was once or twice almost successful in throwing a lasso over his neck. “I trembled, dropped my eyes, and began to pray. After a few moments I looked up again, and there was my Karagyoz flying along, his tail waving--free as the wind; and the giaours, on their jaded horses, were trailing along far behind, one after another, across the steppe. Wallah! It is true--really true! Till late at night I lay in the hollow. Suddenly--what do you think, Azamat? I heard in the darkness a horse trotting along the bank of the hollow, snorting, neighing, and beating the ground with his hoofs. I recognised my Karagyoz’s voice; ‘twas he, my comrade!”... Since that time we have never been parted!’

> Russian: «А! Казбич!" — подумал я и вспомнил кольчугу. — Да, — отвечал Казбич после некоторого молчания, — в целой Кабарде не найдешь такой. Раз, — это было за Тереком, — я ездил с абреками отбивать русские табуны; нам не посчастливилось, и мы рассыпались кто куда. За мной неслись четыре казака; уж я слышал за собою крики гяуров, и передо мною был густой лес. Прилег я на седло, поручил себе аллаху и в первый раз в жизни оскорбил коня ударом плети. Как птица нырнул он между ветвями; острые колючки рвали мою одежду, сухие сучья карагача били меня по лицу. Конь мой прыгал через пни, разрывал кусты грудью. Лучше было бы мне его бросить у опушки и скрыться в лесу пешком, да жаль было с ним расстаться, — и пророк вознаградил меня. Несколько пуль провизжало над моей головою; я уж слышал, как спешившиеся казаки бежали по следам… Вдруг передо мною рытвина глубокая; скакун мой призадумался — и прыгнул. Задние его копыта оборвались с противного берега, и он повис на передних ногах; я бросил поводья и полетел в овраг; это спасло моего коня: он выскочил. Казаки все это видели, только ни один не спустился меня искать: они, верно, думали, что я убился до смерти, и я слышал, как они бросились ловить моего коня. Сердце мое облилось кровью; пополз я по густой траве вдоль по оврагу, — смотрю: лес кончился, несколько казаков выезжают из него на поляну, и вот выскакивает прямо к ним мой Карагез; все кинулись за ним с криком; долго, долго они за ним гонялись, особенно один раза два чуть-чуть не накинул ему на шею аркана; я задрожал, опустил глаза и начал молиться. Через несколько мгновений поднимаю их — и вижу: мой Карагез летит, развевая хвост, вольный как ветер, а гяуры далеко один за другим тянутся по степи на измученных конях. Валлах! это правда, истинная правда! До поздней ночи я сидел в своем овраге. Вдруг, что ж ты думаешь, Азамат? во мраке слышу, бегает по берегу оврага конь, фыркает, ржет и бьет копытами о землю; я узнал голос моего Карагеза; это был он, мой товарищ!.. С тех пор мы не разлучались.

[¶24] “And I could hear him patting his galloper’s sleek neck with his hand, as he called him various fond names. “‘If I had a stud of a thousand mares,’ said Azamat, ‘I would give it all for your Karagyoz!’ “‘Yok! I would not take it!’ said Kazbich indifferently. “‘Listen, Kazbich,’ said Azamat, trying to ingratiate himself with him. ‘You are a kindhearted man, you are a brave horseman, but my father is afraid of the Russians and will not allow me to go on the mountains. Give me your horse, and I will do anything you wish. I will steal my father’s best rifle for you, or his sabre--just as you like--and his sabre is a genuine Gurda; you have only to lay the edge against your hand, and it will cut you; a coat of mail like yours is nothing against it.’

> Russian: И слышно было, как он трепал рукою по гладкой шее своего скакуна, давая ему разные нежные названия. — Если б у меня был табун в тысячу кобыл, — сказал Азамат, — то отдал бы тебе весь за твоего Карагеза. — Йок4, не хочу, — отвечал равнодушно Казбич. — Послушай, Казбич, — говорил, ласкаясь к нему, Азамат, — ты добрый человек, ты храбрый джигит, а мой отец боится русских и не пускает меня в горы; отдай мне свою лошадь, и я сделаю все, что ты хочешь, украду для тебя у отца лучшую его винтовку или шашку, что только пожелаешь, — а шашка его настоящая гурда: приложи лезвием к руке, сама в тело вопьется; а кольчуга — такая, как твоя, нипочем.

[¶25] “Kazbich remained silent. “‘The first time I saw your horse,’ continued Azamat, ‘when he was wheeling and leaping under you, his nostrils distended, and the flints flying in showers from under his hoofs, something I could not understand took place within my soul; and since that time I have been weary of everything. I have looked with disdain on my father’s best gallopers; I have been ashamed to be seen on them, and yearning has taken possession of me. In my anguish I have spent whole days on the cliffs, and, every minute, my thoughts have kept turning to your black galloper with his graceful gait and his sleek back, straight as an arrow. With his keen, bright eyes he has looked into mine as if about to speak!... I shall die, Kazbich, if you will not sell him to me!’ said Azamat, with trembling voice. “I could hear him burst out weeping, and I must tell you that Azamat was a very stubborn lad, and that not for anything could tears be wrung from him, even when he was a little younger.

> Russian: Казбич молчал. — В первый раз, как я увидел твоего коня, — продолжал Азамат, когда он под тобой крутился и прыгал, раздувая ноздри, и кремни брызгами летели из-под копыт его, в моей душе сделалось что-то непонятное, и с тех пор все мне опостылело: на лучших скакунов моего отца смотрел я с презрением, стыдно было мне на них показаться, и тоска овладела мной; и, тоскуя, просиживал я на утесе целые дни, и ежеминутно мыслям моим являлся вороной скакун твой с своей стройной поступью, с своим гладким, прямым, как стрела, хребтом; он смотрел мне в глаза своими бойкими глазами, как будто хотел слово вымолвить. Я умру, Казбич, если ты мне не продашь его! — сказал Азамат дрожащим голосом. Мне послышалось, что он заплакал: а надо вам сказать, что Азамат был преупрямый мальчишка, и ничем, бывало, у него слез не выбьешь, даже когда он был помоложе.

[¶26] “In answer to his tears, I could hear something like a laugh. “‘Listen,’ said Azamat in a firm voice. ‘You see, I am making up my mind for anything. If you like, I will steal my sister for you! How she dances! How she sings! And the way she embroiders with gold--marvellous! Not even a Turkish Padishah has had a wife like her!... Shall I? Wait for me to-morrow night, yonder, in the gorge where the torrent flows; I will go by with her to the neighbouring village--and she is yours. Surely Bela is worth your galloper!’

> Russian: В ответ на его слезы послышалось что-то вроде смеха. — Послушай! — сказал твердым голосом Азамат, — видишь, я на все решаюсь. Хочешь, я украду для тебя мою сестру? Как она пляшет! как поет! а вышивает золотом — чудо! Не бывало такой жены и у турецкого падишаха … Хочешь, дождись меня завтра ночью там в ущелье, где бежит поток: я пойду с нею мимо в соседний аул, — и она твоя. Неужели не стоит Бэла твоего скакуна?

[¶27] “Kazbich remained silent for a long, long time. At length, instead of answering, he struck up in an undertone the ancient song:

> Russian: Долго, долго молчал Казбич; наконец вместо ответа он затянул старинную песню вполголоса:5

[¶28] “Many a beauty among us dwells From whose eyes’ dark depths the starlight wells, ‘Tis an envied lot and sweet, to hold Their love; but brighter is freedom bold. Four wives are yours if you pay the gold; But a mettlesome steed is of price untold; The whirlwind itself on the steppe is less fleet; He knows no treachery--no deceit.”

> Russian: Много красавиц в аулах у нас, Звезды сияют во мраке их глаз. Сладко любить их, завидная доля; Но веселей молодецкая воля. Золото купит четыре жены, Конь же лихой не имеет цены: Он и от вихря в степи не отстанет, Он не изменит, он не обманет.

[¶29] “In vain Azamat entreated him to consent. He wept, coaxed, and swore to him. Finally, Kazbich interrupted him impatiently: “‘Begone, you crazy brat! How should you think to ride on my horse? In three steps you would be thrown and your neck broken on the stones!’ “‘I?’ cried Azamat in a fury, and the blade of the child’s dagger rang against the coat of mail. A powerful arm thrust him away, and he struck the wattle fence with such violence that it rocked. “‘Now we’ll see some fun!’ I thought to myself. “I rushed into the stable, bridled our horses and led them out into the back courtyard. In a couple of minutes there was a terrible uproar in the hut. What had happened was this: Azamat had rushed in, with his tunic torn, saying that Kazbich was going to murder him. All sprang out, seized their guns, and the fun began! Noise--shouts--shots! But by this time Kazbich was in the saddle, and, wheeling among the crowd along the street, defended himself like a madman, brandishing his sabre. “‘It is a bad thing to interfere in other people’s quarrels,’ I said to Grigori Aleksandrovich, taking him by the arm. ‘Wouldn’t it be better for us to clear off without loss of time?’ “‘Wait, though, and see how it will end!’ “‘Oh, as to that, it will be sure enough to end badly; it is always so with these Asiatics. Once let them get drunk on buza, and there’s certain to be bloodshed.’ “We mounted and galloped home.” “TELL me, what became of Kazbich?” I asked the staff-captain impatiently. “Why, what can happen to that sort of a fellow?” he answered, finishing his tumbler of tea. “He slipped away, of course.” “And wasn’t he wounded?” I asked. “Goodness only knows! Those scoundrels take a lot of killing! In action, for instance, I’ve seen many a one, sir, stuck all over with bayonets like a sieve, and still brandishing his sabre.” After an interval of silence the staff-captain continued, tapping the ground with his foot: “One thing I’ll never forgive myself for. On our arrival at the fortress the devil put it into my head to repeat to Grigori Aleksandrovich all that I had heard when I was eavesdropping behind the fence. He laughed--cunning fellow!--and thought out a little plan of his own.”

> Russian: Напрасно упрашивал его Азамат согласиться, и плакал, и льстил ему, и клялся; наконец Казбич нетерпеливо прервал его: — Поди прочь, безумный мальчишка! Где тебе ездить на моем коне? На первых трех шагах он тебя сбросит, и ты разобьешь себе затылок об камни. — Меня? — крикнул Азамат в бешенстве, и железо детского кинжала зазвенело об кольчугу. Сильная рука оттолкнула его прочь, и он ударился об плетень так, что плетень зашатался. "Будет потеха!" — подумал я, кинулся в конюшню, взнуздал лошадей наших и вывел их на задний двор. Через две минуты уж в сакле был ужасный гвалт. Вот что случилось: Азамат вбежал туда в разорванном бешмете, говоря, что Казбич хотел его зарезать. Все выскочили, схватились за ружья — и пошла потеха! Крик, шум, выстрелы; только Казбич уж был верхом и вертелся среди толпы по улице, как бес, отмахиваясь шашкой. — Плохое дело в чужом пиру похмелье, — сказал я Григорью Александровичу, поймав его за руку, — не лучше ли нам поскорей убраться? — Да погодите, чем кончится. — Да уж, верно, кончится худо; у этих азиатов все так: натянулись бузы, и пошла резня! — Мы сели верхом и ускакали домой. — А что Казбич? — спросил я нетерпеливо у штабс-капитана. — Да что этому народу делается! — отвечал он, допивая стакан чая, — ведь ускользнул! — И не ранен? — спросил я. — А бог его знает! Живущи, разбойники! Видал я-с иных в деле, например: ведь весь исколот, как решето, штыками, а все махает шашкой. — Штабс-капитан после некоторого молчания продолжал, топнув ногою о землю: — Никогда себе не прощу одного: черт меня дернул, приехав в крепость, пересказать Григорью Александровичу все, что я слышал, сидя за забором; он посмеялся, — такой хитрый! — а сам задумал кое-что.

## 3. Bela · Бэла · 2

Source: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/3/#p-N

[¶0] “What was that? Tell me, please.” “Well, there’s no help for it now, I suppose. I’ve begun the story, and so I must continue. “In about four days’ time Azamat rode over to the fortress. As his usual custom was, he went to see Grigori Aleksandrovich, who always used to give him sweetmeats to eat. I was present. The conversation was on the subject of horses, and Pechorin began to sound the praises of Kazbich’s Karagyoz. What a mettlesome horse it was, and how handsome! A perfect chamois! In fact, judging by his account, there simply wasn’t another like it in the whole world!

> Russian: — А что такое? Расскажите, пожалуйста. — Ну уж нечего делать! начал рассказывать, так надо продолжать. Дня через четыре приезжает Азамат в крепость. По обыкновению, он зашел к Григорью Александровичу, который его всегда кормил лакомствами. Я был тут. Зашел разговор о лошадях, и Печорин начал расхваливать лошадь Казбича: уж такая-то она резвая, красивая, словно серна, — ну, просто, по его словам, этакой и в целом мире нет.

[¶1] “The young Tartar’s beady eyes began to sparkle, but Pechorin didn’t seem to notice the fact. I started to talk about something else, but immediately, mark you, Pechorin caused the conversation to strike off on to Kazbich’s horse. Every time that Azamat came it was the same story. After about three weeks, I began to observe that Azamat was growing pale and wasted, just as people in novels do from love, sir. What wonder either!...

> Russian: Засверкали глазенки у татарчонка, а Печорин будто не замечает; я заговорю о другом, а он, смотришь, тотчас собьет разговор на лошадь Казбича Эта история продолжалась всякий раз, как приезжал Азамат. Недели три спустя стал я замечать, что Азамат бледнеет и сохнет, как бывает от любви в романах-с. Что за диво?..

[¶2] “Well, you see, it was not until afterwards that I learned the whole trick--Grigori Aleksandrovich exasperated Azamat to such an extent with his teasing that the boy was ready even to drown himself. One day Pechorin suddenly broke out with: “‘I see, Azamat, that you have taken a desperate fancy to that horse of Kazbich’s, but you’ll no more see him than you will the back of your neck! Come, tell me, what would you give if somebody made you a present of him?’ “‘Anything he wanted,’ answered Azamat. “‘In that case I will get the horse for you, only on one condition... Swear that you will fulfil it?’ “‘I swear. You swear too!’ “‘Very well! I swear that the horse shall be yours. But, in return, you must deliver your sister Bela into my hands. Karagyoz shall be her bridegroom’s gift. I hope the transaction will be a profitable one for you.’

> Russian: Вот видите, я уж после узнал всю эту штуку: Григорий Александрович до того его задразнил, что хоть в воду. Раз он ему и скажи: — Вижу, Азамат, что тебе больно понравилась эта лошадь; а не видать тебе ее как своего затылка! Ну, скажи, что бы ты дал тому, кто тебе ее подарил бы?.. — Все, что он захочет, — отвечал Азамат. — В таком случае я тебе ее достану, только с условием… Поклянись, что ты его исполнишь… — Клянусь… Клянись и ты! — Хорошо! Клянусь, ты будешь владеть конем; только за него ты должен отдать мне сестру Бэлу: Карагез будет тебе калымом. Надеюсь, что торг для тебя выгоден.

[¶3] “Azamat remained silent. “‘Won’t you? Well, just as you like! I thought you were a man, but it seems you are still a child; it is early for you to be riding on horseback!’ “Azamat fired up. “‘But my father--’ he said. “‘Does he never go away, then?’ “‘True.’ “‘You agree?’ “‘I agree,’ whispered Azamat, pale as death. ‘But when?’ “‘The first time Kazbich rides over here. He has promised to drive in half a score of rams; the rest is my affair. Look out, then, Azamat!’

> Russian: Азамат молчал. — Не хочешь? Ну, как хочешь! Я думал, что ты мужчина, а ты еще ребенок: рано тебе ездить верхом… Азамат вспыхнул. — А мой отец? — сказал он. — Разве он никогда не уезжает? — Правда… — Согласен?.. — Согласен, — прошептал Азамат, бледный как смерть. — Когда же? — В первый раз, как Казбич приедет сюда; он обещался пригнать десяток баранов: остальное — мое дело. Смотри же, Азамат!

[¶4] “And so they settled the business--a bad business, to tell the truth! I said as much to Pechorin afterwards, but he only answered that a wild Circassian girl ought to consider herself fortunate in having such a charming husband as himself--because, according to their ideas, he really was her husband--and that Kazbich was a scoundrel, and ought to be punished. Judge for yourself, what could I say to that?... At the time, however, I knew nothing of their conspiracy. Well, one day Kazbich rode up and asked whether we needed any rams and honey; and I ordered him to bring some the next day. “‘Azamat!’ said Grigori Aleksandrovich; ‘to-morrow Karagyoz will be in my hands; if Bela is not here to-night you will never see the horse.’.. “‘Very well,’ said Azamat, and galloped to the village. “In the evening Grigori Aleksandrovich armed himself and rode out of the fortress. How they settled the business I don’t know, but at night they both returned, and the sentry saw that across Azamat’s saddle a woman was lying, bound hand and foot and with her head wrapped in a veil.” “And the horse?” I asked the staff-captain. “One minute! One minute! Early next morning Kazbich rode over, driving in half a score of rams for sale. Tethering his horse by the fence, he came in to see me, and I regaled him with tea, for, robber though he was, he was none the less my guest-friend. “We began to chat about one thing and another... Suddenly I saw Kazbich start, change countenance, and dart to the window; but unfortunately the window looked on to the back courtyard.

> Russian: Вот они и сладили это дело… по правде сказать, нехорошее дело! Я после и говорил это Печорину, да только он мне отвечал, что дикая черкешенка должна быть счастлива, имея такого милого мужа, как он, потому что, по-ихнему, он все-таки ее муж, а что — Казбич разбойник, которого надо было наказать. Сами посудите, что ж я мог отвечать против этого?.. Но в то время я ничего не знал об их заговоре. Вот раз приехал Казбич и спрашивает, не нужно ли баранов и меда; я велел ему привести на другой день. — Азамат! — сказал Григорий Александрович, — завтра Карагез в моих руках; если нынче ночью Бэла не будет здесь, то не видать тебе коня… — Хорошо! — сказал Азамат и поскакал в аул. Вечером Григорий Александрович вооружился и выехал из крепости: как они сладили это дело, не знаю, — только ночью они оба возвратились, и часовой видел, что поперек седла Азамата лежала женщина, у которой руки и ноги были связаны, а голова окутана чадрой. — А лошадь? — спросил я у штабс-капитана. — Сейчас, сейчас. На другой день утром рано приехал Казбич и пригнал десяток баранов на продажу. Привязав лошадь у забора, он вошел ко мне; я попотчевал его чаем, потому что хотя разбойник он, а все-таки был моим кунаком.6 Стали мы болтать о том, о сем: вдруг, смотрю, Казбич вздрогнул, переменился в лице — и к окну; но окно, к несчастию, выходило на задворье.

[¶5] “‘What is the matter with you?’ I asked. “‘My horse!... My horse!’ he cried, all of a tremble. “As a matter of fact I heard the clattering of hoofs. “‘It is probably some Cossack who has ridden up.’ “‘No! Urus--yaman, yaman!’ he roared, and rushed headlong away like a wild panther. In two bounds he was in the courtyard; at the gate of the fortress the sentry barred the way with his gun; Kazbich jumped over the gun and dashed off at a run along the road... Dust was whirling in the distance--Azamat was galloping away on the mettlesome Karagyoz. Kazbich, as he ran, tore his gun out of its cover and fired. For a moment he remained motionless, until he had assured himself that he had missed. Then he uttered a shrill cry, knocked the gun against a rock, smashed it to splinters, fell to the ground, and burst out sobbing like a child... The people from the fortress gathered round him, but he took no notice of anyone. They stood there talking awhile and then went back. I ordered the money for the rams to be placed beside him. He didn’t touch it, but lay with his face to the ground like a dead man. Would you believe it? He remained lying like that throughout the rest of that day and the following night! It was only on the next morning that he came to the fortress and proceeded to ask that the name of the thief should be told him. The sentry who had observed Azamat untying the horse and galloping away on him did not see any necessity for concealment. At the name of Azamat, Kazbich’s eyes flashed, and he set off to the village where Azamat’s father lived.” “And what about the father?” “Ah, that was where the trick came in! Kazbich could not find him; he had gone away somewhere for five or six days; otherwise, how could Azamat have succeeded in carrying off Bela?

> Russian: — Что с тобой? — спросил я. — Моя лошадь!.. лошадь!.. — сказал он, весь дрожа. Точно, я услышал топот копыт: "Это, верно, какой-нибудь казак приехал…" — Нет! Урус яман, яман! — заревел он и опрометью бросился вон, как дикий барс. В два прыжка он был уж на дворе; у ворот крепости часовой загородил ему путь ружьем; он перескочил через ружье и кинулся бежать по дороге… Вдали вилась пыль — Азамат скакал на лихом Карагезе; на бегу Казбич выхватил из чехла ружье и выстрелил, с минуту он остался неподвижен, пока не убедился, что дал промах; потом завизжал, ударил ружье о камень, разбил его вдребезги, повалился на землю и зарыдал, как ребенок… Вот кругом него собрался народ из крепости — он никого не замечал; постояли, потолковали и пошли назад; я велел возле его положить деньги за баранов — он их не тронул, лежал себе ничком, как мертвый. Поверите ли, он так пролежал до поздней ночи и целую ночь?.. Только на другое утро пришел в крепость и стал просить, чтоб ему назвали похитителя. Часовой, который видел, как Азамат отвязал коня и ускакал на нем, не почел за нужное скрывать. При этом имени глаза Казбича засверкали, и он отправился в аул, где жил отец Азамата. — Что ж отец? — Да в том-то и штука, что его Казбич не нашел: он куда-то уезжал дней на шесть, а то удалось ли бы Азамату увезти сестру?

[¶6] “And, when the father returned, there was neither daughter nor son to be found. A wily rogue, Azamat! He understood, you see, that he would lose his life if he was caught. So, from that time, he was never seen again; probably he joined some gang of Abreks and laid down his turbulent life on the other side of the Terek or the Kuban. It would have served him right!”...

> Russian: А когда отец возвратился, то ни дочери, ни сына не было. Такой хитрец: ведь смекнул, что не сносить ему головы, если б он попался. Так с тех пор и пропал: верно, пристал к какой-нибудь шайке абреков, да и сложил буйную голову за Тереком или за Кубанью: туда и дорога!..

[¶7] “I CONFESS that, for my part, I had trouble enough over the business. So soon as ever I learned that the Circassian girl was with Grigori Aleksandrovich, I put on my epaulettes and sword and went to see him.

> Russian: Признаюсь, и на мою долю порядочно досталось. Как я только проведал, что черкешенка у Григорья Александровича, то надел эполеты, шпагу и пошел к нему.

[¶8] “He was lying on the bed in the outer room, with one hand under his head and the other holding a pipe which had gone out. The door leading to the inner room was locked, and there was no key in the lock. I observed all that in a moment... I coughed and rapped my heels against the threshold, but he pretended not to hear. “‘Ensign!’ I said, as sternly as I could. ‘Do you not see that I have come to you?’ “‘Ah, good morning, Maksim Maksimych! Won’t you have a pipe?’ he answered, without rising. “‘Excuse me, I am not Maksim Maksimych. I am the staff-captain.’ “‘It’s all the same! Won’t you have some tea? If you only knew how I am being tortured with anxiety.’ “‘I know all,’ I answered, going up to the bed. “‘So much the better,’ he said. ‘I am not in a narrative mood.’ “‘Ensign, you have committed an offence for which I may have to answer as well as you.’ “‘Oh, that’ll do. What’s the harm? You know, we’ve gone halves in everything.’ “‘What sort of a joke do you think you are playing? Your sword, please!’... “‘Mitka, my sword!’

> Russian: Он лежал в первой комнате на постели, подложив одну руку под затылок, а другой держа погасшую трубку; дверь во вторую комнату была заперта на замок, и ключа в замке не было. Я все это тотчас заметил… Я начал кашлять и постукивать каблуками о порог, — только он притворялся, будто не слышит. — Господин прапорщик! — сказал я как можно строже. — Разве вы не видите, что я к вам пришел? — Ах, здравствуйте, Максим Максимыч! Не хотите ли трубку? — отвечал он, не приподнимаясь. — Извините! Я не Максим Максимыч: я штабс-капитан. — Все равно. Не хотите ли чаю? Если б вы знали, какая мучит меня забота! — Я все знаю, — отвечал я, подошед к кровати. — Тем лучше: я не в духе рассказывать. — Господин прапорщик, вы сделали проступок, за который я могу отвечать… — И полноте! что ж за беда? Ведь у нас давно все пополам. — Что за шутки? Пожалуйте вашу шпагу! — Митька, шпагу!..

[¶9] “‘Mitka brought the sword. My duty discharged, I sat down on the bed, facing Pechorin, and said: ‘Listen here, Grigori Aleksandrovich, you must admit that this is a bad business.’ “‘What is?’ “‘Why, that you have carried off Bela... Ah, it is that beast Azamat!... Come, confess!’ I said. “‘But, supposing I am fond of her?’...

> Russian: Митька принес шпагу. Исполнив долг свой, сел я к нему на кровать и сказал: — Послушай, Григорий Александрович, признайся, что нехорошо. — Что нехорошо? — Да то, что ты увез Бэлу… Уж эта мне бестия Азамат!.. Ну, признайся, — сказал я ему. — Да когда она мне нравится?..

[¶10] “Well, what could I say to that?... I was nonplussed. After a short interval of silence, however, I told him that if Bela’s father were to claim her he would have to give her up. “‘Not at all!’ “‘But he will get to know that she is here.’ “‘How?’

> Russian: Ну, что прикажете отвечать на это?.. Я стал в тупик. Однако ж после некоторого молчания я ему сказал, что если отец станет ее требовать, то надо будет отдать. — Вовсе не надо! — Да он узнает, что она здесь? — А как он узнает?

[¶11] “Again I was nonplussed. “‘Listen, Maksim Maksimych,’ said Pechorin, rising to his feet. ‘You’re a kind-hearted man, you know; but, if we give that savage back his daughter, he will cut her throat or sell her. The deed is done, and the only thing we can do now is not to go out of our way to spoil matters. Leave Bela with me and keep my sword!’ “‘Show her to me, though,’ I said. “‘She is behind that door. Only I wanted, myself, to see her to-day and wasn’t able to. She sits in the corner, muffled in her veil, and neither speaks nor looks up--timid as a wild chamois! I have hired the wife of our dukhan-keeper: she knows the Tartar language, and will look after Bela and accustom her to the idea that she belongs to me--for she shall belong to no one else!’ he added, banging his fist on the table. “I assented to that too... What could I do? There are some people with whom you absolutely have to agree.” “Well?” I asked Maksim Maksimych. “Did he really succeed in making her grow accustomed to him, or did she pine away in captivity from home-sickness?” “Good gracious! how could she pine away from home-sickness? From the fortress she could see the very same hills as she could from the village--and these savages require nothing more. Besides, Grigori Aleksandrovich used to give her a present of some kind every day. At first she didn’t utter a word, but haughtily thrust away the gifts, which then fell to the lot of the dukhan-keeper’s wife and aroused her eloquence. Ah, presents! What won’t a woman do for a coloured rag!... But that is by the way... For a long time Grigori Aleksandrovich persevered with her, and meanwhile he studied the Tartar language and she began to understand ours. Little by little she grew accustomed to looking at him, at first furtively, askance; but she still pined and crooned her songs in an undertone, so that even I would feel heavy at heart when I heard her from the next room. One scene I shall never forget: I was walking past, and I looked in at the window; Bela was sitting on the stove-couch, her head sunk on her breast, and Grigori Aleksandrovich was standing, facing her. “‘Listen, my Peri,’ he was saying. ‘Surely you know that you will have to be mine sooner or later--why, then, do you but torture me? Is it that you are in love with some Chechene? If so, I will let you go home at once.’ “She gave a scarcely perceptible start and shook her head. “‘Or is it,’ he continued, ‘that I am utterly hateful to you?’ “She heaved a sigh. “‘Or that your faith prohibits you from giving me a little of your love?’ “She turned pale and remained silent. “‘Believe me, Allah is one and the same for all races; and, if he permits me to love you, why, then, should he prohibit you from requiting me by returning my love?’ “She gazed fixedly into his face, as though struck by that new idea. Distrust and a desire to be convinced were expressed in her eyes. What eyes they were! They sparkled just like two glowing coals. “‘Listen, my dear, good Bela!’ continued Pechorin. ‘You see how I love you. I am ready to give up everything to make you cheerful once more. I want you to be happy, and, if you are going to be sad again, I shall die. Tell me, you will be more cheerful?’

> Russian: Я опять стал в тупик. — Послушайте, Максим Максимыч! — сказал Печорин, приподнявшись, — ведь вы добрый человек, — а если отдадим дочь этому дикарю, он ее зарежет или продаст. Дело сделано, не надо только охотою портить; оставьте ее у меня, а у себя мою шпагу… — Да покажите мне ее, — сказал я. — Она за этой дверью; только я сам нынче напрасно хотел ее видеть; сидит в углу, закутавшись в покрывало, не говорит и не смотрит: пуглива, как дикая серна. Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить за нею и приучит ее к мысли, что она моя, потому что она никому не будет принадлежать, кроме меня, — прибавил он, ударив кулаком по столу. Я и в этом согласился… Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно должно согласиться. — А что? — спросил я у Максима Максимыча, — в самом ли деле он приучил ее к себе, или она зачахла в неволе, с тоски по родине? — Помилуйте, отчего же с тоски по родине. Из крепости видны были те же горы, что из аула, — а этим дикарям больше ничего не надобно. Да притом Григорий Александрович каждый день дарил ей что-нибудь: первые дни она молча гордо отталкивала подарки, которые тогда доставались духанщице и возбуждали ее красноречие. Ах, подарки! чего не сделает женщина за цветную тряпичку!.. Ну, да это в сторону… Долго бился с нею Григорий Александрович; между тем учился по-татарски, и она начинала понимать по-нашему. Мало-помалу она приучилась на него смотреть, сначала исподлобья, искоса, и все грустила, напевала свои песни вполголоса, так что, бывало, и мне становилось грустно, когда слушал ее из соседней комнаты. Никогда не забуду одной сцены, шел я мимо и заглянул в окно; Бэла сидела на лежанке, повесив голову на грудь, а Григорий Александрович стоял перед нею. — Послушай, моя пери, — говорил он, — ведь ты знаешь, что рано или поздно ты должна быть моею, — отчего же только мучишь меня? Разве ты любишь какого-нибудь чеченца? Если так, то я тебя сейчас отпущу домой. — Она вздрогнула едва приметно и покачала головой. — Или, — продолжал он, — я тебе совершенно ненавистен? — Она вздохнула. — Или твоя вера запрещает полюбить меня? — Она побледнела и молчала. — Поверь мне. аллах для всех племен один и тот же, и если он мне позволяет любить тебя, отчего же запретит тебе платить мне взаимностью? — Она посмотрела ему пристально в лицо, как будто пораженная этой новой мыслию; в глазах ее выразились недоверчивость и желание убедиться. Что за глаза! они так и сверкали, будто два угля. — Послушай, милая, добрая Бэла! — продолжал Печорин, — ты видишь, как я тебя люблю; я все готов отдать, чтоб тебя развеселить: я хочу, чтоб ты была счастлива; а если ты снова будешь грустить, то я умру. Скажи, ты будешь веселей?

[¶12] “She fell into thought, her black eyes still fixed upon him. Then she smiled graciously and nodded her head in token of acquiescence. “He took her by the hand and tried to induce her to kiss him. She defended herself feebly, and only repeated: ‘Please! Please! You mustn’t, you mustn’t!’ “He went on to insist; she began to tremble and weep. “‘I am your captive,’ she said, ‘your slave; of course, you can compel me.’ “And then, again--tears.

> Russian: Она призадумалась, не спуская с него черных глаз своих, потом улыбнулась ласково и кивнула головой в знак согласия. Он взял ее руку и стал ее уговаривать, чтоб она его целовала; она слабо защищалась и только повторяла: "Поджалуста, поджалуйста, не нада, не нада". Он стал настаивать; она задрожала, заплакала. — Я твоя пленница, — говорила она, — твоя раба; конечно ты можешь меня принудить, — и опять слезы.

[¶13] “Grigori Aleksandrovich struck his forehead with his fist and sprang into the other room. I went in to see him, and found him walking moodily backwards and forwards with folded arms. “‘Well, old man?’ I said to him. “‘She is a devil--not a woman!’ he answered. ‘But I give you my word of honour that she shall be mine!’

> Russian: Григорий Александрович ударил себя в лоб кулаком и выскочил в другую комнату. Я зашел к нему; он сложа руки прохаживался угрюмый взад и вперед. — Что, батюшка? — сказал я ему. — Дьявол, а не женщина! — отвечал он, — только я вам даю мое честное слово, что она будет моя…

[¶14] “I shook my head. “‘Will you bet with me?’ he said. ‘In a week’s time?’ “‘Very well,’ I answered. “We shook hands on it and separated. “The next day he immediately despatched an express messenger to Kizlyar to purchase some things for him. The messenger brought back a quite innumerable quantity of various Persian stuffs. “‘What think you, Maksim Maksimych?’ he said to me, showing the presents. ‘Will our Asiatic beauty hold out against such a battery as this?’ “‘You don’t know the Circassian women,’ I answered. ‘They are not at all the same as the Georgian or the Transcaucasian Tartar women--not at all! They have their own principles, they are brought up differently.’ “Grigori Aleksandrovich smiled and began to whistle a march to himself.”

> Russian: Я покачал головою. — Хотите пари? — сказал он, — через неделю! — Извольте! Мы ударили по рукам и разошлись. На другой день он тотчас же отправил нарочного в Кизляр за разными покупками; привезено было множество разных персидских материй, всех не перечесть. — Как вы думаете, Максим Максимыч! — сказал он мне, показывая подарки, — устоит ли азиатская красавица против такой батареи? — Вы черкешенок не знаете, — отвечал я, — это совсем не то, что грузинки или закавказские татарки, совсем не то. У них свои правила: они иначе воспитаны. — Григорий Александрович улыбнулся и стал насвистывать марш.

[¶15] “AS things fell out, however,” continued Maksim Maksimych, “I was right, you see. The presents produced only half an effect. She became more gracious more trustful--but that was all. Pechorin accordingly determined upon a last expedient. One morning he ordered his horse to be saddled, dressed himself as a Circassian, armed himself, and went into her room. “‘Bela,’ he said. ‘You know how I love you. I decided to carry you off, thinking that when you grew to know me you would give me your love. I was mistaken. Farewell! Remain absolute mistress of all I possess. Return to your father if you like--you are free. I have acted wrongfully towards you, and I must punish myself. Farewell! I am going. Whither?--How should I know? Perchance I shall not have long to court the bullet or the sabre-stroke. Then remember me and forgive.’ “He turned away, and stretched out his hand to her in farewell. She did not take his hand, but remained silent. But I, standing there behind the door, was able through a chink to observe her countenance, and I felt sorry for her--such a deathly pallor shrouded that charming little face! Hearing no answer, Pechorin took a few steps towards the door. He was trembling, and--shall I tell you?--I think that he was in a state to perform in very fact what he had been saying in jest! He was just that sort of man, Heaven knows! “He had scarcely touched the door, however, when Bela sprang to her feet, burst out sobbing, and threw herself on his neck! Would you believe it? I, standing there behind the door, fell to weeping too, that is to say, you know, not exactly weeping--but just--well, something foolish!”

> Russian: А ведь вышло, что я был прав: подарки подействовали только вполовину; она стала ласковее, доверчивее — да и только; так что он решился на последнее средство. Раз утром он велел оседлать лошадь, оделся по-черкесски, вооружился и вошел к ней. "Бэла! — сказал он, — ты знаешь, как я тебя люблю. Я решился тебя увезти, думая, что ты, когда узнаешь меня, полюбишь; я ошибся: прощай! оставайся полной хозяйкой всего, что я имею; если хочешь, вернись к отцу, — ты свободна. Я виноват перед тобой и должен наказать себя; прощай, я еду — куда? почему я знаю? Авось недолго буду гоняться за пулей или ударом шашки; тогда вспомни обо мне и прости меня". — Он отвернулся и протянул ей руку на прощание. Она не взяла руки, молчала. Только стоя за дверью, я мог в щель рассмотреть ее лицо: и мне стало жаль — такая смертельная бледность покрыла это милое личико! Не слыша ответа, Печорин сделал несколько шагов к двери; он дрожал — и сказать ли вам? я думаю, он в состоянии был исполнить в самом деле то, о чем говорил шутя. Таков уж был человек, бог его знает! Только едва он коснулся двери, как она вскочила, зарыдала и бросилась ему на шею. Поверите ли? я, стоя за дверью, также заплакал, то есть, знаете, не то чтобы заплакал, а так — глупость!..

[¶16] The staff-captain became silent. “Yes, I confess,” he said after a while, tugging at his moustache, “I felt hurt that not one woman had ever loved me like that.” “Was their happiness lasting?” I asked. “Yes, she admitted that, from the day she had first cast eyes on Pechorin, she had often dreamed of him, and that no other man had ever produced such an impression upon her. Yes, they were happy!” “How tiresome!” I exclaimed, involuntarily. In point of fact, I had been expecting a tragic ending--when, lo! he must needs disappoint my hopes in such an unexpected manner!... “Is it possible, though,” I continued, “that her father did not guess that she was with you in the fortress?” “Well, you must know, he seems to have had his suspicions. After a few days, we learned that the old man had been murdered. This is how it happened.”...

> Russian: Штабс-капитан замолчал. — Да, признаюсь, — сказал он потом, теребя усы, — мне стало досадно, что никогда ни одна женщина меня так не любила. — И продолжительно было их счастье? — спросил я. — Да, она нам призналась, что с того дня, как увидела Печорина, он часто ей грезился во сне и что ни один мужчина никогда не производил на нее такого впечатления. Да, они были счастливы! — Как это скучно! — воскликнул я невольно. В самом деле, я ожидал трагической развязки, и вдруг так неожиданно обмануть мои надежды!.. — Да неужели, — продолжал я, — отец не догадался, что она у вас в крепости? — То есть, кажется, он подозревал. Спустя несколько дней узнали мы, что старик убит. Вот как это случилось…

[¶17] My attention was aroused anew. “I must tell you that Kazbich imagined that the horse had been stolen by Azamat with his father’s consent; at any rate, that is what I suppose. So, one day, Kazbich went and waited by the roadside, about three versts beyond the village. The old man was returning from one of his futile searches for his daughter; his retainers were lagging behind. It was dusk. Deep in thought, he was riding at a walking pace when, suddenly, Kazbich darted out like a cat from behind a bush, sprang up behind him on the horse, flung him to the ground with a thrust of his dagger, seized the bridle and was off. A few of the retainers saw the whole affair from the hill; they dashed off in pursuit of Kazbich, but failed to overtake him.” “He requited himself for the loss of his horse, and took his revenge at the same time,” I said, with a view to evoking my companion’s opinion. “Of course, from their point of view,” said the staff-captain, “he was perfectly right.”

> Russian: Внимание мое пробудилось снова. — Надо вам сказать, что Казбич вообразил, будто Азамат с согласия отца украл у него лошадь, по крайней мере, я так полагаю. Вот он раз и дождался у дороги версты три за аулом; старик возвращался из напрасных поисков за дочерью; уздени его отстали, — это было в сумерки, — он ехал задумчиво шагом, как вдруг Казбич, будто кошка, нырнул из-за куста, прыг сзади его на лошадь, ударом кинжала свалил его наземь, схватил поводья — и был таков; некоторые уздени все это видели с пригорка; они бросились догонять, только не догнали. — Он вознаградил себя за потерю коня и отомстил, — сказал я, чтоб вызвать мнение моего собеседника. — Конечно, по-ихнему, — сказал штабс-капитан, — он был совершенно прав.

[¶18] I was involuntarily struck by the aptitude which the Russian displays for accommodating himself to the customs of the people in whose midst he happens to be living. I know not whether this mental quality is deserving of censure or commendation, but it proves the incredible pliancy of his mind and the presence of that clear common sense which pardons evil wherever it sees that evil is inevitable or impossible of annihilation.

> Russian: Меня невольно поразила способность русского человека применяться к обычаям тех народов, среди которых ему случается жить; не знаю, достойно порицания или похвалы это свойство ума, только оно доказывает неимоверную его гибкость и присутствие этого ясного здравого смысла, который прощает зло везде, где видит его необходимость или невозможность его уничтожения.

[¶19] IN the meantime we had finished our tea. The horses, which had been put to long before, were freezing in the snow. In the west the moon was growing pale, and was just on the point of plunging into the black clouds which were hanging over the distant summits like the shreds of a torn curtain. We went out of the hut. Contrary to my fellow-traveller’s prediction, the weather had cleared up, and there was a promise of a calm morning. The dancing choirs of the stars were interwoven in wondrous patterns on the distant horizon, and, one after another, they flickered out as the wan resplendence of the east suffused the dark, lilac vault of heaven, gradually illumining the steep mountain slopes, covered with the virgin snows. To right and left loomed grim and mysterious chasms, and masses of mist, eddying and coiling like snakes, were creeping thither along the furrows of the neighbouring cliffs, as though sentient and fearful of the approach of day.

> Russian: Между тем чай был выпит; давно запряженные кони продрогли на снегу; месяц бледнел на западе и готов уж был погрузиться в черные свои тучи, висящие на дальних вершинах, как клочки разодранного занавеса; мы вышли из сакли. Вопреки предсказанию моего спутника, погода прояснилась и обещала нам тихое утро; хороводы звезд чудными узорами сплетались на далеком небосклоне и одна за другою гасли по мере того, как бледноватый отблеск востока разливался по темно-лиловому своду, озаряя постепенно крутые отлогости гор, покрытые девственными снегами. Направо и налево чернели мрачные, таинственные пропасти, и туманы, клубясь и извиваясь, как змеи, сползали туда по морщинам соседних скал, будто чувствуя и пугаясь приближения дня.

[¶20] All was calm in heaven and on earth, calm as within the heart of a man at the moment of morning prayer; only at intervals a cool wind rushed in from the east, lifting the horses’ manes which were covered with hoar-frost. We started off. The five lean jades dragged our wagons with difficulty along the tortuous road up Mount Gut. We ourselves walked behind, placing stones under the wheels whenever the horses were spent. The road seemed to lead into the sky, for, so far as the eye could discern, it still mounted up and up, until finally it was lost in the cloud which, since early evening, had been resting on the summit of Mount Gut, like a kite awaiting its prey. The snow crunched under our feet. The atmosphere grew so rarefied that to breathe was painful; ever and anon the blood rushed to my head, but withal a certain rapturous sensation was diffused throughout my veins and I felt a species of delight at being so high up above the world. A childish feeling, I admit, but, when we retire from the conventions of society and draw close to nature, we involuntarily become as children: each attribute acquired by experience falls away from the soul, which becomes anew such as it was once and will surely be again. He whose lot it has been, as mine has been, to wander over the desolate mountains, long, long to observe their fantastic shapes, greedily to gulp down the life-giving air diffused through their ravines--he, of course, will understand my desire to communicate, to narrate, to sketch those magic pictures. Well, at length we reached the summit of Mount Gut and, halting, looked around us. Upon the mountain a grey cloud was hanging, and its cold breath threatened the approach of a storm; but in the east everything was so clear and golden that we--that is, the staff-captain and I--forgot all about the cloud... Yes, the staff-captain too; in simple hearts the feeling for the beauty and grandeur of nature is a hundred-fold stronger and more vivid than in us, ecstatic composers of narratives in words and on paper.

> Russian: Тихо было все на небе и на земле, как в сердце человека в минуту утренней молитвы; только изредка набегал прохладный ветер с востока, приподнимая гриву лошадей, покрытую инеем. Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространялось по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда, и, верно, будет когда-нибудь опять. Тот, кому случалось, как мне, бродить по горам пустынным, и долго-долго всматриваться в их причудливые образы, и жадно глотать животворящий воздух, разлитый в их ущельях, тот, конечно, поймет мое желание передать, рассказать, нарисовать эти волшебные картины. Вот наконец мы взобрались на Гуд-гору, остановились и оглянулись: на ней висело серое облако, и его холодное дыхание грозило близкой бурею; но на востоке все было так ясно и золотисто, что мы, то есть я и штабс-капитан, совершенно о нем забыли… Да, и штабс-капитан: в сердцах простых чувство красоты и величия природы сильнее, живее во сто крат, чем в нас, восторженных рассказчиках на словах и на бумаге.

[¶21] “You have grown accustomed, I suppose, to these magnificent pictures!” I said. “Yes, sir, you can even grow accustomed to the whistling of a bullet, that is to say, accustomed to concealing the involuntary thumping of your heart.” “I have heard, on the contrary, that many an old warrior actually finds that music agreeable.” “Of course, if it comes to that, it is agreeable; but only just because the heart beats more violently. Look!” he added, pointing towards the east. “What a country!”

> Russian: — Вы, я думаю, привыкли к этим великолепным картинам? — сказал я ему. — Да-с, и к свисту пули можно привыкнуть, то есть привыкнуть скрывать невольное биение сердца. — Я слышал напротив, что для иных старых воинов эта музыка даже приятна. — Разумеется, если хотите, оно и приятно; только все же потому, что сердце бьется сильнее. Посмотрите, — прибавил он, указывая на восток, — что за край!

[¶22] And, indeed, such a panorama I can hardly hope to see elsewhere. Beneath us lay the Koishaur Valley, intersected by the Aragva and another stream as if by two silver threads; a bluish mist was gliding along the valley, fleeing into the neighbouring defiles from the warm rays of the morning. To right and left the mountain crests, towering higher and higher, intersected each other and stretched out, covered with snows and thickets; in the distance were the same mountains, which now, however, had the appearance of two cliffs, one like to the other. And all these snows were burning in the crimson glow so merrily and so brightly that it seemed as though one could live in such a place for ever. The sun was scarcely visible behind the dark-blue mountain, which only a practised eye could distinguish from a thunder-cloud; but above the sun was a blood-red streak to which my companion directed particular attention. “I told you,” he exclaimed, “that there would be dirty weather to-day! We must make haste, or perhaps it will catch us on Mount Krestov.--Get on!” he shouted to the drivers.

> Russian: И точно, такую панораму вряд ли где еще удастся мне видеть: под нами лежала Койшаурская долина, пересекаемая Арагвой и другой речкой, как двумя серебряными нитями; голубоватый туман скользил по ней, убегая в соседние теснины от теплых лучей утра; направо и налево гребни гор, один выше другого, пересекались, тянулись, покрытые снегами, кустарником; вдали те же горы, но хоть бы две скалы, похожие одна на другую, — и все эти снега горели румяным блеском так весело, так ярко, что кажется, тут бы и остаться жить навеки; солнце чуть показалось из-за темно-синей горы, которую только привычный глаз мог бы различить от грозовой тучи; но над солнцем была кровавая полоса, на которую мой товарищ обратил особенное внимание. "Я говорил вам, — воскликнул он, — что нынче будет погода; надо торопиться, а то, пожалуй, она застанет нас на Крестовой. Трогайтесь!" — закричал он ямщикам.

[¶23] Chains were put under the wheels in place of drags, so that they should not slide, the drivers took the horses by the reins, and the descent began. On the right was a cliff, on the left a precipice, so deep that an entire village of Ossetes at the bottom looked like a swallow’s nest. I shuddered, as the thought occurred to me that often in the depth of night, on that very road, where two wagons could not pass, a courier drives some ten times a year without climbing down from his rickety vehicle. One of our drivers was a Russian peasant from Yaroslavl, the other, an Ossete. The latter took out the leaders in good time and led the shaft-horse by the reins, using every possible precaution--but our heedless compatriot did not even climb down from his box! When I remarked to him that he might put himself out a bit, at least in the interests of my portmanteau, for which I had not the slightest desire to clamber down into the abyss, he answered: “Eh, master, with the help of Heaven we shall arrive as safe and sound as the others; it’s not our first time, you know.” And he was right. We might just as easily have failed to arrive at all; but arrive we did, for all that. And if people would only reason a little more they would be convinced that life is not worth taking such a deal of trouble about.

> Russian: Подложили цепи по колеса вместо тормозов, чтоб они не раскатывались, взяли лошадей под уздцы и начали спускаться; направо был утес, налево пропасть такая, что целая деревушка осетин, живущих на дне ее, казалась гнездом ласточки; я содрогнулся, подумав, что часто здесь, в глухую ночь, по этой дороге, где две повозки не могут разъехаться, какой-нибудь курьер раз десять в год проезжает, не вылезая из своего тряского экипажа. Один из наших извозчиков был русский ярославский мужик, другой осетин: осетин вел коренную под уздцы со всеми возможными предосторожностями, отпрягши заранее уносных, — а наш беспечный русак даже не слез с облучка! Когда я ему заметил, что он мог бы побеспокоиться в пользу хотя моего чемодана, за которым я вовсе не желал лазить в эту бездну, он отвечал мне: "И, барин! Бог даст, не хуже их доедем: ведь нам не впервые", — и он был прав: мы точно могли бы не доехать, однако ж все-таки доехали, и если б все люди побольше рассуждали, то убедились бы, что жизнь не стоит того, чтоб об ней так много заботиться…

[¶24] Perhaps, however, you would like to know the conclusion of the story of Bela? In the first place, this is not a novel, but a collection of travelling-notes, and, consequently, I cannot make the staff-captain tell the story sooner than he actually proceeded to tell it. Therefore, you must wait a bit, or, if you like, turn over a few pages. Though I do not advise you to do the latter, because the crossing of Mount Krestov (or, as the erudite Gamba calls it, le mont St. Christophe) is worthy of your curiosity. Well, then, we descended Mount Gut into the Chertov Valley... There’s a romantic designation for you! Already you have a vision of the evil spirit’s nest amid the inaccessible cliffs--but you are out of your reckoning there. The name “Chertov” is derived from the word cherta (boundary-line) and not from chort (devil), because, at one time, the valley marked the boundary of Georgia. We found it choked with snow-drifts, which reminded us rather vividly of Saratov, Tambov, and other charming localities of our fatherland. “Look, there is Krestov!” said the staff-captain, when we had descended into the Chertov Valley, as he pointed out a hill covered with a shroud of snow. Upon the summit stood out the black outline of a stone cross, and past it led an all but imperceptible road which travellers use only when the side-road is obstructed with snow. Our drivers, declaring that no avalanches had yet fallen, spared the horses by conducting us round the mountain. At a turning we met four or five Ossetes, who offered us their services; and, catching hold of the wheels, proceeded, with a shout, to drag and hold up our cart. And, indeed, it is a dangerous road; on the right were masses of snow hanging above us, and ready, it seemed, at the first squall of wind to break off and drop into the ravine; the narrow road was partly covered with snow, which, in many places, gave way under our feet and, in others, was converted into ice by the action of the sun by day and the frosts by night, so that the horses kept falling, and it was with difficulty that we ourselves made our way. On the left yawned a deep chasm, through which rolled a torrent, now hiding beneath a crust of ice, now leaping and foaming over the black rocks. In two hours we were barely able to double Mount Krestov--two versts in two hours! Meanwhile the clouds had descended, hail and snow fell; the wind, bursting into the ravines, howled and whistled like Nightingale the Robber. Soon the stone cross was hidden in the mist, the billows of which, in ever denser and more compact masses, rushed in from the east... Concerning that stone cross, by the way, there exists the strange, but widespread, tradition that it had been set up by the Emperor Peter the First when travelling through the Caucasus. In the first place, however, the Emperor went no farther than Daghestan; and, in the second place, there is an inscription in large letters on the cross itself, to the effect that it had been erected by order of General Ermolov, and that too in the year 1824. Nevertheless, the tradition has taken such firm root, in spite of the inscription, that really you do not know what to believe; the more so, as it is not the custom to believe inscriptions.

> Russian: Но, может быть, вы хотите знать окончание истории Бэлы? Во-первых, я пишу не повесть, а путевые записки; следовательно, не могу заставить штабс-капитана рассказывать прежде, нежели он начал рассказывать в самом деле. Итак, погодите или, если хотите, переверните несколько страниц, только я вам этого не советую, потому что переезд через Крестовую гору (или, как называет ее ученый Гамба, le mont St.-Christophe) достоин вашего любопытства. Итак, мы спускались с Гуд-горы в Чертову долину… Вот романтическое название! Вы уже видите гнездо злого духа между неприступными утесами, — не тут-то было: название Чертовой долины происходит от слова «черта", а не "черт", ибо здесь когда-то была граница Грузии. Эта долина была завалена снеговыми сугробами, напоминавшими довольно живо Саратов, Тамбов и прочие милые места нашего отечества. — Вот и Крестовая! — сказал мне штабс-капитан, когда мы съехали в Чертову долину, указывая на холм, покрытый пеленою снега; на его вершине чернелся каменный крест, и мимо его вела едва-едва заметная дорога, по которой проезжают только тогда, когда боковая завалена снегом; наши извозчики объявили, что обвалов еще не было, и, сберегая лошадей, повезли нас кругом. При повороте встретили мы человек пять осетин; они предложили нам свои услуги и, уцепясь за колеса, с криком принялись тащить и поддерживать наши тележки. И точно, дорога опасная: направо висели над нашими головами груды снега, готовые, кажется, при первом порыве ветра оборваться в ущелье; узкая дорога частию была покрыта снегом, который в иных местах проваливался под ногами, в других превращался в лед от действия солнечных лучей и ночных морозов, так что с трудом мы сами пробирались; лошади падали; налево зияла глубокая расселина, где катился поток, то скрываясь под ледяной корою, то с пеною прыгая по черным камням. В два часа едва могли мы обогнуть Крестовую гору — две версты в два часа! Между тем тучи спустились, повалил град, снег; ветер, врываясь в ущелья, ревел, свистал, как Соловей-разбойник, и скоро каменный крест скрылся в тумане, которого волны, одна другой гуще и теснее, набегали с востока… Кстати, об этом кресте существует странное, но всеобщее предание, будто его поставил Император Петр I, проезжая через Кавказ; но, во-первых, Петр был только в Дагестане, и, во-вторых, на кресте написано крупными буквами, что он поставлен по приказанию г. Ермолова, а именно в 1824 году. Но предание, несмотря на надпись, так укоренилось, что, право, не знаешь, чему верить, тем более что мы не привыкли верить надписям.

[¶25] To reach the station Kobi, we still had to descend about five versts, across ice-covered rocks and plashy snow. The horses were exhausted; we were freezing; the snowstorm droned with ever-increasing violence, exactly like the storms of our own northern land, only its wild melodies were sadder and more melancholy. “O Exile,” I thought, “thou art weeping for thy wide, free steppes! There mayest thou unfold thy cold wings, but here thou art stifled and confined, like an eagle beating his wings, with a shriek, against the grating of his iron cage!” “A bad look out,” said the staff-captain. “Look! There’s nothing to be seen all round but mist and snow. At any moment we may tumble into an abyss or stick fast in a cleft; and a little lower down, I dare say, the Baidara has risen so high that there is no getting across it. Oh, this Asia, I know it! Like people, like rivers! There’s no trusting them at all!”

> Russian: Нам должно было спускаться еще верст пять по обледеневшим скалам и топкому снегу, чтоб достигнуть станции Коби. Лошади измучились, мы продрогли; метель гудела сильнее и сильнее, точно наша родимая, северная; только ее дикие напевы были печальнее, заунывнее. "И ты, изгнанница, — думал я, — плачешь о своих широких, раздольных степях! Там есть где развернуть холодные крылья, а здесь тебе душно и тесно, как орлу, который с криком бьется о решетку железной своей клетки". — Плохо! — говорил штабс-капитан; — посмотрите, кругом ничего не видно, только туман да снег; того и гляди, что свалимся в пропасть или засядем в трущобу, а там пониже, чай, Байдара так разыгралась, что и не переедешь. Уж эта мне Азия! что люди, что речки — никак нельзя положиться!

[¶26] The drivers, shouting and cursing, belaboured the horses, which snorted, resisted obstinately, and refused to budge on any account, notwithstanding the eloquence of the whips. “Your honour,” one of the drivers said to me at length, “you see, we will never reach Kobi to-day. Won’t you give orders to turn to the left while we can? There is something black yonder on the slope--probably huts. Travellers always stop there in bad weather, sir. They say,” he added, pointing to the Ossetes, “that they will lead us there if you will give them a tip.” “I know that, my friend, I know that without your telling me,” said the staff-captain. “Oh, these beasts! They are delighted to seize any pretext for extorting a tip!” “You must confess, however,” I said, “that we should be worse off without them.” “Just so, just so,” he growled to himself. “I know them well--these guides! They scent out by instinct a chance of taking advantage of people. As if it was impossible to find the way without them!”

> Russian: Извозчики с криком и бранью колотили лошадей, которые фыркали, упирались и не хотели ни за что в свете тронуться с места, несмотря на красноречие кнутов. — Ваше благородие, — сказал наконец один, — ведь мы нынче до Коби не доедем; не прикажете ли, покамест можно, своротить налево? Вон там что-то на косогоре чернеется — верно, сакли: там всегда-с проезжающие останавливаются в погоду; они говорят, что проведут, если дадите на водку, — прибавил он, указывая на осетина. — Знаю, братец, знаю без тебя! — сказал штабс-капитан, — уж эти бестии! рады придраться, чтоб сорвать на водку. — Признайтесь, однако, — сказал я, — что без них нам было бы хуже. — Все так, все так, — пробормотал он, — уж эти мне проводники! чутьем слышат, где можно попользоваться, будто без них и нельзя найти дороги.

## 4. Bela · Бэла · 3

Source: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/4/#p-N

[¶0] Accordingly we turned aside to the left, and, somehow or other, after a good deal of trouble, made our way to the wretched shelter, which consisted of two huts built of stone slabs and rubble, surrounded by a wall of the same material. Our ragged hosts received us with alacrity. I learned afterwards that the Government supplies them with money and food upon condition that they put up travellers who are overtaken by storm. “ALL is for the best,” I said, sitting down close by the fire. “Now you will finish telling me your story about Bela. I am certain that what you have already told me was not the end of it.” “Why are you so certain?” answered the staff-captain, winking and smiling slyly. “Because things don’t happen like that. A story with such an unusual beginning must also have an unusual ending.” “You have guessed, of course”... “I am very glad to hear it.” “It is all very well for you to be glad, but, indeed, it makes me sad when I think of it. Bela was a splendid girl. In the end I grew accustomed to her just as if she had been my own daughter, and she loved me. I must tell you that I have no family. I have had no news of my father and mother for twelve years or so, and, in my earlier days, I never thought of providing myself with a wife--and now, you know, it wouldn’t do. So I was glad to have found someone to spoil. She used to sing to us or dance the Lezginka... And what a dancer she was! I have seen our own ladies in provincial society; and on one occasion, sir, about twenty years ago, I was even in the Nobles’ Club at Moscow--but was there a woman to be compared with her? Not one! Grigori Aleksandrovich dressed her up like a doll, petted and pampered her, and it was simply astonishing to see how pretty she grew while she lived with us. The sunburn disappeared from her face and hands, and a rosy colour came into her cheeks... What a merry girl she was! Always making fun of me, the little rogue!... Heaven forgive her!” “And when you told her of her father’s death?” “We kept it a secret from her for a long time, until she had grown accustomed to her position; and then, when she was told, she cried for a day or two and forgot all about it.

> Russian: Вот мы и свернули налево и кое-как, после многих хлопот, добрались до скудного приюта, состоящего из двух саклей, сложенных из плит и булыжника и обведенных такою же стеною; оборванные хозяева приняли нас радушно. Я после узнал, что правительство им платит и кормит их с условием, чтоб они принимали путешественников, застигнутых бурею. — Все к лучшему! — сказал я, присев у огня, — теперь вы мне доскажете вашу историю про Бэлу; я уверен, что этим не кончилось. — А почему ж вы так уверены? — отвечал мне штабс-капитан, примигивая с хитрой улыбкою… — Оттого, что это не в порядке вещей: что началось необыкновенным образом, то должно так же и кончиться. — Ведь вы угадали… — Очень рад. — Хорошо вам радоваться, а мне так, право, грустно, как вспомню. Славная была девочка, эта Бэла! Я к ней наконец так привык, как к дочери, и она меня любила. Надо вам сказать, что у меня нет семейства: об отце и матери я лет двенадцать уж не имею известия, а запастись женой не догадался раньше, — так теперь уж, знаете, и не к лицу; я и рад был, что нашел кого баловать. Она, бывало, нам поет песни иль пляшет лезгинку… А уж как плясала! видал я наших губернских барышень, я раз был-с и в Москве в благородном собрании, лет двадцать тому назад, — только куда им! совсем не то!.. Григорий Александрович наряжал ее, как куколку, холил и лелеял; и она у нас так похорошела, что чудо; с лица и с рук сошел загар, румянец разыгрался на щеках… Уж какая, бывало, веселая, и все надо мной, проказница, подшучивала… Бог ей прости!.. — А что, когда вы ей объявили о смерти отца? — Мы долго от нее это скрывали, пока она не привыкла к своему положению; а когда сказали, так она дня два поплакала, а потом забыла.

[¶1] “For four months or so everything went on as well as it possibly could. Grigori Aleksandrovich, as I think I have already mentioned, was passionately fond of hunting; he was always craving to be off into the forest after boars or wild goats--but now it would be as much as he would do to go beyond the fortress rampart. All at once, however, I saw that he was beginning again to have fits of abstraction, walking about his room with his hands clasped behind his back. One day after that, without telling anyone, he set off shooting. During the whole morning he was not to be seen; then the same thing happened another time, and so on--oftener and oftener... “‘This looks bad!’ I said to myself. ‘Something must have come between them!’

> Russian: Месяца четыре все шло как нельзя лучше. Григорий Александрович, я уж, кажется, говорил, страстно любил охоту: бывало, так его в лес и подмывает за кабанами или козами, — а тут хоть бы вышел за крепостной вал. Вот, однако же, смотрю, он стал снова задумываться, ходит по комнате, загнув руки назад; потом раз, не сказав никому, отправился стрелять, — целое утро пропадал; раз и другой, все чаще и чаще… "Нехорошо, — подумал я, верно между ними черная кошка проскочила!"

[¶2] “One morning I paid them a visit--I can see it all in my mind’s eye, as if it was happening now. Bela was sitting on the bed, wearing a black silk jacket, and looking rather pale and so sad that I was alarmed. “‘Where is Pechorin?’ I asked. “‘Hunting.’ “‘When did he go--to-day?’ “‘She was silent, as if she found a difficulty in answering. “‘No, he has been gone since yesterday,’ she said at length, with a heavy sigh. “‘Surely nothing has happened to him!’ “‘Yesterday I thought and thought the whole day,’ she answered through her tears; ‘I imagined all sorts of misfortunes. At one time I fancied that he had been wounded by a wild boar, at another time, that he had been carried off by a Chechene into the mountains... But, now, I have come to think that he no longer loves me.’ “‘In truth, my dear girl, you could not have imagined anything worse!’ “She burst out crying; then, proudly raising her head, she wiped away the tears and continued: “‘If he does not love me, then who prevents him sending me home? I am not putting any constraint on him. But, if things go on like this, I will go away myself--I am not a slave, I am a prince’s daughter!’...

> Russian: Одно утро захожу к ним — как теперь перед глазами: Бэла сидела на кровати в черном шелковом бешмете, бледненькая, такая печальная, что я испугался. — А где Печорин? — спросил я. — На охоте. — Сегодня ушел? — Она молчала, как будто ей трудно было выговорить. — Нет, еще вчера, — наконец сказала она, тяжело вздохнув. — Уж не случилось ли с ним чего? — Я вчера целый день думала, — отвечала она сквозь слезы, — придумывала разные несчастья: то казалось мне, что его ранил дикий кабан, то чеченец утащил в горы… А нынче мне уж кажется, что он меня не любит. — Права, милая, ты хуже ничего не могла придумать! — Она заплакала, потом с гордостью подняла голову, отерла слезы и продолжала: — Если он меня не любит, то кто ему мешает отослать меня домой? Я его не принуждаю. А если это так будет продолжаться, то я сама уйду: я не раба его — я княжеская дочь!..

[¶3] “I tried to talk her over. “‘Listen, Bela. You see it is impossible for him to stop in here with you for ever, as if he was sewn on to your petticoat. He is a young man and fond of hunting. Off he’ll go, but you will find that he will come back; and, if you are going to be unhappy, you will soon make him tired of you.’ “‘True, true!’ she said. ‘I will be merry.’ “And with a burst of laughter, she seized her tambourine, began to sing, dance, and gambol around me. But that did not last long either; she fell upon the bed again and buried her face in her hands.

> Russian: Я стал ее уговаривать. — Послушай, Бэла, ведь нельзя же ему век сидеть здесь как пришитому к твоей юбке: он человек молодой, любит погоняться за дичью, — походит, да и придет; а если ты будешь грустить, то скорей ему наскучишь. — Правда, правда! — отвечала она, — я буду весела. — И с хохотом схватила свой бубен, начала петь, плясать и прыгать около меня; только и это не было продолжительно; она опять упала на постель и закрыла лицо руками.

[¶4] “What could I do with her? You know I have never been accustomed to the society of women. I thought and thought how to cheer her up, but couldn’t hit on anything. For some time both of us remained silent... A most unpleasant situation, sir!

> Russian: Что было с нею мне делать? Я, знаете, никогда с женщинами не обращался: думал, думал, чем ее утешить, и ничего не придумал; несколько времени мы оба молчали… Пренеприятное положение-с!

[¶5] “At length I said to her: “‘Would you like us to go and take a walk on the rampart? The weather is splendid.’ “This was in September, and indeed it was a wonderful day, bright and not too hot. The mountains could be seen as clearly as though they were but a hand’s-breadth away. We went, and walked in silence to and fro along the rampart of the fortress. At length she sat down on the sward, and I sat beside her. In truth, now, it is funny to think of it all! I used to run after her just like a kind of children’s nurse!

> Russian: Наконец я ей сказал: "Хочешь, пойдем прогуляться на вал? погода славная!" Это было в сентябре; и точно, день был чудесный, светлый и не жаркий; все горы видны были как на блюдечке. Мы пошли, походили по крепостному валу взад и вперед, молча; наконец она села на дерн, и я сел возле нее. Ну, право, вспомнить смешно: я бегал за нею, точно какая-нибудь нянька.

[¶6] “Our fortress was situated in a lofty position, and the view from the rampart was superb. On one side, the wide clearing, seamed by a few clefts, was bounded by the forest which stretched out to the very ridge of the mountains. Here and there, on the clearing, villages were to be seen sending forth their smoke, and there were droves of horses roaming about. On the other side flowed a tiny stream, and close to its banks came the dense undergrowth which covered the flinty heights joining the principal chain of the Caucasus. We sat in a corner of the bastion, so that we could see everything on both sides. Suddenly I perceived someone on a grey horse riding out of the forest; nearer and nearer he approached until finally he stopped on the far side of the river, about a hundred fathoms from us, and began to wheel his horse round and round like one possessed. ‘Strange!’ I thought. “‘Look, look, Bela,’ I said, ‘you’ve got young eyes--what sort of a horseman is that? Who is it he has come to amuse?’...

> Russian: Крепость наша стояла на высоком месте, и вид был с вала прекрасный; с одной стороны широкая поляна, изрытая несколькими балками7, оканчивалась лесом, который тянулся до самого хребта гор; кое-где на ней дымились аулы, ходили табуны; с другой — бежала мелкая речка, и к ней примыкал частый кустарник, покрывавший кремнистые возвышенности, которые соединялись с главной цепью Кавказа. Мы сидели на углу бастиона, так что в обе стороны могли видеть все. Вот смотрю: из леса выезжает кто-то на серой лошади, все ближе и ближе и, наконец, остановился по ту сторону речки, саженях во сте от нас, и начал кружить лошадь свою как бешеный. Что за притча!.. — Посмотри-ка, Бэла, — сказал я, — у тебя глаза молодые, что это за джигит: кого это он приехал тешить?..

[¶7] “‘It is Kazbich!’ she exclaimed after a glance. “‘Ah, the robber! Come to laugh at us, has he?’ “I looked closely, and sure enough it was Kazbich, with his swarthy face, and as ragged and dirty as ever. “‘It is my father’s horse!’ said Bela, seizing my arm. “She was trembling like a leaf and her eyes were sparkling. “‘Aha!’ I said to myself. ‘There is robber’s blood in your veins still, my dear!’ “‘Come here,’ I said to the sentry. ‘Look to your gun and unhorse that gallant for me--and you shall have a silver ruble.’ “‘Very well, your honour, only he won’t keep still.’ “‘Tell him to!’ I said, with a laugh. “‘Hey, friend!’ cried the sentry, waving his hand. ‘Wait a bit. What are you spinning round like a humming-top for?’

> Russian: Она взглянула и вскрикнула: — Это Казбич!.. — Ах он разбойник! смеяться, что ли, приехал над нами? — Всматриваюсь, точно Казбич: его смуглая рожа, оборванный, грязный как всегда. — Это лошадь отца моего, — сказала Бэла, схватив меня за руку; она дрожала, как лист, и глаза ее сверкали. "Ага! — подумал я, — и в тебе, душенька, не молчит разбойничья кровь!" — Подойди-ка сюда, — сказал я часовому, — осмотри ружье да ссади мне этого молодца, — получишь рубль серебром. — Слушаю, ваше высокоблагородие; только он не стоит на месте… — Прикажи! — сказал я, смеясь… — Эй, любезный! — закричал часовой, махая ему рукой, — подожди маленько, что ты крутишься, как волчок?

[¶8] “Kazbich halted and gave ear to the sentry--probably thinking that we were going to parley with him. Quite the contrary!... My grenadier took aim... Bang!... Missed!... Just as the powder flashed in the pan Kazbich jogged his horse, which gave a bound to one side. He stood up in his stirrups, shouted something in his own language, made a threatening gesture with his whip--and was off. “‘Aren’t you ashamed of yourself?’ I said to the sentry. “‘He has gone away to die, your honour,’ he answered. ‘There’s no killing a man of that cursed race at one stroke.’

> Russian: Казбич остановился в самом деле и стал вслушиваться: верно, думал, что с ним заводят переговоры, — как не так!.. Мой гренадер приложился… бац!.. мимо, — только что порох на полке вспыхнул; Казбич толкнул лошадь, и она дала скачок в сторону. Он привстал на стременах, крикнул что-то по-своему, пригрозил нагайкой — и был таков. — Как тебе не стыдно! — сказал я часовому. — Ваше высокоблагородие! умирать отправился, — отвечал он, такой проклятый народ, сразу не убьешь.

[¶9] “A quarter of an hour later Pechorin returned from hunting. Bela threw herself on his neck without a single complaint, without a single reproach for his lengthy absence!... Even I was angry with him by this time! “‘Good heavens!’ I said; ‘why, I tell you, Kazbich was here on the other side of the river just a moment ago, and we shot at him. How easily you might have run up against him, you know! These mountaineers are a vindictive race! Do you suppose he does not guess that you gave Azamat some help? And I wager that he recognised Bela to-day! I know he was desperately fond of her a year ago--he told me so himself--and, if he had had any hope of getting together a proper bridegroom’s gift, he would certainly have sought her in marriage.’

> Russian: Четверть часа спустя Печорин вернулся с охоты; Бэла бросилась ему на шею, и ни одной жалобы, ни одного упрека за долгое отсутствие… Даже я уж на него рассердился. — Помилуйте, — говорил я, — ведь вот сейчас тут был за речкою Казбич, и мы по нем стреляли; ну, долго ли вам на него наткнуться? Эти горцы народ мстительный: вы думаете, что он не догадывается, что вы частию помогли Азамату? А я бьюсь об заклад, что нынче он узнал Бэлу. Я знаю, что год тому назад она ему больно нравилась — он мне сам говорил, — и если б надеялся собрать порядочный калым, то, верно, бы посватался…

[¶10] “At this Pechorin became thoughtful. “‘Yes,’ he answered. ‘We must be more cautious--Bela, from this day forth you mustn’t walk on the rampart any more.’ “In the evening I had a lengthy explanation with him. I was vexed that his feelings towards the poor girl had changed; to say nothing of his spending half the day hunting, his manner towards her had become cold. He rarely caressed her, and she was beginning perceptibly to pine away; her little face was becoming drawn, her large eyes growing dim. “‘What are you sighing for, Bela?’ I would ask her. ‘Are you sad?’ “‘No!’ “‘Do you want anything?’ “‘No!’ “‘You are pining for your kinsfolk?’

> Russian: Тут Печорин задумался. "Да, — отвечал он, — надо быть осторожнее… Бэла, с нынешнего дня ты не должна более ходить на крепостной вал". Вечером я имел с ним длинное объяснение: мне было досадно, что он переменился к этой бедной девочке; кроме того, что он половину дня проводил на охоте, его обращение стало холодно, ласкал он ее редко, и она заметно начинала сохнуть, личико ее вытянулось, большие глаза потускнели. Бывало, спросишь: «О чем ты вздохнула, Бэла? ты печальна?" — "Нет!" — "Тебе чего-нибудь хочется?" — "Нет!" — "Ты тоскуешь по родным?" — "У меня нет родных".

[¶11] “‘I have none!’ “Sometimes for whole days not a word could be drawn from her but ‘Yes’ and ‘No.’ “So I straightway proceeded to talk to Pechorin about her.” “‘LISTEN, Maksim Maksimych,’ said Pechorin. ‘Mine is an unfortunate disposition; whether it is the result of my upbringing or whether it is innate--I know not. I only know this, that if I am the cause of unhappiness in others I myself am no less unhappy. Of course, that is a poor consolation to them--only the fact remains that such is the case. In my early youth, from the moment I ceased to be under the guardianship of my relations, I began madly to enjoy all the pleasures which money could buy--and, of course, such pleasures became irksome to me. Then I launched out into the world of fashion--and that, too, soon palled upon me. I fell in love with fashionable beauties and was loved by them, but my imagination and egoism alone were aroused; my heart remained empty... I began to read, to study--but sciences also became utterly wearisome to me. I saw that neither fame nor happiness depends on them in the least, because the happiest people are the uneducated, and fame is good fortune, to attain which you have only to be smart. Then I grew bored... Soon afterwards I was transferred to the Caucasus; and that was the happiest time of my life. I hoped that under the bullets of the Chechenes boredom could not exist--a vain hope! In a month I grew so accustomed to the buzzing of the bullets and to the proximity of death that, to tell the truth, I paid more attention to the gnats--and I became more bored than ever, because I had lost what was almost my last hope. When I saw Bela in my own house; when, for the first time, I held her on my knee and kissed her black locks, I, fool that I was, thought that she was an angel sent to me by sympathetic fate... Again I was mistaken; the love of a savage is little better than that of your lady of quality, the barbaric ignorance and simplicity of the one weary you as much as the coquetry of the other. I am not saying that I do not love her still; I am grateful to her for a few fairly sweet moments; I would give my life for her--only I am bored with her... Whether I am a fool or a villain I know not; but this is certain, I am also most deserving of pity--perhaps more than she. My soul has been spoiled by the world, my imagination is unquiet, my heart insatiate. To me everything is of little moment. I become as easily accustomed to grief as to joy, and my life grows emptier day by day. One expedient only is left to me--travel. “‘As soon as I can, I shall set off--but not to Europe. Heaven forfend! I shall go to America, to Arabia, to India--perchance I shall die somewhere on the way. At any rate, I am convinced that, thanks to storms and bad roads, that last consolation will not quickly be exhausted!’ “For a long time he went on speaking thus, and his words have remained stamped upon my memory, because it was the first time that I had heard such things from a man of five-and-twenty--and Heaven grant it may be the last. Isn’t it astonishing? Tell me, please,” continued the staff-captain, appealing to me. “You used to live in the Capital, I think, and that not so very long ago. Is it possible that the young men there are all like that?”

> Russian: Случалось, по целым дням, кроме "да" да "нет", от нее ничего больше не добьешься. Вот об этом-то я и стал ему говорить. "Послушайте, Максим Максимыч, — отвечал он, — у меня несчастный характер; воспитание ли меня сделало таким, бог ли так меня создал, не знаю; знаю только то, что если я причиною несчастия других, то и сам не менее несчастлив; разумеется, это им плохое утешение — только дело в том, что это так. В первой моей молодости, с той минуты, когда я вышел из опеки родных, я стал наслаждаться бешено всеми удовольствиями, которые можно достать за деньги, и разумеется, удовольствия эти мне опротивели. Потом пустился я в большой свет, и скоро общество мне также надоело; влюблялся в светских красавиц и был любим, — но их любовь только раздражала мое воображение и самолюбие, а сердце осталось пусто… Я стал читать, учиться — науки также надоели; я видел, что ни слава, ни счастье от них не зависят нисколько, потому что самые счастливые люди — невежды, а слава — удача, и чтоб добиться ее, надо только быть ловким. Тогда мне стало скучно… Вскоре перевели меня на Кавказ: это самое счастливое время моей жизни. Я надеялся, что скука не живет под чеченскими пулями — напрасно: через месяц я так привык к их жужжанию и к близости смерти, что, право, обращал больше внимание на комаров, — и мне стало скучнее прежнего, потому что я потерял почти последнюю надежду. Когда я увидел Бэлу в своем доме, когда в первый раз, держа ее на коленях, целовал ее черные локоны, я, глупец, подумал, что она ангел, посланный мне сострадательной судьбою… Я опять ошибся: любовь дикарки немногим лучше любви знатной барыни; невежество и простосердечие одной так же надоедают, как и кокетство другой. Если вы хотите, я ее еще люблю, я ей благодарен за несколько минут довольно сладких, я за нее отдам жизнь, — только мне с нею скучно… Глупец я или злодей, не знаю; но то верно, что я также очень достоин сожаления, может быть больше, нежели она: во мне душа испорчена светом, воображение беспокойное, сердце ненасытное; мне все мало: к печали я так же легко привыкаю, как к наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня; мне осталось одно средство: путешествовать. Как только будет можно, отправлюсь — только не в Европу, избави боже! — поеду в Америку, в Аравию, в Индию, — авось где-нибудь умру на дороге! По крайней мере я уверен, что это последнее утешение не скоро истощится, с помощью бурь и дурных дорог". Так он говорил долго, и его слова врезались у меня в памяти, потому что в первый раз я слышал такие вещи от двадцатипятилетнего человека, и, бог даст, в последний… Что за диво! Скажите-ка, пожалуйста, — продолжал штабс-капитан, обращаясь ко мне. — вы вот, кажется, бывали в столице, и недавно: неужели тамошная молодежь вся такова?

[¶12] I replied that there were a good many people who used the same sort of language, that, probably, there might even be some who spoke in all sincerity; that disillusionment, moreover, like all other vogues, having had its beginning in the higher strata of society, had descended to the lower, where it was being worn threadbare, and that, now, those who were really and truly bored strove to conceal their misfortune as if it were a vice. The staff-captain did not understand these subtleties, shook his head, and smiled slyly. “Anyhow, I suppose it was the French who introduced the fashion?” “No, the English.” “Aha, there you are!” he answered. “They always have been arrant drunkards, you know!”

> Russian: Я отвечал, что много есть людей, говорящих то же самое; что есть, вероятно, и такие, которые говорят правду; что, впрочем, разочарование, как все моды, начав с высших слоев общества, спустилось к низшим, которые его донашивают, и что нынче те, которые больше всех и в самом деле скучают, стараются скрыть это несчастье, как порок. Штабс-капитан не понял этих тонкостей, покачал головою и улыбнулся лукаво: — А все, чай, французы ввели моду скучать? — Нет, Англичане. — А-га, вот что!.. — отвечал он, — да ведь они всегда были отъявленные пьяницы!

[¶13] Involuntarily I recalled to mind a certain lady, living in Moscow, who used to maintain that Byron was nothing more nor less than a drunkard. However, the staff-captain’s observation was more excusable; in order to abstain from strong drink, he naturally endeavoured to convince himself that all the misfortunes in the world are the result of drunkenness.

> Russian: Я невольно вспомнил об одной московской барыне, которая утверждала, что Байрон был больше ничего, как пьяница. Впрочем, замечание штабс-пакитана было извинительнее: чтоб воздерживаться от вина, он, конечно, старался уверять себя, что все в мире несчастия происходят от пьянства.

[¶14] MEANWHILE the staff-captain continued his story. “Kazbich never put in an appearance again; but somehow--I don’t know why--I could not get the idea out of my head that he had had a reason for coming, and that some mischievous scheme was in his mind.

> Russian: Между тем он продолжал свой рассказ таким образом: — Казбич не являлся снова. Только не знаю почему, я не мог выбить из головы мысль, что он недаром приезжал и затевает что-нибудь худое.

[¶15] “Well, one day Pechorin tried to persuade me to go boar-hunting with him. For a long time I refused. What novelty was a wild boar to me? “However, off he dragged me, all the same. We took four or five soldiers and set out early in the morning. Up till ten o’clock we scurried about the reeds and the forest--there wasn’t a wild beast to be found! “‘I say, oughtn’t we to be going back?’ I said. ‘What’s the use of sticking at it? It is evident enough that we have happened on an unlucky day!’

> Russian: Вот раз уговаривает меня Печорин ехать с ним на кабана; я долго отнекивался: ну, что мне был за диковинка кабан! Однако ж утащил-таки он меня с собой. Мы взяли человек пять солдат и уехали рано утром. До десяти часов шныряли по камышам и по лесу, — нет зверя. "Эй, не воротиться ли? — говорил я, — к чему упрямиться? Уж, видно, такой задался несчастный день!"

[¶16] “But, in spite of heat and fatigue, Pechorin didn’t like to return empty-handed... That is just the kind of man he was; whatever he set his heart on he had to have--evidently, in his childhood, he had been spoiled by an indulgent mother. At last, at midday, we discovered one of those cursed wild boars--Bang! Bang!--No good!--Off it went into the reeds. That was an unlucky day, to be sure!... So, after a short rest, we set off homeward...

> Russian: Только Григорий Александрович, несмотря на зной и усталость, не хотел воротиться без добычи, таков уж был человек: что задумает, подавай; видно, в детстве был маменькой избалован… Наконец в полдень отыскали проклятого кабана: паф! паф!… не тут-то было: ушел в камыши… такой уж был несчастный день! Вот мы, отдохнув маленько, отправились домой.

[¶17] “We rode in silence, side by side, giving the horses their head. We had almost reached the fortress, and only the brushwood concealed it from view. Suddenly a shot rang out... We glanced at each other, both struck with the selfsame suspicion... We galloped headlong in the direction of the shot, looked, and saw the soldiers clustered together on the rampart and pointing towards a field, along which a rider was flying at full speed, holding something white across his saddle. Grigori Aleksandrovich yelled like any Chechene, whipped his gun from its cover, and gave chase--I after him.

> Russian: Мы ехали рядом, молча, распустив поводья, и были уж почти у самой крепости: только кустарник закрывал ее от нас. Вдруг выстрел… Мы взглянули друг на друга: нас поразило одинаковое подозрение… Опрометью поскакали мы на выстрел — смотрим: на валу солдаты собрались в кучу и указывают в поле, а там летит стремглав всадник и держит что-то белое на седле. Григорий Александрович взвизгнул не хуже любого чеченца; ружье из чехла — и туда; я за ним.

[¶18] “Luckily, thanks to our unsuccessful hunt, our horses were not jaded; they strained under the saddle, and with every moment we drew nearer and nearer... At length I recognised Kazbich, only I could not make out what it was that he was holding in front of him. “Then I drew level with Pechorin and shouted to him: “‘It is Kazbich!’ “He looked at me, nodded, and struck his horse with his whip.

> Russian: К счастью, по причине неудачной охоты, наши кони не были измучены: они рвались из-под седла, и с каждым мгновением мы были все ближе и ближе… И наконец я узнал Казбича, только не мог разобрать, что такое он держал перед собою. Я тогда поравнялся с Печориным и кричу ему: "Это Казбич!.. "Он посмотрел на меня, кивнул головою и ударил коня плетью.

[¶19] “At last we were within gunshot of Kazbich. Whether it was that his horse was jaded or not so good as ours, I don’t know, but, in spite of all his efforts, it did not get along very fast. I fancy at that moment he remembered his Karagyoz!

> Russian: Вот наконец мы были уж от него на ружейный выстрел; измучена ли была у Казбича лошадь или хуже наших, только, несмотря на все его старания, она не больно подавалась вперед. Я думаю, в эту минуту он вспомнил своего Карагеза…

[¶20] “I looked at Pechorin. He was taking aim as he galloped... “‘Don’t shoot,’ I cried. ‘Save the shot! We will catch up with him as it is.’ “Oh, these young men! Always taking fire at the wrong moment! The shot rang out and the bullet broke one of the horse’s hind legs. It gave a few fiery leaps forward, stumbled, and fell to its knees. Kazbich sprang off, and then we perceived that it was a woman he was holding in his arms--a woman wrapped in a veil. It was Bela--poor Bela! He shouted something to us in his own language and raised his dagger over her... Delay was useless; I fired in my turn, at haphazard. Probably the bullet struck him in the shoulder, because he dropped his hand suddenly. When the smoke cleared off, we could see the wounded horse lying on the ground and Bela beside it; but Kazbich, his gun flung away, was clambering like a cat up the cliff, through the brushwood. I should have liked to have brought him down from there--but I hadn’t a charge ready. We jumped off our horses and rushed to Bela. Poor girl! She was lying motionless, and the blood was pouring in streams from her wound. The villain! If he had struck her to the heart--well and good, everything would at least have been finished there and then; but to stab her in the back like that--the scoundrel! She was unconscious. We tore the veil into strips and bound up the wound as tightly as we could. In vain Pechorin kissed her cold lips--it was impossible to bring her to.

> Russian: Смотрю: Печорин на скаку приложился из ружья… "Не стреляйте! — кричу я ему. — берегите заряд; мы и так его догоним". Уж эта молодежь! вечно некстати горячится… Но выстрел раздался, и пуля перебила заднюю ногу лошади: она сгоряча сделала еще прыжков десять, споткнулась и упала на колени; Казбич соскочил, и тогда мы увидели, что он держал на руках своих женщину, окутанную чадрою… Это была Бэла… бедная Бэла! Он что-то нам закричал по-своему и занес над нею кинжал… Медлить было нечего: я выстрелил, в свою очередь, наудачу; верно, пуля попала ему в плечо, потому что вдруг он опустил руку… Когда дым рассеялся, на земле лежала раненая лошадь и возле нее Бэла; а Казбич, бросив ружье, по кустарникам, точно кошка, карабкался на утес; хотелось мне его снять оттуда — да не было заряда готового! Мы соскочили с лошадей и кинулись к Бэле. Бедняжка, она лежала неподвижно, и кровь лилась из раны ручьями… Такой злодей; хоть бы в сердце ударил — ну, так уж и быть, одним разом все бы кончил, а то в спину… самый разбойничий удар! Она была без памяти. Мы изорвали чадру и перевязали рану как можно туже; напрасно Печорин целовал ее холодные губы — ничто не могло привести ее в себя.

[¶21] “Pechorin mounted; I lifted Bela from the ground and somehow managed to place her before him on his saddle; he put his arm round her and we rode back. “‘Look here, Maksim Maksimych,’ said Grigori Aleksandrovich, after a few moments of silence. ‘We will never bring her in alive like this.’ “‘True!’ I said, and we put our horses to a full gallop.” “A CROWD was awaiting us at the fortress gate. Carefully we carried the wounded girl to Pechorin’s quarters, and then we sent for the doctor. The latter was drunk, but he came, examined the wound, and announced that she could not live more than a day. He was mistaken, though.” “She recovered?” I asked the staff-captain, seizing him by the arm, and involuntarily rejoicing. “No,” he replied, “but the doctor was so far mistaken that she lived two days longer.” “Explain, though, how Kazbich made off with her!” “It was like this: in spite of Pechorin’s prohibition, she went out of the fortress and down to the river. It was a very hot day, you know, and she sat on a rock and dipped her feet in the water. Up crept Kazbich, pounced upon her, silenced her, and dragged her into the bushes. Then he sprang on his horse and made off. In the meantime she succeeded in crying out, the sentries took the alarm, fired, but wide of the mark; and thereupon we arrived on the scene.” “But what did Kazbich want to carry her off for?” “Good gracious! Why, everyone knows these Circassians are a race of thieves; they can’t keep their hands off anything that is left lying about! They may not want a thing, but they will steal it, for all that. Still, you mustn’t be too hard on them. And, besides, he had been in love with her for a long time.” “And Bela died?” “Yes, she died, but she suffered for a long time, and we were fairly knocked up with her, I can tell you. About ten o’clock in the evening she came to herself. We were sitting by her bed. As soon as ever she opened her eyes she began to call Pechorin. “‘I am here beside you, my janechka’ (that is, ‘my darling’), he answered, taking her by the hand. “‘I shall die,’ she said. “We began to comfort her, telling her that the doctor had promised infallibly to cure her. She shook her little head and turned to the wall--she did not want to die!...

> Russian: Печорин сел верхом; я поднял ее с земли и кое-как посадил к нему на седло; он обхватил ее рукой, и мы поехали назад. После нескольких минут молчания Григорий Александрович сказал мне: "Послушайте, Максим Максимыч, мы этак ее не довезем живую". — "Правда!" — сказал я, и мы пустили лошадей во весь дух. Нас у ворот крепости ожидала толпа народа; осторожно перенесли мы раненую к Печорину и послали за лекарем. Он был хотя пьян, но пришел: осмотрел рану и объявил, что она больше дня жить не может; только он ошибся… — Выздоровела? — спросил я у штабс-капитана, схватив его за руку и невольно обрадовавшись. — Нет, — отвечал он, — а ошибся лекарь тем, что она еще два дня прожила. — Да объясните мне, каким образом ее похитил Казбич? — А вот как: несмотря на запрещение Печорина, она вышла из крепости к речке. Было, знаете, очень жарко; она села на камень и опустила ноги в воду. Вот Казбич подкрался, — цап-царап ее, зажал рот и потащил в кусты, а там вскочил на коня, да и тягу! Она между тем успела закричать, часовые всполошились, выстрелили, да мимо, а мы тут и подоспели. — Да зачем Казбич ее хотел увезти? — Помилуйте, да эти черкесы известный воровской народ: что плохо лежит, не могут не стянуть;? другое и ненужно, а все украдет… уж в этом прошу их извинить! Да притом она ему давно-таки нравилась. — И Бэла умерла? — Умерла; только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она пришла в себя; мы сидели у постели; только что она открыла глаза, начала звать Печорина. — "Я здесь, подле тебя, моя джанечка (то есть, по-нашему, душенька)", — отвечал он, взяв ее за руку. "Я умру!" — сказала она. Мы начали ее утешать, говорили, что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головой и отвернулась к стене: ей не хотелось умирать!..

[¶22] “At night she became delirious, her head burned, at times a feverish paroxysm convulsed her whole body. She talked incoherently about her father, her brother; she yearned for the mountains, for her home... Then she spoke of Pechorin also, called him various fond names, or reproached him for having ceased to love his janechka.

> Russian: Ночью она начала бредить; голова ее горела, по всему телу иногда пробегала дрожь лихорадки; она говорила несвязные речи об отце, брате: ей хотелось в горы, домой… Потом она также говорила о Печорине, давала ему разные нежные названия или упрекала его в том, что он разлюбил свою джанечку…

[¶23] “He listened to her in silence, his head sunk in his hands; but yet, during the whole time, I did not notice a single tear-drop on his lashes. I do not know whether he was actually unable to weep or was mastering himself; but for my part I have never seen anything more pitiful.

> Russian: Он слушал ее молча, опустив голову на руки; но только я во все время не заметил ни одной слезы на ресницах его: в самом ли деле он не мог плакать, или владел собою — не знаю; что до меня, то я ничего жальче этого не видывал.

[¶24] “Towards morning the delirium passed off. For an hour or so she lay motionless, pale, and so weak that it was hardly possible to observe that she was breathing. After that she grew better and began to talk: only about what, think you? Such thoughts come only to the dying!... She lamented that she was not a Christian, that in the other world her soul would never meet the soul of Grigori Aleksandrovich, and that in Paradise another woman would be his companion. The thought occurred to me to baptize her before her death. I told her my idea; she looked at me undecidedly, and for a long time was unable to utter a word. Finally she answered that she would die in the faith in which she had been born. A whole day passed thus. What a change that day made in her! Her pale cheeks fell in, her eyes grew ever so large, her lips burned. She felt a consuming heat within her, as though a red-hot blade was piercing her breast.

> Russian: К утру бред прошел; с час она лежала неподвижная, бледная, и в такой слабости, что едва можно было заметить, что она дышит; потом ей стало лучше, и она начала говорить, только как вы думаете о чем?.. Этакая мысль придет ведь только умирающему!.. Начала печалиться о том, что она не христианка, и что на том свете душа ее никогда не встретится с душою Григория Александровича, и что иная женщина будет в раю его подругой. Мне пришло на мысль окрестить ее перед смертию; я ей это предложил; она посмотрела на меня в нерешимости и долго не могла слова вымолвить; наконец отвечала, что она умрет в той вере, в какой родилась. Так прошел целый день. Как она переменилась в этот день! бледные щеки впали, глаза сделались большие, губы горели. Она чувствовала внутренний жар, как будто в груди у ней лежала раскаленное железо.

[¶25] “The second night came on. We did not close our eyes or leave the bedside. She suffered terribly, and groaned; and directly the pain began to abate she endeavoured to assure Grigori Aleksandrovich that she felt better, tried to persuade him to go to bed, kissed his hand and would not let it out of hers. Before the morning she began to feel the death agony and to toss about. She knocked the bandage off, and the blood flowed afresh. When the wound was bound up again she grew quiet for a moment and begged Pechorin to kiss her. He fell on his knees beside the bed, raised her head from the pillow, and pressed his lips to hers--which were growing cold. She threw her trembling arms closely round his neck, as if with that kiss she wished to yield up her soul to him.--No, she did well to die! Why, what would have become of her if Grigori Aleksandrovich had abandoned her? And that is what would have happened, sooner or later.

> Russian: Настала другая ночь; мы не смыкали глаз, не отходили от ее постели. Она ужасно мучилась, стонала, и только что боль начинала утихать, она старалась уверить Григория Александровича, что ей лучше, уговаривала его идти спать, целовала его руку, не выпускала ее из своих. Перед утром стала она чувствовать тоску смерти, начала метаться, сбила перевязку, и кровь потекла снова. Когда перевязали рану, она на минуту успокоилась и начала просить Печорина, чтоб он ее поцеловал. Он стал на колени возле кровати, приподнял ее голову с подушки и прижал свои губы к ее холодеющим губам; она крепко обвила его шею дрожащими руками, будто в этом поцелуе хотела передать ему свою душу… Нет, она хорошо сделала, что умерла: ну, что бы с ней сталось, если б Григорий Александрович ее покинул? А это бы случилось, рано или поздно…

[¶26] “During half the following day she was calm, silent and docile, however much the doctor tortured her with his fomentations and mixtures. “‘Good heavens!’ I said to him, ‘you know you said yourself that she was certain to die, so what is the good of all these preparations of yours?’ “‘Even so, it is better to do all this,’ he replied, ‘so that I may have an easy conscience.’ “A pretty conscience, forsooth!

> Russian: Половину следующего дня она была тиха, молчалива и послушна, как ни мучил ее наш лекарь припарками и микстурой. "Помилуйте, — говорил я ему, — ведь вы сами сказали, что она умрет непременно, так зачем тут все ваши препараты?" — "Все-таки лучше, Максим Максимыч, — отвечал он, — чтоб совесть была покойна". Хороша совесть!

[¶27] “After midday Bela began to suffer from thirst. We opened the windows, but it was hotter outside than in the room; we placed ice round the bed--all to no purpose. I knew that that intolerable thirst was a sign of the approaching end, and I told Pechorin so. “‘Water, water!’ she said in a hoarse voice, raising herself up from the bed.

> Russian: После полудня она начала томиться жаждой. Мы отворили окна — но на дворе было жарче, чем в комнате; поставили льду около кровати — ничего не помогало. Я знал, что эта невыносимая жажда — признак приближения конца, и сказал это Печорину. "Воды, воды!.." — говорила она хриплым голосом, приподнявшись с постели.

[¶28] “Pechorin turned pale as a sheet, seized a glass, filled it, and gave it to her. I covered my eyes with my hands and began to say a prayer--I can’t remember what... Yes, my friend, many a time have I seen people die in hospitals or on the field of battle, but this was something altogether different! Still, this one thing grieves me, I must confess: she died without even once calling me to mind. Yet I loved her, I should think, like a father!... Well, God forgive her!... And, to tell the truth, what am I that she should have remembered me when she was dying?...

> Russian: Он сделался бледен как полотно, схватил стакан, налил и подал ей. Я закрыл глаза руками и стал читать молитву, не помню какую… Да, батюшка, видал я много, как люди умирают в гошпиталях и на поле сражения, только это все не то, совсем не то!.. Еще, признаться, меня вот что печалит: она перед смертью ни разу не вспомнила обо мне; а кажется, я ее любил как отец… ну да бог ее простит!.. И вправду молвить: что ж я такое, чтоб обо мне вспоминать перед смертью?

[¶29] “As soon as she had drunk the water, she grew easier--but in about three minutes she breathed her last! We put a looking-glass to her lips--it was undimmed! “I led Pechorin from the room, and we went on to the fortress rampart. For a long time we walked side by side, to and fro, speaking not a word and with our hands clasped behind our backs. His face expressed nothing out of the common--and that vexed me. Had I been in his place, I should have died of grief. At length he sat down on the ground in the shade and began to draw something in the sand with his stick. More for form’s sake than anything, you know, I tried to console him and began to talk. He raised his head and burst into a laugh! At that laugh a cold shudder ran through me... I went away to order a coffin.

> Russian: Только что она испила воды, как ей стало легче, а минуты через три она скончалась. Приложили зеркало к губам — гладко!.. Я вывел Печорина вон из комнаты, и мы пошли на крепостной вал; долго мы ходили взад и вперед рядом, не говоря ни слова, загнув руки на спину; его лицо ничего не выражало особенного, и мне стало досадно: я бы на его месте умер с горя. Наконец он сел на землю, в тени, и начал что-то чертить палочкой на песке. Я, знаете, больше для приличия хотел утешить его, начал говорить; он поднял голову и засмеялся… У меня мороз пробежал по коже от этого смеха… Я пошел заказывать гроб.

[¶30] “I confess it was partly to distract my thoughts that I busied myself in that way. I possessed a little piece of Circassian stuff, and I covered the coffin with it, and decked it with some Circassian silver lace which Grigori Aleksandrovich had bought for Bela herself.

> Russian: Признаться, я частию для развлечения занялся этим. У меня был кусок термаламы, я обил ею гроб и украсил его черкесскими серебряными галунами, которых Григорий Александрович накупил для нее же.

[¶31] “Early next morning we buried her behind the fortress, by the river, beside the spot where she had sat for the last time. Around her little grave white acacia shrubs and elder-trees have now grown up. I should have liked to erect a cross, but that would not have done, you know--after all, she was not a Christian.” “And what of Pechorin?” I asked. “Pechorin was ill for a long time, and grew thin, poor fellow; but we never spoke of Bela from that time forth. I saw that it would be disagreeable to him, so what would have been the use? About three months later he was appointed to the E----Regiment, and departed for Georgia. We have never met since. Yet, when I come to think of it, somebody told me not long ago that he had returned to Russia--but it was not in the general orders for the corps. Besides, to the like of us news is late in coming.”

> Russian: На другой день рано утром мы ее похоронили за крепостью, у речки, возле того места, где она в последний раз сидела; кругом ее могилки теперь разрослись кусты белой акации и бузины. Я хотел было поставить крест, да, знаете, неловко: все-таки она была не христианка… — А что Печорин? — спросил я. — Печорин был долго нездоров, исхудал, бедняжка; только никогда с этих пор мы не говорили о Бэле: я видел, что ему будет неприятно, так зачем же? Месяца три спустя его назначили в е…й полк, и он уехал в Грузию. Мы с тех пор не встречались, да помнится, кто-то недавно мне говорил, что он возвратился в Россию, но в приказах по корпусу не было. Впрочем, до нашего брата вести поздно доходят.

[¶32] Hereupon--probably to drown sad memories--he launched forth into a lengthy dissertation on the unpleasantness of learning news a year late.

> Russian: Тут он пустился в длинную диссертацию о том, как неприятно узнавать новости годом позже — вероятно, для того, чтоб заглушить печальные воспоминания.

[¶33] I did not interrupt him, nor did I listen. In an hour’s time a chance of proceeding on our journey presented itself. The snowstorm subsided, the sky became clear, and we set off. On the way I involuntarily let the conversation turn on Bela and Pechorin. “You have not heard what became of Kazbich?” I asked. “Kazbich? In truth, I don’t know. I have heard that with the Shapsugs, on our right flank, there is a certain Kazbich, a dare-devil fellow who rides about at a walking pace, in a red tunic, under our bullets, and bows politely whenever one hums near him--but it can scarcely be the same person!”...

> Russian: Я не перебивал его и не слушал. Через час явилась возможность ехать; метель утихла, небо прояснилось, и мы отправились. Дорогой невольно я опять завел речь о Бэле и о Печорине. — А не слыхали ли вы, что сделалось с Казбичем? — спросил я. — С Казбичем? А, право, не знаю… Слышал я, что на правом фланге у шапсугов есть какой-то Казбич, удалец, который в красном бешмете разъезжает шажком под нашими выстрелами и превежливо раскланивается, когда пуля прожужжит близко; да вряд ли это тот самый!..

[¶34] In Kobi, Maksim Maksimych and I parted company. I posted on, and he, on account of his heavy luggage, was unable to follow me. We had no expectation of ever meeting again, but meet we did, and, if you like, I will tell you how--it is quite a history... You must acknowledge, though, that Maksim Maksimych is a man worthy of all respect... If you admit that, I shall be fully rewarded for my, perhaps, too lengthy story.

> Russian: В Коби мы расстались с Максимом Максимычем; я поехал на почтовых, а он, по причине тяжелой поклажи, не мог за мной следовать. Мы не надеялись никогда более встретиться, однако встретились, и, если хотите, я расскажу: это целая история… Сознайтесь, однако ж, что Максим Максимыч человек достойный уважения?.. Если вы сознаетесь в этом, то я вполне буду вознагражден за свой, может быть, слишком длинный рассказ. 1 Ермолове. (Прим. Лермонтова.) 2 плохо (тюрк.) 3 Хороша, очень хороша! (тюрк.) 4 Нет (тюрк.) 5 Я прошу прощения у читателей в том, что переложил в стихи песню Казбича, переданную мне, разумеется, прозой; но привычка — вторая натура. (Прим. Лермонтова.) 6 Кунак значит — приятель. (Прим. Лермонтова.) 7 овраги. (Прим. Лермонтова.)

## 5. Maksim Maksimych · Максим Максимыч

Source: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/5/#p-N

[¶0] AFTER parting with Maksim Maksimych, I galloped briskly through the gorges of the Terek and Darial, breakfasted in Kazbek, drank tea in Lars, and arrived at Vladikavkaz in time for supper. I spare you a description of the mountains, as well as exclamations which convey no meaning, and word-paintings which convey no image--especially to those who have never been in the Caucasus. I also omit statistical observations, which I am quite sure nobody would read.

> Russian: Расставшись с Максимом Максимычем, я живо проскакал Терекское и Дарьяльское ущелья, завтракал в Казбеке, чай пил в Ларсе, а к ужину поспел в Владыкавказ. Избавлю вас от описания гор, от возгласов, которые ничего не выражают, от картин, которые ничего не изображают, особенно для тех, которые там не были, и от статистических замечаний, которые решительно никто читать не станет.

[¶1] I put up at the inn which is frequented by all who travel in those parts, and where, by the way, there is no one you can order to roast your pheasant and cook your cabbage-soup, because the three veterans who have charge of the inn are either so stupid, or so drunk, that it is impossible to knock any sense at all out of them.

> Russian: Я остановился в гостинице, где останавливаются все проезжие и где между тем некому велеть зажарить фазана и сварить щей, ибо три инвалида, которым она поручена, так глупы или так пьяны, что от них никакого толка нельзя добиться.

[¶2] I was informed that I should have to stay there three days longer, because the “Adventure” had not yet arrived from Ekaterinograd and consequently could not start on the return journey. What a misadventure!... But a bad pun is no consolation to a Russian, and, for the sake of something to occupy my thoughts, I took it into my head to write down the story about Bela, which I had heard from Maksim Maksimych--never imagining that it would be the first link in a long chain of novels: you see how an insignificant event has sometimes dire results!... Perhaps, however, you do not know what the “Adventure” is? It is a convoy--composed of half a company of infantry, with a cannon--which escorts baggage-trains through Kabardia from Vladikavkaz to Ekaterinograd.

> Russian: Мне объявили, что я должен прожить тут еще три дня, ибо "оказия" из Екатеринограда еще не пришла и, следовательно, отправляться обратно не может. Что за оказия!.. но дурной каламбур не утешение для русского человека, и я, для развлечения вздумал записывать рассказ Максима Максимыча о Бэле, не воображая, что он будет первым звеном длинной цепи повестей; видите, как иногда маловажный случай имеет жестокие последствия!.. А вы, может быть, не знаете, что такое "оказия"? Это прикрытие, состоящее из полроты пехоты и пушки, с которыми ходят обозы через Кабарду из Владыкавказа в Екатериноград.

[¶3] The first day I found the time hang on my hands dreadfully. Early next morning a vehicle drove into the courtyard... Aha! Maksim Maksimych!... We met like a couple of old friends. I offered to share my own room with him, and he accepted my hospitality without standing upon ceremony; he even clapped me on the shoulder and puckered up his mouth by way of a smile--a queer fellow, that!...

> Russian: Первый день я провел очень скучно; на другой рано утром въезжает на двор повозка… А! Максим Максимыч!.. Мы встретились как старые приятели. Я предложил ему свою комнату. Он не церемонился, даже ударил меня по плечу и скривил рот на манер улыбки. Такой чудак!..

[¶4] Maksim Maksimych was profoundly versed in the culinary art. He roasted the pheasant astonishingly well and basted it successfully with cucumber sauce. I was obliged to acknowledge that, but for him, I should have had to remain on a dry-food diet. A bottle of Kakhetian wine helped us to forget the modest number of dishes--of which there was one, all told. Then we lit our pipes, took our chairs, and sat down--I by the window, and he by the stove, in which a fire had been lighted because the day was damp and cold. We remained silent. What had we to talk about? He had already told me all that was of interest about himself and I had nothing to relate. I looked out of the window. Here and there, behind the trees, I caught glimpses of a number of poor, low houses straggling along the bank of the Terek, which flowed seaward in an ever-widening stream; farther off rose the dark-blue, jagged wall of the mountains, behind which Mount Kazbek gazed forth in his highpriest’s hat of white. I took a mental farewell of them; I felt sorry to leave them...

> Russian: Максим Максимыч имел глубокие сведения в поваренном искусстве: он удивительно хорошо зажарил фазана, удачно полил его огуречным рассолом, и я должен признаться, что без него пришлось бы остаться на сухоядении. Бутылка кахетинского помогла нам забыть о скромном числе блюд, которых было всего одно, и, закурив трубки, мы уселись: я у окна, он у затопленной печи, потому что день был сырой и холодный. Мы молчали. Об чем было нам говорить?.. Он уж рассказал мне об себе все, что было занимательного, а мне было нечего рассказывать. Я смотрел в окно. Множество низеньких домиков, разбросанных по берегу Терека, который разбегается все шире и шире, мелькали из-за дерев, а дальше синелись зубчатою стеной горы, из-за них выглядывал Казбек в своей белой кардинальской шапке. Я с ними мысленно прощался: мне стало их жалко…

[¶5] Thus we sat for a considerable time. The sun was sinking behind the cold summits and a whitish mist was beginning to spread over the valleys, when the silence was broken by the jingling of the bell of a travelling-carriage and the shouting of drivers in the street. A few vehicles, accompanied by dirty Armenians, drove into the courtyard of the inn, and behind them came an empty travelling-carriage. Its light movement, comfortable arrangement, and elegant appearance gave it a kind of foreign stamp. Behind it walked a man with large moustaches. He was wearing a Hungarian jacket and was rather well dressed for a manservant. From the bold manner in which he shook the ashes out of his pipe and shouted at the coachman it was impossible to mistake his calling. He was obviously the spoiled servant of an indolent master--something in the nature of a Russian Figaro. “Tell me, my good man,” I called to him out of the window. “What is it?--Has the ‘Adventure’ arrived, eh?”

> Russian: Так сидели мы долго. Солнце пряталось за холодные вершины, и беловатый туман начинал расходиться в долинах, когда на улице раздался звон дорожного колокольчика и крик извозчиков. Несколько повозок с грязными армянами въехало на двор гостиницы и за ними пустая дорожная коляска; ее легкий ход, удобное устройство и щегольской вид имели какой-то заграничный отпечаток. За нею шел человек с большими усами, в венгерке, довольно хорошо одетый для лакея; в его звании нельзя было ошибиться, видя ухарскую замашку, с которой он вытряхивал золу из трубки и покрикивал на ямщика. Он был явно балованный слуга ленивого барина — нечто вроде русского Фигаро. — Скажи, любезный, — закричал я ему в окно, — что это — оказия пришла, что ли?

[¶6] He gave me a rather insolent glance, straightened his cravat, and turned away. An Armenian, who was walking near him, smiled and answered for him that the “Adventure” had, in fact, arrived, and would start on the return journey the following morning. “Thank heavens!” said Maksim Maksimych, who had come up to the window at that moment. “What a wonderful carriage!” he added; “probably it belongs to some official who is going to Tiflis for a judicial inquiry. You can see that he is unacquainted with our little mountains! No, my friend, you’re not serious! They are not for the like of you; why, they would shake even an English carriage to bits!--But who could it be? Let us go and find out.” We went out into the corridor, at the end of which there was an open door leading into a side room. The manservant and a driver were dragging portmanteaux into the room. “I say, my man!” the staff-captain asked him: “Whose is that marvellous carriage?--Eh?--A beautiful carriage!” Without turning round the manservant growled something to himself as he undid a portmanteau. Maksim Maksimych grew angry. “I am speaking to you, my friend!” he said, touching the uncivil fellow on the shoulder. “Whose carriage?--My master’s.” “And who is your master?” “Pechorin--” “What did you say? What? Pechorin?--Great Heavens!... Did he not serve in the Caucasus?” exclaimed Maksim Maksimych, plucking me by the sleeve. His eyes were sparkling with joy. “Yes, he served there, I think--but I have not been with him long.” “Well! Just so!... Just so!... Grigori Aleksandrovich?... that is his name, of course? Your master and I were friends,” he added, giving the manservant a friendly clap on the shoulder with such force as to cause him to stagger. “Excuse me, sir, you are hindering me,” said the latter, frowning. “What a fellow you are, my friend! Why, don’t you know, your master and I were bosom friends, and lived together?... But where has he put up?”

> Russian: Он посмотрел довольно дерзко, поправил галстук и отвернулся; шедший подле него армянин, улыбаясь, отвечал за него, что точно пришла оказия и завтра утром отправится обратно. — Слава Богу! — сказал Максим Максимыч, подошедший к окну в это время. — Экая чудная коляска! — прибавил он, — верно какой-нибудь чиновник едет на следствие в Тифлис. Видно, не знает наших горок! Нет, шутишь, любезный: они не свой брат, растрясут хоть английскую! — А кто бы это такое был — пойдемте-ка узнать… Мы вышли в коридор. В конце коридора была отворена дверь в боковую комнату. Лакей с извозчиком перетаскивали в нее чемоданы. — Послушай, братец, — спросил у него штабс-капитан, — чья эта чудесная коляска?.. а?.. Прекрасная коляска!.. — Лакей, не оборачиваясь, бормотал что-то про себя, развязывая чемодан. Максим Максимыч рассердился; он тронул неучтивца по плечу и сказал: — Я тебе говорю, любезный… — Чья коляска?… моего господина… — А кто твой господин? — Печорин… — Что ты? что ты? Печорин?.. Ах, Боже мой!.. да не служил ли он на Кавказе?.. — воскликнул Максим Максимыч, дернув меня за рукав. У него в глазах сверкала радость. — Служил, кажется, — да я у них недавно. — Ну так!.. так!.. Григорий Александрович?.. Так ведь его зовут?.. Мы с твоим барином были приятели, — прибавил он, ударив дружески по плечу лакея, так что заставил его пошатнуться… — Позвольте, сударь, вы мне мешаете, — сказал тот, нахмурившись. — Экой ты, братец!.. Да знаешь ли? мы с твоим барином были друзья закадычные, жили вместе… Да где же он сам остался?..

[¶7] The servant intimated that Pechorin had stayed to take supper and pass the night at Colonel N----‘s. “But won’t he be looking in here in the evening?” said Maksim Maksimych. “Or, you, my man, won’t you be going over to him for something?... If you do, tell him that Maksim Maksimych is here; just say that--he’ll know!--I’ll give you half a ruble for a tip!”

> Russian: Слуга объявил, что Печорин остался ужинать и ночевать у полковника Н… — Да не зайдет ли он вечером сюда? — сказал Максим Максимыч, — или ты, любезный, не пойдешь ли к нему за чем-нибудь?.. Коли пойдешь, так скажи, что здесь Максим Максимыч; так и скажи… уж он знает… Я тебе дам восьмигривенный на водку…

[¶8] The manservant made a scornful face on hearing such a modest promise, but he assured Maksim Maksimych that he would execute his commission. “He’ll be sure to come running up directly!” said Maksim Maksimych, with an air of triumph. “I will go outside the gate and wait for him! Ah, it’s a pity I am not acquainted with Colonel N----!”

> Russian: Лакей сделал презрительную мину, слыша такое скромное обещание, однако уверил Максима Максимыча, что он исполнит его поручение. — Ведь сейчас прибежит!.. — сказал мне Максим Максимыч с торжествующим видом, — пойду за ворота его дожидаться… Эх! жалко, что я не знаком с Н…

[¶9] Maksim Maksimych sat down on a little bench outside the gate, and I went to my room. I confess that I also was awaiting this Pechorin’s appearance with a certain amount of impatience--although, from the staff-captain’s story, I had formed a by no means favourable idea of him. Still, certain traits in his character struck me as remarkable. In an hour’s time one of the old soldiers brought a steaming samovar and a teapot. “Won’t you have some tea, Maksim Maksimych?” I called out of the window. “Thank you. I am not thirsty, somehow.” “Oh, do have some! It is late, you know, and cold!” “No, thank you”... “Well, just as you like!” I began my tea alone. About ten minutes afterwards my old captain came in. “You are right, you know; it would be better to have a drop of tea--but I was waiting for Pechorin. His man has been gone a long time now, but evidently something has detained him.”

> Russian: Максим Максимыч сел за воротами на скамейку, а я ушел в свою комнату. Признаться, я также с некоторым нетерпением ждал появления этого Печорина; по рассказу штабс-капитана, я составил себе о нем не очень выгодное понятие, однако некоторые черты в его характере показались мне замечательными. Через час инвалид принес кипящий самовар и чайник. — Максим Максимыч, не хотите ли чаю? — закричал я ему в окно. — Благодарствуйте; что-то не хочется. — Эй, выпейте! Смотрите, ведь уж поздно, холодно. — Ничего; благодарствуйте… — Ну, как угодно! — Я стал пить чай один; минут через десять входит мой старик: — А ведь вы правы: все лучше выпить чайку, — да я все ждал… Уж человек его давно к нему пошел, да, видно, что-нибудь задержало.

[¶10] The staff-captain hurriedly sipped a cup of tea, refused a second, and went off again outside the gate--not without a certain amount of disquietude. It was obvious that the old man was mortified by Pechorin’s neglect, the more so because a short time previously he had been telling me of their friendship, and up to an hour ago had been convinced that Pechorin would come running up immediately on hearing his name.

> Russian: Он наскоро выхлебнул чашку, отказался от второй у ушел опять за ворота в каком-то беспокойстве: явно было, что старика огорчало небрежение я Печорина, и тем более, что он мне недавно говорил о своей с ним дружбе и еще час тому назад был уверен, что он прибежит, как только услышит его имя.

[¶11] It was already late and dark when I opened the window again and began to call Maksim Maksimych, saying that it was time to go to bed. He muttered something through his teeth. I repeated my invitation--he made no answer.

> Russian: Уже было поздно и темно, когда я снова отворил окно и стал звать Максима Максимыча, говоря, что пора спать; он что-то пробормотал сквозь зубы; я повторил приглашение, — он ничего не отвечал.

[¶12] I left a candle on the stove-seat, and, wrapping myself up in my cloak, I lay down on the couch and soon fell into slumber; and I would have slept on quietly had not Maksim Maksimych awakened me as he came into the room. It was then very late. He threw his pipe on the table, began to walk up and down the room, and to rattle about at the stove. At last he lay down, but for a long time he kept coughing, spitting, and tossing about. “The bugs are biting you, are they not?” I asked. “Yes, that is it,” he answered, with a heavy sigh.

> Russian: Я лег на диван, завернувшись в шинель и оставив свечу на лежанке, скоро задремал и проспал бы спокойно, если б, уж очень поздно, Максим Максимыч, взойдя в комнату, не разбудил меня. Он бросил трубку на стол, стал ходить по комнате, шевырять в печи, наконец лег, но долго кашлял, плевал, ворочался… — Не клопы ли вас кусают? — спросил я. — Да, клопы… — отвечал он, тяжело вздохнув.

[¶13] I woke early the next morning, but Maksim Maksimych had anticipated me. I found him sitting on the little bench at the gate. “I have to go to the Commandant,” he said, “so, if Pechorin comes, please send for me.”...

> Russian: На другой день утром я проснулся рано; но Максим Максимыч предупредил меня. Я нашел его у ворот, сидящего на скамейке. "Мне надо сходить к коменданту, — сказал он, — так пожалуйста, если Печорин придет, пришлите за мной…"

[¶14] I gave my promise. He ran off as if his limbs had regained their youthful strength and suppleness. The morning was fresh and lovely. Golden clouds had massed themselves on the mountaintops like a new range of aerial mountains. Before the gate a wide square spread out; behind it the bazaar was seething with people, the day being Sunday. Barefooted Ossete boys, carrying wallets of honeycomb on their shoulders, were hovering around me. I cursed them; I had other things to think of--I was beginning to share the worthy staff-captain’s uneasiness.

> Russian: Я обещался. Он побежал, как будто члены его получили вновь юношескую силу и гибкость. Утро было свежее, но прекрасное. Золотые облака громоздились на горах, как новый ряд воздушных гор; перед воротами расстилалась широкая площадь; за нею базар кипел народом, потому что было воскресенье; босые мальчики-осетины, неся за плечами котомки с сотовым медом, вертелись вокруг меня; я их прогнал: мне было не до них, я начинал разделять беспокойство доброго штабс-капитана.

[¶15] Before ten minutes had passed the man we were awaiting appeared at the end of the square. He was walking with Colonel N., who accompanied him as far as the inn, said good-bye to him, and then turned back to the fortress. I immediately despatched one of the old soldiers for Maksim Maksimych.

> Russian: Не прошло десяти минут, как на конце площади показался тот, которого мы ожидали. Он шел с полковником Н…, который, доведя его до гостиницы, простился с ним и поворотил в крепость. Я тотчас же послал инвалида за Максимом Максимычем.

[¶16] Pechorin’s manservant went out to meet him and informed him that they were going to put to at once; he handed him a box of cigars, received a few orders, and went off about his business. His master lit a cigar, yawned once or twice, and sat down on the bench on the other side of the gate. I must now draw his portrait for you.

> Russian: Навстречу Печорина вышел его лакей и доложил, что сейчас станут закладывать, подал ему ящик с сигарами и, получив несколько приказаний, отправился хлопотать. Его господин, закурив сигару, зевнул раза два и сел на скамью по другую сторону ворот. Теперь я должен нарисовать его портрет.

[¶17] He was of medium height. His shapely, slim figure and broad shoulders gave evidence of a strong constitution, capable of enduring all the hardships of a nomad life and changes of climates, and of resisting with success both the demoralising effects of life in the Capital and the tempests of the soul. His velvet overcoat, which was covered with dust, was fastened by the two lower buttons only, and exposed to view linen of dazzling whiteness, which proved that he had the habits of a gentleman. His gloves, soiled by travel, seemed as though made expressly for his small, aristocratic hand, and when he took one glove off I was astonished at the thinness of his pale fingers. His gait was careless and indolent, but I noticed that he did not swing his arms--a sure sign of a certain secretiveness of character. These remarks, however, are the result of my own observations, and I have not the least desire to make you blindly believe in them. When he was in the act of seating himself on the bench his upright figure bent as if there was not a single bone in his back. The attitude of his whole body was expressive of a certain nervous weakness; he looked, as he sat, like one of Balzac’s thirty-year-old coquettes resting in her downy arm-chair after a fatiguing ball. From my first glance at his face I should not have supposed his age to be more than twenty-three, though afterwards I should have put it down as thirty. His smile had something of a child-like quality. His skin possessed a kind of feminine delicacy. His fair hair, naturally curly, most picturesquely outlined his pale and noble brow, on which it was only after lengthy observation that traces could be noticed of wrinkles, intersecting each other: probably they showed up more distinctly in moments of anger or mental disturbance. Notwithstanding the light colour of his hair, his moustaches and eyebrows were black--a sign of breeding in a man, just as a black mane and a black tail in a white horse. To complete the portrait, I will add that he had a slightly turned-up nose, teeth of dazzling whiteness, and brown eyes--I must say a few words more about his eyes.

> Russian: Он был среднего роста; стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение, способное переносить все трудности кочевой жизни и перемены климатов, не побежденное ни развратом столичной жизни, ни бурями душевными; пыльный бархатный сюртучок его, застегнутый только на две нижние пуговицы, позволял разглядеть ослепительно чистое белье, изобличавшее привычки порядочного человека; его запачканные перчатки казались нарочно сшитыми по его маленькой аристократической руке, и когда он снял одну перчатку, то я был удивлен худобой его бледных пальцев. Его походка была небрежна и ленива, но я заметил, что он не размахивал руками, — верный признак некоторой скрытности характера. Впрочем, это мои собственные замечания, основанные на моих же наблюдениях, и я вовсе не хочу вас заставить веровать в них слепо. Когда он опустился на скамью, то прямой стан его согнулся, как будто у него в спине не было ни одной косточки; положение всего его тела изобразило какую-то нервическую слабость: он сидел, как сидит бальзакова тридцатилетняя кокетка на своих пуховых креслах после утомительного бала. С первого взгляда на лицо его я бы не дал ему более двадцати трех лет, хотя после я готов был дать ему тридцать. В его улыбке было что-то детское. Его кожа имела какую-то женскую нежность; белокурые волосы, вьющиеся от природы, так живописно обрисовывали его бледный, благородный лоб, на котором, только по долгом наблюдении, можно было заметить следы морщин, пересекавших одна другую и, вероятно, обозначавшихся гораздо явственнее в минуты гнева или душевного беспокойства. Несмотря на светлый цвет его волос, усы его и брови были черные — признак породы в человеке, так, как черная грива и черный хвост у белой лошади. Чтоб докончить портрет, я скажу, что у него был немного вздернутый нос, зубы ослепительной белизны и карие глаза; о глазах я должен сказать еще несколько слов.

[¶18] In the first place, they never laughed when he laughed. Have you not happened, yourself, to notice the same peculiarity in certain people?... It is a sign either of an evil disposition or of deep and constant grief. From behind his half-lowered eyelashes they shone with a kind of phosphorescent gleam--if I may so express myself--which was not the reflection of a fervid soul or of a playful fancy, but a glitter like to that of smooth steel, blinding but cold. His glance--brief, but piercing and heavy--left the unpleasant impression of an indiscreet question and might have seemed insolent had it not been so unconcernedly tranquil. It may be that all these remarks came into my mind only after I had known some details of his life, and it may be, too, that his appearance would have produced an entirely different impression upon another; but, as you will not hear of him from anyone except myself, you will have to rest content, nolens volens, with the description I have given. In conclusion, I will say that, speaking generally, he was a very good-looking man, and had one of those original types of countenance which are particularly pleasing to women.

> Russian: Во-первых, они не смеялись, когда он смеялся! — Вам не случалось замечать такой странности у некоторых людей?.. Это признак — или злого нрава, или глубокой постоянной грусти. Из-за полуопущенных ресниц они сияли каким-то фосфорическим блеском, если можно так выразиться. То не было отражение жара душевного или играющего воображения: то был блеск, подобный блеску гладкой стали, ослепительный, но холодный; взгляд его — непродолжительный, но проницательный и тяжелый, оставлял по себе неприятное впечатление нескромного вопроса и мог бы казаться дерзким, если б не был столь равнодушно спокоен. Все эти замечания пришли мне на ум, может быть, только потому, что я знал некоторые подробности его жизни, и, может быть, на другого вид его произвел бы совершенно различное впечатление; но так как вы о нем не услышите ни от кого, кроме меня, то поневоле должны довольствоваться этим изображением. Скажу в заключение, что он был вообще очень недурен и имел одну из тех оригинальных физиономий, которые особенно нравятся женщинам светским.

[¶19] The horses were already put to; now and then the bell jingled on the shaft-bow; and the manservant had twice gone up to Pechorin with the announcement that everything was ready, but still there was no sign of Maksim Maksimych. Fortunately Pechorin was sunk in thought as he gazed at the jagged, blue peaks of the Caucasus, and was apparently by no means in a hurry for the road. I went up to him. “If you care to wait a little longer,” I said, “you will have the pleasure of meeting an old friend.” “Oh, exactly!” he answered quickly. “They told me so yesterday. Where is he, though?” I looked in the direction of the square and there I descried Maksim Maksimych running as hard as he could. In a few moments he was beside us. He was scarcely able to breathe; perspiration was rolling in large drops from his face; wet tufts of grey hair, escaping from under his cap, were glued to his forehead; his knees were shaking... He was about to throw himself on Pechorin’s neck, but the latter, rather coldly, though with a smile of welcome, stretched out his hand to him. For a moment the staff-captain was petrified, but then eagerly seized Pechorin’s hand in both his own. He was still unable to speak. “How glad I am to see you, my dear Maksim Maksimych! Well, how are you?” said Pechorin. “And... thou... you?” murmured the old man, with tears in his eyes. “What an age it is since I have seen you!... But where are you off to?”... “I am going to Persia--and farther.”... “But surely not immediately?... Wait a little, my dear fellow!... Surely we are not going to part at once?... What a long time it is since we have seen each other!”... “It is time for me to go, Maksim Maksimych,” was the reply. “Good heavens, good heavens! But where are you going to in such a hurry? There was so much I should have liked to tell you! So much to question you about!... Well, what of yourself? Have you retired?... What?... How have you been getting along?” “Getting bored!” answered Pechorin, smiling. “You remember the life we led in the fortress? A splendid country for hunting! You were awfully fond of shooting, you know!... And Bela?”... Pechorin turned just the slightest bit pale and averted his head. “Yes, I remember!” he said, almost immediately forcing a yawn.

> Russian: Лошади были уже заложены; колокольчик по временам звенел под дугою, и лакей уже два раза подходил к Печорину с докладом, что все готово, а Максим Максимыч еще не являлся. К счастию, Печорин был погружен в задумчивость, глядя на синие зубцы Кавказа, и кажется, вовсе не торопился в дорогу. Я подошел к нему. — Если вы захотите еще немного подождать, — сказал я, — то будете иметь удовольствие увидаться с старым приятелем… — Ах, точно! — быстро отвечал он, — мне вчера говорили: но где же он? — Я обернулся к площади и увидел Максима Максимыча, бегущего что было мочи… Через несколько минут он был уже возле нас; он едва мог дышать; пот градом катился с лица его; мокрые клочки седых волос, вырвавшись из-под шапки, приклеились ко лбу его; колени его дрожали… он хотел кинуться на шею Печорину, но тот довольно холодно, хотя с приветливой улыбкой, протянул ему руку. Штабс-капитан на минуту остолбенел, но потом жадно схватил его руку обеими руками: он еще не мог говорить. — Как я рад, дорогой Максим Максимыч. Ну, как вы поживаете? — сказал Печорин. — А… ты?.. а вы? — пробормотал со слезами на глазах старик… — сколько лет… сколько дней… да куда это?.. — Еду в Персию — и дальше… — Неужто сейчас?.. Да подождите, дражайший!.. Неужто сейчас расстанемся?.. Столько времени не видались… — Мне пора, Максим Максимыч, — был ответ. — Боже мой, боже мой! да куда это так спешите?.. Мне столько бы хотелось вам сказать… столько расспросить… Ну что? в отставке?.. как?.. что поделывали?.. — Скучал! — отвечал Печорин, улыбаясь. — А помните наше житье-бытье в крепости? Славная страна для охоты!.. Ведь вы были страстный охотник стрелять… А Бэла?.. Печорин чуть-чуть побледнел и отвернулся… — Да, помню! — сказал он, почти тотчас принужденно зевнув…

[¶20] Maksim Maksimych began to beg him to stay with him for a couple of hours or so longer. “We will have a splendid dinner,” he said. “I have two pheasants; and the Kakhetian wine is excellent here... not what it is in Georgia, of course, but still of the best sort... We will have a talk... You will tell me about your life in Petersburg... Eh?”... “In truth, there’s nothing for me to tell, dear Maksim Maksimych... However, good-bye, it is time for me to be off... I am in a hurry... I thank you for not having forgotten me,” he added, taking him by the hand.

> Russian: Максим Максимыч стал его упрашивать остаться с ним еще часа два. — Мы славно пообедаем, — говорил он, — у меня есть два фазана; а кахетинское здесь прекрасное… разумеется, не то, что в Грузии, однако лучшего сорта… Мы поговорим… вы мне расскажете про свое житье в Петербурге… А? — Право, мне нечего рассказывать, дорогой Максим Максимыч… Однако прощайте, мне пора… я спешу… Благодарю, что не забыли… — прибавил он, взяв его за руку.

[¶21] The old man knit his brows. He was grieved and angry, although he tried to hide his feelings. “Forget!” he growled. “I have not forgotten anything... Well, God be with you!... It is not like this that I thought we should meet.” “Come! That will do, that will do!” said Pechorin, giving him a friendly embrace. “Is it possible that I am not the same as I used to be?... What can we do? Everyone must go his own way... Are we ever going to meet again?--God only knows!” While saying this he had taken his seat in the carriage, and the coachman was already gathering up the reins. “Wait, wait!” cried Maksim Maksimych suddenly, holding on to the carriage door. “I was nearly forgetting altogether. Your papers were left with me, Grigori Aleksandrovich... I drag them about everywhere I go... I thought I should find you in Georgia, but this is where it has pleased Heaven that we should meet. What’s to be done with them?”... “Whatever you like!” answered Pechorin. “Good-bye.”... “So you are off to Persia?... But when will you return?” Maksim Maksimych cried after him.

> Russian: Старик нахмурил брови… он был печален и сердит, хотя старался скрыть это. — Забыть! — проворчал он, — я-то не забыл ничего… Ну, да бог с вами!.. Не так я думал с вами встретиться… — Ну полно, полно! — сказал Печорин. обняв его дружески, — неужели я не тот же?.. Что делать?.. всякому своя дорога… Удастся ли еще встретиться, — бог знает!.. — Говоря это, он уже сидел в коляске, и ямщик уже начал подбирать вожжи. — Постой, постой! — закричал вдруг Максим Максимыч, ухватясь за дверцы коляски, — совсем было/парт забыл… У меня остались ваши бумаги, Григорий Александрович… я их таскаю с собой… думал найти вас в Грузии, а вот где бог дал свидеться… Что мне с ними делать?.. — Что хотите! — отвечал Печорин. — Прощайте… — Так вы в Персию?.. а когда вернетесь?.. — кричал вслед Максим Максимыч…

[¶22] By this time the carriage was a long way off, but Pechorin made a sign with his hand which might be interpreted as meaning: “It is doubtful whether I shall return, and there is no reason, either, why I should!” The jingle of the bell and the clatter of the wheels along the flinty road had long ceased to be audible, but the poor old man still remained standing in the same place, deep in thought. “Yes,” he said at length, endeavouring to assume an air of indifference, although from time to time a tear of vexation glistened on his eyelashes. “Of course we were friends--well, but what are friends nowadays?... What could I be to him? I’m not rich; I’ve no rank; and, moreover, I’m not at all his match in years!--See what a dandy he has become since he has been staying in Petersburg again!... What a carriage!... What a quantity of luggage!... And such a haughty manservant too!”... These words were pronounced with an ironical smile. “Tell me,” he continued, turning to me, “what do you think of it? Come, what the devil is he off to Persia for now?... Good Lord, it is ridiculous--ridiculous!... But I always knew that he was a fickle man, and one you could never rely on!... But, indeed, it is a pity that he should come to a bad end... yet it can’t be otherwise!... I always did say that there is no good to be got out of a man who forgets his old friends!”... Hereupon he turned away in order to hide his agitation and proceeded to walk about the courtyard, around his cart, pretending to be examining the wheels, whilst his eyes kept filling with tears every moment. “Maksim Maksimych,” I said, going up to him, “what papers are these that Pechorin left you?”

> Russian: Коляска была уж далеко; но Печорин сделал знак рукой, который можно было перевести следующим образом: вряд ли! да и зачем?.. Давно уж не слышно было ни звона колокольчика, ни стука колес по кремнистой дороге, — а бедный старик еще стоял на том же месте в глубокой задумчивости. — Да, — сказал он наконец, стараясь принять равнодушный вид, хотя слеза досады по временам сверкала на его ресницах, — конечно, мы были приятели, — ну, да что приятели в нынешнем веке!.. Что ему во мне? Я не богат, не чиновен, да и по летам совсем ему не пара… Вишь, каким он франтом сделался, как побывал опять в Петербурге… Что за коляска!.. сколько поклажи!.. и лакей такой гордый!.. — Эти слова были произнесены с иронической улыбкой. — Скажите, — продолжал он, обратясь ко мне, — ну что вы об этом думаете?.. ну, какой бес несет его теперь в Персию?.. Смешно, ей-богу, смешно!.. Да я всегда знал, что он ветреный человек, на которого нельзя надеяться… А, право, жаль, что он дурно кончит… да и нельзя иначе!.. Уж я всегда говорил, что нет проку в том, кто старых друзей забывает!.. — Тут он отвернулся, чтоб скрыть свое волнение, пошел ходить по двору около своей повозки, показывая, будто осматривает колеса, тогда как глаза его поминутно наполнялись слезами. — Максим Максимыч, — сказал я, подошедши к нему, — а что это за бумаги вам оставил Печорин?

[¶23] “Goodness knows! Notes of some sort”... “What will you do with them?” “What? I’ll have cartridges made of them.” “Hand them over to me instead.” He looked at me in surprise, growled something through his teeth, and began to rummage in his portmanteau. Out he drew a writing-book and threw it contemptuously on the ground; then a second--a third--a tenth shared the same fate. There was something childish in his vexation, and it struck me as ridiculous and pitiable... “Here they are,” he said. “I congratulate you on your find!”... “And I may do anything I like with them?” “Yes, print them in the newspapers, if you like. What is it to me? Am I a friend or relation of his? It is true that for a long time we lived under one roof... but aren’t there plenty of people with whom I have lived?”...

> Russian: — А бог его знает! какие-то записки… — Что вы из них сделаете? — Что? а велю наделать патронов. — Отдайте их лучше мне. Он посмотрел на меня с удивлением, проворчал что-то сквозь зубы и начал рыться в чемодане; вот он вынул одну тетрадку и бросил ее с презрением на землю; потом другая, третья и десятая имели ту же участь: в его досаде было что-то детское; мне стало смешно и жалко… — Вот они все, — сказал он, — поздравляю вас с находкою… — И я могу делать с ними все, что хочу? — Хоть в газетах печатайте. Какое мне дело?.. Что, я разве друг его какой?.. или родственник? Правда, мы жили долго под одной кровлей… А мало ли с кем я не жил?..

[¶24] I seized the papers and lost no time in carrying them away, fearing that the staff-captain might repent his action. Soon somebody came to tell us that the “Adventure” would set off in an hour’s time. I ordered the horses to be put to. I had already put my cap on when the staff-captain entered the room. Apparently he had not got ready for departure. His manner was somewhat cold and constrained. “You are not going, then, Maksim Maksimych?” “No, sir!” “But why not?” “Well, I have not seen the Commandant yet, and I have to deliver some Government things.” “But you did go, you know.” “I did, of course,” he stammered, “but he was not at home... and I did not wait.”

> Russian: Я схватил бумаги и поскорее унес их, боясь, чтоб штабс-капитан не раскаялся. Скоро пришли нам объявить, что через час тронется оказия; я велел закладывать. Штабс-капитан вошел в комнату в то время, когда я уже надевал шапку; он, казалось, не готовился к отъезду; у него был какой-то принужденный, холодный вид. — А вы, Максим Максимыч, разве не едете? — Нет-с. — А что так? — Да я еще коменданта не видал, а мне надо сдать ему кой-какие казенные вещи… — Да ведь вы же были у него? — Был, конечно, — сказал он, заминаясь — да его дома не было… а я не дождался.

[¶25] I understood. For the first time in his life, probably, the poor old man had, to speak by the book, thrown aside official business ‘for the sake of his personal requirements’... and how he had been rewarded! “I am very sorry, Maksim Maksimych, very sorry indeed,” I said, “that we must part sooner than necessary.” “What should we rough old men be thinking of to run after you? You young men are fashionable and proud: under the Circassian bullets you are friendly enough with us... but when you meet us afterwards you are ashamed even to give us your hand!” “I have not deserved these reproaches, Maksim Maksimych.” “Well, but you know I’m quite right. However, I wish you all good luck and a pleasant journey.”

> Russian: Я понял его: бедный старик, в первый раз от роду, может быть, бросил дела службы для собственной надобности, говоря языком бумажным, — и как же он был награжден! — Очень жаль, — сказал я ему, — очень жаль, Максим Максимыч, что нам до срока надо расстаться. — Где нам, необразованным старикам, за вами гоняться!.. Вы молодежь светская, гордая: еще пока здесь, под черкесскими пулями, так вы туда-сюда… а после встретишься, так стыдитесь и руку протянуть нашему брату. — Я не заслужил этих упреков, Максим Максимыч. — Да я, знаете, так, к слову говорю: а впрочем, желаю вам всякого счастия и веселой дороги.

[¶26] We took a rather cold farewell of each other. The kind-hearted Maksim Maksimych had become the obstinate, cantankerous staff-captain! And why? Because Pechorin, through absent-mindedness or from some other cause, had extended his hand to him when Maksim Maksimych was going to throw himself on his neck! Sad it is to see when a young man loses his best hopes and dreams, when from before his eyes is withdrawn the rose-hued veil through which he has looked upon the deeds and feelings of mankind; although there is the hope that the old illusions will be replaced by new ones, none the less evanescent, but, on the other hand, none the less sweet. But wherewith can they be replaced when one is at the age of Maksim Maksimych? Do what you will, the heart hardens and the soul shrinks in upon itself.

> Russian: Мы простились довольно сухо. Добрый Максим Максимыч сделался упрямым, сварливым штабс-капитаном! И отчего? Оттого, что Печорин в рассеянности или от другой причины протянул ему руку, когда тот хотел кинуться ему на шею! Грустно видеть, когда юноша теряет лучшие свои надежды и мечты, когда пред ним отдергивается розовый флер, сквозь который он смотрел на дела и чувства человеческие, хотя есть надежда, что он заменит старые заблуждения новыми, не менее проходящими, но зато не менее сладкими… Но чем их заменить в лета Максима Максимыча? Поневоле сердце очерствеет и душа закроется…

[¶27] I departed--alone.

> Russian: Я уехал один.

## 6. Pechorin’s Journal: Preface · Предисловие к журналу Печорина

Source: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/6/#p-N

[¶0] I LEARNED not long ago that Pechorin had died on his way back from Persia. The news afforded me great delight; it gave me the right to print these notes; and I have taken advantage of the opportunity of putting my name at the head of another person’s productions. Heaven grant that my readers may not punish me for such an innocent deception!

> Russian: Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие меня очень обрадовало: оно давало мне право печатать эти записки, и я воспользовался случаем поставить имя над чужим произведением. Дай Бог, чтоб читатели меня не наказали за такой невинный подлог!

[¶1] I must now give some explanation of the reasons which have induced me to betray to the public the inmost secrets of a man whom I never knew. If I had even been his friend, well and good: the artful indiscretion of the true friend is intelligible to everybody; but I only saw Pechorin once in my life--on the high-road--and, consequently, I cannot cherish towards him that inexplicable hatred, which, hiding its face under the mask of friendship, awaits but the death or misfortune of the beloved object to burst over its head in a storm of reproaches, admonitions, scoffs and regrets.

> Russian: Теперь я должен несколько объяснить причины, побудившие меня предать публике сердечные тайны человека, которого я никогда не знал. Добро бы я был еще его другом: коварная нескромность истинного друга понятна каждому; но я видел его только раз в моей жизни на большой дороге, следовательно, не могу питать к нему той неизъяснимой ненависти, которая, таясь под личиною дружбы, ожидает только смерти или несчастия любимого предмета, чтоб разразиться над его головою градом упреков, советов, насмешек и сожалений.

[¶2] On reading over these notes, I have become convinced of the sincerity of the man who has so unsparingly exposed to view his own weaknesses and vices. The history of a man’s soul, even the pettiest soul, is hardly less interesting and useful than the history of a whole people; especially when the former is the result of the observations of a mature mind upon itself, and has been written without any egoistical desire of arousing sympathy or astonishment. Rousseau’s Confessions has precisely this defect--he read it to his friends.

> Russian: Перечитывая эти записки, я убедился в искренности того, кто так беспощадно выставлял наружу собственные слабости и пороки. История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она — следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление. Исповедь Руссо имеет уже недостаток, что он читал ее своим друзьям.

[¶3] And, so, it is nothing but the desire to be useful that has constrained me to print fragments of this diary which fell into my hands by chance. Although I have altered all the proper names, those who are mentioned in it will probably recognise themselves, and, it may be, will find some justification for actions for which they have hitherto blamed a man who has ceased henceforth to have anything in common with this world. We almost always excuse that which we understand.

> Russian: Итак, одно желание пользы заставило меня напечатать отрывки из журнала, доставшегося мне случайно. Хотя я переменил все собственные имена, но те, о которых в нем говорится, вероятно себя узнают, и, может быть, они найдут оправдания поступкам, в которых до сей поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего общего с здешним миром: мы почти всегда извиняем то, что понимаем.

[¶4] I have inserted in this book only those portions of the diary which refer to Pechorin’s sojourn in the Caucasus. There still remains in my hands a thick writing-book in which he tells the story of his whole life. Some time or other that, too, will present itself before the tribunal of the world, but, for many and weighty reasons, I do not venture to take such a responsibility upon myself now.

> Russian: Я поместил в этой книге только то, что относилось к пребывания Печорина на Кавказе; в моих руках осталась еще толстая тетрадь, где он рассказывает всю жизнь свою. Когда-нибудь и она явится на суд света; но теперь я не смею взять на себя эту ответственность по многим важным причинам.

[¶5] Possibly some readers would like to know my own opinion of Pechorin’s character. My answer is: the title of this book. “But that is malicious irony!” they will say... I know not.

> Russian: Может быть, некоторые читатели захотят узнать мое мнение о характере Печорина? — Мой ответ — заглавие этой книги. "Да это злая ирония!" — скажут они. — Не знаю.

## 7. Taman · Тамань

Source: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/7/#p-N

[¶0] TAMAN is the nastiest little hole of all the seaports of Russia. I was all but starved there, to say nothing of having a narrow escape of being drowned. I arrived late at night by the post-car. The driver stopped the tired troika at the gate of the only stone-built house that stood at the entrance to the town. The sentry, a Cossack from the Black Sea, hearing the jingle of the bell, cried out, sleepily, in his barbarous voice, “Who goes there?” An under-officer of Cossacks and a headborough came out. I explained that I was an officer bound for the active-service detachment on Government business, and I proceeded to demand official quarters. The headborough conducted us round the town. Whatever hut we drove up to we found to be occupied. The weather was cold; I had not slept for three nights; I was tired out, and I began to lose my temper. “Take me somewhere or other, you scoundrel!” I cried; “to the devil himself, so long as there’s a place to put up at!” “There is one other lodging,” answered the headborough, scratching his head. “Only you won’t like it, sir. It is uncanny!” Failing to grasp the exact signification of the last phrase, I ordered him to go on, and, after a lengthy peregrination through muddy byways, at the sides of which I could see nothing but old fences, we drove up to a small cabin, right on the shore of the sea.

> Russian: Тамань — самый скверный городишко из всех приморских городов России. Я там чуть-чуть не умер с голода, да еще в добавок меня хотели утопить. Я приехал на перекладной тележке поздно ночью. Ямщик остановил усталую тройку у ворот единственного каменного дома, что при въезде. Часовой, черноморский казак, услышав звон колокольчика, закричал спросонья диким голосом: "Кто идет?" Вышел урядник и десятник. Я им объяснил, что я офицер, еду в действующий отряд по казенной надобности, и стал требовать казенную квартиру. Десятник нас повел по городу. К которой избе ни подъедем — занята. Было холодно, я три ночи не спал, измучился и начинал сердиться. "Веди меня куда-нибудь, разбойник! хоть к черту, только к месту!" — закричал я. "Есть еще одна фатера, — отвечал десятник, почесывая затылок, — только вашему благородию не понравится; там нечисто!" Не поняв точного значения последнего слова, я велел ему идти вперед и после долгого странствования по грязным переулкам, где по сторонам я видел одни только ветхие заборы, мы подъехали к небольшой хате на самом берегу моря.

[¶1] The full moon was shining on the little reed-thatched roof and the white walls of my new dwelling. In the courtyard, which was surrounded by a wall of rubble-stone, there stood another miserable hovel, smaller and older than the first and all askew. The shore descended precipitously to the sea, almost from its very walls, and down below, with incessant murmur, plashed the dark-blue waves. The moon gazed softly upon the watery element, restless but obedient to it, and I was able by its light to distinguish two ships lying at some distance from the shore, their black rigging motionless and standing out, like cobwebs, against the pale line of the horizon. “There are vessels in the harbour,” I said to myself. “To-morrow I will set out for Gelenjik.”

> Russian: Полный месяц светил на камышовую крышу и белые стены моего нового жилища; на дворе, обведенном оградой из булыжника, стояла избочась другая лачужка, менее и древнее первой. Берег обрывом спускался к морю почти у самых стен ее, и внизу с беспрерывным ропотом плескались темно-синие волны. Луна тихо смотрела на беспокойную, но покорную ей стихию, и я мог различить при свете ее, далеко от берега, два корабля, которых черные снасти, подобно паутине, неподвижно рисовались на бледной черте небосклона. "Суда в пристани есть, — подумал я, — завтра отправлюсь в Геленджик".

[¶2] I had with me, in the capacity of soldier-servant, a Cossack of the frontier army. Ordering him to take down the portmanteau and dismiss the driver, I began to call the master of the house. No answer! I knocked--all was silent within!... What could it mean? At length a boy of about fourteen crept out from the hall. “Where is the master?” “There isn’t one.” “What! No master?” “None!” “And the mistress?” “She has gone off to the village.” “Who will open the door for me, then?” I said, giving it a kick. The door opened of its own accord, and a breath of moisture-laden air was wafted from the hut. I struck a lucifer match and held it to the boy’s face. It lit up two white eyes. He was totally blind, obviously so from birth. He stood stock-still before me, and I began to examine his features.

> Russian: При мне исправлял должность денщика линейский казак. Велев ему выложить чемодан и отпустить извозчика, я стал звать хозяина — молчат; стучу — молчат… что это? Наконец из сеней выполз мальчик лет четырнадцати. «Где хозяин?" — "Нема". — "Как? совсем нету?" — "Совсим". — "А хозяйка?" — "Побигла в слободку". — "Кто же мне отопрет дверь?" — сказал я, ударив в нее ногою. Дверь сама отворилась; из хаты повеяло сыростью. Я засветил серную спичку и поднес ее к носу мальчика: она озарила два белые глаза. Он был слепой, совершенно слепой от природы. Он стоял передо мною неподвижно, и я начал рассматривать черты его лица.

[¶3] I confess that I have a violent prejudice against all blind, one-eyed, deaf, dumb, legless, armless, hunchbacked, and such-like people. I have observed that there is always a certain strange connection between a man’s exterior and his soul; as, if when the body loses a limb, the soul also loses some power of feeling.

> Russian: Признаюсь, я имею сильное предубеждение против всех слепых, кривых, глухих, немых, безногих, безруких, горбатых и проч. Я замечал, что всегда есть какое-то странное отношение между наружностью человека и его душою: как будто с потерею члена душа теряет какое-нибудь чувство.

[¶4] And so I began to examine the blind boy’s face. But what could be read upon a face from which the eyes are missing?... For a long time I gazed at him with involuntary compassion, when suddenly a scarcely perceptible smile flitted over his thin lips, producing, I know not why, a most unpleasant impression upon me. I began to feel a suspicion that the blind boy was not so blind as he appeared to be. In vain I endeavoured to convince myself that it was impossible to counterfeit cataracts; and besides, what reason could there be for doing such a thing? But I could not help my suspicions. I am easily swayed by prejudice... “You are the master’s son?” I asked at length. “No.”

> Russian: Итак, я начал рассматривать лицо слепого; но что прикажете прочитать на лице, у которого нет глаз? Долго я глядел на него с небольшим сожалением, как вдруг едва приметная улыбка пробежала по тонким губам его, и, не знаю отчего, она произвела на меня самое неприятное впечатление. В голове моей родилось подозрение, что этот слепой не так слеп, как оно кажется; напрасно я старался уверить себя, что бельмы подделать невозможно, да и с какой целью? Но что делать? я часто склонен к предубеждениям…

[¶5] “Who are you, then?” “An orphan--a poor boy.” “Has the mistress any children?” “No, her daughter ran away and crossed the sea with a Tartar.” “What sort of a Tartar?” “The devil only knows! A Crimean Tartar, a boatman from Kerch.” I entered the hut. Its whole furniture consisted of two benches and a table, together with an enormous chest beside the stove. There was not a single ikon to be seen on the wall--a bad sign! The sea-wind burst in through the broken window-pane. I drew a wax candle-end from my portmanteau, lit it, and began to put my things out. My sabre and gun I placed in a corner, my pistols I laid on the table. I spread my felt cloak out on one bench, and the Cossack his on the other. In ten minutes the latter was snoring, but I could not go to sleep--the image of the boy with the white eyes kept hovering before me in the dark.

> Russian: «Ты хозяйский сын?" — спросил я его наконец. — "Ни". — "Кто же ты?" — «Сирота, убогой". — "А у хозяйки есть дети?" — "Ни; была дочь, да утикла за море с татарином". — "С каким татарином?" — "А бис его знает! крымский татарин, лодочник из Керчи". Я взошел в хату: две лавки и стол, да огромный сундук возле печи составляли всю его мебель. На стене ни одного образа — дурной знак! В разбитое стекло врывался морской ветер. Я вытащил из чемодана восковой огарок и, засветив его, стал раскладывать вещи, поставил в угол шашку и ружье, пистолеты положил на стол, разостлал бурку на лавке, казак свою на другой; через десять минут он захрапел, но я не мог заснуть: передо мной во мраке все вертелся мальчик с белыми глазами.

[¶6] About an hour passed thus. The moon shone in at the window and its rays played along the earthen floor of the hut. Suddenly a shadow flitted across the bright strip of moonshine which intersected the floor. I raised myself up a little and glanced out of the window. Again somebody ran by it and disappeared--goodness knows where! It seemed impossible for anyone to descend the steep cliff overhanging the shore, but that was the only thing that could have happened. I rose, threw on my tunic, girded on a dagger, and with the utmost quietness went out of the hut. The blind boy was coming towards me. I hid by the fence, and he passed by me with a sure but cautious step. He was carrying a parcel under his arm. He turned towards the harbour and began to descend a steep and narrow path. “On that day the dumb will cry out and the blind will see,” I said to myself, following him just close enough to keep him in sight.

> Russian: Так прошло около часа. Месяц светил в окно, и луч его играл по земляному полу хаты. Вдруг на яркой полосе, пересекающей пол, промелькнула тень. Я привстал и взглянул в окно: кто-то вторично пробежал мимо его и скрылся Бог знает куда. Я не мог полагать, чтоб это существо сбежало по отвесу берега; однако иначе ему некуда было деваться. Я встал, накинул бешмет, опоясал кинжал и тихо-тихо вышел из хаты; навстречу мне слепой мальчик. Я притаился у забора, и он верной, но осторожной поступью прошел мимо меня. Под мышкой он нес какой-то узел, и повернув к пристани, стал спускаться по узкой и крутой тропинке. "В тот день немые возопиют и слепые прозрят", — подумал я, следуя за ним в таком расстоянии, чтоб не терять его из вида.

[¶7] Meanwhile the moon was becoming overcast by clouds and a mist had risen upon the sea. The lantern alight in the stern of a ship close at hand was scarcely visible through the mist, and by the shore there glimmered the foam of the waves, which every moment threatened to submerge it. Descending with difficulty, I stole along the steep declivity, and all at once I saw the blind boy come to a standstill and then turn down to the right. He walked so close to the water’s edge that it seemed as if the waves would straightway seize him and carry him off. But, judging by the confidence with which he stepped from rock to rock and avoided the water-channels, this was evidently not the first time that he had made that journey. Finally he stopped, as though listening for something, squatted down upon the ground, and laid the parcel beside him. Concealing myself behind a projecting rock on the shore, I kept watch on his movements. After a few minutes a white figure made its appearance from the opposite direction. It came up to the blind boy and sat down beside him. At times the wind wafted their conversation to me. “Well?” said a woman’s voice. “The storm is violent; Yanko will not be here.” “Yanko is not afraid of the storm!” the other replied. “The mist is thickening,” rejoined the woman’s voice, sadness in its tone. “In the mist it is all the easier to slip past the guardships,” was the answer. “And if he is drowned?” “Well, what then? On Sunday you won’t have a new ribbon to go to church in.”

> Russian: Между тем луна начала одеваться тучами и на море поднялся туман; едва сквозь него светился фонарь на корме ближнего корабля; у берега сверкала пена валунов, ежеминутно грозящих его потопить. Я, с трудом спускаясь, пробирался по крутизне, и вот вижу: слепой приостановился, потом повернул низом направо; он шел так близко от воды, что казалось, сейчас волна его схватит и унесет, но видно, это была не первая его прогулка, судя по уверенности, с которой он ступал с камня на камень и избегал рытвин. Наконец он остановился, будто прислушиваясь к чему-то, присел на землю и положил возле себя узел. Я наблюдал за его движениями, спрятавшись за выдавшеюся скалою берега. Спустя несколько минут с противоположной стороны показалась белая фигура; она подошла к слепому и села возле него. Ветер по временам приносил мне их разговор. — Что, слепой? — сказал женский голос, — буря сильна. Янко не будет. — Янко не боится бури, отвечал тот. — Туман густеет, — возразил опять женский голос с выражением печали. — В тумане лучше пробраться мимо сторожевых судов, — был ответ. — А если он утонет? — Ну что ж? в воскресенье ты пойдешь в церковь без новой ленты.

[¶8] An interval of silence followed. One thing, however, struck me--in talking to me the blind boy spoke in the Little Russian dialect, but now he was expressing himself in pure Russian. “You see, I am right!” the blind boy went on, clapping his hands. “Yanko is not afraid of sea, nor winds, nor mist, nor coastguards! Just listen! That is not the water plashing, you can’t deceive me--it is his long oars.”

> Russian: Последовало молчание; меня, однако поразило одно: слепой говорил со мною малороссийским наречием, а теперь изъяснялся чисто по-русски. — Видишь, я прав, — сказал опять слепой, ударив в ладоши, — Янко не боится ни моря, ни ветров, ни тумана, ни береговых сторожей; это не вода плещет, меня не обманешь, — это его длинные весла.

[¶9] The woman sprang up and began anxiously to gaze into the distance. “You are raving!” she said. “I cannot see anything.” I confess that, much as I tried to make out in the distance something resembling a boat, my efforts were unsuccessful. About ten minutes passed thus, when a black speck appeared between the mountains of the waves! At one time it grew larger, at another smaller. Slowly rising upon the crests of the waves and swiftly descending from them, the boat drew near to the shore. “He must be a brave sailor,” I thought, “to have determined to cross the twenty versts of strait on a night like this, and he must have had a weighty reason for doing so.” Reflecting thus, I gazed with an involuntary beating of the heart at the poor boat. It dived like a duck, and then, with rapidly swinging oars--like wings--it sprang forth from the abyss amid the splashes of the foam. “Ah!” I thought, “it will be dashed against the shore with all its force and broken to pieces!” But it turned aside adroitly and leaped unharmed into a little creek. Out of it stepped a man of medium height, wearing a Tartar sheepskin cap. He waved his hand, and all three set to work to drag something out of the boat. The cargo was so large that, to this day, I cannot understand how it was that the boat did not sink.

> Russian: Женщина вскочила и стала всматриваться в даль с видом беспокойства. — Ты бредишь, слепой, — сказала она, — я ничего не вижу. Признаюсь, сколько я ни старался различить вдалеке что-нибудь наподобие лодки, но безуспешно. Так прошло минут десять; и вот показалась между горами волн черная точка; она то увеличивалась, то уменьшалась. Медленно поднимаясь на хребты волн, быстро спускаясь с них, приближалась к берегу лодка. Отважен был пловец, решившийся в такую ночь пуститься через пролив на расстояние двадцати верст, и важная должна быть причина, его к тому побудившая! Думая так, я с невольном биением сердца глядел на бедную лодку; но она, как утка, ныряла и потом, быстро взмахнув веслами, будто крыльями, выскакивала из пропасти среди брызгов пены; и вот, я думал, она ударится с размаха об берег и разлетится вдребезги; но она ловко повернулась боком и вскочила в маленькую бухту невредима. Из нее вышел человек среднего роста, в татарской бараньей шапке; он махнул рукою, и все трое принялись вытаскивать что-то из лодки; груз был так велик, что я до сих пор не понимаю, как она не потонула.

[¶10] Each of them shouldered a bundle, and they set off along the shore, and I soon lost sight of them. I had to return home; but I confess I was rendered uneasy by all these strange happenings, and I found it hard to await the morning.

> Russian: Взяв на плечи каждый по узлу, они пустились вдоль по берегу, и скоро я потерял их из вида. Надо было вернуться домой; но, признаюсь, все эти странности меня тревожили, и я насилу дождался утра.

[¶11] My Cossack was very much astonished when, on waking up, he saw me fully dressed. I did not, however, tell him the reason. For some time I stood at the window, gazing admiringly at the blue sky all studded with wisps of cloud, and at the distant shore of the Crimea, stretching out in a lilac-coloured streak and ending in a cliff, on the summit of which the white tower of the lighthouse was gleaming. Then I betook myself to the fortress, Phanagoriya, in order to ascertain from the Commandant at what hour I should depart for Gelenjik.

> Russian: Казак мой был очень удивлен, когда, проснувшись, увидел меня совсем одетого; я ему, однако ж, не сказал причины. Полюбовавшись несколько времени из окна на голубое небо, усеянное разорванными облачками, на дальний берег Крыма, который тянется лиловой полосой и кончается утесом, на вершине коего белеется маячная башня, я отправился в крепость Фанагорию, чтоб узнать от коменданта о часе моего отъезда в Геленджик.

[¶12] But the Commandant, alas! could not give me any definite information. The vessels lying in the harbour were all either guard-ships or merchant-vessels which had not yet even begun to take in lading. “Maybe in about three or four days’ time a mail-boat will come in,” said the Commandant, “and then we shall see.” I returned home sulky and wrathful. My Cossack met me at the door with a frightened countenance. “Things are looking bad, sir!” he said. “Yes, my friend; goodness only knows when we shall get away!” Hereupon he became still more uneasy, and, bending towards me, he said in a whisper: “It is uncanny here! I met an under-officer from the Black Sea to-day--he’s an acquaintance of mine--he was in my detachment last year. When I told him where we were staying, he said, ‘That place is uncanny, old fellow; they’re wicked people there!’... And, indeed, what sort of a blind boy is that? He goes everywhere alone, to fetch water and to buy bread at the bazaar. It is evident they have become accustomed to that sort of thing here.” “Well, what then? Tell me, though, has the mistress of the place put in an appearance?” “During your absence to-day, an old woman and her daughter arrived.” “What daughter? She has no daughter!” “Goodness knows who it can be if it isn’t her daughter; but the old woman is sitting over there in the hut now.”

> Russian: Но, увы; комендант ничего не мог сказать мне решительного. Суда, стоящие в пристани, были все — или сторожевые, или купеческие, которые еще даже не начинали нагружаться. "Может быть, дня через три, четыре придет почтовое судно, сказал комендант, — и тогда — мы увидим". Я вернулся домой угрюм и сердит. Меня в дверях встретил казак мой с испуганным лицом. — Плохо, ваше благородие! — сказал он мне. — Да, брат, Бог знает когда мы отсюда уедем! — Тут он еще больше встревожился и, наклонясь ко мне, сказал шепотом: — Здесь нечисто! Я встретил сегодня черноморского урядника, он мне знаком — был прошлого года в отряде, как я ему сказал, где мы остановились, а он мне: "Здесь, брат, нечисто, люди недобрые!.." Да и в самом деле, что это за слепой! ходит везде один, и на базар, за хлебом, и за водой… уж видно, здесь к этому привыкли. — Да что ж? по крайней мере показалась ли хозяйка? — Сегодня без вас пришла старуха и с ней дочь. — Какая дочь? У нее нет дочери. — А Бог ее знает, кто она, коли не дочь; да вон старуха сидит теперь в своей хате.

[¶13] I entered the hovel. A blazing fire was burning in the stove, and they were cooking a dinner which struck me as being a rather luxurious one for poor people. To all my questions the old woman replied that she was deaf and could not hear me. There was nothing to be got out of her. I turned to the blind boy who was sitting in front of the stove, putting twigs into the fire. “Now, then, you little blind devil,” I said, taking him by the ear. “Tell me, where were you roaming with the bundle last night, eh?”

> Russian: Я взошел в лачужку. Печь была жарко натоплена, и в ней варился обед, довольно роскошный для бедняков. Старуха на все мои вопросы отвечала, что она глухая, не слышит. Что было с ней делать? Я обратился к слепому, который сидел перед печью и подкладывал в огонь хворост. "Ну-ка, слепой чертенок, — сказал я, взяв его за ухо, — говори, куда ты ночью таскался с узлом, а?"

[¶14] The blind boy suddenly burst out weeping, shrieking and wailing. “Where did I go? I did not go anywhere... With the bundle?... What bundle?” This time the old woman heard, and she began to mutter: “Hark at them plotting, and against a poor boy too! What are you touching him for? What has he done to you?” I had enough of it, and went out, firmly resolved to find the key to the riddle.

> Russian: Вдруг мой слепой заплакал, закричал, заохал: "Куды я ходив?.. никуды не ходив… с узлом? яким узлом?" Старуха на этот раз услышала и стала ворчать: «Вот выдумывают, да еще на убогого! за что вы его? что он вам сделал?" Мне это надоело, и я вышел, твердо решившись достать ключ этой загадки.

[¶15] I wrapped myself up in my felt cloak and, sitting down on a rock by the fence, gazed into the distance. Before me stretched the sea, agitated by the storm of the previous night, and its monotonous roar, like the murmur of a town over which slumber is beginning to creep, recalled bygone years to my mind, and transported my thoughts northward to our cold Capital. Agitated by my recollections, I became oblivious of my surroundings. About an hour passed thus, perhaps even longer. Suddenly something resembling a song struck upon my ear. It was a song, and the voice was a woman’s, young and fresh--but, where was it coming from?... I listened; it was a harmonious melody--now long-drawnout and plaintive, now swift and lively. I looked around me--there was nobody to be seen. I listened again--the sounds seemed to be falling from the sky. I raised my eyes. On the roof of my cabin was standing a young girl in a striped dress and with her hair hanging loose--a regular water-nymph. Shading her eyes from the sun’s rays with the palm of her hand, she was gazing intently into the distance. At one time, she would laugh and talk to herself, at another, she would strike up her song anew.

> Russian: Я завернулся в бурку и сел у забора на камень, поглядывая вдаль; передо мной тянулось ночною бурею взволнованное море, и однообразный шум его, подобный ропоту засыпающегося города, напомнил мне старые годы, перенес мои мысли на север, в нашу холодную столицу. Волнуемый воспоминаниями, я забылся… Так прошло около часа, может быть и более… Вдруг что-то похожее на песню поразило мой слух. Точно, это была песня, и женский, свежий голосок, — но откуда?.. Прислушиваюсь — напев старинный, то протяжный и печальный, то быстрый и живой. Оглядываюсь — никого нет кругом; прислушиваюсь снова — звуки как будто падают с неба. Я поднял глаза: на крыше хаты моей стояла девушка в полосатом платье с распущенными косами, настоящая русалка. Защитив глаза ладонью от лучей солнца, она пристально всматривалась в даль, то смеялась и рассуждала сама с собой, то запевала снова песню.

[¶16] I have retained that song in my memory, word for word:

> Russian: Я запомнил эту песню от слова до слова:

[¶17] At their own free will They seem to wander O’er the green sea yonder, Those ships, as still They are onward going, With white sails flowing. And among those ships My eye can mark My own dear barque: By two oars guided (All unprovided With sails) it slips. The storm-wind raves: And the old ships--see! With wings spread free, Over the waves They scatter and flee!

> Russian: Как по вольной волюшке — По зелену морю, Ходят все кораблики Белопарусники. Промеж тех корабликов Моя лодочка, Лодка неснащенная, Двухвесельная. Буря ль разыграется — Старые кораблики Приподымут крылышки, По морю размечутся.

[¶18] The sea I will hail With obeisance deep: “Thou base one, hark! Thou must not fail My little barque From harm to keep!” For lo! ‘tis bearing Most precious gear, And brave and daring The arms that steer Within the dark My little barque.

> Russian: Стану морю кланяться Я низехонько: «Уж не тронь ты, злое море, Мою лодочку: Везет моя лодочка Вещи драгоценные. Правит ею в темну ночь Буйная головушка".

[¶19] Involuntarily the thought occurred to me that I had heard the same voice the night before. I reflected for a moment, and when I looked up at the roof again there was no girl to be seen. Suddenly she darted past me, with another song on her lips, and, snapping her fingers, she ran up to the old woman. Thereupon a quarrel arose between them. The old woman grew angry, and the girl laughed loudly. And then I saw my Undine running and gambolling again. She came up to where I was, stopped, and gazed fixedly into my face as if surprised at my presence. Then she turned carelessly away and went quietly towards the harbour. But this was not all. The whole day she kept hovering around my lodging, singing and gambolling without a moment’s interruption. Strange creature! There was not the slightest sign of insanity in her face; on the contrary, her eyes, which were continually resting upon me, were bright and piercing. Moreover, they seemed to be endowed with a certain magnetic power, and each time they looked at me they appeared to be expecting a question. But I had only to open my lips to speak, and away she would run, with a sly smile.

> Russian: Мне невольно пришло на мысль, что ночью я слышал тот же голос; я на минуту задумался, и когда снова посмотрел на крышу, девушки там уж не было. Вдруг она пробежала мимо меня, напевая что-то другое, и, пощелкивая пальцами, вбежала к старухе, и тут начался между ними спор. Старуха сердилась, она громко хохотала. И вот вижу, бежит опять вприпрыжку моя ундина: поравнявшись со мной, она остановилась и пристально посмотрела мне в глаза, как будто удивленная моим присутствием; потом небрежно обернулась и тихо пошла к пристани. Этим не кончилось: целый день она вертелась около моей квартиры; пенье и прыганье не прекращались ни на минуту. Странное существо! На лице ее не было никаких признаков безумия; напротив, глаза ее с бойкою проницательностью останавливались на мне, и эти глаза, казалось, были одарены какою-то магнетическою властью, и всякий раз они как будто бы ждали вопроса. Но только я начинал говорить, она убегала, коварно улыбаясь.

[¶20] Certainly never before had I seen a woman like her. She was by no means beautiful; but, as in other matters, I have my own prepossessions on the subject of beauty. There was a good deal of breeding in her... Breeding in women, as in horses, is a great thing: a discovery, the credit of which belongs to young France. It--that is to say, breeding, not young France--is chiefly to be detected in the gait, in the hands and feet; the nose, in particular, is of the greatest significance. In Russia a straight nose is rarer than a small foot. My songstress appeared to be not more than eighteen years of age. The unusual suppleness of her figure, the characteristic and original way she had of inclining her head, her long, light-brown hair, the golden sheen of her slightly sunburnt neck and shoulders, and especially her straight nose--all these held me fascinated. Although in her sidelong glances I could read a certain wildness and disdain, although in her smile there was a certain vagueness, yet--such is the force of predilections--that straight nose of hers drove me crazy. I fancied that I had found Goethe’s Mignon--that queer creature of his German imagination. And, indeed, there was a good deal of similarity between them; the same rapid transitions from the utmost restlessness to complete immobility, the same enigmatical speeches, the same gambols, the same strange songs. Towards evening I stopped her at the door and entered into the following conversation with her. “Tell me, my beauty,” I asked, “what were you doing on the roof to-day?”

> Russian: Решительно, я никогда подобной женщины не видывал. Она была далеко не красавица, но я имею свои предубеждения также и насчет красоты. В ней было много породы… порода в женщинах, как и в лошадях, великое дело; это открытие принадлежит Юной Франции. Она, то есть порода, а не Юная Франция, большею частью изобличается в поступи, в руках и ногах; особенно нос много значит. Правильный нос в России реже маленькой ножки. Моей певунье казалось не более восемнадцати лет. Необыкновенная гибкость ее стана, особенное, ей только свойственное наклонение головы, длинные русые волосы, какой-то золотистый отлив ее слегка загорелой кожи на шее и плечах и особенно правильный нос — все это было для меня обворожительно. Хотя в ее косвенных взглядах я читал что-то дикое и подозрительное, хотя в ее улыбке было что-то неопределенное, но такова сила предубеждений: правильный нос свел меня с ума; я вообразил, что нашел Гетеву Миньону, это причудливое создание его немецкого воображения, — и точно, между ими было много сходства: те же быстрые переходы от величайшего беспокойства к полной неподвижности, те же загадочные речи, те же прыжки, странные песни.

[¶21] “I was looking to see from what direction the wind was blowing.” “What did you want to know for?” “Whence the wind blows comes happiness.” “Well? Were you invoking happiness with your song?” “Where there is singing there is also happiness.” “But what if your song were to bring you sorrow?” “Well, what then? Where things won’t be better, they will be worse; and from bad to good again is not far.” “And who taught you that song?” “Nobody taught me; it comes into my head and I sing; whoever is to hear it, he will hear it, and whoever ought not to hear it, he will not understand it.” “What is your name, my songstress?” “He who baptized me knows.” “And who baptized you?” “How should I know?” “What a secretive girl you are! But look here, I have learned something about you”--she neither changed countenance nor moved her lips, as though my discovery was of no concern to her--“I have learned that you went to the shore last night.” And, thereupon, I very gravely retailed to her all that I had seen, thinking that I should embarrass her. Not a bit of it! She burst out laughing heartily.

> Russian: Под вечер, остановив ее в дверях, я завел с нею следующий разговор. — "Скажи-ка мне, красавица, — спросил я, — что ты делала сегодня на кровле?" — "А смотрела, откуда ветер дует". — "Зачем тебе?" — "Откуда ветер, оттуда и счастье". — "Что же? разве ты песнею зазывала счастье?" — "Где поется, там и счастливится". — "А как неравно напоешь себе горе?" — "Ну что ж? где не будет лучше, там будет хуже, а от худа до добра опять недалеко". — «Кто же тебя выучил эту песню?" — "Никто не выучил; вздумается — запою; кому услыхать, то услышит; а кому не должно слышать, тот не поймет". — "А как тебя зовут, моя певунья?" — "Кто крестил, тот знает". — "А кто крестил?" — «Почему я знаю?" — "Экая скрытная! а вот я кое-что про тебя узнал". (Она не изменилась в лице, не пошевельнула губами, как будто не об ней дело). "Я узнал, что ты вчера ночью ходила на берег". И тут я очень важно пересказал ей все, что видел, думая смутить ее — нимало! Она захохотала во все горло.

[¶22] “You have seen much, but know little; and what you do know, see that you keep it under lock and key.” “But supposing, now, I was to take it into my head to inform the Commandant?” and here I assumed a very serious, not to say stern, demeanour. She gave a sudden spring, began to sing, and hid herself like a bird frightened out of a thicket. My last words were altogether out of place. I had no suspicion then how momentous they were, but afterwards I had occasion to rue them.

> Russian: «Много видели, да мало знаете, так держите под замочком". — "А если б я, например, вздумал донести коменданту?" — и тут я сделал очень серьезную, даже строгую мину. Она вдруг прыгнула, запела и скрылась, как птичка, выпугнутая из кустарника. Последние мои слова были вовсе не у места, я тогда не подозревал их важности, но впоследствии имел случай в них раскаяться.

[¶23] As soon as the dusk of evening fell, I ordered the Cossack to heat the teapot, campaign fashion. I lighted a candle and sat down by the table, smoking my travelling-pipe. I was just about to finish my second tumbler of tea when suddenly the door creaked and I heard behind me the sound of footsteps and the light rustle of a dress. I started and turned round. It was she--my Undine. Softly and without saying a word she sat down opposite to me and fixed her eyes upon me. Her glance seemed wondrously tender, I know not why; it reminded me of one of those glances which, in years gone by, so despotically played with my life. She seemed to be waiting for a question, but I kept silence, filled with an inexplicable sense of embarrassment. Mental agitation was evinced by the dull pallor which overspread her countenance; her hand, which I noticed was trembling slightly, moved aimlessly about the table. At one time her breast heaved, and at another she seemed to be holding her breath. This little comedy was beginning to pall upon me, and I was about to break the silence in a most prosaic manner, that is, by offering her a glass of tea; when suddenly, springing up, she threw her arms around my neck, and I felt her moist, fiery lips pressed upon mine. Darkness came before my eyes, my head began to swim. I embraced her with the whole strength of youthful passion. But, like a snake, she glided from between my arms, whispering in my ear as she did so: “To-night, when everyone is asleep, go out to the shore.” Like an arrow she sprang from the room. In the hall she upset the teapot and a candle which was standing on the floor. “Little devil!” cried the Cossack, who had taken up his position on the straw and had contemplated warming himself with the remains of the tea. It was only then that I recovered my senses.

> Russian: Только что смеркалось, я велел казаку нагреть чайник по-походному, засветил свечу и сел у стола, покуривая из дорожной трубки. Уж я заканчивал второй стакан чая, как вдруг дверь скрыпнула, легкий шорох платья и шагов послышался за мной; я вздрогнул и обернулся, — то была она, моя ундина! Она села против меня тихо и безмолвно и устремила на меня глаза свои, и не знаю почему, но этот взор показался мне чудно-нежен; он мне напомнил один из тех взглядов, которые в старые годы так самовластно играли моею жизнью. Она, казалось, ждала вопроса, но я молчал, полный неизъяснимого смущения. Лицо ее было покрыто тусклой бледностью, изобличавшей волнение душевное; рука ее без цели бродила по столу, и я заметил на ней легкий трепет; грудь ее то высоко поднималась, то, казалось, она удерживала дыхание. Эта комедия начинала меня надоедать, и я готов был прервать молчание самым прозаическим образом, то есть предложить ей стакан чая, как вдруг она вскочила, обвила руками мою шею, и влажный, огненный поцелуй прозвучал на губах моих. В глазах у меня потемнело, голова закружилась, я сжал ее в моих объятиях со всею силою юношеской страсти, но она, как змея, скользнула между моими руками, шепнув мне на ухо: "Нынче ночью, как все уснут, выходи на берег", — и стрелою выскочила из комнаты. В сенях она опрокинула чайник и свечу, стоявшую на полу. "Экой бес-девка!" — закричал казак, расположившийся на соломе и мечтавший согреться остатками чая. Только тут я опомнился.

[¶24] In about two hours’ time, when all had grown silent in the harbour, I awakened my Cossack. “If I fire a pistol,” I said, “run to the shore.” He stared open-eyed and answered mechanically: “Very well, sir.” I stuffed a pistol in my belt and went out. She was waiting for me at the edge of the cliff. Her attire was more than light, and a small kerchief girded her supple waist.

> Russian: Часа через два, когда все на пристани умолкло, я разбудил своего казака. "Если я выстрелю из пистолета, — сказал я ему, — то беги на берег". Он выпучил глаза и машинально отвечал: "Слушаю, ваше благородие". Я заткнул за пояс пистолет и вышел. Она дожидалась меня на краю спуска; ее одежда была более нежели легкая, небольшой платок опоясывал ее гибкий стан.

[¶25] “Follow me!” she said, taking me by the hand, and we began to descend. I cannot understand how it was that I did not break my neck. Down below we turned to the right and proceeded to take the path along which I had followed the blind boy the evening before. The moon had not yet risen, and only two little stars, like two guardian lighthouses, were twinkling in the dark-blue vault of heaven. The heavy waves, with measured and even motion, rolled one after the other, scarcely lifting the solitary boat which was moored to the shore. “Let us get into the boat,” said my companion. I hesitated. I am no lover of sentimental trips on the sea; but this was not the time to draw back. She leaped into the boat, and I after her; and I had not time to recover my wits before I observed that we were adrift. “What is the meaning of this?” I said angrily. “It means,” she answered, seating me on the bench and throwing her arms around my waist, “it means that I love you!”... Her cheek was pressed close to mine, and I felt her burning breath upon my face. Suddenly something fell noisily into the water. I clutched at my belt--my pistol was gone! Ah, now a terrible suspicion crept into my soul, and the blood rushed to my head! I looked round. We were about fifty fathoms from the shore, and I could not swim a stroke! I tried to thrust her away from me, but she clung like a cat to my clothes, and suddenly a violent wrench all but threw me into the sea. The boat rocked, but I righted myself, and a desperate struggle began. Fury lent me strength, but I soon found that I was no match for my opponent in point of agility... “What do you want?” I cried, firmly squeezing her little hands. Her fingers crunched, but her serpent-like nature bore up against the torture, and she did not utter a cry.

> Russian: «Идите за мной!" — сказала она, взяв меня за руку, и мы стали спускаться. Не понимаю, как я не сломил себе шеи; внизу мы повернули направо и пошли по той же дороге, где накануне я следовал за слепым. Месяц еще не вставал, и только две звездочки, как два спасительные маяка, сверкали на темно-синем своде. Тяжелые волны мерно и ровно катились одна за другой, едва приподымая одинокую лодку, причаленную к берегу. "Взойдем в лодку", — сказала моя спутница; я колебался, я не охотник до сентиментальных прогулок по морю; но отступать было не время. Она прыгнула в лодку, я за ней, и не успел еще опомниться, как заметил, что мы плывем. "Что это значит?" — сказал я сердито. "Это значит, — отвечала она, сажая меня на скамью и обвив мой стан руками, — это значит, что я тебя люблю…" И щека ее прижалась к моей, и почувствовал на лице моем ее пламенное дыхание. Вдруг что-то шумно упало в воду: я хвать за пояс — пистолета нет. О, тут ужасное подозрение закралось мне в душу, кровь хлынула мне в голову!. Оглядываюсь — мы от берега около пятидесяти сажен, а я не умею плавать! Хочу ее оттолкнуть от себя — она как кошка вцепилась в мою одежду, и вдруг сильный толчок едва не сбросил меня в море. Лодка закачалась, но я справился, и между нами началась отчаянная борьба; бешенство придавало мне силы, но я скоро заметил, что уступаю моему противнику в ловкости… "Чего ты хочешь?" — закричал я, крепко сжав ее маленькие руки; пальцы ее хрустели, но она не вскрикнула: ее змеиная натура выдержала эту пытку.

[¶26] “You saw us,” she answered. “You will tell on us.” And, with a supernatural effort, she flung me on to the side of the boat; we both hung half overboard; her hair touched the water. The decisive moment had come. I planted my knee against the bottom of the boat, caught her by the tresses with one hand and by the throat with the other; she let go my clothes, and, in an instant, I had thrown her into the waves.

> Russian: «Ты видел, — отвечала она, — ты донесешь!" — и сверхъестественным усилием повалила меня на борт; мы оба по пояс свесились из лодки, ее волосы касались воды: минута была решительная. Я уперся коленкою в дно, схватил ее одной рукой за косу, другой за горло, она выпустила мою одежду, и я мгновенно сбросил ее в волны.

[¶27] It was now rather dark; once or twice her head appeared for an instant amidst the sea foam, and I saw no more of her. I found the half of an old oar at the bottom of the boat, and somehow or other, after lengthy efforts, I made fast to the harbour. Making my way along the shore towards my hut, I involuntarily gazed in the direction of the spot where, on the previous night, the blind boy had awaited the nocturnal mariner. The moon was already rolling through the sky, and it seemed to me that somebody in white was sitting on the shore. Spurred by curiosity, I crept up and crouched down in the grass on the top of the cliff. By thrusting my head out a little way I was able to get a good view of everything that was happening down below, and I was not very much astonished, but almost rejoiced, when I recognised my water-nymph. She was wringing the seafoam from her long hair. Her wet garment outlined her supple figure and her high bosom. Soon a boat appeared in the distance; it drew near rapidly; and, as on the night before, a man in a Tartar cap stepped out of it, but he now had his hair cropped round in the Cossack fashion, and a large knife was sticking out behind his leather belt. “Yanko,” the girl said, “all is lost!” Then their conversation continued, but so softly that I could not catch a word of it. “But where is the blind boy?” said Yanko at last, raising his voice. “I have told him to come,” was the reply. After a few minutes the blind boy appeared, dragging on his back a sack, which they placed in the boat. “Listen!” said Yanko to the blind boy. “Guard that place! You know where I mean? There are valuable goods there. Tell”--I could not catch the name--“that I am no longer his servant. Things have gone badly. He will see me no more. It is dangerous now. I will go seek work in another place, and he will never be able to find another dare-devil like me. Tell him also that if he had paid me a little better for my labours, I would not have forsaken him. For me there is a way anywhere, if only the wind blows and the sea roars.” After a short silence Yanko continued. “She is coming with me. It is impossible for her to remain here. Tell the old woman that it is time for her to die; she has been here a long time, and the line must be drawn somewhere. As for us, she will never see us any more.” “And I?” said the blind boy in a plaintive voice. “What use have I for you?” was the answer. In the meantime my Undine had sprung into the boat. She beckoned to her companion with her hand. He placed something in the blind boy’s hand and added: “There, buy yourself some gingerbreads.” “Is this all?” said the blind boy. “Well, here is some more.” The money fell and jingled as it struck the rock. The blind boy did not pick it up. Yanko took his seat in the boat; the wind was blowing from the shore; they hoisted the little sail and sped rapidly away. For a long time the white sail gleamed in the moonlight amid the dark waves. Still the blind boy remained seated upon the shore, and then I heard something which sounded like sobbing. The blind boy was, in fact, weeping, and for a long, long time his tears flowed... I grew heavy-hearted. For what reason should fate have thrown me into the peaceful circle of honourable smugglers? Like a stone cast into a smooth well, I had disturbed their quietude, and I barely escaped going to the bottom like a stone.

> Russian: Было уже довольно темно; голова ее мелькнула раза два среди морской пены, и больше я ничего не видал… На дне лодки я нашел половину старого весла и кое-как, после долгих усилий, причалил к пристани. Пробираясь берегом к своей хате, я невольно всматривался в ту сторону, где накануне слепой дожидался ночного пловца; луна уже катилась по небу, и мне показалось, что кто-то в белом сидел на берегу; я подкрался, подстрекаемый любопытством, и прилег в траве над обрывом берега; высунув немного голову, я мог хорошо видеть с утеса все, что внизу делалось, и не очень удивился, а почти обрадовался, узнав мою русалку. Она выжимала морскую пену из длинных волос своих; мокрая рубашка обрисовывала гибкий стан ее и высокую грудь. Скоро показалась вдали лодка, быстро приблизилась она; из нее, как накануне, вышел человек в татарской шапке, но стрижен он был по-казацки, и за ременным поясом его торчал большой нож. "Янко, — сказала она, — все пропало!" Потом разговор их продолжался так тихо, что я ничего не мог расслышать. "А где же слепой?" — сказал наконец Янко, возвыся голос. "Я его послала", — был ответ. Через несколько минут явился и слепой, таща на спине мешок, который положили в лодку. — Послушай, слепой! — сказал Янко, — ты береги то место… знаешь? там богатые товары… скажи (имени я не расслышал), что я ему больше не слуга; дела пошли худо, он меня больше не увидит; теперь опасно; поеду искать работы в другом месте, а ему уж такого удальца не найти. Да скажи, кабы он получше платил за труды, так и Янко бы его не покинул; а мне везде дорога, где только ветер дует и море шумит! — После некоторого молчания Янко продолжал: — Она поедет со мною; ей нельзя здесь оставаться; а старухе скажи, что, дескать. пора умирать, зажилась, надо знать и честь. Нас же больше не увидит. — А я? — сказал слепой жалобным голосом. — На что мне тебя? — был ответ. Между тем моя ундина вскочила в лодку и махнула товарищу рукою; он что-то положил слепому в руку, примолвив: "На, купи себе пряников". — «Только?" — сказал слепой. — "Ну, вот тебе еще", — и упавшая монета зазвенела, ударясь о камень. Слепой ее не поднял. Янко сел в лодку, ветер дул от берега, они подняли маленький парус и быстро понеслись. Долго при свете месяца мелькал парус между темных волн; слепой мальчик точно плакал, долго, долго… Мне стало грустно. И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг честных контрабандистов? Как камень, брошенный в гладкий источник, я встревожил их спокойствие и, как камень, едва сам не пошел ко дну!

[¶28] I returned home. In the hall the burnt-out candle was spluttering on a wooden platter, and my Cossack, contrary to orders, was fast asleep, with his gun held in both hands. I left him at rest, took the candle, and entered the hut. Alas! my cashbox, my sabre with the silver chasing, my Daghestan dagger--the gift of a friend--all had vanished! It was then that I guessed what articles the cursed blind boy had been dragging along. Roughly shaking the Cossack, I woke him up, rated him, and lost my temper. But what was the good of that? And would it not have been ridiculous to complain to the authorities that I had been robbed by a blind boy and all but drowned by an eighteen-year-old girl?

> Russian: Я возвратился домой. В сенях трещала догоревшая свеча в деревянной тарелке, и казак мой, вопреки приказанию, спал крепким сном, держа ружье обеими руками. Я его оставил в покое, взял свечу и пошел в хату. Увы! моя шкатулка, шашка с серебряной оправой, дагестанский кинжал — подарок приятеля — все исчезло. Тут-то я догадался, какие вещи тащил проклятый слепой. Разбудив казака довольно невежливым толчком, я побранил его, посердился, а делать было нечего! И не смешно ли было бы жаловаться начальству, что слепой мальчик меня обокрал, а восьмнадцатилетняя девушка чуть-чуть не утопила?

[¶29] Thank heaven an opportunity of getting away presented itself in the morning, and I left Taman. What became of the old woman and the poor blind boy I know not. And, besides, what are the joys and sorrows of mankind to me--me, a travelling officer, and one, moreover, with an order for post-horses on Government business?

> Russian: Слава Богу, поутру явилась возможность ехать, и я оставил Тамань. Что сталось с старухой и с бедным слепым — не знаю. Да и какое дело мне до радостей и бедствий человеческих, мне, странствующему офицеру, да еще с подорожной по казенной надобности!.. Конец первой части.

## 8. Princess Mary · Княжна Мери · 1

Source: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/8/#p-N

[¶0] 11th May.

> Russian: 11-го мая.

[¶1] YESTERDAY I arrived at Pyatigorsk. I have engaged lodgings at the extreme end of the town, the highest part, at the foot of Mount Mashuk: during a storm the clouds will descend on to the roof of my dwelling. This morning at five o’clock, when I opened my window, the room was filled with the fragrance of the flowers growing in the modest little front-garden. Branches of bloom-laden bird-cherry trees peep in at my window, and now and again the breeze bestrews my writing-table with their white petals. The view which meets my gaze on three sides is wonderful: westward towers five-peaked Beshtau, blue as “the last cloud of a dispersed storm,” and northward rises Mashuk, like a shaggy Persian cap, shutting in the whole of that quarter of the horizon. Eastward the outlook is more cheery: down below are displayed the varied hues of the brand-new, spotlessly clean, little town, with its murmuring, health-giving springs and its babbling, many-tongued throng. Yonder, further away, the mountains tower up in an amphitheatre, ever bluer and mistier; and, at the edge of the horizon, stretches the silver chain of snow-clad summits, beginning with Kazbek and ending with two-peaked Elbruz... Blithe is life in such a land! A feeling akin to rapture is diffused through all my veins. The air is pure and fresh, like the kiss of a child; the sun is bright, the sky is blue--what more could one possibly wish for? What need, in such a place as this, of passions, desires, regrets? However, it is time to be stirring. I will go to the Elizaveta spring--I am told that the whole society of the watering-place assembles there in the morning.

> Russian: Вчера я приехал в Пятигорск, нанял квартиру на краю города, на самом высоком месте, у подошвы Машука: во время грозы облака будут спускаться до моей кровли. Нынче в пять часов утра, когда я открыл окно, моя комната наполнилась запахом цветов, растуших в скромном палисаднике. Ветки цветущих черешен смотрят мне в окна, и ветер иногда усыпает мой письменный стол их белыми лепестками. Вид с трех сторон у меня чудесный. На запад пятиглавый Бешту синеет, как "последняя туча рассеянной бури"; на север поднимается Машук, как мохнатая персидская шапка, и закрывает всю эту часть небосклона; на восток смотреть веселее: внизу передо мною пестреет чистенький, новенький городок, шумят целебные ключи, шумит разноязычная толпа, — а там, дальше, амфитеатром громоздятся горы все синее и туманнее, а на краю горизонта тянется серебряная цепь снеговых вершин, начинаясь Казбеком и оканчиваясь двуглавым Эльборусом… Весело жить в такой земле! Какое-то отрадное чувство разлито во всех моих жилах. Воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка; солнце ярко, небо сине — чего бы, кажется, больше? — зачем тут страсти, желания, сожаления?.. Однако пора. Пойду к Елизаветинскому источнику: там, говорят, утром собирается все водяное обшество.

[¶2] *****

> Russian: . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

[¶3] Descending into the middle of the town, I walked along the boulevard, on which I met a few melancholy groups slowly ascending the mountain. These, for the most part, were the families of landed-gentry from the steppes--as could be guessed at once from the threadbare, old-fashioned frock-coats of the husbands and the exquisite attire of the wives and daughters. Evidently they already had all the young men of the watering-place at their fingers’ ends, because they looked at me with a tender curiosity. The Petersburg cut of my coat misled them; but they soon recognised the military epaulettes, and turned away with indignation.

> Russian: Спустясь в середину города, я пошел бульваром, где встретил несколько печальных групп, медленно подымающихся в гору; то были большею частию семейства степных помещиков; об этом можно было тотчас догадаться по истертым, старомодным сюртукам мужей и по изысканным нарядам жен и дочерей; видно, у них вся водяная молодежь была уже на перечете, потому что они на меня посмотрели с нежным любопытством: петербургский покрой сюртука ввел их в заблуждение, но, скоро узнав армейские эполеты, они с негодованием отвернулись.

[¶4] The wives of the local authorities--the hostesses, so to speak, of the waters--were more graciously inclined. They carry lorgnettes, and they pay less attention to a uniform--they have grown accustomed in the Caucasus to meeting a fervid heart beneath a numbered button and a cultured intellect beneath a white forage-cap. These ladies are very charming, and long continue to be charming. Each year their adorers are exchanged for new ones, and in that very fact, it may be, lies the secret of their unwearying amiability. Ascending by the narrow path to the Elizaveta spring, I overtook a crowd of officials and military men, who, as I subsequently learned, compose a class apart amongst those who place their hopes in the medicinal waters. They drink--but not water--take but few walks, indulge in only mild flirtations, gamble, and complain of boredom. They are dandies. In letting their wicker-sheathed tumblers down into the well of sulphurous water they assume academical poses. The officials wear bright blue cravats; the military men have ruffs sticking out above their collars. They affect a profound contempt for provincial ladies, and sigh for the aristocratic drawing-rooms of the capitals--to which they are not admitted.

> Russian: Жены местных властей, так сказать хозяйки вод, были благосклоннее; у них есть лорнеты, они менее обращают внимания на мундир, они привыкли на Кавказе встречать под нумерованной пуговицей пылкое сердце и под белой фуражкой образованный ум. Эти дамы очень милы; и долго милы! Всякий год их обожатели сменяются новыми, и в этом-то, может быть, секрет их неутомимой любезности. Подымаясь по узкой тропинке к Елизаветинскому источнику, я обогнал толпу мужчин, штатских и военных, которые, как я узнал после, составляют особенный класс людей между чающими движения воды. Они пьют — однако не воду, гуляют мало, волочатся только мимоходом; они играют и жалуются на скуку. Они франты: опуская свой оплетенный стакан в колодец кислосерной воды, они принимают академические позы: штатские носят светло-голубые галстуки, военные выпускают из-за воротника брыжи. Они исповедывают глубокое презрение к провинциальным домам и вздыхают о столичных аристократических гостиных, куда их не пускают.

[¶5] Here is the well at last!... Upon the small square adjoining it a little house with a red roof over the bath is erected, and somewhat further on there is a gallery in which the people walk when it rains. Some wounded officers were sitting--pale and melancholy--on a bench, with their crutches drawn up. A few ladies, their tumbler of water finished, were walking with rapid steps to and fro about the square. There were two or three pretty faces amongst them. Beneath the avenues of the vines with which the slope of Mashuk is covered, occasional glimpses could be caught of the gay-coloured hat of a lover of solitude for two--for beside that hat I always noticed either a military forage-cap or the ugly round hat of a civilian. Upon the steep cliff, where the pavilion called “The Aeolian Harp” is erected, figured the lovers of scenery, directing their telescopes upon Elbruz. Amongst them were a couple of tutors, with their pupils who had come to be cured of scrofula.

> Russian: Наконец вот и колодец… На площадке близ него построен домик с красной кровлею над ванной, а подальше галерея, где гуляют во время дождя. Несколько раненых офицеров сидели на лавке, подобрав костыли, — бледные, грустные. Несколько дам скорыми шагами ходили взад и вперед по площадке, ожидая действия вод. Между ними были два-три хорошеньких личика. Под виноградными аллеями, покрывающими скат Машука, мелькали порою пестрые шляпки любительниц уединения вдвоем, потому что всегда возле такой шляпки я замечал или военную фуражку или безобразную круглую шляпу. На крутой скале, где построен павильон, называемый Эоловой Арфой, торчали любители видов и наводили телескоп на Эльборус; между ними было два гувернера с своими воспитанниками, приехавшими лечиться от золотухи.

[¶6] Out of breath, I came to a standstill at the edge of the mountain, and, leaning against the corner of a little house, I began to examine the picturesque surroundings, when suddenly I heard behind me a familiar voice. “Pechorin! Have you been here long?” I turned round. Grushnitski! We embraced. I had made his acquaintance in the active service detachment. He had been wounded in the foot by a bullet and had come to the waters a week or so before me. Grushnitski is a cadet; he has only been a year in the service. From a kind of foppery peculiar to himself, he wears the thick cloak of a common soldier. He has also the soldier’s cross of St. George. He is well built, swarthy and black-haired. To look at him, you might say he was a man of twenty-five, although he is scarcely twenty-one. He tosses his head when he speaks, and keeps continually twirling his moustache with his left hand, his right hand being occupied with the crutch on which he leans. He speaks rapidly and affectedly; he is one of those people who have a high-sounding phrase ready for every occasion in life, who remain untouched by simple beauty, and who drape themselves majestically in extraordinary sentiments, exalted passions and exceptional sufferings. To produce an effect is their delight; they have an almost insensate fondness for romantic provincial ladies. When old age approaches they become either peaceful landed-gentry or drunkards--sometimes both. Frequently they have many good qualities, but they have not a grain of poetry in their composition. Grushnitski’s passion was declamation. He would deluge you with words so soon as the conversation went beyond the sphere of ordinary ideas. I have never been able to dispute with him. He neither answers your questions nor listens to you. So soon as you stop, he begins a lengthy tirade, which has the appearance of being in some sort connected with what you have been saying, but which is, in fact, only a continuation of his own harangue.

> Russian: Я остановился, запыхавшись, на краю горы и, прислонясь к углу домика, стал рассматривать окрестность, как вдруг слышу за собой знакомый голос: — Печорин! давно ли здесь? Оборачиваюсь: Грушницкий! Мы обнялись. Я познакомился с ним в действующем отряде. Он был ранен пулей в ногу и поехал на воды с неделю прежде меня. Грушницкий — юнкер. Он только год в службе, носит, по особенному роду франтовства, толстую солдатскую шинель. У него георгиевский солдатский крестик. Он хорошо сложен, смугл и черноволос; ему на вид можно дать двадцать пять лет, хотя ему едва ли двадцать один год. Он закидывает голову назад, когда говорит, и поминутно крутит усы левой рукой, ибо правою опирается на костыль. Говорит он скоро и вычурно: он из тех людей, которые на все случаи жизни имеют готовые пышные фразы, которых просто прекрасное не трогает и которые важно драпируются в необыкновенные чувства, возвышенные страсти и исключительные страдания. Производить эффект — их наслаждение; они нравятся романтическим провинциалкам до безумия. Под старость они делаются либо мирными помещиками, либо пьяницами — иногда тем и другим. В их душе часто много добрых свойств, но ни на грош поэзии. Грушницкого страсть была декламировать: он закидывал вас словами, как скоро разговор выходил из круга обыкновенных понятий; спорить с ним я никогда не мог. Он не отвечает на ваши возражения, он вас не слушает. Только что вы остановитесь, он начинает длинную тираду, по-видимому имеющую какую-то связь с тем, что вы сказали, но которая в самом деле есть только продолжение его собственной речи.

[¶7] He is witty enough; his epigrams are frequently amusing, but never malicious, nor to the point. He slays nobody with a single word; he has no knowledge of men and of their foibles, because all his life he has been interested in nobody but himself. His aim is to make himself the hero of a novel. He has so often endeavoured to convince others that he is a being created not for this world and doomed to certain mysterious sufferings, that he has almost convinced himself that such he is in reality. Hence the pride with which he wears his thick soldier’s cloak. I have seen through him, and he dislikes me for that reason, although to outward appearance we are on the friendliest of terms. Grushnitski is looked upon as a man of distinguished courage. I have seen him in action. He waves his sabre, shouts, and hurls himself forward with his eyes shut. That is not what I should call Russian courage!...

> Russian: Он довольно остер: эпиграммы его часто забавны, но никогда не бывают метки и злы: он никого не убьет одним словом; он не знает людей и их слабых струн, потому что занимался целую жизнь одним собою. Его цель — сделаться героем романа. Он так часто старался уверить других в том, что он существо, не созданное для мира, обреченное каким-то тайным страданиям, что он сам почти в этом уверился. Оттого-то он так гордо носит свою толстую солдатскую шинель. Я его понял, и он за это меня не любит, хотя мы наружно в самых дружеских отношениях. Грушницкий слывет отличным храбрецом; я его видел в деле; он махает шашкой, кричит и бросается вперед, зажмуря глаза. Это что-то не русская храбрость!..

[¶8] I reciprocate Grushnitski’s dislike. I feel that some time or other we shall come into collision upon a narrow road, and that one of us will fare badly. His arrival in the Caucasus is also the result of his romantic fanaticism. I am convinced that on the eve of his departure from his paternal village he said with an air of gloom to some pretty neighbour that he was going away, not so much for the simple purpose of serving in the army as of seeking death, because... and hereupon, I am sure, he covered his eyes with his hand and continued thus, “No, you--or thou--must not know! Your pure soul would shudder! And what would be the good? What am I to you? Could you understand me?”... and so on.

> Russian: Я его также не люблю: я чувствую, что мы когда-нибудь с ним столкнемся на узкой дороге, и одному из нас несдобровать. Приезд его на Кавказ — также следствие его романтического фанатизма: я уверен, что накануне отъезда из отцовской деревни он говорил с мрачным видом какой-нибудь хорошенькой соседке, что он едет не так, просто, служить, но что ищет смерти, потому что… тут, он, верно, закрыл глаза рукою и продолжал так: "Нет, вы (или ты) этого не должны знать! Ваша чистая душа содрогнется! Да и к чему? Что я для вас! Поймете ли вы меня?" — и так далее.

[¶9] He has himself told me that the motive which induced him to enter the K----regiment must remain an everlasting secret between him and Heaven. However, in moments when he casts aside the tragic mantle, Grushnitski is charming and entertaining enough. I am always interested to see him with women--it is then that he puts forth his finest efforts, I think!

> Russian: Он мне сам говорил, что причина, побудившая его вступить в К. полк, останется вечною тайной между им и небесами. Впрочем, в те минуты, когда сбрасывает трагическую мантию, Грушницкий довольно мил и забавен. Мне любопытно видеть его с женщинами: тут-то он, я думаю, старается!

[¶10] We met like a couple of old friends. I began to question him about the personages of note and as to the sort of life which was led at the waters. “It is a rather prosaic life,” he said, with a sigh. “Those who drink the waters in the morning are inert--like all invalids, and those who drink the wines in the evening are unendurable--like all healthy people! There are ladies who entertain, but there is no great amusement to be obtained from them. They play whist, they dress badly and speak French dreadfully! The only Moscow people here this year are Princess Ligovski and her daughter--but I am not acquainted with them. My soldier’s cloak is like a seal of renunciation. The sympathy which it arouses is as painful as charity.”

> Russian: Мы встретились старыми приятелями. Я начал его расспрашивать об образе жизни на водах и о примечательных лицах. — Мы ведем жизнь довольно прозаическую, — сказал он, вздохнув, — пьющие утром воду — вялы, как все больные, а пьющие вино повечеру — несносны, как все здоровые. Женские общества есть; только от них небольшое утешение: они играют в вист, одеваются дурно и ужасно говорят по-французски. Нынешний год из Москвы одна только княгиня Лиговская с дочерью; но я с ними незнаком. Моя солдатская шинель — как печать отвержения. Участие, которое она возбуждает, тяжело, как милостыня.

[¶11] At that moment two ladies walked past us in the direction of the well; one elderly, the other youthful and slender. I could not obtain a good view of their faces on account of their hats, but they were dressed in accordance with the strict rules of the best taste--nothing superfluous. The second lady was wearing a high-necked dress of pearl-grey, and a light silk kerchief was wound round her supple neck. Puce-coloured boots clasped her slim little ankle so charmingly, that even those uninitiated into the mysteries of beauty would infallibly have sighed, if only from wonder. There was something maidenly in her easy, but aristocratic gait, something eluding definition yet intelligible to the glance. As she walked past us an indefinable perfume, like that which sometimes breathes from the note of a charming woman, was wafted from her. “Look!” said Grushnitski, “there is Princess Ligovski with her daughter Mary, as she calls her after the English manner. They have been here only three days.” “You already know her name, though?” “Yes, I heard it by chance,” he answered, with a blush. “I confess I do not desire to make their acquaintance. These haughty aristocrats look upon us army men just as they would upon savages. What care they if there is an intellect beneath a numbered forage-cap, and a heart beneath a thick cloak?” “Poor cloak!” I said, with a laugh. “But who is the gentleman who is just going up to them and handing them a tumbler so officiously?” “Oh, that is Raevich, the Moscow dandy. He is a gambler; you can see as much at once from that immense gold chain coiling across his skyblue waistcoat. And what a thick cane he has! Just like Robinson Crusoe’s--and so is his beard too, and his hair is done like a peasant’s.” “You are embittered against the whole human race?” “And I have cause to be”... “Oh, really?”

> Russian: В эту минуту прошли к колодцу мимо нас две дамы: одна пожилая, другая молоденькая, стройная. Их лиц за шляпками я не разглядел, но они одеты были по строгим правилам лучшего вкуса: ничего лишнего! На второй было закрытое платье gris de perles1, легкая шелковая косынка вилась вокруг ее гибкой шеи. Ботинки couleur puce2 стягивали у щиколотки ее сухощавую ножку так мило, что даже не посвященный в таинства красоты непременно бы ахнул, хотя от удивления. Ее легкая, но благородная походка имела в себе что-то девственное, ускользающее от определения, но понятное взору. Когда она прошла мимо нас, от нее повеяло тем неизъяснимым ароматом, которым дышит иногда записка милой женщины. — Вот княгиня Лиговская, — сказал Грушницкий, — и с нею дочь ее Мери, как она ее называет на английский манер. Они здесь только три дня. — Однако ты уж знаешь ее имя? — Да, я случайно слышал, — отвечал он, покраснев, — признаюсь, я не желаю с ними познакомиться. Эта гордая знать смотрит на нас, армейцев, как на диких. И какое им дело, есть ли ум под нумерованной фуражкой и сердце под толстой шинелью? — Бедная шинель! — сказал я, усмехаясь, — а кто этот господин, который к ним подходит и так услужливо подает им стакан? — О! — это московский франт Раевич! Он игрок: это видно тотчас по золотой огромной цепи, которая извивается по его голубому жилету. А что за толстая трость — точно у Робинзона Крузоэ! Да и борода кстати, и прическа a la moujik3. — Ты озлоблен против всего рода человеческого. — И есть за что… — О! право?

[¶12] At that moment the ladies left the well and came up to where we were. Grushnitski succeeded in assuming a dramatic pose with the aid of his crutch, and in a loud tone of voice answered me in French: “Mon cher, je hais les hommes pour ne pas les mepriser, car autrement la vie serait une farce trop degoutante.”

> Russian: В это время дамы отошли от колодца и поравнялись с нами. Грушницкий успел принять драматическую позу с помощью костыля и громко отвечал мне по-французски: — Mon cher, je hais les hommes pour ne pas les mepriser car autrement la vie serait une farce trop degoutante4.

[¶13] The pretty Princess Mary turned round and favoured the orator with a long and curious glance. Her expression was quite indefinite, but it was not contemptuous, a fact on which I inwardly congratulated Grushnitski from my heart. “She is an extremely pretty girl,” I said. “She has such velvet eyes--yes, velvet is the word. I should advise you to appropriate the expression when speaking of her eyes. The lower and upper lashes are so long that the sunbeams are not reflected in her pupils. I love those eyes without a glitter, they are so soft that they appear to caress you. However, her eyes seem to be her only good feature... Tell me, are her teeth white? That is most important! It is a pity that she did not smile at that high-sounding phrase of yours.” “You are speaking of a pretty woman just as you might of an English horse,” said Grushnitski indignantly. “Mon cher,” I answered, trying to mimic his tone, “je meprise les femmes, pour ne pas les aimer, car autrement la vie serait un melodrame trop ridicule.”

> Russian: Хорошенькая княжна обернулась и подарила оратора долгим любопытным взором. Выражение этого взора было очень неопределенно, но не насмешливо, с чем я внутренно от души его поздравил. — Эта княжна Мери прехорошенькая, — сказал я ему. — У нее такие бархатные глаза — именно бархатные: я тебе советую присвоить это выражение, говоря об ее глазах; нижние и верхние ресницы так длинны, что лучи солнца не отражаются в ее зрачках. Я люблю эти глаза без блеска: они так мягки, они будто бы тебя гладят… Впрочем, кажется, в ее лице только и есть хорошего… А что, у нее зубы белы? Это очень важно! жаль, что она не улыбнулась на твою пышную фразу. — Ты говоришь о хорошенькой женщине, как об английской лошади, — сказал Грушницкий с негодованием. — Mon cher, — отвечал я ему, стараясь подделаться под его тон, — je meprise les femmes pour ne pas les aimer car autrement la vie serait un melodrame trop ridicule5.

[¶14] I turned and left him. For half an hour or so I walked about the avenues of the vines, the limestone cliffs and the bushes hanging between them. The day grew hot, and I hurried homewards. Passing the sulphur spring, I stopped at the covered gallery in order to regain my breath under its shade, and by so doing I was afforded the opportunity of witnessing a rather interesting scene. This is the position in which the dramatis personae were disposed: Princess Ligovski and the Moscow dandy were sitting on a bench in the covered gallery--apparently engaged in serious conversation. Princess Mary, who had doubtless by this time finished her last tumbler, was walking pensively to and fro by the well. Grushnitski was standing by the well itself; there was nobody else on the square.

> Russian: Я повернулся и пошел от него прочь. С полчаса гулял я по виноградным аллеям, по известчатым скалам и висящим между них кустарникам. Становилось жарко, и я поспешил домой. Проходя мимо кислосерного источника, я остановился у крытой галереи, чтоб вздохнуть под ее тенью, это доставило мне случай быть свидетелем довольно любопытной сцены. Действующие лица находились вот в каком положении. Княгиня с московским франтом сидела на лавке в крытой галерее, и оба были заняты, кажется, серьезным разговором. Княжна, вероятно допив уж последний стакан, прохаживалась задумчиво у колодца. Грушницкий стоял у самого колодца; больше на площадке никого не было.

[¶15] I went up closer and concealed myself behind a corner of the gallery. At that moment Grushnitski let his tumbler fall on the sand and made strenuous efforts to stoop in order to pick it up; but his injured foot prevented him. Poor fellow! How he tried all kinds of artifices, as he leaned on his crutch, and all in vain! His expressive countenance was, in fact, a picture of suffering.

> Russian: Я подошел ближе и спрятался за угол галереи. В эту минуту Грушницкий уронил свой стакан на песок и усиливался нагнуться, чтоб его поднять: больная нога ему мешала. Бежняжка! как он ухитрялся, опираясь на костыль, и все напрасно. Выразительное лицо его в самом деле изображало страдание.

[¶16] Princess Mary saw the whole scene better than I. Lighter than a bird she sprang towards him, stooped, picked up the tumbler, and handed it to him with a gesture full of ineffable charm. Then she blushed furiously, glanced round at the gallery, and, having assured herself that her mother apparently had not seen anything, immediately regained her composure. By the time Grushnitski had opened his mouth to thank her she was a long way off. A moment after, she came out of the gallery with her mother and the dandy, but, in passing by Grushnitski, she assumed a most decorous and serious air. She did not even turn round, she did not even observe the passionate gaze which he kept fixed upon her for a long time until she had descended the mountain and was hidden behind the lime trees of the boulevard... Presently I caught glimpses of her hat as she walked along the street. She hurried through the gate of one of the best houses in Pyatigorsk; her mother walked behind her and bowed adieu to Raevich at the gate.

> Russian: Княжна Мери видела все это лучше меня. Легче птички она к нему подскочила, нагнулась, подняла стакан и подала ему с телодвижением, исполненным невыразимой прелести; потом ужасно покраснела, оглянулась на галерею и, убедившись, что ее маменька ничего не видала, кажется, тотчас же успокоилась. Когда Грушницкий открыл рот, чтоб поблагодарить ее, она была уже далеко. Через минуту она вышла из галереи с матерью и франтом, но, проходя мимо Грушницкого, приняла вид такой чинный и важный — даже не обернулась, даже не заметила его страстного взгляда, которым он долго ее провожал, пока, спустившись с горы, она не скрылась за липками бульвара… Но вот ее шляпка мелькнула через улицу; она вбежала в ворота одного из лучших домов Пятигорска, за нею прошла княгиня и у ворот раскланялась с Раевичем.

[¶17] It was only then that the poor, passionate cadet noticed my presence. “Did you see?” he said, pressing my hand vigorously. “She is an angel, simply an angel!” “Why?” I inquired, with an air of the purest simplicity. “Did you not see, then?” “No. I saw her picking up your tumbler. If there had been an attendant there he would have done the same thing--and quicker too, in the hope of receiving a tip. It is quite easy, however, to understand that she pitied you; you made such a terrible grimace when you walked on the wounded foot.” “And can it be that seeing her, as you did, at that moment when her soul was shining in her eyes, you were not in the least affected?” “No.”

> Russian: Только тогда бедный юнкер заметил мое присутствие. — Ты видел? — сказал он, крепко пожимая мне руку, — это просто ангел! — Отчего? — спросил я с видом чистейшего простодушия. — Разве ты не видал? — Нет, видел: она подняла твой стакан. Если бы был тут сторож, то он сделал бы то же самое, и еще поспешнее, надеясь получить на водку. Впрочем, очень понятно, что ей стало тебя жалко: ты сделал такую ужасную гримасу, когда ступил на простреленную ногу… — И ты не был нисколько тронут, глядя на нее в эту минуту, когда душа сияла на лице ее?.. — Нет.

[¶18] I was lying, but I wanted to exasperate him. I have an innate passion for contradiction--my whole life has been nothing but a series of melancholy and vain contradictions of heart or reason. The presence of an enthusiast chills me with a twelfth-night cold, and I believe that constant association with a person of a flaccid and phlegmatic temperament would have turned me into an impassioned visionary. I confess, too, that an unpleasant but familiar sensation was coursing lightly through my heart at that moment. It was--envy. I say “envy” boldly, because I am accustomed to acknowledge everything to myself. It would be hard to find a young man who, if his idle fancy had been attracted by a pretty woman and he had suddenly found her openly singling out before his eyes another man equally unknown to her--it would be hard, I say, to find such a young man (living, of course, in the great world and accustomed to indulge his self-love) who would not have been unpleasantly taken aback in such a case.

> Russian: Я лгал; но мне хотелось его побесить. У меня врожденная страсть противоречить; целая моя жизнь была только цепь грустных и неудачных противоречий сердцу или рассудку. Присутствие энтузиаста обдает меня крещенским холодом, и, я думаю, частые сношения с вялым флегматиком сделали бы из меня страстного мечтателя. Признаюсь еще, чувство неприятное, но знакомое пробежало слегка в это мгновение по моему сердцу; это чувство — было зависть; я говорю смело "зависть", потому что привык себе во всем признаваться; и вряд ли найдется молодой человек, который, встретив хорошенькую женщину, приковавшую его праздное внимание и вдруг явно при нем отличившую другого, ей равно ненакомого, вряд ли, говорю, найдется такой молодой человек (разумеется, живший в большом свете и привыкший баловать свое самлюбие), который бы не был этим поражен неприятно.

[¶19] In silence Grushnitski and I descended the mountain and walked along the boulevard, past the windows of the house where our beauty had hidden herself. She was sitting by the window. Grushnitski, plucking me by the arm, cast upon her one of those gloomily tender glances which have so little effect upon women. I directed my lorgnette at her, and observed that she smiled at his glance and that my insolent lorgnette made her downright angry. And how, indeed, should a Caucasian military man presume to direct his eyeglass at a princess from Moscow?...

> Russian: Молча с Грушницким спустились мы с горы и прошли по бульвару, мимо окон дома, где скрылась наша красавица. Она сидела у окна. Грушницкий, дернув меня за руку, бросил на нее один из тех мутно-нежных взглядов, которые так мало действуют на женщин. Я навел на нее лорнет и заметил, что она от его взгляда улыбнулась, а что мой дерзкий лорнет рассердил ее не на шутку. И как, в самом деле, смеет кавказский армеец наводить стеклышко на московскую княжну?..

[¶20] 13th May.

> Russian: 13-го мая

[¶21] THIS morning the doctor came to see me. His name is Werner, but he is a Russian. What is there surprising in that? I have known a man named Ivanov, who was a German. Werner is a remarkable man, and that for many reasons. Like almost all medical men he is a sceptic and a materialist, but, at the same time, he is a genuine poet--a poet always in deeds and often in words, although he has never written two verses in his life. He has mastered all the living chords of the human heart, just as one learns the veins of a corpse, but he has never known how to avail himself of his knowledge. In like manner, it sometimes happens that an excellent anatomist does not know how to cure a fever. Werner usually made fun of his patients in private; but once I saw him weeping over a dying soldier... He was poor, and dreamed of millions, but he would not take a single step out of his way for the sake of money. He once told me that he would rather do a favour to an enemy than to a friend, because, in the latter case, it would mean selling his beneficence, whilst hatred only increases proportionately to the magnanimity of the adversary. He had a malicious tongue; and more than one good, simple soul has acquired the reputation of a vulgar fool through being labelled with one of his epigrams. His rivals, envious medical men of the watering-place, spread the report that he was in the habit of drawing caricatures of his patients. The patients were incensed, and almost all of them discarded him. His friends, that is to say all the genuinely well-bred people who were serving in the Caucasus, vainly endeavoured to restore his fallen credit.

> Russian: Нынче поутру зашел ко мне доктор; его имя Вернер, но он русский. Что тут удивительного? Я знал одного Иванова, который был немец. Вернер человек замечательный по многим причинам. Он скептик и материалист, как все почти медики, а вместе с этим поэт, и не на шутку, — поэт на деле всегда и часто на словах, хотя в жизнь свою не написал двух стихов. Он изучал все живые струны сердца человеческого, как изучают жилы трупа, но никогда не умел он воспользоваться своим знанием; так иногда отличный анатомик не умеет вылечить от лихорадки! Обыкновенно Вернер исподтишка насмехался над своими больными; но я раз видел, как он плакал над умирающим солдатом… Он был беден, мечтал о миллионах, а для денег не сделал бы лишнего шагу: он мне раз говорил, что скорее сделает одолжение врагу, чем другу, потому что это значило бы продавать свою благотворительность, тогда как ненависть только усилится соразмерно великодушию противника. У него был злой язык: под вывескою его эпиграммы не один добряк прослыл пошлым дураком; его соперники, завистливые водяные медики, распустили слух, будто он рисует карикатуры на своих больных, — больные взбеленились, почти все ему отказали. Его приятели, то есть все истинно порядочные люди, служившие на Кавказе, напрасно старались восстановить его упадший кредит.

[¶22] His outward appearance was of the type which, at the first glance, creates an unpleasant impression, but which you get to like in course of time, when the eye learns to read in the irregular features the stamp of a tried and lofty soul. Instances have been known of women falling madly in love with men of that sort, and having no desire to exchange their ugliness for the beauty of the freshest and rosiest of Endymions. We must give women their due: they possess an instinct for spiritual beauty, for which reason, possibly, men such as Werner love women so passionately.

> Russian: Его наружность была из тех, которые с первого взгляда поражают неприятно, но которые нравятся впоследствии, когда глаз выучится читать в неправильных чертах отпечаток души испытанной и высокой. Бывали примеры, что женщины влюблялись в таких людей до безумия и не променяли бы их безобразия на красоту самых свежих и розовых эндимионов; надобно отдать справедливость женщинам: они имеют инстинкт красоты душевной: оттого-то, может быть, люди, подобные Вернеру, так страстно любят женщин.

[¶23] Werner was small and lean and as weak as a baby. One of his legs was shorter than the other, as was the case with Byron. In comparison with his body, his head seemed enormous. His hair was cropped close, and the unevennesses of his cranium, thus laid bare, would have struck a phrenologist by reason of the strange intertexture of contradictory propensities. His little, ever restless, black eyes seemed as if they were endeavouring to fathom your thoughts. Taste and neatness were to be observed in his dress. His small, lean, sinewy hands flaunted themselves in bright-yellow gloves. His frock-coat, cravat and waistcoat were invariably of black. The young men dubbed him Mephistopheles; he pretended to be angry at the nickname, but in reality it flattered his vanity. Werner and I soon understood each other and became friends, because I, for my part, am illadapted for friendship. Of two friends, one is always the slave of the other, although frequently neither acknowledges the fact to himself. Now, the slave I could not be; and to be the master would be a wearisome trouble, because, at the same time, deception would be required. Besides, I have servants and money! Our friendship originated in the following circumstances. I met Werner at S----, in the midst of a numerous and noisy circle of young people. Towards the end of the evening the conversation took a philosophico-metaphysical turn. We discussed the subject of convictions, and each of us had some different conviction to declare. “So far as I am concerned,” said the doctor, “I am convinced of one thing only”...

> Russian: Вернер был мал ростом, и худ, и слаб, как ребенок; одна нога была у него короче другой, как у Байрона; в сравнении с туловищем голова его казалась огромна: он стриг волосы под гребенку, и неровности его черепа, обнаруженные таким образом, поразили бы френолога странным сплетением противоположных наклонностей. Его маленькие черные глаза, всегда беспокойные, старались проникнуть в ваши мысли. В его одежде заметны были вкус и опрятность; его худощавые, жилистые и маленькие руки красовались в светло-желтых перчатках. Его сюртук, галстук и жилет были постоянно черного цвета. Молодежь прозвала его Мефистофелем; он показывал, будто сердился за это прозвание, но в самом деле оно льстило его самолюбию. Мы друг друга скоро поняли и сделались приятелями, потому что я к дружбе неспособен: из двух друзей всегда один раб другого, хотя часто ни один из них в этом себе не признается; рабом я быть не могу, а повелевать в этом случае — труд утомительный, потому что надо вместе с этим и обманывать; да притом у меня есть лакеи и деньги! Вот как мы сделались приятелями: я встретил Вернера в С… среди многочисленного и шумного круга молодежи; разговор принял под конец вечера философско-метафизическое направление; толковали об убеждениях: каждый был убежден в разных разностях. — Что до меня касается, то я убежден только в одном… — сказал доктор.

[¶24] “And that is--?” I asked, desirous of learning the opinion of a man who had been silent till then. “Of the fact,” he answered, “that sooner or later, one fine morning, I shall die.” “I am better off than you,” I said. “In addition to that, I have a further conviction, namely, that, one very nasty evening, I had the misfortune to be born.”

> Russian: — В чем это? — спросил я, желая узнать мнение человека, который до сих пор молчал. — В том, — отвечал он, — что рано или поздно в одно прекрасное утро я умру. — Я богаче вас, сказал я, — у меня, кроме этого, есть еще убеждение — именно то, что я в один прегадкий вечер имел несчастие родиться.

[¶25] All the others considered that we were talking nonsense, but indeed not one of them said anything more sensible. From that moment we singled each other out amongst the crowd. We used frequently to meet and discuss abstract subjects in a very serious manner, until each observed that the other was throwing dust in his eyes. Then, looking significantly at each other--as, according to Cicero, the Roman augurs used to do--we would burst out laughing heartily and, having had our laugh, we would separate, well content with our evening.

> Russian: Все нашли, что мы говорим вздор, а, право, из них никто ничего умнее этого не сказал. С этой минуты мы отличили в толпе друг друга. Мы часто сходились вместе и толковали вдвоем об отвлеченных предметах очень серьезно, пока не замечали оба, что мы взаимно друг друга морочим. Тогда, посмотрев значительно друг другу в глаза, как делали римские авгуры, по словам Цицерона, мы начинали хохотать и, нахохотавшись, расходились довольные своим вечером.

[¶26] I was lying on a couch, my eyes fixed upon the ceiling and my hands clasped behind my head, when Werner entered my room. He sat down in an easy chair, placed his cane in a corner, yawned, and announced that it was getting hot out of doors. I replied that the flies were bothering me--and we both fell silent. “Observe, my dear doctor,” I said, “that, but for fools, the world would be a very dull place. Look! Here are you and I, both sensible men! We know beforehand that it is possible to dispute ad infinitum about everything--and so we do not dispute. Each of us knows almost all the other’s secret thoughts: to us a single word is a whole history; we see the grain of every one of our feelings through a threefold husk. What is sad, we laugh at; what is laughable, we grieve at; but, to tell the truth, we are fairly indifferent, generally speaking, to everything except ourselves. Consequently, there can be no interchange of feelings and thoughts between us; each of us knows all he cares to know about the other, and that knowledge is all he wants. One expedient remains--to tell the news. So tell me some news.”

> Russian: Я лежал на диване, устремив глаза в потолок и заложив руки под затылок, когда Вернер взошел в мою комнату. Он сел в кресла, поставил трость в угол, зевнул и объявил, что на дворе становится жарко. Я отвечал, что меня беспокоят мухи, — и мы оба замолчали. — Заметьте, любезный доктор, — сказал я, — что без дураков было бы на свете очень скучно!.. Посмотрите, вот нас двое умных людей; мы знаем заране, что обо всем можно спорить до бесконечности, и потому не спорим; мы знаем почти все сокровенные мысли друг друга; одно слово — для нас целая история; видим зерно каждого нашего чувства сквозь тройную оболочку. Печальное нам смешно, смешное грустно, а вообще, по правде, мы ко всему довольно равнодушны, кроме самих себя. Итак, размена чувств и мыслей между нами не может быть: мы знаем один о другом все, что хотим знать, и знать больше не хотим. Остается одно средство: рассказывать новости. Скажите же мне какую-нибудь новость.

[¶27] Fatigued by this lengthy speech, I closed my eyes and yawned. The doctor answered after thinking awhile: “There is an idea, all the same, in that nonsense of yours.” “Two,” I replied. “Tell me one, and I will tell you the other.” “Very well, begin!” I said, continuing to examine the ceiling and smiling inwardly. “You are anxious for information about some of the new-comers here, and I can guess who it is, because they, for their part, have already been inquiring about you.” “Doctor! Decidedly it is impossible for us to hold a conversation! We read into each other’s soul.” “Now the other idea?”... “Here it is: I wanted to make you relate something, for the following reasons: firstly, listening is less fatiguing than talking; secondly, the listener cannot commit himself; thirdly, he can learn another’s secret; fourthly, sensible people, such as you, prefer listeners to speakers. Now to business; what did Princess Ligovski tell you about me?” “You are quite sure that it was Princess Ligovski... and not Princess Mary?”... “Quite sure.” “Why?” “Because Princess Mary inquired about Grushnitski.” “You are gifted with a fine imagination! Princess Mary said that she was convinced that the young man in the soldier’s cloak had been reduced to the ranks on account of a duel”... “I hope you left her cherishing that pleasant delusion”... “Of course”... “A plot!” I exclaimed in rapture. “We will make it our business to see to the denouement of this little comedy. It is obvious that fate is taking care that I shall not be bored!” “I have a presentiment,” said the doctor, “that poor Grushnitski will be your victim.” “Proceed, doctor.” “Princess Ligovski said that your face was familiar to her. I observed that she had probably met you in Petersburg--somewhere in society... I told her your name. She knew it well. It appears that your history created a great stir there... She began to tell us of your adventures, most likely supplementing the gossip of society with observations of her own... Her daughter listened with curiosity. In her imagination you have become the hero of a novel in a new style... I did not contradict Princess Ligovski, although I knew that she was talking nonsense.” “Worthy friend!” I said, extending my hand to him. The doctor pressed it feelingly and continued: “If you like I will present you”... “Good heavens!” I said, clapping my hands. “Are heroes ever presented? In no other way do they make the acquaintance of their beloved than by saving her from certain death!”... “And you really wish to court Princess Mary?” “Not at all, far from it!... Doctor, I triumph at last! You do not understand me!... It vexes me, however,” I continued after a moment’s silence. “I never reveal my secrets myself, but I am exceedingly fond of their being guessed, because in that way I can always disavow them upon occasion. However, you must describe both mother and daughter to me. What sort of people are they?” “In the first place, Princess Ligovski is a woman of forty-five,” answered Werner. “She has a splendid digestion, but her blood is out of order--there are red spots on her cheeks. She has spent the latter half of her life in Moscow, and has grown stout from leading an inactive life there. She loves spicy stories, and sometimes says improper things herself when her daughter is out of the room. She has declared to me that her daughter is as innocent as a dove. What does that matter to me?... I was going to answer that she might be at her ease, because I would never tell anyone. Princess Ligovski is taking the cure for her rheumatism, and the daughter, for goodness knows what. I have ordered each of them to drink two tumblers a day of sulphurous water, and to bathe twice a week in the diluted bath. Princess Ligovski is apparently unaccustomed to giving orders. She cherishes respect for the intelligence and attainments of her daughter, who has read Byron in English and knows algebra: in Moscow, evidently, the ladies have entered upon the paths of erudition--and a good thing, too! The men here are generally so unamiable, that, for a clever woman, it must be intolerable to flirt with them. Princess Ligovski is very fond of young people; Princess Mary looks on them with a certain contempt--a Moscow habit! In Moscow they cherish only wits of not less than forty.” “You have been in Moscow, doctor?” “Yes, I had a practice there.” “Continue.” “But I think I have told everything... No, there is something else: Princess Mary, it seems, loves to discuss emotions, passions, etcetera. She was in Petersburg for one winter, and disliked it--especially the society: no doubt she was coldly received.” “You have not seen anyone with them today?” “On the contrary, there was an aide-de-camp, a stiff guardsman, and a lady--one of the latest arrivals, a relation of Princess Ligovski on the husband’s side--very pretty, but apparently very ill... Have you not met her at the well? She is of medium height, fair, with regular features; she has the complexion of a consumptive, and there is a little black mole on her right cheek. I was struck by the expressiveness of her face.” “A mole!” I muttered through my teeth. “Is it possible?”

> Russian: Утомленный долгой речью, я закрыл глаза и зевнул… Он отвечал подумавши: — В вашей галиматье, однако ж, есть идея. — Две! — отвечал я. — Скажите мне одну, я вам скажу другую. — Хорошо, начинайте! — сказал я, продолжая рассматривать потолок и внутренно улыбаясь. — Вам хочется знать какие-нибудь подробности насчет кого-нибудь из приехавших на воды, и я уж догадываюсь, о ком вы это заботитесь, потому что об вас там уже спрашивали. — Доктор! решительно нам нельзя разговаривать: мы читаем в душе друг друга. — Теперь другая… — Другая идея вот: мне хотелось вас заставить рассказать что-нибудь; во-первых, потому, что такие умные люди, как вы, лучше любят слушателей, чем рассказчиков. Теперь к делу: что вам сказала княгиня Лиговская обо мне? — Вы очень уверены, что это княгиня… а не княжна?.. — Совершенно убежден. — Почему? — Потому что княжна спрашивала об Грушницком . — У вас большой дар соображения. Княжна сказала, что она уверена, что этот молодой человек в солдатской шинели разжалован в солдаты за дуэль.. — Надеюсь, вы ее оставили в этом приятном заблуждении… — Разумеется. — Завязка есть! — закричал я в восхищении, — об развязке этой комедии мы похлопочем. Явно судьба заботится о том, чтоб мне не было скучно. — Я предчувствую, — сказал доктор, — что бедный Грушницкий будет вашей жертвой… — Дальше, доктор… — Княгиня сказала, что ваше лицо ей знакомо. Я ей заметил, что, верно, она вас встречала в Петербурге, где-нибудь в свете… я сказал ваше имя… Оно было ей известно. Кажется, ваша история там наделала много шума… Княгиня стала рассказывать о ваших похождениях, прибавляя, вероятно, к светским сплетням свои замечания… Дочка слушала с любопытством. В ее воображении вы сделались героем романа в новом вкусе… Я не противоречил княгине, хотя знал, что она говорит вздор. — Достойный друг! — сказал я, протянув ему руку. Доктор пожал ее с чувством и продолжал: — Если хотите, я вас представлю… — Помилуйте! — сказал я, всплеснув руками, — разве героев представляют? Они не иначе знакомятся, как спасая от верной смерти свою любезную… — И вы в самом деле хотите волочиться за княжной?.. — Напротив, совсем напротив!.. Доктор, наконец я торжествую: вы меня не понимаете!.. Это меня, впрочем, огорчает, доктор, — продолжал я после минуты молчания, — я никогда сам не открываю моих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали, потому что таким образом я всегда могу при случае от них отпереться. Однако ж вы мне должны описать маменьку с дочкой. Что они за люди? — Во-первых, княгиня — женщина сорока пяти лет, — отвечал Вернер, — у нее прекрасный желудок, но кровь испорчена; на щеках красные пятна. Последнюю половину своей жизни она провела в Москве и тут на покое растолстела. Она любит соблазнительные анекдоты и сама говорит иногда неприличные вещи, когда дочери нет в комнате. Она мне объявила, что дочь ее невинна как голубь. Какое мне дело?.. Я хотел ей отвечать, чтоб она была спокойна, что я никому этого не скажу! Княгиня лечится от ревматизма, а дочь бог знает от чего; я велел обеим пить по два стакана в день кислосерной воды и купаться два раза в неделю в разводной ванне. Княгиня, кажется, не привыкла повелевать; она питает уважение к уму и знаниям дочки, которая читала Байрона по-английски и знает алгебру: в Москве, видно, барышни пустились в ученость, и хорошо делают, право! Наши мужчины так не любезны вообще, что с ними кокетничать, должно быть, для умной женщины несносно. Княгиня очень любит молодых людей: княжна смотрит на них с некоторым презрением: московская привычка! Они в Москве только и питаются, что сорокалетними остряками. — А вы были в Москве, доктор? — Да, я имел там некоторую практику. — Продолжайте. — Да я, кажется, все сказал… Да! вот еще: княжна, кажется, любит рассуждать о чувствах, страстях и прочее… она была одну зиму в Петербурге, и он ей не понравился, особенно общество: ее, верно, холодно приняли. — Вы никого у них не видали сегодня? — Напротив; был один адъютант, один натянутый гвардеец и какая-то дама из новоприезжих, родственница княгини по мужу, очень хорошенькая, но очень, кажется, больная… Не встретили ль вы ее у колодца? — она среднего роста, блондинка, с правильными чертами, цвет лица чахоточный, а на правой щеке черная родинка; ее лицо меня поразило своей выразительностью. — Родинка! — пробормотал я сквозь зубы. — Неужели?

[¶28] The doctor looked at me, and, laying his hand on my heart, said triumphantly: “You know her!” My heart was, in fact, beating more violently than usual. “It is your turn, now, to triumph,” I said. “But I rely on you: you will not betray me. I have not seen her yet, but I am convinced that I recognise from your portrait a woman whom I loved in the old days... Do not speak a word to her about me; if she asks any questions, give a bad report of me.” “Be it so!” said Werner, shrugging his shoulders.

> Russian: Доктор посмотрел на меня и сказал торжественно, положив мне руку на сердце: — Она вам знакома!.. — Мое сердце точно билось сильнее обыкновенного. — Теперь ваша очередь торжествовать! — сказал я, — только я на вас надеюсь: вы мне не измените. Я ее не видал еще, но уверен, узнаю в вашем портрете одну женщину, которую любил в старину… Не говорите ей обо мне ни слова; если она спросит, отнеситесь обо мне дурно. — Пожалуй! — сказал Вернер, пожав плечами.

## 9. Princess Mary · Княжна Мери · 2

Source: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/9/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/9/#p-N

[¶0] When he had departed, my heart was compressed with terrible grief. Has destiny brought us together again in the Caucasus, or has she come hither on purpose, knowing that she would meet me?... And how shall we meet?... And then, is it she?... My presentiments have never deceived me. There is not a man in the world over whom the past has acquired such a power as over me. Every recollection of bygone grief or joy strikes my soul with morbid effect, and draws forth ever the same sounds... I am stupidly constituted: I forget nothing--nothing!

> Russian: Когда он ушел, то ужасная грусть стеснила мое сердце. Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная, что меня встретит?.. и как мы встретимся?.. и потом, она ли это?.. Мои предчувствия меня никогда не обманывали. Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы такую власть, как надо мною: всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает из нее все те же звуки… Я глупо создан: ничего не забываю, — ничего!

[¶1] After dinner, about six o’clock, I went on to the boulevard. It was crowded. The two princesses were sitting on a bench, surrounded by young men, who were vying with each other in paying them attention. I took up my position on another bench at a little distance off, stopped two Dragoon officers whom I knew, and proceeded to tell them something. Evidently it was amusing, because they began to laugh loudly like a couple of madmen. Some of those who were surrounding Princess Mary were attracted to my side by curiosity, and gradually all of them left her and joined my circle. I did not stop talking; my anecdotes were clever to the point of absurdity, my jests at the expense of the queer people passing by, malicious to the point of frenzy. I continued to entertain the public till sunset. Princess Mary passed by me a few times, arm-in-arm with her mother, and accompanied by a certain lame old man. A few times her glance as it fell upon me expressed vexation, while endeavouring to express indifference... “What has he been telling you?” she inquired of one of the young men, who had gone back to her out of politeness. “No doubt a most interesting story--his own exploits in battle?”... This was said rather loudly, and probably with the intention of stinging me. “Aha!” I thought to myself. “You are downright angry, my dear Princess. Wait awhile, there is more to follow.”

> Russian: После обеда часов в шесть я пошел на бульвар: там была толпа; княгиня с княжной сидели на скамье, окруженные молодежью, которая любезничала наперерыв. Я поместился в некотором расстоянии на другой лавке, остановил двух знакомых Д… офицеров и начал им что-то рассказывать; видно, было смешно, потому что они начали хохотать как сумасшедшие. Любопытство привлекло ко мне некоторых из окружавших княжну; мало-помалу и все ее покинули и присоединились к моему кружку. Я не умолкал: мои анекдоты были умны до глупости, мои насмешки над проходящими мимо оригиналами были злы до неистовства… Я продолжал увеселять публику до захождения солнца. Несколько раз княжна под ручку с матерью проходила мимо меня, сопровождаемая каким-то хромым старичком; несколько раз ее взгляд, упадая на меня, выражал досаду, стараясь выразить равнодушие… — Что он вам рассказывал? — спросила она у одного из молодых людей, возвратившихся к ней из вежливости, — верно, очень занимательную историю — свои подвиги в сражениях?.. — Она сказала это довольно громко и, вероятно, с намерением кольнуть меня. "А-га! — подумал я, — вы не на шутку сердитесь, милая княжна; погодите, то ли еще будет!"

[¶2] Grushnitski kept following her like a beast of prey, and would not let her out of his sight. I wager that to-morrow he will ask somebody to present him to Princess Ligovski. She will be glad, because she is bored.

> Russian: Грушницкий следил за нею, как хищный зверь, и не спускал ее с глаз: бьюсь об заклад, что завтра он будет просить, чтоб его кто-нибудь представил княгине. Она будет очень рада, потому что ей скучно.

[¶3] 16th May.

> Russian: 16-го мая.

[¶4] IN the course of two days my affairs have gained ground tremendously. Princess Mary positively hates me. Already I have had repeated to me two or three epigrams on the subject of myself--rather caustic, but at the same time very flattering. She finds it exceedingly strange that I, who am accustomed to good society, and am so intimate with her Petersburg cousins and aunts, do not try to make her acquaintance. Every day we meet at the well and on the boulevard. I exert all my powers to entice away her adorers, glittering aides-de-camp, pale-faced visitors from Moscow, and others--and I almost always succeed. I have always hated entertaining guests: now my house is full every day; they dine, sup, gamble, and alas! my champagne triumphs over the might of Princess Mary’s magnetic eyes!

> Russian: В продолжение двух дней мои дела ужасно подвинулись. Княжна меня решительно ненавидит; мне уже пересказали две-три эпиграммы на мой счет, довольно колкие, но вместе очень лестные. Ей ужасно странно, что я, который привык к хорошему обществу, который так короток с ее петербургскими кузинами и тетушками, не стараюсь познакомиться с нею. Мы встречаемся каждый день у колодца, на бульваре; я употребляю все свои силы на то, чтоб отвлекать ее обожателей, блестящих адъютантов, бледных москвичей и других, — и мне почти всегда удается. Я всегда ненавидел гостей у себя: теперь у меня каждый день полон дом, обедают, ужинают, играют, — и, увы, мое шампанское торжествует над силою магнетических ее глазок!

[¶5] I met her yesterday in Chelakhov’s shop. She was bargaining for a marvellous Persian rug, and implored her mother not to be niggardly: the rug would be such an ornament to her boudoir... I outbid her by forty rubles, and bought it over her head. I was rewarded with a glance in which the most delightful fury sparkled. About dinnertime, I ordered my Circassian horse, covered with that very rug, purposely to be led past her windows. Werner was with the princesses at the time, and told me that the effect of the scene was most dramatic. Princess Mary wishes to preach a crusade against me, and I have even noticed that, already, two of the aides-de-camp salute me very coldly, when they are in her presence--they dine with me every day, however.

> Russian: Вчера я ее встретил в магазине Челахова; она торговала чудесный персидский ковер. Княжна упрашивала свою маменьку не скупиться: этот ковер так украсил бы ее кабинет!.. Я дал сорок рублей лишних и перекупил его; за это я был вознагражден взглядом, где блистало самое восхитительное бешенство. Около обеда я велел нарочно провести мимо ее окон мою черкескую лошадь, покрытую этим ковром. Вернер был у них в это время и говорил мне, что эффект этой сцены был самый драматический. Княжна хочет проповедовать против меня ополчение; я даже заметил, что уж два адъютанта при ней со мною очень сухо кланяются, однако всякий день у меня обедают.

[¶6] Grushnitski has assumed an air of mystery; he walks with his arms folded behind his back and does not recognise anyone. His foot has got well all at once, and there is hardly a sign of a limp. He has found an opportunity of entering into conversation with Princess Ligovski and of paying Princess Mary some kind of a compliment. The latter is evidently not very fastidious, for, ever since, she answers his bow with a most charming smile. “Are you sure you do not wish to make the Ligovskis’ acquaintance?” he said to me yesterday. “Positive.” “Good gracious! The pleasantest house at the waters! All the best society of Pyatigorsk is to be found there”... “My friend, I am terribly tired of even other society than that of Pyatigorsk. So you visit the Ligovskis?” “Not yet. I have spoken to Princess Mary once or twice, but that is all. You know it is rather awkward to go and visit them without being invited, although that is the custom here... It would be a different matter if I was wearing epaulettes”... “Good heavens! Why, you are much more interesting as it is! You simply do not know how to avail yourself of your advantageous position... Why, that soldier’s cloak makes a hero and a martyr of you in the eyes of any lady of sentiment!”

> Russian: Грушницкий принял таинственный вид: ходит, закинув руки за спину, и никого не узнает; нога его вдруг выздоровела: он едва хромает. Он нашел случай вступить в разговор с княгиней и сказал какой-то комплимент княжне: она, видно, не очень разборчива, ибо с тех пор отвечает на его поклон самой милой улыбкою. — Ты решительно не хочешь познакомиться с Лиговскими? — сказал он мне вчера. — Решительно. — Помилуй! самый приятный дом на водах! Все здешнее лучшее общество… — Мой друг, мне и нездешнее ужасно надоело. А ты у них бываешь? — Нет еще; я говорил раза два с княжной, и более, но знаешь, как-то напрашиваться в дом неловко, хотя здесь это и водится… Другое дело, если б я носил эполеты… — Помилуй! да эдак ты гораздо интереснее! Ты просто не умеешь пользоваться своим выгодным положением… да солдатская шинель в глазах чувствительной барышни тебя делает героем и страдальцем.

[¶7] Grushnitski smiled complacently. “What nonsense!” he said. “I am convinced,” I continued, “that Princess Mary is in love with you already.” He blushed up to the ears and looked big.

> Russian: Грушницкий самодовольно улыбнулся. — Какой вздор! — сказал он. — Я уверен, — продолжал я, — что княжна в тебя уж влюблена! Он покраснел до ушей и надулся.

[¶8] Oh, vanity! Thou art the lever with which Archimedes was to lift the earthly sphere!... “You are always jesting!” he said, pretending to be angry. “In the first place, she knows so little of me as yet”... “Women love only those whom they do not know!” “But I have no pretensions whatsoever to pleasing her. I simply wish to make the acquaintance of an agreeable household; and it would be extremely ridiculous if I were to cherish the slightest hope... With you, now, for instance, it is a different matter! You Petersburg conquerors! You have but to look--and women melt... But do you know, Pechorin, what Princess Mary said of you?”... “What? She has spoken to you already about me?”... “Do not rejoice too soon, though. The other day, by chance, I entered into conversation with her at the well; her third word was, ‘Who is that gentleman with such an unpleasant, heavy glance? He was with you when’... she blushed, and did not like to mention the day, remembering her own delightful little exploit. ‘You need not tell me what day it was,’ I answered; ‘it will ever be present to my memory!’... Pechorin, my friend, I cannot congratulate you, you are in her black books... And, indeed, it is a pity, because Mary is a charming girl!”...

> Russian: О самолюбие! ты рычаг, которым Архимед хотел приподнять земной шар!.. — У тебя все шутки! — сказал он, показывая, будто сердится, — во-первых, она меня еще так мало знает… — Женщины любят только тех, которых не знают. — Да я вовсе не имею претензии ей нравиться: я просто хочу познакомиться с приятным домом, и было бы очень смешно, если б я имел какие-нибудь надежды… Вот вы, например, другое дело! — вы победители петербургские: только посмотрите, так женщины тают… А знаешь ли, Печорин, что княжна о тебе говорила? — Как? она тебе уж говорила обо мне?.. — Не радуйся, однако. Я как-то вступил с нею в разговор у колодца, случайно; третье слово ее было: "Кто этот господин, у которого такой неприятный тяжелый взгляд? он был с вами, тогда…" Она покраснела и не хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку. "Вам не нужно сказывать дня, — отвечал я ей, — он вечно будет мне памятен…" Мой друг, Печорин! я тебе не поздравляю; ты у нее на дурном замечании… А, право, жаль! потому что Мери очень мила!..

[¶9] It must be observed that Grushnitski is one of those men who, in speaking of a woman with whom they are barely acquainted, call her my Mary, my Sophie, if she has had the good fortune to please them.

> Russian: Надобно заметить, что Грушницкий из тех людей, которые, говоря о женщине, с которой они едва знакомы, называют ее моя Мери, моя Sophie, если она имела счастие им понравиться.

[¶10] I assumed a serious air and answered: “Yes, she is good-looking... Only be careful, Grushnitski! Russian ladies, for the most part, cherish only Platonic love, without mingling any thought of matrimony with it; and Platonic love is exceedingly embarrassing. Princess Mary seems to be one of those women who want to be amused. If she is bored in your company for two minutes on end--you are lost irrevocably. Your silence ought to excite her curiosity, your conversation ought never to satisfy it completely; you should alarm her every minute; ten times, in public, she will slight people’s opinion for you and will call that a sacrifice, and, in order to requite herself for it, she will torment you. Afterwards she will simply say that she cannot endure you. If you do not acquire authority over her, even her first kiss will not give you the right to a second. She will flirt with you to her heart’s content, and, in two years’ time, she will marry a monster, in obedience to her mother, and will assure herself that she is unhappy, that she has loved only one man--that is to say, you--but that Heaven was not willing to unite her to him because he wore a soldier’s cloak, although beneath that thick, grey cloak beat a heart, passionate and noble”...

> Russian: Я принял серьезный вид и отвечал ему: — Да, она недурна… только берегись, Грушницкий! Русские барышни большею частью питаются только платонической любовью, не примешивая к ней мысли о замужестве; а платоническая любовь самая беспокойная. Княжна, кажется, из тех женщин, которые хотят, чтоб их забавляли; если две минуты сряду ей будет возле тебя скучно, ты погиб невозвратно: твое молчание должно возбуждать ее любопытство, твой разговор — никогда не удовлетворять его вполне; ты должен ее тревожить ежеминутно; она десять раз публично для тебя пренебрежет мнением и назовет это жертвой и, чтоб вознаградить себя за это, станет тебя мучить — а потом просто скажет, что она тебя терпеть не может. Если ты над нею не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй не даст тебе права на второй; она с тобою накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека и любила, то есть тебя, но что небо не хотело соединить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное…

[¶11] Grushnitski smote the table with his fist and fell to walking to and fro across the room. I laughed inwardly and even smiled once or twice, but fortunately he did not notice. It is evident that he is in love, because he has grown even more confiding than heretofore. Moreover, a ring has made its appearance on his finger, a silver ring with black enamel of local workmanship. It struck me as suspicious... I began to examine it, and what do you think I saw? The name Mary was engraved on the inside in small letters, and in a line with the name was the date on which she had picked up the famous tumbler. I kept my discovery a secret. I do not want to force confessions from him, I want him, of his own accord, to choose me as his confidant--and then I will enjoy myself!...

> Russian: Грушницкий ударил по столу кулаком и стал ходить взад и вперед по комнате. Я внутренно хохотал и даже раза два улыбнулся, но он, к счастью, этого не заметил. Явно, что он влюблен, потому что стал еще доверчивее прежнего; у него даже появилось серебряное кольцо с чернью, здешней работы: оно мне показалось подозрительным… Я стал его рассматривать, и что же?.. мелкими буквами имя Мери было вырезано на внутренней стороне, и рядом — число того дня, когда она подняла знаменитый стакан. Я утаил свое открытие; я не хочу вынуждать у него признаний, я хочу, чтобы он сам выбрал меня в свои поверенные, и тут-то я буду наслаждаться…

[¶12] *****

> Russian: . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

[¶13] To-day I rose late. I went to the well. I found nobody there. The day grew hot. White, shaggy cloudlets were flitting rapidly from the snow-clad mountains, giving promise of a thunderstorm; the summit of Mount Mashuk was smoking like a just extinguished torch; grey wisps of cloud were coiling and creeping like snakes around it, arrested in their rapid sweep and, as it were, hooked to its prickly brushwood. The atmosphere was charged with electricity. I plunged into the avenue of the vines leading to the grotto. I felt low-spirited. I was thinking of the lady with the little mole on her cheek, of whom the doctor had spoken to me... “Why is she here?” I thought. “And is it she? And what reason have I for thinking it is? And why am I so certain of it? Is there not many a woman with a mole on her cheek?” Reflecting in such wise I came right up to the grotto. I looked in and I saw that a woman, wearing a straw hat and wrapped in a black shawl, was sitting on a stone seat in the cold shade of the arch. Her head was sunk upon her breast, and the hat covered her face. I was just about to turn back, in order not to disturb her meditations, when she glanced at me. “Vera!” I exclaimed involuntarily.

> Russian: Сегодня я встал поздно; прихожу к колодцу — никого уже нет. Становилось жарко; белые мохнатые тучки быстро бежали от снеговых гор, обещая грозу; голова Машука дымилась, как загашенный факел; кругом него вились и ползали, как змеи, серые клочки облаков, задержанные в своем стремлении и будто зацепившиеся за колючий его кустарник. Воздух был напоен электричеством. Я углубился в виноградную аллею, ведущую в грот; мне было грустно. Я думал о той молодой женщине с родинкой на щеке, про которую говорил мне доктор… Зачем она здесь? И она ли? И почему я думаю, что это она? и почему я даже так в этом уверен? Мало ли женщин с родинками на щеках? Размышляя таким образом, я подошел к самому гроту. Смотрю: в прохладной тени его свода, на каменной скамье сидит женщина, в соломенной шляпке, окутанная черной шалью, опустив голову на грудь; шляпка закрывала ее лицо. Я хотел уже вернуться, чтоб не нарушить ее мечтаний, когда она на меня взглянула. — Вера! — вскрикнул я невольно.

[¶14] She started and turned pale. “I knew that you were here,” she said. I sat down beside her and took her hand. A long-forgotten tremor ran through my veins at the sound of that dear voice. She gazed into my face with her deep, calm eyes. Mistrust and something in the nature of reproach were expressed in her glance. “We have not seen each other for a long time,” I said. “A long time, and we have both changed in many ways.” “Consequently you love me no longer?”... “I am married!”... she said. “Again? A few years ago, however, that reason also existed, but, nevertheless”... She plucked her hand away from mine and her cheeks flamed. “Perhaps you love your second husband?”... She made no answer and turned her head away. “Or is he very jealous?”

> Russian: Она вздрогнула и побледнела. — Я знала, что вы здесь, — сказала она. Я сел возле нее и взял ее за руку. Давно забытый трепет пробежал по моим жилам при звуке этого милого голоса; она посмотрела мне в глаза своими глубокими и спокойными глазами; в них выражалась недоверчивость и что-то похожее на упрек. — Мы давно не видались, — сказал я. — Давно, и переменились оба во многом! — Стало быть, уж ты меня не любишь?.. — Я замужем! — сказала она. — Опять? Однако несколько лет тому назад эта причина также существовала, но между тем… Она выдернула свою руку из моей, и щеки ее запылали. — Может быть, ты любишь своего второго мужа?.. Она не отвечала и отвернулась. — Или он очень ревнив?

[¶15] She remained silent. “What then? He is young, handsome and, I suppose, rich--which is the chief thing--and you are afraid?”... I glanced at her and was alarmed. Profound despair was depicted upon her countenance; tears were glistening in her eyes. “Tell me,” she whispered at length, “do you find it very amusing to torture me? I ought to hate you. Since we have known each other, you have given me naught but suffering”... Her voice shook; she leaned over to me, and let her head sink upon my breast.

> Russian: Молчание. — Что ж? Он молод, хорош, особенно, верно, богат, и ты боишься… — я взглянул на нее и испугался; ее лицо выражало глубокое отчаянье, на глазах сверкали слезы. — Скажи мне, — наконец прошептала она, — тебе очень весело меня мучить? Я бы тебя должна ненавидеть. С тех пор как мы знаем друг друга, ты ничего мне не дал, кроме страданий… — Ее голос задрожал, она склонилась ко мне и опустила голову на грудь мою.

[¶16] “Perhaps,” I reflected, “it is for that very reason that you have loved me; joys are forgotten, but sorrows never”... I clasped her closely to my breast, and so we remained for a long time. At length our lips drew closer and became blent in a fervent, intoxicating kiss. Her hands were cold as ice; her head was burning. And hereupon we embarked upon one of those conversations which, on paper, have no sense, which it is impossible to repeat, and impossible even to retain in memory. The meaning of the sounds replaces and completes the meaning of the words, as in Italian opera.

> Russian: «Может быть, — подумал я, — ты оттого-то именно меня и любила: радости забываются, а печали никогда…" Я ее крепко обнял, и так мы оставались долго. Наконец губы наши сблизились и слились в жаркий, упоительный поцелуи; ее руки были холодны как лед, голова горела. Тут между нами начался один из тех разговоров, которые на бумаге не имеют смысла, которых повторить нельзя и нельзя даже запомнить: значение звуков заменяет и дополняет значение слов, как в итальянской опере.

[¶17] She is decidedly averse to my making the acquaintance of her husband, the lame old man of whom I had caught a glimpse on the boulevard. She married him for the sake of her son. He is rich, and suffers from attacks of rheumatism. I did not allow myself even a single scoff at his expense. She respects him as a father, and will deceive him as a husband... A strange thing, the human heart in general, and woman’s heart in particular.

> Russian: Она решительно не хочет, чтоб я познакомился с ее мужем — тем хромым старичком, которого я видел мельком на бульваре: она вышла за него для сына. Он богат и страдает ревматизмами. Я не позволил себе над ним ни одной насмешки: она его уважает, как отца, — и будет обманывать, как мужа… Странная вещь сердце человеческое вообще, и женское в особенности!

[¶18] Vera’s husband, Semyon Vasilevich G----v, is a distant relation of Princess Ligovski. He lives next door to her. Vera frequently visits the Princess. I have given her my promise to make the Ligovskis’ acquaintance, and to pay court to Princess Mary in order to distract attention from Vera. In such way, my plans have been not a little deranged, but it will be amusing for me...

> Russian: Муж Веры, Семен Васильевич Г…в, дальний родственник княгини Лиговской. Он живет с нею рядом; Вера часто бывает у княгини; я ей дал слово познакомиться с Лиговскими и волочиться за княжной, чтоб отвлечь от нее внимание. Таким образом, мои планы нимало не расстроились, и мне будет весело…

[¶19] Amusing!... Yes, I have already passed that period of spiritual life when happiness alone is sought, when the heart feels the urgent necessity of violently and passionately loving somebody. Now my only wish is to be loved, and that by very few. I even think that I would be content with one constant attachment. A wretched habit of the heart!...

> Russian: Весело!.. Да, я уже прошел тот период жизни душевной, когда ищут только счастия, когда сердце чувствует необходимость любить сильно и страстно кого-нибудь, — теперь я только хочу быть любимым, и то очень немногими; даже мне кажется, одной постоянной привязанности мне было бы довольно: жалкая привычка сердца!..

[¶20] One thing has always struck me as strange. I have never made myself the slave of the woman I have loved. On the contrary, I have always acquired an invincible power over her will and heart, without in the least endeavouring to do so. Why is this? Is it because I never esteem anything highly, and she has been continually afraid to let me out of her hands? Or is it the magnetic influence of a powerful organism? Or is it, simply, that I have never succeeded in meeting a woman of stubborn character?

> Russian: Однако мне всегда было странно: я никогда не делался рабом любимой женщины; напротив я всегда приобретал над их волей и сердцем непобедимую власть, вовсе об этом не стараясь. Отчего это? — оттого ли что я никогда ничем очень не дорожу и что они ежеминутно боялись выпустить меня из рук? или это — магнетическое влияния сильного организма? или мне просто не удавалось встретить женщину с упорным характером?

[¶21] I must confess that, in fact, I do not love women who possess strength of character. What business have they with such a thing? Indeed, I remember now. Once and once only did I love a woman who had a firm will which I was never able to vanquish... We parted as enemies--and then, perhaps, if I had met her five years later we would have parted otherwise...

> Russian: Надо признаться, что я точно не люблю женщин с характером: их ли это дело!.. Правда, теперь вспомнил: один раз, один только раз я любил женщину с твердой волей, которую никогда не мог победить… Мы расстались врагами, — и то, может быть, если б я ее встретил пятью годами позже, мы расстались бы иначе…

[¶22] Vera is ill, very ill, although she does not admit it. I fear she has consumption, or that disease which is called “fievre lente”--a quite unRussian disease, and one for which there is no name in our language.

> Russian: Вера больна, очень больна, хотя в этом и не признается, я боюсь, чтобы не было у нее чахотки или той болезни, которую называют fievre lente — болезнь не русская вовсе, и ей на нашем языке нет названия.

[¶23] The storm overtook us while in the grotto and detained us half an hour longer. Vera did not make me swear fidelity, or ask whether I had loved others since we had parted... She trusted in me anew with all her former unconcern, and I will not deceive her: she is the only woman in the world whom it would never be within my power to deceive. I know that we shall soon have to part again, and perchance for ever. We will both go by different ways to the grave, but her memory will remain inviolable within my soul. I have always repeated this to her, and she believes me, although she says she does not.

> Russian: Гроза застала нас в гроте и удержала лишних полчаса. Она не заставляла меня клясться в верности, не спрашивала, любил ли я других с тех пор, как мы расстались… Она вверилась мне снова с прежней беспечностью, — я ее не обману; она единственная женщина в мире, которую я не в силах был бы обмануть. я знаю, мы скоро разлучимся опять и, может быть, на веки: оба пойдем разными путями до гроба; но воспоминание о ней останется неприкосновенным в душе моей; я ей это повторял всегда и она мне верит, хотя говорит противное.

[¶24] At length we separated. For a long time I followed her with my eyes, until her hat was hidden behind the shrubs and rocks. My heart was painfully contracted, just as after our first parting. Oh, how I rejoiced in that emotion! Can it be that youth is about to come back to me, with its salutary tempests, or is this only the farewell glance, the last gift--in memory of itself?... And to think that, in appearance, I am still a boy! My face, though pale, is still fresh; my limbs are supple and slender; my hair is thick and curly, my eyes sparkle, my blood boils...

> Russian: Наконец мы расстались; я долго следил за нею взором, пока ее шляпка не скрылась за кустарниками и скалами. Сердце мое болезненно сжалось, как после первого расставания. О, как я обрадовался этому чувству! Уж не молодость ли с своими благотворными бурями хочет вернуться ко мне опять, или это только ее прощальный взгляд, последний подарок — на память?.. А смешно подумать, что на вид я еще мальчик: лицо хотя бледно, но еще свежо; члены гибки и стройны; густые кудри вьются, глаза горят, кровь кипит…

[¶25] Returning home, I mounted on horseback and galloped to the steppe. I love to gallop on a fiery horse through the tall grass, in the face of the desert wind; greedily I gulp down the fragrant air and fix my gaze upon the blue distance, endeavouring to seize the misty outlines of objects which every minute grow clearer and clearer. Whatever griefs oppress my heart, whatever disquietudes torture my thoughts--all are dispersed in a moment; my soul becomes at ease; the fatigue of the body vanquishes the disturbance of the mind. There is not a woman’s glance which I would not forget at the sight of the tufted mountains, illumined by the southern sun; at the sight of the dark-blue sky, or in hearkening to the roar of the torrent as it falls from cliff to cliff.

> Russian: Возвратясь домой, я сел верхом и поскакал в степь; я люблю скакать на гояччей лошади по высокой траве, против пустынного ветра; с жадностью глотаю я благовонный воздух и устремляю взоры в синюю даль, стараясь уловить туманные очерки предметов, которые ежеминутно становятся все яснее и яснее. Какая бы горесть ни лежала на сердце, какое бы беспокойство ни томило мысль, все в минуту рассеется; на душе станет легко, усталость тела победит тревогу ума. Нет женского взора, которого бы я не забыл при виде кудрявых гор, озаренных южным солнцем, при виде голубого неба или внимая шуму потока, падающего с утеса на утес.

[¶26] I believe that the Cossacks, yawning on their watch-towers, when they saw me galloping thus needlessly and aimlessly, were long tormented by that enigma, because from my dress, I am sure, they took me to be a Circassian. I have, in fact, been told that when riding on horseback, in my Circassian costume, I resemble a Kabardian more than many a Kabardian himself. And, indeed, so far as regards that noble, warlike garb, I am a perfect dandy. I have not a single piece of gold lace too much; my weapon is costly, but simply wrought; the fur on my cap is neither too long nor too short; my leggings and shoes are matched with all possible accuracy; my tunic is white; my Circassian jacket, dark-brown. I have long studied the mountaineer seat on horseback, and in no way is it possible to flatter my vanity so much as by acknowledging my skill in horsemanship in the Cossack mode. I keep four horses--one for myself and three for my friends, so that I may not be bored by having to roam about the fields all alone; they take my horses with pleasure, and never ride with me. It was already six o’clock in the evening, when I remembered that it was time to dine. My horse was jaded. I rode out on to the road leading from Pyatigorsk to the German colony, to which the society of the watering-place frequently rides en piquenique. The road meanders between bushes and descends into little ravines, through which flow noisy brooks beneath the shade of tall grasses. All around, in an amphitheatre, rise the blue masses of Mount Beshtau and the Zmeiny, Zhelezny and Lysy Mountains. Descending into one of those ravines, I halted to water my horse. At that moment a noisy and glittering cavalcade made its appearance upon the road--the ladies in black and dark-blue riding habits, the cavaliers in costumes which formed a medley of the Circassian and Nizhegorodian. In front rode Grushnitski with Princess Mary.

> Russian: Я думаю, казаки, зевающие на своих вышках, видя меня скачущего без нужды и цели, долго мучились этой загадкой, ибо, верно, по одежде приняли меня за черкеса. Мне в самом деле говорили, что в черкесском костюме верхом я больше похож на кабардинца, чем многие кабардинцы. И точно, что касается до этой благородной боевой одежды, я совершенный денди: ни одного галуна лишнего; оружие ценное в простой отделке, мех на шапке не слишком длинный, не слишком короткий; ноговицы и черевики пригнаны со всевозможной точностью; бешмет белый, черкеска темно-бурая. Я долго изучал горскую посадку: ничем нельзя так польстить моему самолюбию, как признавая мое искусство в верховой езде на кавказский лад. Я держу четырех лошадей: одну для себя, трех для приятелей, чтоб не скучно было одному таскаться по полям; они берут моих лошадей с удовольствием и никогда со мной не ездят вместе. Было уже шесть часов пополудни, когда вспомнил я, что пора обедать; лошадь моя была измучена; я выехал на дорогу, ведущую из Пятигорска в немецкую колонию, куда часто водяное общество ездит en piquenique6. Дорога идет, извиваясь между кустарниками, опускаясь в небольшие овраги, где протекают шумные ручьи под сенью высоких трав; кругом амфитеатром возвышаются синие громады Бешту, Змеиной, Железной и Лысой горы. Спустясь в один из таких оврагов, называемых на здешнем наречии балками, я остановился, чтоб напоить лошадь; в это время показалась на дороге шумная и блестящая кавалькада: дамы в черных и голубых амазонках, кавалеры в костюмах, составляющих смесь черкесского с нижегородским; впереди ехал Грушницкий с княжною Мери.

[¶27] The ladies at the watering-place still believe in attacks by Circassians in broad daylight; for that reason, doubtless, Grushnitski had slung a sabre and a pair of pistols over his soldier’s cloak. He looked ridiculous enough in that heroic attire. I was concealed from their sight by a tall bush, but I was able to see everything through the leaves, and to guess from the expression of their faces that the conversation was of a sentimental turn. At length they approached the slope; Grushnitski took hold of the bridle of the Princess’s horse, and then I heard the conclusion of their conversation: “And you wish to remain all your life in the Caucasus?” said Princess Mary. “What is Russia to me?” answered her cavalier. “A country in which thousands of people, because they are richer than I, will look upon me with contempt, whilst here--here this thick cloak has not prevented my acquaintance with you”... “On the contrary”... said Princess Mary, blushing.

> Russian: Дамы на водах еще верят нападениям черкесов среди белого дня; вероятно, поэтому Грушницкий сверх солдатской шинели повесил шашку и пару пистолетов: он был довольно смешон в этом геройском облечении. Высокий куст закрывал меня от них, но сквозь листья его я мог видеть все и отгадать по выражениям их лиц, что разговор был сентиментальный. Наконец они приблизились к спуску; Грушницкий взял за повод лошадь княжны, и тогда я услышал конец их разговора: — И вы целую жизнь хотите остаться на Кавказе? — говорила княжна. — Что для меня Россия! — отвечал ее кавалер, — страна, где тысячи людей, потому что они богаче меня, будут смотреть на меня с презрением, тогда как здесь — здесь эта толстая шинель не помешала моему знакомству с вами… — Напротив… — сказала княжна, покраснев.

[¶28] Grushnitski’s face was a picture of delight. He continued: “Here, my life will flow along noisily, unobserved, and rapidly, under the bullets of the savages, and if Heaven were every year to send me a single bright glance from a woman’s eyes--like that which--”

> Russian: Лицо Грушницкого изобразило удовольствие. Он продолжал: — Здесь моя жизнь протечет шумно, незаметно и быстро, под пулями дикарей, и если бы бог мне каждый год посылал один светлый женский взгляд, один, подобный тому…

[¶29] At that moment they came up to where I was. I struck my horse with the whip and rode out from behind the bush... “Mon Dieu, un circassien!”... exclaimed Princess Mary in terror. In order completely to undeceive her, I replied in French, with a slight bow: “Ne craignez rien, madame, je ne suis pas plus dangereux que votre cavalier”...

> Russian: В это время они поравнялись со мной; я ударил плетью по лошади и выехал из-за куста… — Mon Dieu, un Circassien!..7 — вскрикнула княжна в ужасе. Чтоб ее совершенно разуверить, я отвечал по-французски, слегка наклонясь: — Ne craignez rien, madame, — je ne suis pas plus dangereux que votre cavalier8.

[¶30] She grew embarrassed--but at what? At her own mistake, or because my answer struck her as insolent? I should like the latter hypothesis to be correct. Grushnitski cast a discontented glance at me.

> Russian: Она смутилась, — но отчего? от своей ошибки или оттого, что мой ответ ей показался дерзким? Я желал бы, чтоб последнее мое предположение было справедливо. Грушницкий бросил на меня недовольный взгляд.

[¶31] Late in the evening, that is to say, about eleven o’clock, I went for a walk in the lilac avenue of the boulevard. The town was sleeping; lights were gleaming in only a few windows. On three sides loomed the black ridges of the cliffs, the spurs of Mount Mashuk, upon the summit of which an ominous cloud was lying. The moon was rising in the east; in the distance, the snow-clad mountains glistened like a fringe of silver. The calls of the sentries mingled at intervals with the roar of the hot springs let flow for the night. At times the loud clattering of a horse rang out along the street, accompanied by the creaking of a Nagai wagon and the plaintive burden of a Tartar song. I sat down upon a bench and fell into a reverie... I felt the necessity of pouring forth my thoughts in friendly conversation... But with whom?... “What is Vera doing now?” I wondered. I would have given much to press her hand at that moment.

> Russian: Поздно вечером, то есть часов в одиннадцать, я пошел гулять по липовой аллее бульвара. Город спал, только в некоторых окнах мелькали огни. С трех сторон чернели гребни утесов, отрасли Машука, на вершине которого лежало зловещее облачко; месяц подымался на востоке; вдали серебряной бахромой сверкали снеговые горы. Оклики часовых перемежались с шумом горячих ключей, спущенных на ночь. Порою звучный топот коня раздавался по улице, сопровождаемый скрыпом нагайской арбы и заунывным татарским припевом. Я сел на скамью и задумался… Я чувствовал необходимость излить свои мысли в дружеском разговоре… но с кем? "Что делает теперь Вера?" — думал я… Я бы дорого дал, чтоб в эту минуту пожать ее руку.

[¶32] All at once I heard rapid and irregular steps... Grushnitski, no doubt!... So it was! “Where have you come from?” “From Princess Ligovski’s,” he said very importantly. “How well Mary does sing!”... “Do you know?” I said to him. “I wager that she does not know that you are a cadet. She thinks you are an officer reduced to the ranks”... “Maybe so. What is that to me!”... he said absently. “No, I am only saying so”... “But, do you know that you have made her terribly angry to-day? She considered it an unheard-of piece of insolence. It was only with difficulty that I was able to convince her that you are so well bred and know society so well that you could not have had any intention of insulting her. She says that you have an impudent glance, and that you have certainly a very high opinion of yourself.” “She is not mistaken... But do you not want to defend her?” “I am sorry I have not yet the right to do so”... “Oho!” I said to myself, “evidently he has hopes already.” “However, it is the worse for you,” continued Grushnitski; “it will be difficult for you to make their acquaintance now, and what a pity! It is one of the most agreeable houses I know”...

> Russian: Вдруг слышу быстрые и неровные шаги… Верно, Грушницкий… Так и есть! — Откуда? — От княгини Лиговской, — сказал он очень важно. — Как Мери поет!.. — Знаешь ли что? — сказал я ему, — я пари держу, что она не знает, что ты юнкер; она думает, что ты разжалованный… — Может быть! Какое мне дело!.. — сказал он рассеянно. — Нет, я только так это говорю… — А знаешь ли, что ты нынче ее ужасно рассердил? Она нашла, что это неслыханная дерзость; я насилу мог ее уверить, что ты так хорошо воспитан и так хорошо знаешь свет, что не мог иметь намерение ее оскорбить; она говорит, что у тебя наглый взгляд, что ты, верно, о себе самого высокого мнения. — Она не ошибается… А ты не хочешь ли за нее вступиться? — Мне жаль, что не имею еще этого права… — О-го! — подумал я, — у него, видно, есть уже надежды…" — Впрочем, для тебя же хуже, — продолжал Грушницкий, — теперь тебе трудно познакомиться с ними, — а жаль! это один из самых приятных домов, какие я только знаю. . .

[¶33] I smiled inwardly. “The most agreeable house to me now is my own,” I said, with a yawn, and I got up to go. “Confess, though, you repent?”... “What nonsense! If I like I will be at Princess Ligovski’s to-morrow evening!”... “We shall see”... “I will even begin to pay my addresses to Princess Mary, if you would like me to”... “Yes, if she is willing to speak to you”... “I am only awaiting the moment when she will be bored by your conversation... Goodbye”... “Well, I am going for a stroll; I could not go to sleep now for anything... Look here, let us go to the restaurant instead, there is cardplaying going on there... What I need now is violent sensations”... “I hope you will lose”...

> Russian: Я внутренно улыбнулся. — Самый приятный дом для меня теперь мой, — сказал я, зевая, и встал, чтоб идти. — Однако признайся, ты раскаиваешься? . . — Какой вздор! если я захочу, то завтра же буду вечером у княгини… — Посмотрим.. . — Даже, чтоб тебе сделать удовольствие, стану волочиться за княжной… — Да, если она захочет говорить с тобой… — Я подожду только той минуты, когда твой разговор ей наскучит… Прощай!.. — А я пойду шататься, — я ни за что теперь не засну… Послушай, пойдем лучше в ресторацию, там игра… мне нужны нынче сильные ощущения… — Желаю тебе проиграться…

[¶34] I went home.

> Russian: Я пошел домой.

[¶35] 21st May.

> Russian: 21-го мая

[¶36] NEARLY a week has passed, and I have not yet made the Ligovskis’ acquaintance. I am awaiting a convenient opportunity. Grushnitski follows Princess Mary everywhere like a shadow. Their conversations are interminable; but, when will she be tired of him?... Her mother pays no attention, because he is not a man who is in a position to marry. Behold the logic of mothers! I have caught two or three tender glances--this must be put a stop to.

> Russian: Прошла почти неделя, а я еще не познакомился с Лиговскими. Жду удобного случая. Грушницкий, как тень, следует за княжной везде; их разговоры бесконечны: когда же он ей наскучит?.. Мать не обращает на это внимания, потому что он не жених. Вот логика матерей! Я подметил два, три нежных взгляда, — надо этому положить конец.

[¶37] Yesterday, for the first time, Vera made her appearance at the well... She has never gone out of doors since we met in the grotto. We let down our tumblers at the same time, and as she bent forward she whispered to me: “You are not going to make the Ligovskis’ acquaintance?... It is only there that we can meet”...

> Russian: Вчера у колодца в первый раз явилась Вера… Она, с тех пор как мы встретились в гроте, не выходила из дома. Мы в одно время опустили стаканы, и, наклонясь, она мне сказала шепотом: — Ты не хочешь познакомиться с Лиговскими?.. Мы только там можем видеться…

[¶38] A reproach!... How tiresome! But I have deserved it... By the way, there is a subscription ball tomorrow in the saloon of the restaurant, and I will dance the mazurka with Princess Mary. 29th May. THE saloon of the restaurant was converted into the assembly room of a Nobles’ Club. The company met at nine o’clock. Princess Ligovski and her daughter were amongst the latest to make their appearance. Several of the ladies looked at Princess Mary with envy and malevolence, because she dresses with taste. Those who look upon themselves as the aristocracy of the place concealed their envy and attached themselves to her train. What else could be expected? Wherever there is a gathering of women, the company is immediately divided into a higher and a lower circle. Beneath the window, amongst a crowd of people, stood Grushnitski, pressing his face to the pane and never taking his eyes off his divinity. As she passed by, she gave him a hardly perceptible nod. He beamed like the sun... The first dance was a polonaise, after which the musicians struck up a waltz. Spurs began to jingle, and skirts to rise and whirl. I was standing behind a certain stout lady who was overshadowed by rose-coloured feathers. The magnificence of her dress reminded me of the times of the farthingale, and the motley hue of her by no means smooth skin, of the happy epoch of the black taffeta patch. An immense wart on her neck was covered by a clasp. She was saying to her cavalier, a captain of dragoons: “That young Princess Ligovski is a most intolerable creature! Just fancy, she jostled against me and did not apologise, but even turned round and stared at me through her lorgnette!... C’est impayable!... And what has she to be proud of? It is time somebody gave her a lesson”... “That will be easy enough,” replied the obliging captain, and he directed his steps to the other room.

> Russian: Упрек! скучно! Но я его заслужил… Кстати: завтра бал по подписке в зале ресторации, и я буду танцевать с княжной мазурку. 22-го мая Зала ресторации превратилась в залу Благородного собрания. В девять часов все съехались. Княгиня с дочерью явилась из последних; многие дамы посмотрели на нее с завистью и недоброжелательством, потому что княжна Мери одевается со вкусом. Те, которые почитают себя здешними аристократками, утаив зависть, примкнулись к ней. Как быть? Где есть общество женщин — там сейчас явится высший и низший круг. Под окном, в толпе народа, стоял Грушницкий, прижав лицо к стеклу и не спуская глаз с своей богини; она, проходя мимо, едва приметно кивнула ему головой. Он просиял, как солнце… Танцы начались польским; потом заиграли вальс. Шпоры зазвенели, фалды поднялись и закружились. Я стоял сзади одной толстой дамы, осененной розовыми перьями; пышность ее платья напоминала времена фижм, а пестрота ее негладкой кожи — счастливую эпоху мушек из черной тафты. Самая большая бородавка на ее шее прикрыта была фермуаром. Она говорила своему кавалеру, драгунскому капитану: — Эта княжна Лиговская пренесносная девчонка! Вообразите, толкнула меня и не извинилась, да еще обернулась и посмотрела на меня в лорнет… C`est impayable!..9 И чем она гордится? Уж ее надо бы проучить… — За этим дело не станет! — отвечал услужливый капитан и отправился в другую комнату.

[¶39] I went up to Princess Mary immediately, and, availing myself of the local customs which allowed one to dance with a stranger, I invited her to waltz with me. She was scarcely able to keep from smiling and letting her triumph be seen; but quickly enough she succeeded in assuming an air of perfect indifference and even severity. Carelessly she let her hand fall upon my shoulder, inclined her head slightly to one side, and we began to dance. I have never known a waist more voluptuous and supple! Her fresh breath touched my face; at times a lock of hair, becoming separated from its companions in the eddy of the waltz, glided over my burning cheek... I made three turns of the ballroom (she waltzes surprisingly well). She was out of breath, her eyes were dulled, her half-open lips were scarcely able to whisper the indispensable: “merci, monsieur.”

> Russian: Я тотчас подошел к княжне, приглашая ее вальсировать, пользуясь свободой здешних обычаев, позволяющих танцевать с незнакомыми дамами. Она едва могла принудить себя не улыбнуться и скрыть свое торжество; ей удалось, однако, довольно скоро принять совершенно равнодушный и даже строгий вид: она небрежно опустила руку на мое плечо, наклонила слегка головку набок, и мы пустились. Я не знаю талии более сладострастной и гибкой! Ее свежее дыхание касалось моего лица; иногда локон, отделившийся в вихре вальса от своих товарищей, скользил по горящей щеке моей… Я сделал три тура. (Она вальсирует удивительно хорошо). Она запыхалась, глаза ее помутились, полураскрытые губки едва могли прошептать необходимое: "Merci, monsieur"10.

[¶40] After a few moments’ silence I said to her, assuming a very humble air: “I have heard, Princess, that although quite unacquainted with you, I have already had the misfortune to incur your displeasure... that you have considered me insolent. Can that possibly true?” “Would you like to confirm me in that opinion now?” she answered, with an ironical little grimace--very becoming, however, to her mobile countenance. “If I had the audacity to insult you in any way, then allow me to have the still greater audacity to beg your pardon... And, indeed, I should very much like to prove to you that you are mistaken in regard to me”... “You will find that a rather difficult task”... “But why?”... “Because you never visit us and, most likely, there will not be many more of these balls.”

> Russian: После нескольких минут молчания я сказал ей, приняв самый покорный вид: — Я слышал, княжна, что, будучи вам вовсе незнаком, я имел уже несчастье заслужить вашу немилость… что вы меня нашли дерзким… неужели это правда? — И вам бы хотелось теперь меня утвердить в этом мнении? — отвечала она с иронической гримаской, которая, впрочем, очень идет к ее подвижной физиономии. — Если я имел дерзость вас чем-нибудь оскорбить, то позвольте мне иметь еще большую дерзость просить у вас прощения… И, право, я бы очень желал доказать вам, что вы насчет меня ошибались… — Вам это будет довольно трудно… — Отчего же? — Оттого, что вы у нас не бываете, а эти балы, вероятно, не часто будут повторяться.

[¶41] “That means,” I thought, “that their doors are closed to me for ever.” “You know, Princess,” I said to her, with a certain amount of vexation, “one should never spurn a penitent criminal: in his despair he may become twice as much a criminal as before... and then”...

> Russian: «Это значит, — подумал я, — что их двери для меня навеки закрыты". — Знаете, княжна, — сказал я с некоторой досадой, — никогда не должно отвергать кающегося преступника: с отчаяния он может сделаться еще вдвое преступнее… и тогда…

[¶42] Sudden laughter and whispering from the people around us caused me to turn my head and to interrupt my phrase. A few paces away from me stood a group of men, amongst them the captain of dragoons, who had manifested intentions hostile to the charming Princess. He was particularly well pleased with something or other, and was rubbing his hands, laughing and exchanging meaning glances with his companions. All at once a gentleman in an evening-dress coat and with long moustaches and a red face separated himself from the crowd and directed his uncertain steps straight towards Princess Mary. He was drunk. Coming to a halt opposite the embarrassed Princess and placing his hands behind his back, he fixed his dull grey eyes upon her, and said in a hoarse treble: “Permettez... but what is the good of that sort of thing here... All I need say is: I engage you for the mazurka”... “Very well!” she replied in a trembling voice, throwing a beseeching glance around. Alas! Her mother was a long way off, and not one of the cavaliers of her acquaintance was near. A certain aide-de-camp apparently saw the whole scene, but he concealed himself behind the crowd in order not to be mixed up in the affair. “What?” said the drunken gentleman, winking to the captain of dragoons, who was encouraging him by signs. “Do you not wish to dance then?... All the same I again have the honour to engage you for the mazurka... You think, perhaps, that I am drunk! That is all right!... I can dance all the easier, I assure you”...

> Russian: Хохот и шушуканье нас окружающих заставили меня обернуться и прервать мою фразу. В нескольких шагах от меня стояла группа мужчин, и в их числе драгунский капитан, изъявивший враждебные намерения против милой княжны; он особенно был чем-то очень доволен, потирал руки, хохотал и перемигивался с товарищами. Вдруг из среды их отделился господин во фраке с длинными усами и красной рожей и направил неверные шаги свои прямо к княжне: он был пьян. Остановясь против смутившейся княжны и заложив руки за спину, он уставил на нее мутно-серые глаза и произнес хриплым дишкантом: — Пермете…11 ну, да что тут!.. просто ангажирую вас на мазурку… — Что вам угодно? — произнесла она дрожащим голосом, бросая кругом умоляющий взгляд. Увы! ее мать была далеко, и возле никого из знакомых ей кавалеров не было; один адьютант, кажется, все это видел, да спрятался за толпой, чтоб не быть замешану в историю. — Что же? — сказал пьяный господин, мигнув драгунскому капитану, который ободрял его знаками, — разве вам не угодно?.. Я таки опять имею честь вас ангажировать pour mazure…12 Вы, может, думаете, что я пьян? Это ничего!.. Гораздо свободнее, могу вас уверить…

## 10. Princess Mary · Княжна Мери · 3

Source: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/10/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/10/#p-N

[¶0] I saw that she was on the point of fainting with fright and indignation. I went up to the drunken gentleman, caught him none too gently by the arm, and, looking him fixedly in the face, requested him to retire. “Because,” I added, “the Princess promised long ago to dance the mazurka with me.” “Well, then, there’s nothing to be done! Another time!” he said, bursting out laughing, and he retired to his abashed companions, who immediately conducted him into another room.

> Russian: Я видел, что она готова упасть в обморок от страху и негодования. Я подошел к пьяному господину, взял его довольно крепко за руку и, посмотрев ему пристально в глаза, попросил удалиться, — потому, прибавил я, что княжна давно уж обещалась танцевать мазурку со мною. — Ну, нечего делать!.. в другой раз! — сказал он, засмеявшись, и удалился к своим пристыженным товарищам, которые тотчас увели его в другую комнату.

[¶1] I was rewarded by a deep, wondrous glance. The Princess went up to her mother and told her the whole story. The latter sought me out among the crowd and thanked me. She informed me that she knew my mother and was on terms of friendship with half a dozen of my aunts. “I do not know how it has happened that we have not made your acquaintance up to now,” she added; “but confess, you alone are to blame for that. You fight shy of everyone in a positively unseemly way. I hope the air of my drawingroom will dispel your spleen... Do you not think so?”

> Russian: Я был вознагражден глубоким, чудесным взглядом. Княжна подошла к своей матери и рассказала ей все, та отыскала меня в толпе и благодарила. Она объявила мне, что знала мою мать и была дружна с полдюжиной моих тетушек. — Я не знаю, как случилось, что мы до сих пор с вами незнакомы, — прибавила она, — но признайтесь, вы этому одни виною: вы дичитесь всех так, что ни на что не похоже. Я надеюсь, что воздух моей гостиной разгонит ваш сплин… не правда ли?

[¶2] I uttered one of the phrases which everybody must have ready for such an occasion. The quadrilles dragged on a dreadfully long time. At last the music struck up from the gallery, Princess Mary and I took up our places.

> Russian: Я сказал ей одну из тех фраз, которые у всякого должны быть заготовлены на подобный случай. Кадрили тянулись ужасно долго. Наконец с хор загремела мазурка; мы с княжной уселись.

[¶3] I did not once allude to the drunken gentleman, or to my previous behaviour, or to Grushnitski. The impression produced upon her by the unpleasant scene was gradually dispelled; her face brightened up; she jested very charmingly; her conversation was witty, without pretensions to wit, vivacious and spontaneous; her observations were sometimes profound... In a very involved sentence I gave her to understand that I had liked her for a long time. She bent her head and blushed slightly. “You are a strange man!” she said, with a forced laugh, lifting her velvet eyes upon me. “I did not wish to make your acquaintance,” I continued, “because you are surrounded by too dense a throng of adorers, in which I was afraid of being lost to sight altogether.” “You need not have been afraid; they are all very tiresome”... “All? Not all, surely?”

> Russian: Я не намекал ни разу ни о пьяном господине, ни о прежнем моем поведении, ни о Грушницком. Впечатление, произведенное на нее неприятною сценою, мало-помалу рассеялось; личико ее расцвело; она шутила очень мило; ее разговор был остер, без притязания на остроту, жив и свободен; ее замечания иногда глубоки… Я дал ей почувствовать очень запутанной фразой, что она мне давно нравится. Она наклонила головку и слегка покраснела. — Вы странный человек! — сказала она потом, подняв на меня свои бархатные глаза и принужденно засмеявшись. — Я не хотел с вами знакомиться, — продолжал я, — потому что вас окружает слишком густая толпа поклонников, и я боялся в ней исчезнуть совершенно. — Вы напрасно боялись! Они все прескучные… — Все! Неужели все?

[¶4] She looked fixedly at me as if endeavouring to recollect something, then blushed slightly again and finally pronounced with decision: “All!” “Even my friend, Grushnitski?” “But is he your friend?” she said, manifesting some doubt. “Yes.” “He, of course, does not come into the category of the tiresome”... “But into that of the unfortunate!” I said, laughing. “Of course! But do you consider that funny? I should like you to be in his place”... “Well? I was once a cadet myself, and, in truth, it was the best time of my life!” “Is he a cadet, then?”... she said rapidly, and then added: “But I thought”... “What did you think?”... “Nothing! Who is that lady?”

> Russian: Она посмотрела на меня пристально, стараясь будто припомнить что-то, потом опять слегка покраснела и, наконец, произнесла решительно: все! — Даже мой друг Грушницкий? — А он ваш друг? — сказала она, показывая некоторое сомнение. — Да. — Он, конечно, не входит в разряд скучных… — Но в разряд несчастных, — сказал я смеясь. — Конечно! А вам смешно? Я б желала, чтоб вы были на его месте… — Что ж? я был сам некогда юнкером, и, право, это самое лучшее время моей жизни! — А разве он юнкер?.. — сказала она быстро и потом прибавила: — А я думала… — Что вы думали?.. — Ничего!.. Кто эта дама?

[¶5] Thereupon the conversation took a different direction, and it did not return to the former subject. And now the mazurka came to an end and we separated--until we should meet again. The ladies drove off in different directions. I went to get some supper, and met Werner. “Aha!” he said: “so it is you! And yet you did not wish to make the acquaintance of Princess Mary otherwise than by saving her from certain death.” “I have done better,” I replied. “I have saved her from fainting at the ball”... “How was that? Tell me.” “No, guess!--O, you who guess everything in the world!”

> Russian: Тут разговор переменил направление и к этому уж более не возвращался. Вот мазурка кончилась, и мы распростились — до свидания. Дамы разъехались… Я пошел ужинать и встретил Вернера. — А-га! — сказал он, — так-то вы! А еще хотели не иначе знакомиться с княжной, как спасши ее от верной смерти. — Я сделал лучше, — отвечал я ему, — спас ее от обморока на бале!.. — Как это? Расскажите!.. — Нет, отгадайте, — о вы, отгадывающий все на свете!

[¶6] 30th May.

> Russian: 23-го мая

[¶7] ABOUT seven o’clock in the evening, I was walking on the boulevard. Grushnitski perceived me a long way off, and came up to me. A sort of ridiculous rapture was shining in his eyes. He pressed my hand warmly, and said in a tragic voice: “I thank you, Pechorin... You understand me?” “No; but in any case it is not worth gratitude,” I answered, not having, in fact, any good deed upon my conscience. “What? But yesterday! Have you forgotten?... Mary has told me everything”... “Why! Have you everything in common so soon as this? Even gratitude?”... “Listen,” said Grushnitski very earnestly; “pray do not make fun of my love, if you wish to remain my friend... You see, I love her to the point of madness... and I think--I hope--she loves me too... I have a request to make of you. You will be at their house this evening; promise me to observe everything. I know you are experienced in these matters, you know women better than I... Women! Women! Who can understand them? Their smiles contradict their glances, their words promise and allure, but the tone of their voice repels... At one time they grasp and divine in a moment our most secret thoughts, at another they cannot understand the clearest hints... Take Princess Mary, now: yesterday her eyes, as they rested upon me, were blazing with passion; to-day they are dull and cold”... “That is possibly the result of the waters,” I replied. “You see the bad side of everything... materialist,” he added contemptuously. “However, let us talk of other matters.” And, satisfied with his bad pun, he cheered up.

> Russian: Около семи часов вечера я гулял на бульваре. Грушницкий, увидав меня издали, подошел ко мне: какой-то смешной восторг блистал в его глазах. Он крепко пожал мне руку и сказал трагическим голосом: — Благодарю тебя, Печорин… Ты понимаешь меня?.. — Нет; но, во всяком случае, не стоит благодарности, — отвечал я, не имея точно на совести никакого благодеяния. — Как? а вчера? ты разве забыл?.. Мери мне все рассказала… — А что? разве у вас уж нынче все общее? и благодарность?.. — Послушай, — сказал Грушницкий очень важно, — пожалуйста, не подшучивай над моей любовью, если хочешь остаться моим приятелем… Видишь: я ее люблю до безумия… и я думаю, я надеюсь, она также меня любит… У меня есть до тебя просьба: ты будешь нынче у них вечером… обещай мне замечать все; я знаю, ты опытен в этих вещах, ты лучше меня знаешь женщин… Женщины! женщины! кто их поймет? Их улыбки противоречат их взорам, их слова обещают и манят, а звук их голоса отталкивает… То они в минуту постигают и угадывают самую потаенную нашу мысль, то не понимают самых ясных намеков… Вот хоть княжна: вчера ее глаза пылали страстью, останавливаясь на мне, нынче они тусклы и холодны… — Это, может быть, следствие действия вод, — отвечал я. — Ты во всем видишь худую сторону… матерьялист! прибавил он презрительно. — Впрочем, переменим материю, — и, довольный плохим каламбуром, он развеселился.

[¶8] At nine o’clock we went to Princess Ligovski’s together. Passing by Vera’s windows, I saw her looking out. We threw a fleeting glance at each other. She entered the Ligovskis’ drawing-room soon after us. Princess Ligovski presented me to her, as a relation of her own. Tea was served. The guests were numerous, and the conversation was general. I endeavoured to please the Princess, jested, and made her laugh heartily a few times. Princess Mary, also, was more than once on the point of bursting out laughing, but she restrained herself in order not to depart from the role she had assumed. She finds languor becoming to her, and perhaps she is not mistaken. Grushnitski appears to be very glad that she is not infected by my gaiety.

> Russian: В девятом часу мы вместе пошли к княгине . Проходя мимо окон Веры, я видел ее у окна. Мы кинули друг другу беглый взгляд. Она вскоре после нас вошла в гостиную Лиговских. Княгиня меня ей представила как своей родственнице. Пили чай; гостей было много; разговор был общий. Я старался понравиться княгине, шутил, заставлял ее несколько раз смеяться от души; княжне также не раз хотелось похохотать, но она удерживалась, чтоб не выйти из принятой роли; она находит, что томность к ней идет, — и, может быть, не ошибается. Грушницкий, кажется, очень рад, что моя веселость ее не заражает.

[¶9] After tea we all went into the drawingroom. “Are you satisfied with my obedience, Vera?” I said as I was passing her. She threw me a glance full of love and gratitude. I have grown accustomed to such glances; but at one time they constituted my felicity. The Princess seated her daughter at the pianoforte, and all the company begged her to sing. I kept silence, and, taking advantage of the hubbub, I went aside to the window with Vera, who wished to say something of great importance to both of us... It turned out to be--nonsense...

> Russian: После чая все пошли в залу. — Довольна ль ты моим послушанием, Вера? — сказал я, проходя мимо ее. Она мне кинула взгляд, исполненный любви и благодарности. Я привык к этим взглядам; но некогда они составляли мое блаженство. Княгиня усадила дочь за фортепьяно; все просили ее спеть что-нибудь, — я молчал и, пользуясь суматохой, отошел к окну с Верой, которая мне хотела сказать что-то очень важное для нас обоих… Вышло — вздор…

[¶10] Meanwhile my indifference was vexing Princess Mary, as I was able to make out from a single angry, gleaming glance which she cast at me... Oh! I understand the method of conversation wonderfully well: mute but expressive, brief but forceful!...

> Russian: Между тем княжне мое равнодушие было досадно, как я мог догадаться по одному сердитому, блестящему взгляду… О, я удивительно понимаю этот разговор немой, но выразительный, краткий, но сильный!..

[¶11] She began to sing. She has a good voice, but she sings badly... However, I was not listening. Grushnitski, on the contrary, leaning his elbows on the grand piano, facing her, was devouring her with his eyes and saying in an undertone every minute: “Charmant! Delicieux!” “Listen,” said Vera to me, “I do not wish you to make my husband’s acquaintance, but you must, without fail, make yourself agreeable to the Princess; that will be an easy task for you: you can do anything you wish. It is only here that we shall see each other”... “Only here?”... She blushed and continued: “You know that I am your slave: I have never been able to resist you... and I shall be punished for it, you will cease to love me! At least, I want to preserve my reputation... not for myself--that you know very well!... Oh! I beseech you: do not torture me, as before, with idle doubts and feigned coldness! It may be that I shall die soon; I feel that I am growing weaker from day to day... And, yet, I cannot think of the future life, I think only of you... You men do not understand the delights of a glance, of a pressure of the hand... but as for me, I swear to you that, when I listen to your voice, I feel such a deep, strange bliss that the most passionate kisses could not take its place.”

> Russian: Она запела: ее голос недурен, но поет она плохо… впрочем, я не слушал. Зато Грушницкий, облокотясь на рояль против нее, пожирал ее глазами и поминутно говорил вполголоса: "Charmant! delicieux!"13 — Послушай, — говорила мне Вера, — я не хочу, чтоб ты знакомился с моим мужем, но ты должен непременно понравиться княгине; тебе это легко: ты можешь все, что захочешь. Мы здесь только будем видеться… — Только?.. Она покраснела и продолжала: — Ты знаешь, что я твоя раба; я никогда не умела тебе противиться… и я буду за это наказана: ты меня разлюбишь! По крайней мере я хочу сберечь свою репутацию… не для себя: ты это знаешь очень хорошо!.. О, я прошу тебя: не мучь меня по-прежнему пустыми сомнениями и притворной холодностью: я, может быть, скоро умру, я чувствую, что слабею со дня на день… и, несмотря на это, я не могу думать о будущей жизни, я думаю только о тебе. Вы, мужчины, не понимаете наслаждений взора, пожатия руки, а я, клянусь тебе, я, прислушиваясь к твоему голосу, чувствую такое глубокое, странное блаженство, что самые жаркие поцелуи не могут заменить его.

[¶12] Meanwhile, Princess Mary had finished her song. Murmurs of praise were to be heard all around. I went up to her after all the other guests, and said something rather carelessly to her on the subject of her voice. She made a little grimace, pouting her lower lip, and dropped a very sarcastic curtsey. “That is all the more flattering,” she said, “because you have not been listening to me at all; but perhaps you do not like music?”... “On the contrary, I do... After dinner, especially.” “Grushnitski is right in saying that you have very prosaic tastes... and I see that you like music in a gastronomic respect.” “You are mistaken again: I am by no means an epicure. I have a most wretched digestion. But music after dinner puts one to sleep, and to sleep after dinner is healthful; consequently I like music in a medicinal respect. In the evening, on the contrary, it excites my nerves too much: I become either too melancholy or too gay. Both are fatiguing, where there is no positive reason for being either sorrowful or glad. And, moreover, melancholy in society is ridiculous, and too great gaiety is unbecoming”...

> Russian: Между тем княжна Мери перестала петь. Ропот похвал раздался вокруг нее; я подошел к ней после всех и сказал ей что-то насчет ее голоса довольно небрежно. — Мне это тем более лестно, — сказала она, — что вы меня вовсе не слушали; но вы, может быть, не любите музыки?.. — Напротив… после обеда особенно. — Грушницкий прав, говоря, что у вас самые прозаические вкусы… и я вижу, что вы любите музыку в гастрономическом отношении… — Вы ошибаетесь опять: я вовсе не гастроном: у меня прескверный желудок. Но музыка после обеда усыпляет, а спать после обеда здорово: следовательно, я люблю музыку в медицинском отношении. Вечером же она, напротив, слишком раздражает мои нервы: мне делается или слишком грустно, или слишком весело. То и другое утомительно, когда нет положительной причины грустить или радоваться, и притом грусть в обществе смешна, а слишком большая веселость неприлична…

[¶13] She did not hear me to the end, but went away and sat beside Grushnitski, and they entered into a sort of sentimental conversation. Apparently the Princess answered his sage phrases rather absent-mindedly and inconsequently, although endeavouring to show that she was listening to him with attention, because sometimes he looked at her in astonishment, trying to divine the cause of the inward agitation which was expressed at times in her restless glance...

> Russian: Она не дослушала, отошла прочь, села возле Грушницкого, и между ними начался какой-то сентиментальный разговор: кажется, княжна отвечала на его мудрые фразы довольно рассеянно и неудачно, хотя старалась показать, что слушает его со вниманием, потому что он иногда смотрел на нее с удивлением, стараясь угадать причину внутреннего волнения, изображавшегося иногда в ее беспокойном взгляде…

[¶14] But I have found you out, my dear Princess! Have a care! You want to pay me back in the same coin, to wound my vanity--you will not succeed! And if you declare war on me, I will be merciless!

> Russian: Но я вас отгадал, милая княжна, берегитесь! Вы хотите мне отплатить тою же монетою, кольнуть мое самолюбие, — вам не удастся! и если вы мне объявите войну, то я буду беспощаден.

[¶15] In the course of the evening, I purposely tried a few times to join in their conversation, but she met my remarks rather coldly, and, at last, I retired in pretended vexation. Princess Mary was triumphant, Grushnitski likewise. Triumph, my friends, and be quick about it!... You will not have long to triumph!... It cannot be otherwise. I have a presentiment... On making a woman’s acquaintance I have always unerringly guessed whether she would fall in love with me or not.

> Russian: В продолжение вечера я несколько раз нарочно старался вмешаться в их разговор, но она довольно сухо встречала мои замечания, и я с притворной досадою наконец удалился. Княжна торжествовала, Грушницкий тоже. Торжествуйте, друзья мои, торопитесь… вам недолго торжествовать!.. Как быть? у меня есть предчувствие… Знакомясь с женщиной, я всегда безошибочно отгадывал, будет ли она меня любить или нет…

[¶16] The remaining part of the evening I spent at Vera’s side, and talked to the full about the old days... Why does she love me so much? In truth, I am unable to say, all the more so because she is the only woman who has understood me perfectly, with all my petty weaknesses and evil passions... Can it be that wickedness is so attractive?...

> Russian: Остальную часть вечера я провел возле Веры и досыта наговорился о старине… За что она меня так любит, право, не знаю! Тем более, что это одна женщина, которая меня поняла совершенно, со всеми моими мелкими слабостями, дурными страстями… Неужели зло так привлекательно?..

[¶17] Grushnitski and I left the house together. In the street he took my arm, and, after a long silence, said: “Well?” “You are a fool,” I should have liked to answer. But I restrained myself and only shrugged my shoulders.

> Russian: Мы вышли вместе с Грушницким; на улице он взял меня под руку и после долгого молчания сказал: — Ну, что? «Ты глуп", — хотел я ему ответить, но удержался и только пожал плечами.

[¶18] 6th June.

> Russian: 29-го мая

[¶19] ALL these days I have not once departed from my system. Princess Mary has come to like talking to me; I have told her a few of the strange events of my life, and she is beginning to look on me as an extraordinary man. I mock at everything in the world, especially feelings; and she is taking alarm. When I am present, she does not dare to embark upon sentimental discussions with Grushnitski, and already, on a few occasions, she has answered his sallies with a mocking smile. But every time that Grushnitski comes up to her I assume an air of meekness and leave the two of them together. On the first occasion, she was glad, or tried to make it appear so; on the second, she was angry with me; on the third--with Grushnitski. “You have very little vanity!” she said to me yesterday. “What makes you think that I find Grushnitski the more entertaining?”

> Russian: Все эти дни я ни разу не отступил от своей системы. Княжне начинает нравиться мой разговор; я рассказал ей некоторые из странных случаев моей жизни, и она начинает видеть во мне человека необыкновенного. Я смеюсь над всем на свете, особенно над чувствами: это начинает ее пугать. Она при мне не смеет пускаться с Грушницким в сентиментальные прения и уже несколько раз отвечала на его выходки насмешливой улыбкой; но я всякий раз, как Грушницкий подходит к ней, принимаю смиренный вид и оставляю их вдвоем; в первый раз была она этому рада или старалась показать; во второй — рассердилась на меня, в третий — на Грушницкого. — У вас очень мало самолюбия! — сказала она мне вчера. — Отчего вы думаете, что мне веселее с Грушницким?

[¶20] I answered that I was sacrificing my own pleasure for the sake of the happiness of a friend. “And my pleasure, too,” she added. I looked at her intently and assumed a serious air. After that for the whole day I did not speak a single word to her... In the evening, she was pensive; this morning, at the well, more pensive still. When I went up to her, she was listening absent-mindedly to Grushnitski, who was apparently falling into raptures about Nature, but, so soon as she perceived me, she began to laugh--at a most inopportune moment--pretending not to notice me. I went on a little further and began stealthily to observe her. She turned away from her companion and yawned twice. Decidedly she had grown tired of Grushnitski--I will not talk to her for another two days.

> Russian: Я отвечал, что жертвую счастию приятеля своим удовольствием… — И моим, — прибавила она. Я пристально посмотрел на нее и принял серьезный вид. Потом целый день не говорил с ней ни слова… Вечером она была задумчива, нынче поутру у колодца еще задумчивей; когда я подошел к ней, она рассеянно слушала Грушницкого, который, кажется, восхищался природой, но только что завидела меня, она стала хохотать (очень некстати), показывая, будто меня не примечает. Я отошел подальше и украдкой стал наблюдать за ней: она отвернулась от своего собеседника и зевнула два раза. Решительно, Грушницкий ей надоел. Еще два дня не буду с ней говорить.

[¶21] 11th June.

> Russian: 3-го июня

[¶22] I OFTEN ask myself why I am so obstinately endeavouring to win the love of a young girl whom I do not wish to deceive, and whom I will never marry. Why this woman-like coquetry? Vera loves me more than Princess Mary ever will. Had I regarded the latter as an invincible beauty, I should perhaps have been allured by the difficulty of the undertaking... However, there is no such difficulty in this case! Consequently, my present feeling is not that restless craving for love which torments us in the early days of our youth, flinging us from one woman to another until we find one who cannot endure us. And then begins our constancy--that sincere, unending passion which may be expressed mathematically by a line falling from a point into space--the secret of that endlessness lying only in the impossibility of attaining the aim, that is to say, the end.

> Russian: Я часто себя спрашиваю, зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить я не хочу и на которой никогда не женюсь? К чему это женское кокетство? Вера меня любит больше, чем княжна Мери будет любить когда-нибудь; если б она мне казалась непобедимой красавицей, то, может быть, я бы завлекся трудностью предприятия… Но ничуть не бывало! Следовательно, это не та беспокойная потребность любви, которая нас мучит в первые годы молодости, бросает нас от одной женщины к другой, пока мы найдем такую, которая нас терпеть не может: тут начинается наше постоянство — истинная бесконечная страсть, которую математически можно выразить линией, падающей из точки в пространство; секрет этой бесконечности — только в невозможности достигнуть цели, то есть конца.

[¶23] From what motive, then, am I taking all this trouble?--Envy of Grushnitski? Poor fellow! He is quite undeserving of it. Or, is it the result of that ugly, but invincible, feeling which causes us to destroy the sweet illusions of our neighbour in order to have the petty satisfaction of saying to him, when, in despair, he asks what he is to believe: “My friend, the same thing happened to me, and you see, nevertheless, that I dine, sup, and sleep very peacefully, and I shall, I hope, know how to die without tears and lamentations.”

> Russian: Из чего же я хлопочу? Из зависти к Грушницкому? Бедняжка, он вовсе ее не заслуживает. Или это следствие того скверного, но непобедимого чувства, которое заставляет нас уничтожать сладкие заблуждения ближнего, чтоб иметь мелкое удовольствие сказать ему, когда он в отчаянии будет спрашивать, чему он должен верить: "Мой друг, со мною было то же самое, и ты видишь, однако, я обедаю, ужинаю и сплю преспокойно и, надеюсь, сумею умереть без крика и слез!"

[¶24] There is, in sooth, a boundless enjoyment in the possession of a young, scarce-budded soul! It is like a floweret which exhales its best perfume at the kiss of the first ray of the sun. You should pluck the flower at that moment, and, breathing its fragrance to the full, cast it upon the road: perchance someone will pick it up! I feel within me that insatiate hunger which devours everything it meets upon the way; I look upon the sufferings and joys of others only from the point of view of their relation to myself, regarding them as the nutriment which sustains my spiritual forces. I myself am no longer capable of committing follies under the influence of passion; with me, ambition has been repressed by circumstances, but it has emerged in another form, because ambition is nothing more nor less than a thirst for power, and my chief pleasure is to make everything that surrounds me subject to my will. To arouse the feeling of love, devotion and awe towards oneself--is not that the first sign, and the greatest triumph, of power? To be the cause of suffering and joy to another--without in the least possessing any definite right to be so--is not that the sweetest food for our pride? And what is happiness?--Satisfied pride. Were I to consider myself the best, the most powerful man in the world, I should be happy; were all to love me, I should find within me inexhaustible springs of love. Evil begets evil; the first suffering gives us the conception of the satisfaction of torturing another. The idea of evil cannot enter the mind without arousing a desire to put it actually into practice. “Ideas are organic entities,” someone has said. The very fact of their birth endows them with form, and that form is action. He in whose brain the most ideas are born accomplishes the most. From that cause a genius, chained to an official desk, must die or go mad, just as it often happens that a man of powerful constitution, and at the same time of sedentary life and simple habits, dies of an apoplectic stroke. Passions are naught but ideas in their first development; they are an attribute of the youth of the heart, and foolish is he who thinks that he will be agitated by them all his life. Many quiet rivers begin their course as noisy waterfalls, and there is not a single stream which will leap or foam throughout its way to the sea. That quietness, however, is frequently the sign of great, though latent, strength. The fulness and depth of feelings and thoughts do not admit of frenzied outbursts. In suffering and in enjoyment the soul renders itself a strict account of all it experiences and convinces itself that such things must be. It knows that, but for storms, the constant heat of the sun would dry it up! It imbues itself with its own life--pets and punishes itself like a favourite child. It is only in that highest state of self-knowledge that a man can appreciate the divine justice.

> Russian: А ведь есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся души! Она как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить на дороге: авось кто-нибудь поднимет! Я чувствую в себе эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встречается на пути; я смотрю на страдания и радости других только в отношении к себе, как на пищу, поддерживающую мои душевные силы. Сам я больше неспособен безумствовать под влиянием страсти; честолюбие у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявилось в другом виде, ибо честолюбие есть не что иное как жажда власти, а первое мое удовольствие — подчинять моей воле все, что меня окружает; возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха — не есть ли первый признак и величайшее торжество власти? Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права, — не самая ли это сладкая пища нашей гордости? А что такое счастие? Насыщенная гордость. Если б я почитал себя лучше, могущественнее всех на свете, я был бы счастлив; если б все меня любили, я в себе нашел бы бесконечные источники любви. Зло порождает зло; первое страдание дает понятие о удовольствии мучить другого; идея зла не может войти в голову человека без того, чтоб он не захотел приложить ее к действительности: идеи — создания органические, сказал кто-то: их рождение дает уже им форму, и эта форма есть действие; тот, в чьей голове родилось больше идей, тот больше других действует; от этого гений, прикованный к чиновническому столу, должен умереть или сойти с ума, точно так же, как человек с могучим телосложением, при сидячей жизни и скромном поведении, умирает от апоплексического удара. Страсти не что иное, как идеи при первом своем развитии: они принадлежность юности сердца, и глупец тот, кто думает целую жизнь ими волноваться: многие спокойные реки начинаются шумными водопадами, а ни одна не скачет и не пенится до самого моря. Но это спокойствие часто признак великой, хотя скрытой силы; полнота и глубина чувств и мыслей не допускает бешеных порывов; душа, страдая и наслаждаясь, дает во всем себе строгий отчет и убеждается в том, что так должно; она знает, что без гроз постоянный зной солнца ее иссушит; она проникается своей собственной жизнью, — лелеет и наказывает себя, как любимого ребенка. Только в этом высшем состоянии самопознания человек может оценить правосудие божие.

[¶25] On reading over this page, I observe that I have made a wide digression from my subject... But what matter?... You see, it is for myself that I am writing this diary, and, consequently anything that I jot down in it will in time be a valuable reminiscence for me.

> Russian: Перечитывая эту страницу, я замечаю, что далеко отвлекся от своего предмета… Но что за нужда?.. Ведь этот журнал пишу я для себя, и, следовательно, все, что я в него ни брошу, будет со временем для меня драгоценным воспоминанием.

[¶26] Grushnitski has called to see me to-day. He flung himself upon my neck; he has been promoted to be an officer. We drank champagne. Doctor Werner came in after him. “I do not congratulate you,” he said to Grushnitski. “Why not?” “Because the soldier’s cloak suits you very well, and you must confess that an infantry uniform, made by one of the local tailors, will not add anything of interest to you... Do you not see? Hitherto, you have been an exception, but now you will come under the general rule.” “Talk away, doctor, talk away! You will not prevent me from rejoicing. He does not know,” added Grushnitski in a whisper to me, “how many hopes these epaulettes have lent me... Oh!... Epaulettes, epaulettes! Your little stars are guiding stars! No! I am perfectly happy now!” “Are you coming with us on our walk to the hollow?” I asked him. “I? Not on any account will I show myself to Princess Mary until my uniform is finished.” “Would you like me to inform her of your happiness?” “No, please, not a word... I want to give her a surprise”... “Tell me, though, how are you getting on with her?”

> Russian: . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Пришел Грушницкий и бросился мне на шею: он произведен в офицеры. Мы выпили шампанского. Доктор Вернер вошел вслед за ним. — Я вас не поздравляю, — сказал он Грушницкому. — Отчего? — Оттого, что солдатская шинель к вам очень идет, и признайтесь, что армейский пехотный мундир, сшитый здесь, на водах, не придаст вам ничего интересного… Видите ли, вы до сих пор были исключением, а теперь подойдете под общее правило. — Толкуйте, толкуйте, доктор! вы мне не помешаете радоваться. Он не знает, — прибавил Грушницкий мне на ухо, — сколько надежд придали мне эти эполеты… О, эполеты, эполеты! ваши звездочки, путеводительные звездочки… Нет! я теперь совершенно счастлив. — Ты идешь с нами гулять к провалу? — спросил я его. — Я? ни за что не покажусь княжне, пока не готов будет мундир. — Прикажешь ей объявить о твоей радости?.. — Нет, пожалуйста, не говори… Я хочу ее удивить… — Скажи мне, однако, как твои дела с нею?

[¶27] He became embarrassed, and fell into thought; he would gladly have bragged and told lies, but his conscience would not let him; and, at the same time, he was ashamed to confess the truth. “What do you think? Does she love you?”... “Love me? Good gracious, Pechorin, what ideas you do have!... How could she possibly love me so soon?... And a well-bred woman, even if she is in love, will never say so”... “Very well! And, I suppose, in your opinion, a well-bred man should also keep silence in regard to his passion?”... “Ah, my dear fellow! There are ways of doing everything; often things may remain unspoken, but yet may be guessed”... “That is true... But the love which we read in the eyes does not pledge a woman to anything, whilst words... Have a care, Grushnitski, she is befooling you!” “She?” he answered, raising his eyes heavenward and smiling complacently. “I am sorry for you, Pechorin!”...

> Russian: Он смутился и задумался: ему хотелось похвастаться, солгать — и было совестно, а вместе с этим было стыдно признаться в истине. — Как ты думаешь, любит ли она тебя? — Любит ли? Помилуй, Печорин, какие у тебя понятия!.. как можно так скоро?.. Да если даже она и любит, то порядочная женщина этого не скажет… — Хорошо! И, вероятно, по-твоему, порядочный человек должен тоже молчать о своей страсти?.. — Эх, братец! на все есть манера; многое не говорится, а отгадывается… — Это правда… Только любовь, которую мы читаем в глазах, ни к чему женщину не обязывает, тогда как слова… Берегись, Грушницкий, она тебя надувает… — Она?.. — отвечал он, подняв глаза к небу и самодовольно улыбнувшись, — мне жаль тебя, Печорин!..

[¶28] He took his departure. In the evening, a numerous company set off to walk to the hollow. In the opinion of the learned of Pyatigorsk, the hollow in question is nothing more nor less than an extinct crater. It is situated on a slope of Mount Mashuk, at the distance of a verst from the town, and is approached by a narrow path between brushwood and rocks. In climbing up the hill, I gave Princess Mary my arm, and she did not leave it during the whole excursion.

> Russian: Он ушел. Вечером многочисленное общество отправилось пешком к провалу. По мнению здешних ученых, этот провал не что иное, как угасший кратер; он находится на отлогости Машука, в версте от города. К нему ведет узкая тропинка между кустарников и скал; взбираясь на гору, я подал руку княжне, и она ее не покидала в продолжение целой прогулки.

[¶29] Our conversation commenced with slander; I proceeded to pass in review our present and absent acquaintances; at first I exposed their ridiculous, and then their bad, sides. My choler rose. I began in jest, and ended in genuine malice. At first she was amused, but afterwards frightened. “You are a dangerous man!” she said. “I would rather perish in the woods under the knife of an assassin than under your tongue... In all earnestness I beg of you: when it comes into your mind to speak evil of me, take a knife instead and cut my throat. I think you would not find that a very difficult matter.” “Am I like an assassin, then?”... “You are worse”...

> Russian: Разговор наш начался злословием: я стал перебирать присутствующих и отсутствующих наших знакомых, сначала выказывал смешные, а после дурные их стороны. Желчь моя взволновалась. Я начал шутя — и кончил искренней злостью. Сперва это ее забавляло, а потом испугало. — Вы опасный человек! — сказала она мне, — я бы лучше желала попасться в лесу под нож убийцы, чем вам на язычок… Я вас прошу не шутя: когда вам вздумается обо мне говорить дурно, возьмите лучше нож и зарежьте меня, — я думаю, это вам не будет очень трудно. — Разве я похож на убийцу?.. — Вы хуже…

[¶30] I fell into thought for a moment; then, assuming a deeply moved air, I said: “Yes, such has been my lot from very childhood! All have read upon my countenance the marks of bad qualities, which were not existent; but they were assumed to exist--and they were born. I was modest--I was accused of slyness: I grew secretive. I profoundly felt both good and evil--no one caressed me, all insulted me: I grew vindictive. I was gloomy--other children merry and talkative; I felt myself higher than they--I was rated lower: I grew envious. I was prepared to love the whole world--no one understood me: I learned to hate. My colourless youth flowed by in conflict with myself and the world; fearing ridicule, I buried my best feelings in the depths of my heart, and there they died. I spoke the truth--I was not believed: I began to deceive. Having acquired a thorough knowledge of the world and the springs of society, I grew skilled in the science of life; and I saw how others without skill were happy, enjoying gratuitously the advantages which I so unweariedly sought. Then despair was born within my breast--not that despair which is cured at the muzzle of a pistol, but the cold, powerless despair concealed beneath the mask of amiability and a good-natured smile. I became a moral cripple. One half of my soul ceased to exist; it dried up, evaporated, died, and I cut it off and cast it from me. The other half moved and lived--at the service of all; but it remained unobserved, because no one knew that the half which had perished had ever existed. But, now, the memory of it has been awakened within me by you, and I have read you its epitaph. To many, epitaphs in general seem ridiculous, but to me they do not; especially when I remember what reposes beneath them. I will not, however, ask you to share my opinion. If this outburst seems absurd to you, I pray you, laugh! I forewarn you that your laughter will not cause me the least chagrin.”

> Russian: Я задумался на минуту и потом сказал, приняв глубоко тронутый вид: — Да, такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали — и они родились. Я был скромен — меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, — другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, — меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние — не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, — тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины; но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней, и я вам прочел ее эпитафию. Многим все вообще эпитафии кажутся смешными, но мне нет, особенно когда вспомню о том, что под ними покоится. Впрочем, я не прошу вас разделять мое мнение: если моя выходка вам кажется смешна — пожалуйста, смейтесь: предупреждаю вас, что это меня не огорчит нимало.

[¶31] At that moment I met her eyes: tears were welling in them. Her arm, as it leaned upon mine, was trembling; her cheeks were aflame; she pitied me! Sympathy--a feeling to which all women yield so easily, had dug its talons into her inexperienced heart. During the whole excursion she was preoccupied, and did not flirt with anyone--and that is a great sign!

> Russian: В эту минуту я встретил ее глаза: в них бегали слезы; рука ее, опираясь на мою, дрожала; щеки пылали; ей было жаль меня! Сострадание — чувство, которому покоряются так легко все женщины, впустило свои когти в ее неопытное сердце. Во все время прогулки она была рассеянна, ни с кем не кокетничала, — а это великий признак!

[¶32] We arrived at the hollow; the ladies left their cavaliers, but she did not let go my arm. The witticisms of the local dandies failed to make her laugh; the steepness of the declivity beside which she was standing caused her no alarm, although the other ladies uttered shrill cries and shut their eyes.

> Russian: Мы пришли к привалу; дамы оставили своих кавалеров, но она не покидала руки моей. Остроты здешних денди ее не смешили; крутизна обрыва, у которого она стояла, ее не пугала, тогда как другие барышни пищали и закрывали глаза.

[¶33] On the way back, I did not renew our melancholy conversation, but to my idle questions and jests she gave short and absent-minded answers. “Have you ever been in love?” I asked her at length.

> Russian: На возвратном пути я не возобновлял нашего печального разговора; но на пустые мои вопросы и шутки она отвечала коротко и рассеянно. — Любили ли вы? — спросил я ее наконец.

[¶34] She looked at me intently, shook her head and again fell into a reverie. It was evident that she was wishing to say something, but did not know how to begin. Her breast heaved... And, indeed, that was but natural! A muslin sleeve is a weak protection, and an electric spark was running from my arm to hers. Almost all passions have their beginning in that way, and frequently we are very much deceived in thinking that a woman loves us for our moral and physical merits; of course, these prepare and predispose the heart for the reception of the holy flame, but for all that it is the first touch that decides the matter. “I have been very amiable to-day, have I not?” Princess Mary said to me, with a forced smile, when we had returned from the walk.

> Russian: Она посмотрела на меня пристально, покачала головой — и опять впала в задумчивость: явно было, что ей хотелось что-то сказать, но она не знала, с чего начать; ее грудь волновалась… Как быть! кисейный рукав слабая защита, и электрическая искра пробежала из моей руки в ее руку; все почти страсти начинаются так, и мы часто себя очень обманываем, думая, что нас женщина любит за наши физические или нравственные достоинства; конечно, они приготовляют ее сердце к принятию священного огня, а все-таки первое прикосновение решает дело. — Не правда ли, я была очень любезна сегодня? — сказала мне княжна с принужденной улыбкой, когда мы возвратились с гулянья.

[¶35] We separated. She is dissatisfied with herself. She accuses herself of coldness... Oh, that is the first, the chief triumph! To-morrow, she will be feeling a desire to recompense me. I know the whole proceeding by heart already--that is what is so tiresome!

> Russian: Мы расстались. Она недовольна собой: она себя обвиняет в холодности… о, это первое, главное торжество! Завтра она захочет вознаградить меня. Я все это уж знаю наизусть — вот что скучно!

[¶36] 12th June.

> Russian: 4-го июня.

[¶37] I HAVE seen Vera to-day. She has begun to plague me with her jealousy. Princess Mary has taken it into her head, it seems, to confide the secrets of her heart to Vera: a happy choice, it must be confessed! “I can guess what all this is leading to,” said Vera to me. “You had better simply tell me at once that you are in love with her.” “But supposing I am not in love with her?” “Then why run after her, disturb her, agitate her imagination!... Oh, I know you well! Listen--if you wish me to believe you, come to Kislovodsk in a week’s time; we shall be moving thither the day after to-morrow. Princess Mary will remain here longer. Engage lodgings next door to us. We shall be living in the large house near the spring, on the mezzanine floor. Princess Ligovski will be below us, and next door there is a house belonging to the same landlord, which has not yet been taken... Will you come?”...

> Russian: Нынче я видел Веру. Она замучила меня своею ревностью. Княжна вздумала, кажется, ей поверять свои сердечные тайны: надо признаться, удачный выбор! — Я отгадываю, к чему все это клонится, — говорила мне Вера, — лучше скажи мне просто теперь, что ты ее любишь. — Но если я ее не люблю? — То зачем же ее преследовать, тревожить, волновать ее воображение?.. О, я тебя хорошо знаю! Послушай, если ты хочешь, чтоб я тебе верила, то приезжай через неделю в Кисловодск; послезавтра мы переезжаем туда. Княгиня остается здесь дольше. Найми квартиру рядом; мы будем жить в большом доме близ источника, в мезонине; внизу княгиня Лиговская, а рядом есть дом того же хозяина, который еще не занят… Приедешь? . .

[¶38] I gave my promise, and this very same day I have sent to engage the lodgings. Grushnitski came to me at six o’clock and announced that his uniform would be ready to-morrow, just in time for him to go to the ball in it. “At last I shall dance with her the whole evening through... And then I shall talk to my heart’s content,” he added. “When is the ball?” “Why, to-morrow! Do you not know, then? A great festival--and the local authorities have undertaken to organize it”... “Let us go to the boulevard”... “Not on any account, in this nasty cloak”... “What! Have you ceased to love it?”...

> Russian: Я обещал — и тот же день послал занять эту квартиру. Грушницкий пришел ко мне в шесть часов вечера и объявил, что завтра будет готов его мундир, как раз к балу. — Наконец я буду с нею танцевать целый вечер… Вот наговорюсь! — прибавил он. — Когда же бал? — Да завтра! Разве не знаешь? Большой праздник, и здешнее начальство взялось его устроить… — Пойдем на бульвар… — Ни за что, в этой гадкой шинели… — Как, ты ее разлюбил?..

[¶39] I went out alone, and, meeting Princess Mary I asked her to keep the mazurka for me. She seemed surprised and delighted. “I thought that you would only dance from necessity as on the last occasion,” she said, with a very charming smile...

> Russian: Я ушел один и, встретив княжну Мери, позвал ее на мазурку. Она казалась удивлена и обрадована. — Я думала, что вы танцуете только по необходимости, как прошлый раз, — сказала она, очень мило улыбаясь…

[¶40] She does not seem to notice Grushnitski’s absence at all. “You will be agreeably surprised to-morrow,” I said to her. “At what?” “That is a secret... You will find it out yourself, at the ball.”

> Russian: Она, кажется, вовсе не замечает отсутствия Грушницкого. — Вы будете завтра приятно удивлены, — сказал я ей. — Чем? — Это секрет… на бале вы сами догадаетесь.

[¶41] I finished up the evening at Princess Ligovski’s; there were no other guests present except Vera and a certain very amusing, little old gentleman. I was in good spirits, and improvised various extraordinary stories. Princess Mary sat opposite me and listened to my nonsense with such deep, strained, and even tender attention that I grew ashamed of myself. What had become of her vivacity, her coquetry, her caprices, her haughty mien, her contemptuous smile, her absentminded glance?...

> Russian: Я окончил вечер у княгини; гостей не было, кроме Веры и одного презабавного старичка. Я был в духе, импровизировал разные необыкновенные истории; княжна сидела против меня и слушала мой вздор с таким глубоким, напряженным, даже нежным вниманием, что мне стало совестно. Куда девалась ее живость, ее кокетство, ее капризы, ее дерзкая мина, презрительная улыбка, рассеянный взгляд?..

[¶42] Vera noticed everything, and her sickly countenance was a picture of profound grief. She was sitting in the shadow by the window, buried in a wide arm-chair... I pitied her.

> Russian: Вера все это заметила: на ее болезненном лице изображалась глубокая грусть; она сидела в тени у окна, погружаясь в широкие кресла… Мне стало жаль ее…

[¶43] Then I related the whole dramatic story of our acquaintanceship, our love--concealing it all, of course, under fictitious names. So vividly did I portray my tenderness, my anxieties, my raptures; in so favourable a light did I exhibit her actions and her character, that involuntarily she had to forgive me for my flirtation with Princess Mary.

> Russian: Тогда я рассказал всю драматическую историю нашего знакомства с нею, нашей любви, — разумеется, прикрыв все это вымышленными именами. Я так живо изобразил мою нежность, мои беспокойства, восторги; я в таком выгодном свете выставил ее поступки, характер, что она поневоле должна была простить мне мое кокетство с княжной.

## 11. Princess Mary · Княжна Мери · 4

Source: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/11/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/11/#p-N

[¶0] She rose, sat down beside us, and brightened up... and it was only at two o’clock in the morning that we remembered that the doctors had ordered her to go to bed at eleven.

> Russian: Она встала, подсела к нам, оживилась… и мы только в два часа ночи вспомнили, что доктора велят ложиться спать в одиннадцать.

[¶1] 13th June.

> Russian: 5-го июня.

[¶2] HALF an hour before the ball, Grushnitski presented himself to me in the full splendour of the uniform of the Line infantry. Attached to his third button was a little bronze chain, on which hung a double lorgnette. Epaulettes of incredible size were bent backwards and upwards in the shape of a cupid’s wings; his boots creaked; in his left hand he held cinnamon-coloured kid gloves and a forage-cap, and with his right he kept every moment twisting his frizzled tuft of hair up into tiny curls. Complacency and at the same time a certain diffidence were depicted upon his face. His festal appearance and proud gait would have made me burst out laughing, if such a proceeding had been in accordance with my intentions.

> Russian: За полчаса до бала явился ко мне Грушницкий полном сиянии армейского пехотного мундира. К третьей пуговице пристегнута была бронзовая цепочка, на которой висел двойной лорнет; эполеты неимоверной величины были загнуты кверху в виде крылышек амура; сапоги его скрипели; в левой руке держал он коричневые лайковые перчатки и фуражку, а правою взбивал ежеминутно в мелкие кудри завитой хохол. Самодовольствие и вместе некоторая неуверенность изображались на его лице; его праздничная наружность, его гордая походка заставили бы меня расхохотаться, если б это было согласно с моими намерениями.

[¶3] He threw his cap and gloves on the table and began to pull down the skirts of his coat and to put himself to rights before the looking-glass. An enormous black handkerchief, which was twisted into a very high stiffener for his cravat, and the bristles of which supported his chin, stuck out an inch over his collar. It seemed to him to be rather small, and he drew it up as far as his ears. As a result of that hard work--the collar of his uniform being very tight and uncomfortable--he grew red in the face. “They say you have been courting my princess terribly these last few days?” he said, rather carelessly and without looking at me. “‘Where are we fools to drink tea!’” I answered, repeating a pet phrase of one of the cleverest rogues of past times, once celebrated in song by Pushkin. “Tell me, does my uniform fit me well?... Oh, the cursed Jew!... How it cuts me under the armpits!... Have you got any scent?” “Good gracious, what more do you want? You are reeking of rose pomade as it is.” “Never mind. Give me some”...

> Russian: Он бросил фуражку с перчатками на стол и начал обтягивать фалды и поправляться перед зеркалом; черный огромный платок, навернутый на высочайший подгалстушник, которого щетина поддерживала его подбородок, высовывался на полвершка из-за воротника; ему показалось мало: он вытащил его кверху до ушей; от этой трудной работы, ибо воротник мундира был очень узок и беспокоен, лицо его налилось кровью. — Ты, говорят, эти дни ужасно волочился за моей княжной? — сказал он довольно небрежно и не глядя на меня. — Где нам, дуракам, чай пить! — отвечал я ему, повторяя любимую поговорку одного из самых ловких повес прошлого времени, воспетого некогда Пушкиным. — Скажи-ка, хорошо на мне сидит мундир?.. Ох, проклятый жид!.. как под мышками? режет!.. Нет ли у тебя духов? — Помилуй, чего тебе еще? от тебя и так уж несет розовой помадой… — Ничего. Дай-ка сюда…

[¶4] He poured half a phial over his cravat, his pocket-handkerchief, his sleeves. “You are going to dance?” he asked. “I think not.” “I am afraid I shall have to lead off the mazurka with Princess Mary, and I scarcely know a single figure”... “Have you asked her to dance the mazurka with you?” “Not yet”... “Mind you are not forestalled”... “Just so, indeed!” he said, striking his forehead. “Good-bye... I will go and wait for her at the entrance.” He seized his forage-cap and ran.

> Russian: Он налил себе полсклянки за галстук, в носовой платок, на рукава. — Ты будешь танцевать? — спросил он. — Не думаю. — Я боюсь, что мне с княжной придется начинать мазурку, — я не знаю почти ни одной фигуры… — А ты звал ее на мазурку? — Нет еще… — Смотри, чтоб тебя не предупредили… — В самом деле? — сказал он, ударив себя по лбу. — Прощай… пойду дожидаться ее у подъезда. — Он схватил фуражку и побежал.

[¶5] Half an hour later I also set off. The street was dark and deserted. Around the assembly rooms, or inn--whichever you prefer--people were thronging. The windows were lighted up, the strains of the regimental band were borne to me on the evening breeze. I walked slowly; I felt melancholy. “Can it be possible,” I thought, “that my sole mission on earth is to destroy the hopes of others? Ever since I began to live and to act, it seems always to have been my fate to play a part in the ending of other people’s dramas, as if, but for me, no one could either die or fall into despair! I have been the indispensable person of the fifth act; unwillingly I have played the pitiful part of an executioner or a traitor. What object has fate had in this?... Surely, I have not been appointed by destiny to be an author of middle-class tragedies and family romances, or to be a collaborator with the purveyor of stories--for the ‘Reader’s Library,’ for example?... How can I tell?... Are there not many people who, in beginning life, think to end it like Lord Byron or Alexander the Great, and, nevertheless, remain Titular Councillors all their days?”

> Russian: Через полчаса и я отправился. На улице было темно и пусто; вокруг собрания или трактира, как угодно, теснился народ; окна его светились; звуки полковой музыки доносил ко мне вечерний ветер. Я шел медленно; мне было грустно… Неужели, думал я, мое единственное назначение на земле — разрушать чужие надежды? С тех пор как я живу и действую, судьба как-то всегда приводила меня к развязке чужих драм, как будто без меня никто не мог бы ни умереть, ни прийти в отчаяние! Я был необходимое лицо пятого акта; невольно я разыгрывал жалкую роль палача или предателя. Какую цель имела на это судьба?.. Уж не назначен ли я ею в сочинители мещанских трагедий и семейных романов — или в сотрудники поставщику повестей, например, для «Библиотеки для чтения"?.. Почему знать?.. Мало ли людей, начиная жизнь, думают кончить ее, как Александр Великий или лорд Байрон, а между тем целый век остаются титулярными советниками?..

[¶6] Entering the saloon, I concealed myself in a crowd of men, and began to make my observations. Grushnitski was standing beside Princess Mary and saying something with great warmth. She was listening to him absent-mindedly and looking about her, her fan laid to her lips. Impatience was depicted upon her face, her eyes were searching all around for somebody. I went softly behind them in order to listen to their conversation. “You torture me, Princess!” Grushnitski was saying. “You have changed dreadfully since I saw you last”... “You, too, have changed,” she answered, casting a rapid glance at him, in which he was unable to detect the latent sneer. “I! Changed?... Oh, never! You know that such a thing is impossible! Whoever has seen you once will bear your divine image with him for ever.” “Stop”... “But why will you not let me say to-night what you have so often listened to with condescension--and just recently, too?”... “Because I do not like repetitions,” she answered, laughing. “Oh! I have been bitterly mistaken!... I thought, fool that I was, that these epaulettes, at least, would give me the right to hope... No, it would have been better for me to have remained for ever in that contemptible soldier’s cloak, to which, probably, I was indebted for your attention”... “As a matter of fact, the cloak is much more becoming to you”...

> Russian: Войдя в залу, я спрятался в толпе мужчин и начал делать свои наблюдения. Грушницкий стоял возле княжны и что-то говорил с большим жаром; она его рассеянно слушала, смотрела по сторонам, приложив веер к губкам; на лице ее изображалось нетерпение, глаза ее искали кругом кого-то; я тихонько подошел сзади, чтоб подслушать их разговор. — Вы меня мучите, княжна! — говорил Грушницкий, — вы ужасно переменились с тех пор, как я вас не видал… — Вы также переменились, — отвечала она, бросив на него быстрый взгляд, в котором он не умел разобрать тайной насмешки. — Я? я переменился?.. О, никогда! Вы знаете, что это невозможно! Кто видел вас однажды, тот навеки унесет с собою ваш божественный образ. — Перестаньте… — Отчего же вы теперь не хотите слушать того, чему еще недавно, и так часто, внимали благосклонно?.. — Потому что я не люблю повторений, — отвечала она, смеясь… — О, я горько ошибся!.. Я думал, безумный, что по крайней мере эти эполеты дадут мне право надеяться… Нет, лучше бы мне век остаться в этой презренной солдатской шинели, которой, может быть, я обязан вашим вниманием… — В самом деле, вам шинель гораздо более к лицу…

[¶7] At that moment I went up and bowed to Princess Mary. She blushed a little, and went on rapidly: “Is it not true, Monsieur Pechorin, that the grey cloak suits Monsieur Grushnitski much better?”... “I do not agree with you,” I answered: “he is more youthful-looking still in his uniform.”

> Russian: В это время я подошел и поклонился княжне; она немножко покраснела и быстро проговорила: — Не правда ли, мсье Печорин, что серая шинель гораздо больше идет к мсье Грушницкому?.. — Я с вами не согласен, — отвечал я, — в мундире он еще моложавее.

[¶8] That was a blow which Grushnitski could not bear: like all boys, he has pretensions to being an old man; he thinks that the deep traces of passions upon his countenance take the place of the lines scored by Time. He cast a furious glance at me, stamped his foot, and took himself off. “Confess now,” I said to Princess Mary: “that although he has always been most ridiculous, yet not so long ago he seemed to you to be interesting... in the grey cloak?”...

> Russian: Грушницкий не вынес этого удара; как все мальчики, он имеет претензию быть стариком; он думает, что на его лице глубокие следы страстей заменяют отпечаток лет. Он на меня бросил бешеный взгляд, топнул ногою и отошел прочь. — А признайтесь, — сказал я княжне, — что хотя он всегда был очень смешон, но еще недавно он вам казался интересен… в серой шинели?..

[¶9] She cast her eyes down and made no reply. Grushnitski followed the Princess about during the whole evening and danced either with her or vis-a-vis. He devoured her with his eyes, sighed, and wearied her with prayers and reproaches. After the third quadrille she had begun to hate him. “I did not expect this from you,” he said, coming up to me and taking my arm. “What?” “You are going to dance the mazurka with her?” he asked in a solemn tone. “She admitted it”... “Well, what then? It is not a secret, is it”? “Of course not... I ought to have expected such a thing from that chit--that flirt... I will have my revenge, though!” “You should lay the blame on your cloak, or your epaulettes, but why accuse her? What fault is it of hers that she does not like you any longer?”... “But why give me hopes?” “Why did you hope? To desire and to strive after something--that I can understand! But who ever hopes?” “You have won the wager, but not quite,” he said, with a malignant smile.

> Russian: Она потупила глаза и не отвечала. Грушницкий целый вечер преследовал княжну, танцевал или с нею, или вис-Е-вис; он пожирал ее глазами, вздыхал и надоедал ей мольбами и упреками. После третьей кадрили она его уж ненавидела. — Я этого не ожидал от тебя, — сказал он, подойдя ко мне и взяв меня за руку. — Чего? — Ты с нею танцуешь мазурку? — спросил он торжественным голосом. — Она мне призналась… — Ну, так что ж? А разве это секрет? — Разумеется… Я должен был этого ожидать от девчонки… от кокетки… Уж я отомщу! — Пеняй на свою шинель или на свои эполеты, а зачем же обвинять ее? Чем она виновата, что ты ей больше не нравишься?.. — Зачем же подавать надежды? — Зачем же ты надеялся? Желать и добиваться чего-нибудь — понимаю, а кто ж надеется? — Ты выиграл пари — только не совсем, — сказал он, злобно улыбаясь.

[¶10] The mazurka began. Grushnitski chose no one but the Princess, other cavaliers chose her every minute: obviously a conspiracy against me--all the better! She wants to talk to me, they are preventing her--she will want to twice as much.

> Russian: Мазурка началась. Грушницкий выбирал одну только княжну, другие кавалеры поминутно ее выбирали; это явно был заговор против меня; тем лучше: ей хочется говорить со мной, ей мешают, — ей захочется вдвое более.

[¶11] I squeezed her hand once or twice; the second time she drew it away without saying a word. “I shall sleep badly to-night,” she said to me when the mazurka was over. “Grushnitski is to blame for that.” “Oh, no!” And her face became so pensive, so sad, that I promised myself that I would not fail to kiss her hand that evening.

> Russian: Я раза два пожал ее руку; во второй раз она ее выдернула, не говоря ни слова. — Я дурно буду спать эту ночь, — сказала она мне, когда мазурка кончилась. — Этому виноват Грушницкий. — О нет! — И лицо ее стало так задумчиво, так грустно, что я дал себе слово в этот вечер непременно поцеловать ее руку.

[¶12] The guests began to disperse. As I was handing Princess Mary into her carriage, I rapidly pressed her little hand to my lips. The night was dark and nobody could see. I returned to the saloon very well satisfied with myself.

> Russian: Стали разъезжаться. Сажая княжну в карету, я быстро прижал ее маленькую ручку к губам своим. Было темно, и никто не мог этого видеть. Я возвратился в залу очень доволен собой.

[¶13] The young men, Grushnitski amongst them, were having supper at the large table. As I came in, they all fell silent: evidently they had been talking about me. Since the last ball many of them have been sulky with me, especially the captain of dragoons; and now, it seems, a hostile gang is actually being formed against me, under the command of Grushnitski. He wears such a proud and courageous air... I am very glad; I love enemies, though not in the Christian sense. They amuse me, stir my blood. To be always on one’s guard, to catch every glance, the meaning of every word, to guess intentions, to crush conspiracies, to pretend to be deceived and suddenly with one blow to overthrow the whole immense and laboriously constructed edifice of cunning and design--that is what I call life.

> Russian: За большим столом ужинала молодежь, и между ними Грушницкий. Когда я вошел, все замолчали: видно, говорили обо мне. Многие с прошедшего бала на меня дуются, особенно драгунский капитан, а теперь, кажется, решительно составляется против меня враждебная шайка под командой Грушницкого. У него такой гордый и храбрый вид… Очень рад; я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь. Быть всегда настороже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым, и вдруг одним толчком опрокинуть все огромное и многотрудное здание их хитростей и замыслов, — вот что я называю жизнью.

[¶14] During supper Grushnitski kept whispering and exchanging winks with the captain of dragoons.

> Russian: В продолжение ужина Грушницкий шептался и перемигивался с драгунским капитаном.

[¶15] 14th June.

> Russian: 6-го июня.

[¶16] VERA and her husband left this morning for Kislovodsk. I met their carriage as I was walking to Princess Ligovski’s. Vera nodded to me: reproach was in her glance.

> Russian: Нынче поутру Вера уехала с мужем в Кисловодск. Я встретил их карету, когда шел к княгине Лиговской. Она мне кивнула головой: во взгляде ее был упрек.

[¶17] Who is to blame, then? Why will she not give me an opportunity of seeing her alone? Love is like fire--if not fed it dies out. Perchance, jealousy will accomplish what my entreaties have failed to do.

> Russian: Кто ж виноват? зачем она не хочет дать мне случай видеться с нею наедине? Любовь, как огонь, — без пищи гаснет. Авось ревность сделает то, чего не могли мои просьбы.

[¶18] I stayed a whole hour at Princess Ligovski’s. Mary has not been out, she is ill. In the evening she was not on the boulevard. The newly formed gang, armed with lorgnettes, has in very fact assumed a menacing aspect. I am glad that Princess Mary is ill; they might be guilty of some impertinence towards her. Grushnitski goes about with dishevelled locks, and wears an appearance of despair: he is evidently afflicted, as a matter of fact; his vanity especially has been injured. But, you see, there are some people in whom even despair is diverting!...

> Russian: Я сидел у княгини битый час. Мери не вышла, — больна. Вечером на бульваре ее не было. Вновь составившаяся шайка, вооруженная лорнетами, приняла в самом деле грозный вид. Я рад, что княжна больна: они сделали бы ей какую-нибудь дерзость. У Грушницкого растрепанная прическа и отчаянный вид; он, кажется, в самом деле огорчен, особенно самолюбие его оскорблено; но ведь есть же люди, в которых даже отчаяние забавно!..

[¶19] On my way home I noticed that something was lacking. I have not seen her! She is ill! Surely I have not fallen in love with her in real earnest?... What nonsense!

> Russian: Возвратясь домой, я заметил, что мне чего-то недостает. Я не видал ее! Она больна! Уж не влюбился ли я в самом деле?.. Какой вздор!

[¶20] 15th June.

> Russian: 7-го июня.

[¶21] AT eleven o’clock in the morning--the hour at which Princess Ligovski is usually perspiring in the Ermolov baths--I walked past her house. Princess Mary was sitting pensively at the window; on seeing me she sprang up.

> Russian: В одиннадцать часов утра — час, в который княгиня Лиговская обыкновенно потеет в Ермоловской ванне, — я шел мимо ее дома. Княжна сидела задумчиво у окна; увидев меня, вскочила.

[¶22] I entered the ante-room, there was nobody there, and, availing myself of the freedom afforded by the local customs, I made my way, unannounced, into the drawing-room. Princess Mary’s charming countenance was shrouded with a dull pallor. She was standing by the pianoforte, leaning one hand on the back of an arm-chair; her hand was very faintly trembling. I went up to her softly and said: “You are angry with me?”...

> Russian: Я вошел в переднюю; людей никого не было, и я без доклада, пользуясь свободой здешних нравов, пробрался в гостиную. Тусклая бледность покрывала милое лицо княжны. Она стояла у фортепьяно, опершись одной рукой на спинку кресел: эта рука чуть-чуть дрожала; я тихо подошел к ней и сказал: — Вы на меня сердитесь?..

[¶23] She lifted a deep, languid glance upon me and shook her head. Her lips were about to utter something, but failed; her eyes filled with tears; she sank into the arm-chair and buried her face in her hands. “What is the matter with you?” I said, taking her hand. “You do not respect me!... Oh, leave me!”...

> Russian: Она подняла на меня томный, глубокий взор и покачала головой; ее губы хотели проговорить что-то — и не могли; глаза наполнились слезами; она опустилась в кресла и закрыла лицо руками. — Что с вами? — сказал я, взяв ее руку. — Вы меня не уважаете!.. О! Оставьте меня ! . .

[¶24] I took a few steps... She drew herself up in the chair, her eyes sparkled. I stopped still, took hold of the handle of the door, and said: “Forgive me, Princess. I have acted like a madman... It will not happen another time; I shall see to that... But how can you know what has been taking place hitherto within my soul? That you will never learn, and so much the better for you. Farewell.”

> Russian: Я сделал несколько шагов… Она выпрямилась в креслах, глаза ее засверкали… Я остановился, взявшись за ручку двери и сказал: — Простите меня, княжна! Я поступил как безумец… этого в другой раз не случится: я приму свои меры… Зачем вам знать то, что происходило до сих пор в душе моей! Вы этого никогда не узнаете, и тем лучше для вас. Прощайте.

[¶25] As I was going out, I seemed to hear her weeping. I wandered on foot about the environs of Mount Mashuk till evening, fatigued myself terribly and, on arriving home, flung myself on my bed, utterly exhausted.

> Russian: Уходя, мне кажется, я слышал, что она плакала. Я до вечера бродил пешком по окрестностям Машука, утомился ужасно и, пришедши домой, бросился на постель в совершенном изнеможении.

[¶26] Werner came to see me. “Is it true,” he asked, “that you are going to marry Princess Mary?” “What?” “The whole town is saying so. All my patients are occupied with that important piece of news; but you know what these patients are: they know everything.”

> Russian: Ко мне зашел Вернер. — Правда ли, — спросил он, — что вы женитесь на княжне Лиговской? — А что? — Весь город говорит; все мои больные заняты этой важной новостью, а уж эти больные такой народ: все знают!

[¶27] “This is one of Grushnitski’s tricks,” I said to myself. “To prove the falsity of these rumours, doctor, I may mention, as a secret, that I am moving to Kislovodsk to-morrow”... “And Princess Mary, too?” “No, she remains here another week”... “So you are not going to get married?”... “Doctor, doctor! Look at me! Am I in the least like a bridegroom, or any such thing?” “I am not saying so... But you know there are occasions...” he added, with a crafty smile--“in which an honourable man is obliged to marry, and there are mothers who, to say the least, do not prevent such occasions... And so, as a friend, I should advise you to be more cautious. The air of these parts is very dangerous. How many handsome young men, worthy of a better fate, have I not seen departing from here straight to the altar!... Would you believe me, they were even going to find a wife for me! That is to say, one person was--a lady belonging to this district, who had a very pale daughter. I had the misfortune to tell her that the latter’s colour would be restored after wedlock, and then with tears of gratitude she offered me her daughter’s hand and the whole of her own fortune--fifty souls, I think. But I replied that I was unfit for such an honour.”

> Russian: «Это шутки Грушницкого!" — подумал я. — Чтоб вам доказать, доктор, ложность этих слухов, объявляю вам по секрету, что завтра я переезжаю в Кисловодск… — И княгиня также?.. — Нет, она остается еще на неделю здесь… — Так вы не женитесь?.. — Доктор, доктор! посмотрите на меня: неужели я похож на жениха или на что-нибудь подобное? — Я этого не говорю… но вы знаете, есть случаи… — прибавил он, хитро улыбаясь, — в которых благородный человек обязан жениться, и есть маменьки, которые по крайней мере не предупреждают этих случаев… Итак, я вам советую, как приятель, быть осторожнее! Здесь, на водах, преопасный воздух: сколько я видел прекрасных молодых людей, достойных лучшей участи и уезжавших отсюда прямо под венец… Даже, поверите ли, меня хотели женить! Именно. одна уездная маменька, у которой дочь была очень бледна. Я имел несчастие сказать ей, что цвет лица возвратится после свадьбы; тогда она со слезами благодарности предложила мне руку своей дочери и все свое состояние — пятьдесят душ, кажется. Но я отвечал, что я к этому не способен…

[¶28] Werner left, fully convinced that he had put me on my guard. I gathered from his words that various ugly rumours were already being spread about the town on the subject of Princess Mary and myself: Grushnitski shall smart for this!

> Russian: Вернер ушел в полной уверенности, что он меня предостерег. Из слов его я заметил, что про меня и княжну уж распущены в городе разные дурные слухи: это Грушницкому даром не пройдет!

[¶29] 18th June.

> Russian: 10-го июня.

[¶30] I HAVE been in Kislovodsk three days now. Every day I see Vera at the well and out walking. In the morning, when I awake, I sit by my window and direct my lorgnette at her balcony. She has already been dressed long ago, and is waiting for the signal agreed upon. We meet, as though unexpectedly, in the garden which slopes down from our houses to the well. The life-giving mountain air has brought back her colour and her strength. Not for nothing is Narzan called the “Spring of Heroes.” The inhabitants aver that the air of Kislovodsk predisposes the heart to love and that all the romances which have had their beginning at the foot of Mount Mashuk find their consummation here. And, in very fact, everything here breathes of solitude; everything has an air of secrecy--the thick shadows of the linden avenues, bending over the torrent which falls, noisy and foaming, from flag to flag and cleaves itself a way between the mountains now becoming clad with verdure--the mist-filled, silent ravines, with their ramifications straggling away in all directions--the freshness of the aromatic air, laden with the fragrance of the tall southern grasses and the white acacia--the never-ceasing, sweetly-slumberous babble of the cool brooks, which, meeting at the end of the valley, flow along in friendly emulation, and finally fling themselves into the Podkumok. On this side, the ravine is wider and becomes converted into a verdant dell, through which winds the dusty road. Every time I look at it, I seem to see a carriage coming along and a rosy little face looking out of the carriage-window. Many carriages have already driven by--but still there is no sign of that particular one. The village which lies behind the fortress has become populous. In the restaurant, built upon a hill a few paces distant from my lodgings, lights are beginning to flash in the evening through the double row of poplars; noise and the jingling of glasses resound till late at night.

> Russian: Вот уж три дня, как я в Кисловодске. Каждый день вижу Веру у колодца и на гулянье. Утром, просыпаясь, сажусь у окна и навожу лорнет на ее балкон; она давно уж одета и ждет условного знака; мы встречаемся, будто нечаянно, в саду, который от наших домов спускается к колодцу. Живительный горный воздух возвратил ей цвет лица и силы. Недаром Нарзан называется богатырским ключом. Здешние жители утверждают, что воздух Кисловодска располагает к любви, что здесь бывают развязки всех романов, которые когда-либо начинались у подошвы Машука. И в самом деле, здесь все дышит уединением; здесь все таинственно — и густые сени липовых аллей, склоняющихся над потоком, который с шумом и пеною, падая с плиты на плиту, прорезывает себе путь между зеленеющими горами, и ущелья, полные мглою и молчанием, которых ветви разбегаются отсюда во все стороны, и свежесть ароматического воздуха, отягощенного испарениями высоких южных трав и белой акации, и постоянный, сладостно-усыпительный шум студеных ручьев, которые, встретясь в конце долины, бегут дружно взапуски и наконец кидаются в Подкумок. С этой стороны ущелье шире и превращается в зеленую лощину; по ней вьется пыльная дорога. Всякий раз, как я на нее взгляну, мне все кажется, что едет карета, а из окна кареты выглядывает розовое личико. Уж много карет проехало по этой дороге, — а той все нет. Слободка, которая за крепостью, населилась; в ресторации, построенной на холме, в нескольких шагах от моей квартиры, начинают мелькать вечером огни сквозь двойной ряд тополей; шум и звон стаканов раздается до поздней ночи.

[¶31] In no place are such quantities of Kakhetian wine and mineral waters drunk as here.

> Russian: Нигде так много не пьют кахетинского вина и минеральной воды, как здесь.

[¶32] “And many are willing to mix the two, But that is a thing I never do.”

> Russian: Но смешивать два эти ремесла Есть тьма охотников — я не из их числа.

[¶33] Every day Grushnitski and his gang are to be found brawling in the inn, and he has almost ceased to greet me. He only arrived yesterday, and has already succeeded in quarrelling with three old men who were going to take their places in the baths before him. Decidedly, his misfortunes are developing a warlike spirit within him.

> Russian: Грушницкий с своей шайкой бушует каждый день в трактире и со мной почти не кланяется. Он только вчера приехал, а успел уже поссориться с тремя стариками, которые хотели прежде его сесть в ванну: решительно — несчастия развивают в нем воинственный дух.

[¶34] 22nd June.

> Russian: 11-го июня.

[¶35] AT last they have arrived. I was sitting by the window when I heard the clattering of their carriage. My heart throbbed... What does it mean? Can it be that I am in love?... I am so stupidly constituted that such a thing might be expected of me.

> Russian: Наконец они приехали. Я сидел у окна, когда услышал стук их кареты: у меня сердце вздрогнуло… Что же это такое? Неужто я влюблен? Я так глупо создан, что этого можно от меня ожидать.

[¶36] I dined at their house. Princess Ligovski looked at me with much tenderness, and did not leave her daughter’s side... a bad sign! On the other hand, Vera is jealous of me in regard to Princess Mary--however, I have been striving for that good fortune. What will not a woman do in order to chagrin her rival? I remember that once a woman loved me simply because I was in love with another woman. There is nothing more paradoxical than the female mind; it is difficult to convince a woman of anything; they have to be led into convincing themselves. The order of the proofs by which they demolish their prejudices is most original; to learn their dialectic it is necessary to overthrow in your own mind every scholastic rule of logic. For example, the usual way: “This man loves me; but I am married: therefore I must not love him.”

> Russian: Я у них обедал. Княгиня на меня смотрит очень нежно и не отходит от дочери… плохо! Зато Вера ревнует меня к княжне: добился же я этого благополучия! Чего женщина не сделает, чтоб огорчить соперницу! Я помню, одна меня полюбила за то, что я любил другую. Нет ничего парадоксальнее женского ума; женщин трудно убедить в чем-нибудь, надо их довести до того, чтоб они убедили себя сами; порядок доказательств, которыми они уничтожают свои предупреждения, очень оригинален; чтоб выучиться их диалектике, надо опрокинуть в уме своем все школьные правила логики. Например, способ обыкновенный: Этот человек любит меня, но я замужем: следовательно, не должна его любить.

[¶37] The woman’s way: “I must not love him, because I am married; but he loves me--therefore”... A few dots here, because reason has no more to say. But, generally, there is something to be said by the tongue, and the eyes, and, after these, the heart--if there is such a thing.

> Russian: Способ женский: Я не должна его любить, ибо я замужем; но он меня любит, — следовательно… Тут несколько точек, ибо рассудок уже ничего не говорит, а говорят большею частью: язык, глаза и вслед за ними сердце, если оно имеется.

[¶38] What if these notes should one day meet a woman’s eye? “Slander!” she will exclaim indignantly. Ever since poets have written and women have read them (for which the poets should be most deeply grateful) women have been called angels so many times that, in very truth, in their simplicity of soul, they have believed the compliment, forgetting that, for money, the same poets have glorified Nero as a demigod...

> Russian: Что, если когда-нибудь эти записки попадут на глаза женщине? "Клевета!" — закричит она с негодованием. С тех пор, как поэты пишут и женщины их читают (за что им глубочайшая благодарность), их столько раз называли ангелами, что они в самом деле, в простоте душевной, поверили этому комплименту, забывая, что те же поэты за деньги величали Нерона полубогом…

[¶39] It would be unreasonable were I to speak of women with such malignity--I who have loved nothing else in the world--I who have always been ready to sacrifice for their sake ease, ambition, life itself... But, you see, I am not endeavouring, in a fit of vexation and injured vanity, to pluck from them the magic veil through which only an accustomed glance can penetrate. No, all that I say about them is but the result of

> Russian: Не кстати было бы мне говорить о них с такою злостью, — мне, который, кроме их, на свете ничего не любил, — мне, который всегда готов был им жертвовать спокойствием, честолюбием, жизнию… Но ведь я не в припадке досады и оскорбленного самолюбия стараюсь сдернуть с них то волшебное покрывало, сквозь которое лишь привычный взор проникает. Нет, все, что я говорю о них, есть только следствие

[¶40] “A mind which coldly hath observed, A heart which bears the stamp of woe.”

> Russian: Ума холодных наблюдений И сердца горестных замет.

[¶41] Women ought to wish that all men knew them as well as I because I have loved them a hundred times better since I have ceased to be afraid of them and have comprehended their little weaknesses.

> Russian: Женщины должны бы желать, чтоб все мужчины их так же хорошо знали, как я, потому что я люблю их во сто раз больше с тех пор, как их не боюсь и постиг их мелкие слабости.

[¶42] By the way: the other day, Werner compared women to the enchanted forest of which Tasso tells in his “Jerusalem Delivered.” “So soon as you approach,” he said, “from all directions terrors, such as I pray Heaven may preserve us from, will take wing at you: duty, pride, decorum, public opinion, ridicule, contempt... You must simply go straight on without looking at them; gradually the monsters disappear, and, before you, opens a bright and quiet glade, in the midst of which blooms the green myrtle. On the other hand, woe to you if, at the first steps, your heart trembles and you turn back!”

> Russian: Кстати: Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс в своем "Освобожденном Ерусалиме". "Только приступи, — говорил он, — на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие… Надо только не смотреть, а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред тобой тихая и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет и обернешься назад!"

[¶43] 24th June.

> Russian: 12-го июня

[¶44] THIS evening has been fertile in events. About three versts from Kislovodsk, in the gorge through which the Podkumok flows, there is a cliff called the Ring. It is a naturally formed gate, rising upon a lofty hill, and through it the setting sun throws its last flaming glance upon the world. A numerous cavalcade set off thither to gaze at the sunset through the rock-window. To tell the truth, not one of them was thinking about the sun. I rode beside Princess Mary. On the way home, we had to ford the Podkumok. Mountain streams, even the smallest, are dangerous; especially so, because the bottom is a perfect kaleidoscope: it changes every day owing to the pressure of the current; where yesterday there was a rock, to-day there is a cavity. I took Princess Mary’s horse by the bridle and led it into the water, which came no higher than its knees. We began to move slowly in a slanting direction against the current. It is a well-known fact that, in crossing rapid streamlets, you should never look at the water, because, if you do, your head begins to whirl directly. I forgot to warn Princess Mary of that.

> Russian: Сегодняшний вечер был обилен происшествиями. Верстах в трех от Кисловодска, в ущелье, где протекает Подкумок, есть скала, называемая Кольцом; это — ворота, образованные природой; они подымаются на высоком холме, и заходящее солнце сквозь них бросает на мир свой последний пламенный взгляд. Многочисленная кавалькада отправилась туда посмотреть на закат солнца сквозь каменное окошко. Никто из нас, по правде сказать, не думал о солнце. Я ехал возле княжны; возвращаясь домой, надо было переезжать Подкумок вброд. Горные речки, самые мелкие, опасны, особенно тем, что дно их — совершенный калейдоскоп: каждый день от напора волн оно изменяется; где был вчера камень, там нынче яма. Я взял под уздцы лошадь княжны и свел ее в воду, которая не была выше колен; мы тихонько стали подвигаться наискось против течения. Известно, что, переезжая быстрые речки, не должно смотреть на воду, ибо тотчас голова закружится. Я забыл об этом предварить княжну Мери.

[¶45] We had reached the middle and were right in the vortex, when suddenly she reeled in her saddle. “I feel ill!” she said in a faint voice. I bent over to her rapidly and threw my arm around her supple waist. “Look up!” I whispered. “It is nothing; just be brave! I am with you.”

> Russian: Мы были уж на середине, в самой быстрине, когда она вдруг на седле покачнулась. "Мне дурно!" — проговорила она слабым голосом… Я быстро наклонился к ней, обвил рукою ее гибкую талию. "Смотрите наверх! — шепнул я ей, — это ничего, только не бойтесь; я с вами".

[¶46] She grew better; she was about to disengage herself from my arm, but I clasped her tender, soft figure in a still closer embrace; my cheek almost touched hers, from which was wafted flame. “What are you doing to me?... Oh, Heaven!”...

> Russian: Ей стало лучше; она хотела освободиться от моей руки, но я еще крепче обвил ее нежный мягкий стан; моя щека почти касалась ее щеки; от нее веяло пламенем. — Что вы со мною делаете? Боже мой!..

[¶47] I paid no attention to her alarm and confusion, and my lips touched her tender cheek. She shuddered, but said nothing. We were riding behind the others: nobody saw us. When we made our way out on the bank, the horses were all put to the trot. Princess Mary kept hers back; I remained beside her. It was evident that my silence was making her uneasy, but I swore to myself that I would not speak a single word--out of curiosity. I wanted to see how she would extricate herself from that embarrassing position. “Either you despise me, or you love me very much!” she said at length, and there were tears in her voice. “Perhaps you want to laugh at me, to excite my soul and then to abandon me... That would be so base, so vile, that the mere supposition... Oh, no!” she added, in a voice of tender trustfulness; “there is nothing in me which would preclude respect; is it not so? Your presumptuous action... I must, I must forgive you for it, because I permitted it... Answer, speak, I want to hear your voice!”... There was such womanly impatience in her last words that, involuntarily, I smiled; happily it was beginning to grow dusk... I made no answer. “You are silent!” she continued; “you wish, perhaps, that I should be the first to tell you that I love you.”...

> Russian: Я не обращал внимания на ее трепет и смущение, и губы мои коснулись ее нежной щечки; она вздрогнула, но ничего не сказала; мы ехали сзади; никто не видал. Когда мы выбрались на берег, то все пустились рысью. Княжна удержала свою лошадь; я остался возле нее; видно было, что ее беспокоило мое молчание, но я поклялся не говорить ни слова — из любопытства. Мне хотелось видеть, как она выпутается из этого затруднительного положения. — Или вы меня презираете, или очень любите! — сказала она наконец голосом, в котором были слезы. — Может быть, вы хотите посмеяться надо мной, возмутить мою душу и потом оставить.-. Это было бы так подло, так низко, что одно предположение… о нет! не правда ли, — прибавила она голосом нежной доверенности, — не правда ли, во мне нет ничего такого, что бы исключало уважение? Ваш дерзкий поступок… я должна, я должна вам его простить, потому что позволила… Отвечайте, говорите же, я хочу слышать ваш голос!.. — В последних словах было такое женское нетерпение, что я невольно улыбнулся; к счастию, начинало смеркаться. Я ничего не отвечал. — Вы молчите? — продолжала она, — вы, может быть, хотите, чтоб я первая вам сказала, что я вас люблю?..

[¶48] I remained silent. “Is that what you wish?” she continued, turning rapidly towards me.... There was something terrible in the determination of her glance and voice. “Why?” I answered, shrugging my shoulders.

> Russian: Я молчал… — Хотите ли этого? — продолжала она, быстро обратясь ко мне… В решительности ее взора и голоса было что-то страшное… — Зачем? — отвечал я, пожав плечами.

[¶49] She struck her horse with her riding-whip and set off at full gallop along the narrow, dangerous road. It all happened so quickly that I was scarcely able to overtake her, and then only by the time she had joined the rest of the company. All the way home she was continually talking and laughing. There was something feverish in her movements; not once did she look in my direction. Everybody observed her unusual gaiety. Princess Ligovski rejoiced inwardly as she looked at her daughter. However, the latter simply has a fit of nerves: she will spend a sleepless night, and will weep. This thought affords me measureless delight: there are moments when I understand the Vampire... And yet I am reputed to be a good fellow, and I strive to earn that designation!

> Russian: Она ударила хлыстом свою лошадь и пустилась во весь дух по узкой, опасной дороге; это произошло так скоро, что я едва мог ее догнать, и то, когда она уж она присоединилась к остальному обществу. До самого дома она говорила и смеялась поминутно. В ее движениях было что-то лихорадочное; На меня не взглянула ни разу. Все заметили эту необыкновенную веселость. И княгиня внутренно радовалось, глядя на свою дочку; а у дочки просто нервический припадок: она проведет ночь без сна и будет плакать. Эта мысль мне доставляет необъятное наслаждение: есть минуты, когда я понимаю Вампира… А еще слыву добрым малым и добиваюсь этого названия!

[¶50] On dismounting, the ladies went into Princess Ligovski’s house. I was excited, and I galloped to the mountains in order to dispel the thoughts which had thronged into my head. The dewy evening breathed an intoxicating coolness. The moon was rising from behind the dark summits. Each step of my unshod horse resounded hollowly in the silence of the gorges. I watered the horse at the waterfall, and then, after greedily inhaling once or twice the fresh air of the southern night. I set off on my way back. I rode through the village. The lights in the windows were beginning to go out; the sentries on the fortress-rampart and the Cossacks in the surrounding pickets were calling out in drawling tones to one another.

> Russian: Слезши с лошадей, дамы вошли к княгине; я был взволнован и поскакал в горы развеять мысли, толпившиеся в голове моей. Росистый вечер дышал упоительной прохладой. Луна подымалась из-за темных вершин. Каждый шаг моей некованой лошади глухо раздавался в молчании ущелий; у водопада я напоил коня, жадно вдохнул в себя раза два свежий воздух южной ночи и пустился в обратный путь. Я ехал через слободку. Огни начинали угасать в окнах; часовые на валу крепости и казаки на окрестных пикетах протяжно перекликались…

[¶51] In one of the village houses, built at the edge of a ravine, I noticed an extraordinary illumination. At times, discordant murmurs and shouting could be heard, proving that a military carouse was in full swing. I dismounted and crept up to the window. The shutter had not been made fast, and I could see the banqueters and catch what they were saying. They were talking about me. The captain of dragoons, flushed with wine, struck the table with his fist, demanding attention. “Gentlemen!” he said, “this won’t do! Pechorin must be taught a lesson! These Petersburg fledglings always carry their heads high until they get a slap in the face! He thinks that because he always wears clean gloves and polished boots he is the only one who has ever lived in society. And what a haughty smile! All the same, I am convinced that he is a coward--yes, a coward!” “I think so too,” said Grushnitski. “He is fond of getting himself out of trouble by pretending to be only having a joke. I once gave him such a talking to that anyone else in his place would have cut me to pieces on the spot. But Pechorin turned it all to the ridiculous side. I, of course, did not call him out because that was his business, but he did not care to have anything more to do with it.” “Grushnitski is angry with him for having captured Princess Mary from him,” somebody said. “That’s a new idea! It is true I did run after Princess Mary a little, but I left off at once because I do not want to get married; and it is against my rules to compromise a girl.” “Yes, I assure you that he is a coward of the first water, I mean Pechorin, not Grushnitski--but Grushnitski is a fine fellow, and, besides, he is my true friend!” the captain of dragoons went on. “Gentlemen! Nobody here stands up for him? Nobody? So much the better! Would you like to put his courage to the test? It would be amusing”... “We would; but how?” “Listen here, then: Grushnitski in particular is angry with him--therefore to Grushnitski falls the chief part. He will pick a quarrel over some silly trifle or other, and will challenge Pechorin to a duel... Wait a bit; here is where the joke comes in... He will challenge him to a duel; very well! The whole proceeding--challenge, preparations, conditions--will be as solemn and awe-inspiring as possible--I will see to that. I will be your second, my poor friend! Very well! Only here is the rub; we will put no bullets in the pistols. I can answer for it that Pechorin will turn coward--I will place them six paces apart, devil take it! Are you agreed, gentlemen?” “Splendid idea!... Agreed!... And why not?”... came from all sides. “And you, Grushnitski?”

> Russian: В одном из домов слободки, построенном на краю обрыва, заметил я чрезвычайное освещение; по временам раздавался нестройный говор и крики, изобличавшие военную пирушку. Я слез и подкрался к окну; неплотно притворенный ставень позволил мне видеть пирующих и расслышать их слова. Говорили обо мне. Драгунский капитан, разгоряченный вином, ударил по столу кулаком, требуя внимания. — Господа! — сказал он, — это ни на что не похоже. Печорина надо проучить! Эти петербургские слетки всегда зазнаются, пока их не ударишь по носу! Он думает, что он только один и жил в свете, оттого что носит всегда чистые перчатки и вычищенные сапоги. — И что за надменная улыбка! А я уверен между тем, что он трус, — да, трус! — Я думаю тоже, — сказал Грушницкий. — Он любит отшучиваться. Я раз ему таких вещей наговорил, что другой бы меня изрубил на месте, а Печорин все обратил в смешную сторону. Я, разумеется, его не вызвал, потому что это было его дело; да не хотел и связываться… — Грушницкий на него зол за то, что он отбил у него княжну, — сказал кто-то. — Вот еще что вздумали! Я, правда, немножко волочился за княжной, да и тотчас отстал, потому что не хочу жениться, а компрометировать девушку не в моих правилах. — Да я вас уверяю, что он первейший трус, то есть Печорин, а не Грушницкий, — о, Грушницкий молодец, и притом он мой истинный друг! — сказал опять драгунский капитан. — Господа! никто здесь его не защищает? Никто? тем лучше! Хотите испытать его храбрость? Это нас позабавит… — Хотим; только как? — А вот слушайте: Грушницкий на него особенно сердит — ему первая роль! Он придерется к какой-нибудь глупости и вызовет Печорина на дуэль… Погодите; вот в этом-то и штука… Вызовет на дуэль: хорошо! Все это — вызов, приготовления, условия — будет как можно торжественнее и ужаснее, — я за это берусь; я буду твоим секундантом, мой бедный друг! Хорошо! Только вот где закорючка: в пистолеты мы не положим пуль. Уж я вам отвечаю, что Печорин струсит — на шести шагах их поставлю, черт возьми! Согласны ли, господа? — Славно придумано! согласны! почему же нет? — раздалось со всех сторон. — А ты, Грушницкий?

[¶52] Tremblingly I awaited Grushnitski’s answer. I was filled with cold rage at the thought that, but for an accident, I might have made myself the laughing-stock of those fools. If Grushnitski had not agreed, I should have thrown myself upon his neck; but, after an interval of silence, he rose from his place, extended his hand to the captain, and said very gravely: “Very well, I agree!”

> Russian: Я с трепетом ждал ответ Грушницкого; холодная злость овладела мною при мысли, что если б не случай, то я мог бы сделаться посмешищем этих дураков. Если б Грушницкий не согласился, я бросился б ему на шею. Но после некоторого молчания он встал с своего места, протянул руку капитану и сказал очень важно: "Хорошо, я согласен".

[¶53] It would be difficult to describe the enthusiasm of that honourable company. I returned home, agitated by two different feelings. The first was sorrow. “Why do they all hate me?” I thought--“why? Have I affronted anyone? No. Can it be that I am one of those men the mere sight of whom is enough to create animosity?” And I felt a venomous rage gradually filling my soul. “Have a care, Mr. Grushnitski!” I said, walking up and down the room: “I am not to be jested with like this! You may pay dearly for the approbation of your foolish comrades. I am not your toy!”...

> Russian: Трудно описать восторг всей честной компании. Я вернулся домой, волнуемый двумя различными чувствами. Первое было грусть. "За что они все меня ненавидят? — думал я. — За что? Обидел ли я кого-нибудь? Нет. Неужели я принадлежу к числу тех людей, которых один вид уже порождает недоброжелательство?" И я чувствовал, что ядовитая злость мало-помалу наполняла мою душу. "Берегись, господин Грушницкий! — говорил я, прохаживаясь взад и вперед по комнате. — Со мной этак не шутят. Вы дорого можете заплатить за одобрение ваших глупых товарищей. Я вам не игрушка!.."

[¶54] I got no sleep that night. By daybreak I was as yellow as an orange. In the morning I met Princess Mary at the well. “You are ill?” she said, looking intently at me. “I did not sleep last night.” “Nor I either... I was accusing you... perhaps groundlessly. But explain yourself, I can forgive you everything”... “Everything?”... “Everything... only speak the truth... and be quick... You see, I have been thinking a good deal, trying to explain, to justify, your behaviour. Perhaps you are afraid of opposition on the part of my relations... that will not matter. When they learn”... Her voice shook. “I will win them over by entreaties. Or, is it your own position?... But you know that I can sacrifice everything for the sake of the man I love... Oh, answer quickly--have pity... You do not despise me--do you?” She seized my hand. Princess Ligovski was walking in front of us with Vera’s husband, and had not seen anything; but we might have been observed by some of the invalids who were strolling about--the most inquisitive gossips of all inquisitive folk--and I rapidly disengaged my hand from her passionate pressure. “I will tell you the whole truth,” I answered. “I will not justify myself, nor explain my actions: I do not love you.”

> Russian: Я не спал всю ночь. К утру я был желт, как померанец. Поутру я встретил княжну у колодца. — Вы больны? — сказала она, пристально посмотрев на меня. — Я не спал ночь. — И я также… я вас обвиняла… может быть, напрасно? Но объяснитесь, я могу вам простить все… — Все ли?.. — Все… только говорите правду… только скорее… Видите ли, я много думала, старалась объяснить, оправдать ваше поведение; может быть, вы боитесь препятствий со стороны моих родных… это ничего; когда они узнают… (ее голос задрожал) я их упрошу. Или ваше собственное положение… но знайте, что я всем могу пожертвовать для того, которого люблю… О, отвечайте скорее, сжальтесь… Вы меня не презираете, не правда ли? Она схватила меня за руки. Княгиня шла впереди нас с мужем Веры и ничего не видала; но нас могли видеть гуляющие больные, самые любопытные сплетники из всех любопытных, и я быстро освободил свою руку от ее страстного пожатия. — Я вам скажу всю истину, — отвечал я княжне, — не буду оправдываться, ни объяснять своих поступков; я вас не люблю…

## 12. Princess Mary · Княжна Мери · 5

Source: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/12/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/12/#p-N

[¶0] Her lips grew slightly pale. “Leave me,” she said, in a scarcely audible voice. I shrugged my shoulders, turned round, and walked away.

> Russian: Ее губы слегка побледнели… — Оставьте меня, — сказала она едва внятно. Я пожал плечами, повернулся и ушел.

[¶1] 25th June.

> Russian: 14-го июня.

[¶2] I SOMETIMES despise myself... Is not that the reason why I despise others also?... I have grown incapable of noble impulses; I am afraid of appearing ridiculous to myself. In my place, another would have offered Princess Mary son coeur et sa fortune; but over me the word “marry” has a kind of magical power. However passionately I love a woman, if she only gives me to feel that I have to marry her--then farewell, love! My heart is turned to stone, and nothing will warm it anew. I am prepared for any other sacrifice but that; my life twenty times over, nay, my honour I would stake on the fortune of a card... but my freedom I will never sell. Why do I prize it so highly? What is there in it to me? For what am I preparing myself? What do I hope for from the future?... In truth, absolutely nothing. It is a kind of innate dread, an inexplicable prejudice... There are people, you know, who have an unaccountable dread of spiders, beetles, mice... Shall I confess it? When I was but a child, a certain old woman told my fortune to my mother. She predicted for me death from a wicked wife. I was profoundly struck by her words at the time: an irresistible repugnance to marriage was born within my soul... Meanwhile, something tells me that her prediction will be realized; I will try, at all events, to arrange that it shall be realized as late in life as possible.

> Russian: Я иногда себя презираю… не оттого ли я презираю и других?.. Я стал не способен к благородным порывам; я боюсь показаться смешным самому себе. Другой бы на моем месте предложил княжне son coeur et sa fortune;14 но надо мною слово жениться имеет какую-то волшебную власть: как бы страстно я ни любил женщину, если она мне даст только почувствовать, что я должен на ней жениться, — прости любовь! мое сердце превращается в камень, и ничто его не разогреет снова. Я готов на все жертвы, кроме этой; двадцать раз жизнь свою, даже честь поставлю на карту… но свободы моей не продам. Отчего я так дорожу ею? что мне в ней?.. куда я себя готовлю? чего я жду от будущего?.. Право, ровно ничего. Это какой-то врожденный страх, неизъяснимое предчувствие… Ведь есть люди, которые безотчетно боятся пауков, тараканов, мышей… Признаться ли?.. Когда я был еще ребенком, одна старуха гадала про меня моей матери; она мне предсказала мне смерть от злой жены; это меня тогда глубоко поразило; в душе моей родилось непреодолимое отвращение к женитьбе… Между тем что-то мне говорит, что ее предсказание сбудется; по крайней мере буду стараться, чтоб оно сбылось как можно позже.

[¶3] 26th June.

> Russian: 15-го июня.

[¶4] YESTERDAY, the conjurer Apfelbaum arrived here. A long placard made its appearance on the door of the restaurant, informing the most respected public that the above-mentioned marvellous conjurer, acrobat, chemist, and optician would have the honour to give a magnificent performance on the present day at eight o’clock in the evening, in the saloon of the Nobles’ Club (in other words, the restaurant); tickets--two rubles and a half each.

> Russian: Вчера приехал сюда фокусник Апфельбаум. На дверях ресторации явилась длинная афишка, извещающая почтеннейшую публику о том, что вышеименованный удивительный фокусник, акробат, химик и оптик будет иметь честь дать великолепное представление сегодняшнего числа в восемь часов вечера, в зале Благородного собрания (иначе — в ресторации); билеты по два рубля с полтиной.

[¶5] Everyone intends to go and see the marvellous conjurer; even Princess Ligovski has taken a ticket for herself, in spite of her daughter being ill. After dinner to-day, I walked past Vera’s windows; she was sitting by herself on the balcony. A note fell at my feet: “Come to me at ten o’clock this evening by the large staircase. My husband has gone to Pyatigorsk and will not return before to-morrow morning. My servants and maids will not be at home; I have distributed tickets to all of them, and to the princess’s servants as well. I await you; come without fail.”

> Russian: Все собираются идти смотреть удивительного фокусника; даже княгиня Лиговская, несмотря на то, что дочь ее больна, взяла для себя билет. Нынче после обеда я шел мимо окон Веры; она сидела на балконе одна; к ногам моим упала записка: «Сегодня в десятом часу вечера приходи ко мне по большой лестнице; муж мой уехал в Пятигорск и завтра утром только вернется. Моих людей и горничных не будет в доме: я им всем раздала билеты, также и людям княгини. — Я жду тебя; приходи непременно".

[¶6] “Aha!” I said to myself, “so then it has turned out at last as I thought it would.” At eight o’clock I went to see the conjurer. The public assembled before the stroke of nine. The performance began. On the back rows of chairs I recognized Vera’s and Princess Ligovski’s menservants and maids. They were all there, every single one. Grushnitski, with his lorgnette, was sitting in the front row, and the conjurer had recourse to him every time he needed a handkerchief, a watch, a ring and so forth.

> Russian: «А-га! — подумал я, — наконец-таки вышло по-моему". В восемь часов пошел я смотреть фокусника. Публика собралась в исходе девятого; представление началось. В задних рядах стульев узнал я лакеев и горничных Веры и княгини. Все были тут наперечет. Грушницкий сидел в первом ряду с лорнетом. Фокусник обращался к нему всякий раз, как ему нужен был носовой платок, часы, кольцо и прочее.

[¶7] For some time past, Grushnitski has ceased to bow to me, and to-day he has looked at me rather insolently once or twice. It will all be remembered to him when we come to settle our scores.

> Russian: Грушницкий мне не кланяется уж несколько времени, а нынче раза два посмотрел на меня довольно дерзко. Все это ему припомнится, когда нам придется расплачиваться.

[¶8] Before ten o’clock had struck, I stood up and went out. It was dark outside, pitch dark. Cold, heavy clouds were lying on the summit of the surrounding mountains, and only at rare intervals did the dying breeze rustle the tops of the poplars which surrounded the restaurant. People were crowding at the windows. I went down the mountain and, turning in under the gate, I hastened my pace. Suddenly it seemed to me that somebody was following my steps. I stopped and looked round. It was impossible to make out anything in the darkness. However, out of caution, I walked round the house, as if taking a stroll. Passing Princess Mary’s windows, I again heard steps behind me; a man wrapped in a cloak ran by me. That rendered me uneasy, but I crept up to the flight of steps, and hastily mounted the dark staircase. A door opened, and a little hand seized mine... “Nobody has seen you?” said Vera in a whisper, clinging to me. “Nobody.” “Now do you believe that I love you? Oh! I have long hesitated, long tortured myself... But you can do anything you like with me.”

> Russian: В исходе десятого я встал и вышел. На дворе было темно, хоть глаз выколи. Тяжелые, холодные тучи лежали на вершиннах окрестных гор: лишь изредка умирающий ветер шумел вершинами тополей, окружающих ресторацию; у окон ее толпился народ. Я спустился с горы, и повернув в ворота, прибавил шагу. Вдруг мне показалось, что кто-то идет за мной. Я остановился и осмотрелся. В темноте ничего нельзя было разобрать; однако я из осторожности обошел, будто гуляя, вокруг дома. Проходя мимо окон княжны, я услышал снова шаги за собою; человек, завернутый в шинель, пробежал мимо меня. Это меня встревожило; однако я прокрался к крыльцу и поспешно взбежал на темную лестницу. Дверь отворилась; маленькая ручка схватила мою руку… — Никто тебя не видал? — сказала шепотом Вера, прижавшись ко мне. — Никто! — Теперь ты веришь ли, что я тебя люблю? О, я долго колебалась, долго мучилась… но ты из меня делаешь все, что хочешь.

[¶9] Her heart was beating violently, her hands were cold as ice. She broke out into complaints and jealous reproaches. She demanded that I should confess everything to her, saying that she would bear my faithlessness with submission, because her sole desire was that I should be happy. I did not quite believe that, but I calmed her with oaths, promises and so on. “So you will not marry Mary? You do not love her?... But she thinks... Do you know, she is madly in love with you, poor girl!”...

> Russian: Ее сердце сильно билось, руки были холодны как лед. Начались упреки ревности, жалобы, — она требовала от меня, чтоб я ей во всем признался, говоря, что она с покорностью перенесет мою измену, потому что хочет единственно моего счастия. Я этому не совсем верил, но успокоил ее клятвами, обещаниями и прочее. — Так ты не женишься на Мери? не любишь ее?.. А она думает… знаешь ли, она влюблена в тебя до безумия, бедняжка!..

[¶10] *****

> Russian: . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

[¶11] About two o’clock in the morning I opened the window and, tying two shawls together, I let myself down from the upper balcony to the lower, holding on by the pillar. A light was still burning in Princess Mary’s room. Something drew me towards that window. The curtain was not quite drawn, and I was able to cast a curious glance into the interior of the room. Mary was sitting on her bed, her hands crossed upon her knees; her thick hair was gathered up under a lace-frilled nightcap; her white shoulders were covered by a large crimson kerchief, and her little feet were hidden in a pair of many-coloured Persian slippers. She was sitting quite still, her head sunk upon her breast; on a little table in front of her was an open book; but her eyes, fixed and full of inexpressible grief, seemed for the hundredth time to be skimming the same page whilst her thoughts were far away.

> Russian: Около двух часов пополуночи я отворил окно и, связав две шали, спустился с верхнего балкона на нижний, придерживаясь за колонну. У княжны еще горел огонь. Что-то меня толкнуло к этому окну. Занавес был не совсем задернут, и я мог бросить любопытный взгляд во внутренность комнаты. Мери сидела на своей постели, скрестив на коленях руки; ее густые волосы были собраны под ночным чепчиком, обшитым кружевами; большой пунцовый платок покрывал ее белые плечики, ее маленькие ножки прятались в пестрых персидских туфлях. Она сидела неподвижно, опустив голову на грудь; пред нею на столике была раскрыта книга, но глаза ее, неподвижные и полные неизъяснимой грусти, казалось, в сотый раз пробегали одну и ту же страницу, тогда как мысли ее были далеко…

[¶12] At that moment somebody stirred behind a shrub. I leaped from the balcony on to the sward. An invisible hand seized me by the shoulder. “Aha!” said a rough voice: “caught!... I’ll teach you to be entering princesses’ rooms at night!” “Hold him fast!” exclaimed another, springing out from a corner.

> Russian: В эту минуту кто-то шевельнулся за кустом. Я спрыгнул с балкона на дерн. Невидимая рука схватила меня за плечо. — Ага! — сказал грубый голос, — попался!.. будешь у меня к княжнам ходить ночью!.. — Держи его крепче! — закричал другой, выскочивший из-за угла.

[¶13] It was Grushnitski and the captain of dragoons. I struck the latter on the head with my fist, knocked him off his feet, and darted into the bushes. All the paths of the garden which covered the slope opposite our houses were known to me. “Thieves, guard!”... they cried. A gunshot rang out; a smoking wad fell almost at my feet.

> Russian: Это были Грушницкий и драгунский капитан. Я ударил последнего по голове кулаком, сшиб его с ног и бросился в кусты. Все тропинки сада, покрывавшего отлогость против наших домов, были мне известны. — Воры! караул!.. — кричали они; раздался ружейный выстрел; дымящийся пыж упал почти к моим ногам.

[¶14] Within a minute I was in my own room, undressed and in bed. My manservant had only just locked the door when Grushnitski and the captain began knocking for admission. “Pechorin! Are you asleep? Are you there?”... cried the captain. “I am in bed,” I answered angrily. “Get up! Thieves!... Circassians!”... “I have a cold,” I answered. “I am afraid of catching a chill.”

> Russian: Через минуту я был уже в своей комнате, разделся и лег. Едва мой лакей запер дверь на замок, как ко мне начали стучаться Грушницкий и капитан. — Печорин! вы спите? здесь вы?..- закричал капитан. — Вставайте! — воры… черкесы… — У меня насморк, — отвечал я, — боюсь простудиться.

[¶15] They went away. I had gained no useful purpose by answering them: they would have been looking for me in the garden for another hour or so. Meanwhile the alarm became terrific. A Cossack galloped up from the fortress. The commotion was general; Circassians were looked for in every shrub--and of course none were found. Probably, however, a good many people were left with the firm conviction that, if only more courage and despatch had been shown by the garrison, at least a score of brigands would have failed to get away with their lives.

> Russian: Они ушли. Напрасно я им откликнулся: они б еще с час проискали меня в саду. Тревога между тем сделалась ужасная. Из крепости прискакал казак. Все зашевелилось; стали искать черкесов во всех кустах — и, разумеется, ничего не нашли. Но многие, вероятно, остались в твердом убеждении, что если б гарнизон показал более храбрости и поспешности, то по крайней мере десятка два хищников остались бы на месте.

[¶16] 27th June.

> Russian: 16-го июня.

[¶17] THIS morning, at the well, the sole topic of conversation was the nocturnal attack by the Circassians. I drank the appointed number of glasses of Narzan water, and, after sauntering a few times about the long linden avenue, I met Vera’s husband, who had just arrived from Pyatigorsk. He took my arm and we went to the restaurant for breakfast. He was dreadfully uneasy about his wife. “What a terrible fright she had last night,” he said. “Of course, it was bound to happen just at the very time when I was absent.” We sat down to breakfast near the door leading into a corner-room in which about a dozen young men were sitting. Grushnitski was amongst them. For the second time destiny provided me with the opportunity of overhearing a conversation which was to decide his fate. He did not see me, and, consequently, it was impossible for me to suspect him of design; but that only magnified his fault in my eyes. “Is it possible, though, that they were really Circassians?” somebody said. “Did anyone see them?” “I will tell you the whole truth,” answered Grushnitski: “only please do not betray me. This is how it was: yesterday, a certain man, whose name I will not tell you, came up to me and told me that, at ten o’clock in the evening, he had seen somebody creeping into the Ligovskis’ house. I must observe that Princess Ligovski was here, and Princess Mary at home. So he and I set off to wait beneath the windows and waylay the lucky man.”

> Russian: Нынче поутру у колодца только и было толков, что о ночном нападении черкесов. Выпивши положенное число стаканов нарзана, пройдясь раз десять по длинной липовой аллее, я встретил мужа Веры, который только что приехал из Пятигорска. Он взял меня под руку, и мы пошли в ресторацию завтракать; он ужасно беспокоился о жене. "Как она перепугалась нынче ночью! — говорил он, — ведь надобно ж, чтоб это случилось именно тогда, как я в отсутствии". Мы уселись завтракать возле двери, ведущей в угловую комнату, где находилось человек десять молодежи, в числе которых был и Грушницкий. Судьба вторично доставила мне случай подслушать разговор, который должен был решить его участь. Он меня не видал, и, следственно, я не мог подозревать умысла; но это только увеличивало его вину в моих глазах. — Да неужели в самом деле это были черкесы? — сказал кто-то, — видел ли их кто-нибудь? — Я вам расскажу всю историю, — отвечал Грушницкий, — только, пожалуйста, не выдавайте меня; вот как это было: вчерась один человек, которого я вам не назову, приходит ко мне и рассказывает, что видел в десятом часу вечера, как кто-то прокрался в дом к Лиговским. Надо вам заметить, что княгиня была здесь, а княжна дома. Вот мы с ним и отправились под окна, чтоб подстеречь счастливца.

[¶18] I confess I was frightened, although my companion was very busily engaged with his breakfast: he might have heard things which he would have found rather displeasing, if Grushnitski had happened to guess the truth; but, blinded by jealousy, the latter did not even suspect it. “So, do you see?” Grushnitski continued. “We set off, taking with us a gun, loaded with blank cartridge, so as just to give him a fright. We waited in the garden till two o’clock. At length--goodness knows, indeed, where he appeared from, but he must have come out by the glass door which is behind the pillar; it was not out of the window that he came, because the window had remained unopened--at length, I say, we saw someone getting down from the balcony... What do you think of Princess Mary--eh? Well, I admit, it is hardly what you might expect from Moscow ladies! After that what can you believe? We were going to seize him, but he broke away and darted like a hare into the shrubs. Thereupon I fired at him.”

> Russian: Признаюсь, я испугался, хотя мой собеседник очень был занят своим завтраком: он мог услышать вещи для себя довольно неприятные, если б неравно Грушницкий отгадал истину; но ослепленный ревностью, он и не подозревал ее. — Вот видите ли, — продолжал Грушницкий, — мы и отправились, взявши с собой ружье, заряженное холостым патроном, только так, чтобы попугать. До двух часов ждали в саду. Наконец — уж бог знает откуда он явился, только не из окна, потому что оно не отворялось, а должно быть, он вышел в стеклянную дверь, что за колонной, — наконец, говорю я, видим мы, сходит кто-то с балкона… Какова княжна? а? Ну, уж признаюсь, московские барышни! после этого чему же можно верить? Мы хотели его схватить, только он вырвался и, как заяц, бросился в кусты; тут я по нем выстрелил.

[¶19] There was a general murmur of incredulity. “You do not believe it?” he continued. “I give you my word of honour as a gentleman that it is all perfectly true, and, in proof, I will tell you the man’s name if you like.” “Tell us, tell us, who was he?” came from all sides. “Pechorin,” answered Grushnitski.

> Russian: Вокруг Грушницкого раздался ропот недоверчивости. — Вы не верите? — продолжал он, — даю вам честное, благородное слово, что все это сущая правда, и в доказательство я вам, пожалуй, назову этого господина. — Скажи, скажи, кто ж он! — раздалось со всех сторон. — Печорин, — отвечал Грушницкий.

[¶20] At that moment he raised his eyes--I was standing in the doorway opposite to him. He grew terribly red. I went up to him and said, slowly and distinctly: “I am very sorry that I did not come in before you had given your word of honour in confirmation of a most abominable calumny: my presence would have saved you from that further act of baseness.”

> Russian: В эту минуту он поднял глаза — я стоял в дверях против него; он ужасно покраснел. Я подошел к нему и сказал медленно и внятно: — Мне очень жаль, что я вошел после того, как вы уж дали честное слово в подтверждение самой отвратительной клеветы. Мое присутствие избавило бы вас от лишней подлости.

[¶21] Grushnitski jumped up from his seat and seemed about to fly into a passion. “I beg you,” I continued in the same tone: “I beg you at once to retract what you have said; you know very well that it is all an invention. I do not think that a woman’s indifference to your brilliant merits should deserve so terrible a revenge. Bethink you well: if you maintain your present attitude, you will lose the right to the name of gentleman and will risk your life.”

> Russian: Грушницкий вскочил с своего места и хотел разгорячиться. — Прошу вас, — продолжал я тем же тоном, — прошу вас сейчас же отказаться от ваших слов; вы очень хорошо знаете, что это выдумка. Я не думаю, чтобы равнодушие женщины к вашим блестящим достоинствам заслуживало такое ужасное мщение. Подумайте хорошенько: поддерживая ваше мнение, вы теряете право на имя благородного человека и рискуете жизнью.

[¶22] Grushnitski stood before me in violent agitation, his eyes cast down. But the struggle between his conscience and his vanity was of short duration. The captain of dragoons, who was sitting beside him, nudged him with his elbow. Grushnitski started, and answered rapidly, without raising his eyes: “My dear sir, what I say, I mean, and I am prepared to repeat... I am not afraid of your menaces and am ready for anything.” “The latter you have already proved,” I answered coldly; and, taking the captain of dragoons by the arm, I left the room. “What do you want?” asked the captain. “You are Grushnitski’s friend and will no doubt be his second?”

> Russian: Грушницкий стоял передо мною, опустив глаза, в сильном волнении. Но борьба совести с самолюбием была непродолжительна. Драгунский капитан, сидевший возле него, толкнул его локтем; он вздрогнул и быстро отвечал мне, не поднимая глаз: — Милостивый государь, когда я что говорю, так я это думаю и готов повторить… Я не боюсь ваших угроз и готов на все… — Последнее вы уж доказали, — отвечал я ему холодно и, взяв под руку драгунского капитана, вышел из комнаты. — Что вам угодно? — спросил капитан. — Вы приятель Грушницкого — и, вероятно, будете его секундантом?

[¶23] The captain bowed very gravely. “You have guessed rightly,” he answered. “Moreover, I am bound to be his second, because the insult offered to him touches myself also. I was with him last night,” he added, straightening up his stooping figure. “Ah! So it was you whose head I struck so clumsily?”...

> Russian: Капитан поклонился очень важно. — Вы отгадали, — отвечал он, — я даже обязан быть его секундантом, потому что обида, нанесенная ему, относится и ко мне: я был с ним вчера ночью, — прибавил он, выпрямляя свой сутуловатый стан. — А! так это вас ударил я так неловко по голове?

[¶24] He turned yellow in the face, then blue; suppressed rage was portrayed upon his countenance. “I shall have the honour to send my second to you to-day,” I added, bowing adieu to him very politely, without appearing to have noticed his fury.

> Russian: Он пожелтел, посинел; скрытая злоба изобразилась на лице его. — Я буду иметь честь прислать к вам нониче моего секунданта, — прибавил я, раскланявшись очень вежливо и показывая вид, будто не обращаю внимания на его бешенство.

[¶25] On the restaurant-steps I met Vera’s husband. Apparently he had been waiting for me. He seized my hand with a feeling akin to rapture. “Noble young man!” he said, with tears in his eyes. “I have heard everything. What a scoundrel! Ingrate!... Just fancy such people being admitted into a decent household after this! Thank God I have no daughters! But she for whom you are risking your life will reward you. Be assured of my constant discretion,” he continued. “I have been young myself and have served in the army: I know that these affairs must take their course. Good-bye.”

> Russian: На крыльце ресторации я встретил мужа Веры. Кажется, он меня дожидался. Он схватил мою руку с чувством, похожим на восторг. — Благородный молодой человек! — сказал он, с слезами на глазах. — Я все слышал. Экой мерзавец! неблагодарный!.. Принимай их после этого в порядочный дом! Слава богу, у меня нет дочерей! Но вас наградит та, для которой вы рискуете жизнью. Будьте уверены в моей скромности до поры до времени, — продолжал он. — Я сам был молод и служил в военной службе: знаю, что в эти дела не должно вмешиваться. Прощайте.

[¶26] Poor fellow! He is glad that he has no daughters!... I went straight to Werner, found him at home, and told him the whole story--my relations with Vera and Princess Mary, and the conversation which I had overheard and from which I had learned the intention of these gentlemen to make a fool of me by causing me to fight a duel with blank cartridges. But, now, the affair had gone beyond the bounds of jest; they probably had not expected that it would turn out like this. The doctor consented to be my second; I gave him a few directions with regard to the conditions of the duel. He was to insist upon the affair being managed with all possible secrecy, because, although I am prepared, at any moment, to face death, I am not in the least disposed to spoil for all time my future in this world.

> Russian: Бедняжка! радуется, что у него нет дочерей… Я пошел прямо к Вернеру, застал его дома и рассказал ему все — отношения мои к Вере и княжне и разговор, подслушанный мною, из которого я узнал намерение этих господ подурачить меня, заставив стреляться холостыми зарядами. Но теперь дело выходило из границ шутки: они, вероятно, не ожидали такой развязки. Доктор согласился быть моим секундантом; я дал ему несколько наставлений насчет условий поединка; он должен был настоять на том, чтобы дело обошлось как можно секретнее, потому что хотя я когда угодно готов подвергать себя смерти, но нимало не расположен испортить навсегда свою будущность в здешнем мире.

[¶27] After that I went home. In an hour’s time the doctor returned from his expedition. “There is indeed a conspiracy against you,” he said. “I found the captain of dragoons at Grushnitski’s, together with another gentleman whose surname I do not remember. I stopped a moment in the ante-room, in order to take off my goloshes. They were squabbling and making a terrible uproar. ‘On no account will I agree,’ Grushnitski was saying: ‘he has insulted me publicly; it was quite a different thing before’... “‘What does it matter to you?’ answered the captain. ‘I will take it all upon myself. I have been second in five duels, and I should think I know how to arrange the affair. I have thought it all out. Just let me alone, please. It is not a bad thing to give people a bit of a fright. And why expose yourself to danger if it is possible to avoid it?’... “At that moment I entered the room. They suddenly fell silent. Our negotiations were somewhat protracted. At length we decided the matter as follows: about five versts from here there is a hollow gorge; they will ride thither tomorrow at four o’clock in the morning, and we shall leave half an hour later. You will fire at six paces--Grushnitski himself demanded that condition. Whichever of you is killed--his death will be put down to the account of the Circassians. And now I must tell you what I suspect: they, that is to say the seconds, may have made some change in their former plan and may want to load only Grushnitski’s pistol. That is something like murder, but in time of war, and especially in Asiatic warfare, such tricks are allowed. Grushnitski, however, seems to be a little more magnanimous than his companions. What do you think? Ought we not to let them see that we have guessed their plan?” “Not on any account, doctor! Make your mind easy; I will not give in to them.” “But what are you going to do, then?” “That is my secret.” “Mind you are not caught... six paces, you know!” “Doctor, I shall expect you to-morrow at four o’clock. The horses will be ready... Goodbye.” I remained in the house until the evening, with my door locked. A manservant came to invite me to Princess Ligovski’s--I bade him say that I was ill.

> Russian: После этого я пошел домой. Через час доктор вернулся из своей экспедиции. — Против вас точно есть заговор, — сказал он. — Я нашел у Грушницкого драгунского капитана и еще одного господина, которого фамилии не помню. Я на минуту остановился в передней, чтоб снять галоши. У них был ужасный шум и спор… "Ни за что не соглашусь! — говорил Грушницкий, — он меня оскорбил публично; тогда было совсем другое…" — "Какое тебе дело? — отвечал капитан, — я все беру на себя. Я был секундантом на пяти дуэлях и уж знаю, как это устроить. Я все придумал. Пожалуйста, только мне не мешай. Постращать не худо. А зачем подвергать себя опасности, если можно избавиться?.." В эту минуту я взошел. Они замолчали. Переговоры наши продолжались довольно долго; наконец мы решили дело вот как: верстах в пяти отсюда есть глухое ущелье; они туда поедут завтра в четыре часа утра, а мы выедем полчаса после них; стреляться будете на шести шагах — этого требовал Грушницкий. Убитого — на счет черкесов. Теперь вот какие у меня подозрения: они, то есть секунданты, должно быть, несколько переменили свой прежний план и хотят зарядить пулею один пистолет Грушницкого. Это немножко похоже на убийство, но в военное время, и особенно в азиатской войне, хитрости позволяются; только Грушницкий, кажется, поблагороднее своих товарищей. Как вы думаете? Должны ли мы показать им, что догадались? — Ни за что на свете, доктор! будьте спокойны, я им не поддамся. — Что же вы хотите делать? — Это моя тайна. — Смотрите не попадитесь… ведь на шести шагах! — Доктор, я вас жду завтра в четыре часа; лошади будут готовы… Прощайте. Я до вечера просидел дома, запершись в своей комнате. Приходил лакей звать меня к княгине, — я велел сказать, что болен.

[¶28] *****

> Russian: . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

[¶29] Two o’clock in the morning... I cannot sleep... Yet sleep is what I need, if I am to have a steady hand to-morrow. However, at six paces it is difficult to miss. Aha! Mr. Grushnitski, your wiles will not succeed!... We shall exchange roles: now it is I who shall have to seek the signs of latent terror upon your pallid countenance. Why have you yourself appointed these fatal six paces? Think you that I will tamely expose my forehead to your aim?... No, we shall cast lots... And then--then--what if his luck should prevail? If my star at length should betray me?... And little wonder if it did: it has so long and faithfully served my caprices. Well? If I must die, I must! The loss to the world will not be great; and I myself am already downright weary of everything. I am like a guest at a ball, who yawns but does not go home to bed, simply because his carriage has not come for him. But now the carriage is here... Good-bye!...

> Russian: Два часа ночи… не спится… А надо бы заснуть, чтоб завтра рука не дрожала. Впрочем, на шести шагах промахнуться трудно. А! господин Грушницкий! ваша мистификация вам не удастся… мы поменяемся ролями: теперь мне придется отыскивать на вашем бледном лице признаки тайного страха. Зачем вы сами назначили эти роковые шесть шагов? Вы думаете, что я вам без спора подставлю свой лоб… но мы бросим жребий!.. и тогда… тогда… что, если его счастье перетянет? если моя звезда наконец мне изменит?.. И не мудрено: она так долго служила верно моим прихотям; на небесах не более постоянства, чем на земле. Что ж? умереть так умереть! потеря для мира небольшая; да и мне самому порядочно уж скучно. Я — как человек, зевающий на бале, который не едет спать только потому, что еще нет его кареты. Но карета готова… прощайте!..

[¶30] My whole past life I live again in memory, and, involuntarily, I ask myself: ‘why have I lived--for what purpose was I born?’... A purpose there must have been, and, surely, mine was an exalted destiny, because I feel that within my soul are powers immeasurable... But I was not able to discover that destiny, I allowed myself to be carried away by the allurements of passions, inane and ignoble. From their crucible I issued hard and cold as iron, but gone for ever was the glow of noble aspirations--the fairest flower of life. And, from that time forth, how often have I not played the part of an axe in the hands of fate! Like an implement of punishment, I have fallen upon the head of doomed victims, often without malice, always without pity... To none has my love brought happiness, because I have never sacrificed anything for the sake of those I have loved: for myself alone I have loved--for my own pleasure. I have only satisfied the strange craving of my heart, greedily draining their feelings, their tenderness, their joys, their sufferings--and I have never been able to sate myself. I am like one who, spent with hunger, falls asleep in exhaustion and sees before him sumptuous viands and sparkling wines; he devours with rapture the aerial gifts of the imagination, and his pains seem somewhat assuaged. Let him but awake: the vision vanishes--twofold hunger and despair remain!

> Russian: Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные… Но я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений — лучший свет жизни. И с той поры сколько раз уже я играл роль топора в руках судьбы! Как орудие казни, я упадал на голову обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожаления… Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удовольствия: я только удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства, их радости и страданья — и никогда не мог насытиться. Так, томимый голодом в изнеможении засыпает и видит перед собой роскошные кушанья и шипучие вина; он пожирает с восторгом воздушные дары воображения, и ему кажется легче; но только проснулся — мечта исчезает… остается удвоенный голод и отчаяние!

[¶31] And to-morrow, it may be, I shall die!... And there will not be left on earth one being who has understood me completely. Some will consider me worse, others, better, than I have been in reality... Some will say: ‘he was a good fellow’; others: ‘a villain.’ And both epithets will be false. After all this, is life worth the trouble? And yet we live--out of curiosity! We expect something new... How absurd, and yet how vexatious!

> Russian: И, может быть, я завтра умру!.. и не останется на земле ни одного существа, которое бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже, другие лучше, чем я в самом деле… Одни скажут: он был добрый малый, другие — мерзавец. И то и другое будет ложно. После этого стоит ли труда жить? а все живешь — из любопытства: ожидаешь чего-то нового… Смешно и досадно!

[¶32] IT is now a month and a half since I have been in the N----Fortress. Maksim Maksimych is out hunting... I am alone. I am sitting by the window. Grey clouds have covered the mountains to the foot; the sun appears through the mist as a yellow spot. It is cold; the wind is whistling and rocking the shutters... I am bored!... I will continue my diary which has been interrupted by so many strange events.

> Russian: Вот уже полтора месяца, как я в крепости N; Максим Максимыч ушел на охоту… я один; сижу у окна; серые тучи закрыли горы до подошвы; солнце сквозь туман кажется желтым пятном. Холодно; ветер свищет и колеблет ставни… Скучно! Стану продолжать свой журнал, прерванный столькими странными событиями.

[¶33] I read the last page over: how ridiculous it seems!... I thought to die; it was not to be. I have not yet drained the cup of suffering, and now I feel that I still have long to live.

> Russian: Перечитываю последнюю страницу: смешно! Я думал умереть; это было невозможно: я еще не осушил чаши страданий, и теперь чувствую, что мне еще долго жить.

[¶34] How clearly and how sharply have all these bygone events been stamped upon my memory! Time has not effaced a single line, a single shade. I remember that during the night preceding the duel I did not sleep a single moment. I was not able to write for long: a secret uneasiness took possession of me. For about an hour I paced the room, then I sat down and opened a novel by Walter Scott which was lying on my table. It was “The Scottish Puritans.” At first I read with an effort; then, carried away by the magical fiction, I became oblivious of everything else.

> Russian: Как все прошедшее ясно и резко отлилось в моей памяти! Ни одной черты, ни одного оттенка не стерло время! Я помню, что в продолжение ночи, предшествовавшей поединку, я не спал ни минуты. Писать я не мог долго: тайное беспокойство мною овладело. С час я ходил по комнате; потом сел и открыл роман Вальтера Скотта, лежавший у меня на столе: то были "Шотландские пуритане"; я читал сначала с усилием, потом забылся, увлеченный волшебным вымыслом… Неужели шотландскому барду на том свете не платят за каждую отрадную минуту, которую дарит его книга?..

[¶35] At last day broke. My nerves became composed. I looked in the glass: a dull pallor covered my face, which preserved the traces of harassing sleeplessness; but my eyes, although encircled by a brownish shadow, glittered proudly and inexorably. I was satisfied with myself.

> Russian: Наконец рассвело. Нервы мои успокоились. Я посмотрелся в зеркало; тусклая бледность покрывала лицо мое, хранившее следы мучительной бессонницы; но глаза, хотя окруженные коричневою тенью, блистали гордо и неумолимо. Я остался доволен собою.

[¶36] I ordered the horses to be saddled, dressed myself, and ran down to the baths. Plunging into the cold, sparkling water of the Narzan Spring, I felt my bodily and mental powers returning. I left the baths as fresh and hearty as if I was off to a ball. After that, who shall say that the soul is not dependent upon the body!... On my return, I found the doctor at my rooms. He was wearing grey riding-breeches, a jacket and a Circassian cap. I burst out laughing when I saw that little figure under the enormous shaggy cap. Werner has a by no means warlike countenance, and on that occasion it was even longer than usual. “Why so sad, doctor?” I said to him. “Have you not a hundred times, with the greatest indifference, escorted people to the other world? Imagine that I have a bilious fever: I may get well; also, I may die; both are in the usual course of things. Try to look on me as a patient, afflicted with an illness with which you are still unfamiliar--and then your curiosity will be aroused in the highest degree. You can now make a few important physiological observations upon me... Is not the expectation of a violent death itself a real illness?”

> Russian: Велев седлать лошадей, я оделся и сбежал к купальне. Погружаясь в холодный кипяток нарзана, я чувствовал, как телесные и душевные силы мои возвращались. Я вышел из ванны свеж и бодр, как будто собирался на бал. После этого говорите, что душа не зависит от тела!.. Возвратясь, я нашел у себя доктора. На нем были серые рейтузы, архалук и черкесская шапка. Я расхохотался, увидев эту маленькую фигурку под огромной косматой шапкой: у него лицо вовсе не воинственное, а в этот раз оно было еще длиннее обыкновенного. — Отчего вы так печальны, доктор? — сказал я ему. — Разве вы сто раз не провожали людей на тот свет с величайшим равнодушием? Вообразите, что у меня желчная горячка; я могу выздороветь, могу и умереть; то и другое в порядке вещей; старайтесь смотреть на меня, как на пациента, одержимого болезнью, вам еще неизвестной, — и тогда ваше любопытство возбудится до высшей степени; вы можете надо мною сделать теперь несколько важных физиологических наблюдений… Ожидание насильственной смерти не есть ли уже настоящая болезнь?

[¶37] The doctor was struck by that idea, and he brightened up. We mounted our horses. Werner clung on to his bridle with both hands, and we set off. In a trice we had galloped past the fortress, through the village, and had ridden into the gorge. Our winding road was half-overgrown with tall grass and was intersected every moment by a noisy brook, which we had to ford, to the great despair of the doctor, because each time his horse would stop in the water.

> Russian: Эта мысль поразила доктора, и он развеселился. Мы сели верхом; Вернер уцепился за поводья обеими руками, и мы пустились, — мигом проскакали мимо крепости через слободку и въехали в ущелье, по которому вилась дорога, полузаросшая высокой травой и ежеминутно пересекаемая шумным ручьем, через который нужно было переправляться вброд, к великому отчаянию доктора, потому что лошадь его каждый раз в воде останавливалась.

[¶38] A morning more fresh and blue I cannot remember! The sun had scarce shown his face from behind the green summits, and the blending of the first warmth of his rays with the dying coolness of the night produced on all my feelings a sort of sweet languor. The joyous beam of the young day had not yet penetrated the gorge; it gilded only the tops of the cliffs which overhung us on both sides. The tufted shrubs, growing in the deep crevices of the cliffs, besprinkled us with a silver shower at the least breath of wind. I remember that on that occasion I loved Nature more than ever before. With what curiosity did I examine every dewdrop trembling upon the broad vine leaf and reflecting millions of rainbowhued rays! How eagerly did my glance endeavour to penetrate the smoky distance! There the road grew narrower and narrower, the cliffs bluer and more dreadful, and at last they met, it seemed, in an impenetrable wall. We rode in silence. “Have you made your will?” Werner suddenly inquired. “No.” “And if you are killed?” “My heirs will be found of themselves.” “Is it possible that you have no friends, to whom you would like to send a last farewell?”...

> Russian: Я не помню утра более голубого и свежего! Солнце едва выказалось из-за зеленых вершин, и слияние теплоты его лучей с умирающей прохладой ночи наводило на все чувства какое-то сладкое томление; в ущелье не проникал еще радостный луч молодого дня; он золотил только верхи утесов, висящих с обеих сторон над нами; густолиственные кусты, растущие в их глубоких трещинах, при малейшем дыхании ветра осыпали нас серебряным дождем. Я помню — в этот раз, больше чем когда-нибудь прежде, я любил природу. Как любопытно всматриваться каждую росинку, трепещущую на широком листке виноградном и отражавшую миллионы радужных лучей! как жадно взор мой старался проникнуть в дымную даль! Там путь все становился уже, утесы синее и страшнее, и, наконец, они, казалось, сходились непроницаемою стеной. Мы ехали молча. — Написали ли вы свое завещание? — вдруг спросил Вернер. — Нет. — А если будете убиты?.. — Наследники отыщутся сами. — Неужели у вас нет друзей, которым бы вы хотели послать свое последнее прости?..

[¶39] I shook my head. “Is there, really, not one woman in the world to whom you would like to leave some token in remembrance?”... “Do you want me to reveal my soul to you, doctor?” I answered... “You see, I have outlived the years when people die with the name of the beloved on their lips and bequeathing to a friend a lock of pomaded--or unpomaded--hair. When I think that death may be near, I think of myself alone; others do not even do as much. The friends who to-morrow will forget me or, worse, will utter goodness knows what falsehoods about me; the women who, while embracing another, will laugh at me in order not to arouse his jealousy of the deceased--let them go! Out of the storm of life I have borne away only a few ideas--and not one feeling. For a long time now I have been living, not with my heart, but with my head. I weigh, analyse my own passions and actions with severe curiosity, but without sympathy. There are two personalities within me: one lives--in the complete sense of the word--the other reflects and judges him; the first, it may be, in an hour’s time, will take farewell of you and the world for ever, and the second--the second?... Look, doctor, do you see those three black figures on the cliff, to the right? They are our antagonists, I suppose?”... We pushed on. In the bushes at the foot of the cliff three horses were tethered; we tethered ours there too, and then we clambered up the narrow path to the ledge on which Grushnitski was awaiting us in company with the captain of dragoons and his other second, whom they called Ivan Ignatevich. His surname I never heard. “We have been expecting you for quite a long time,” said the captain of dragoons, with an ironical smile.

> Russian: Я покачал головой. — Неужели нет на свете женщины, которой вы хотели бы оставить что-нибудь на память?.. — Хотите ли, доктор, — отвечал я ему, — чтоб я раскрыл вам мою душу?.. Видите ли, я выжил из тех лет, когда умирают, произнося имя своей любезной и завещая другу клочок напомаженных или ненапомаженных волос. Думая о близкой и возможной смерти, я думаю об одном себе: иные не делают и этого. Друзья, которые завтра меня забудут или, хуже, возведут на мой счет бог знает какие небылицы; женщины, которые, обнимая другого, будут смеяться надо мною, чтоб не возбудить в нем ревности к усопшему, — бог с ними! Из жизненной бури я вынес только несколько идей — и ни одного чувства. Я давно уж живу не сердцем, а головою. Я взвешиваю, разбираю свои собственные страсти и поступки с строгим любопытством, но без участия. Во мне два человека: один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его; первый, быть может, через час простится с вами и миром навеки, а второй… второй? Посмотрите, доктор: видите ли вы, на скале направо чернеются три фигуры? Это, кажется, наши противники?.. Мы пустились рысью. У подошвы скалы в кустах были привязаны три лошади; мы своих привязали тут же, а сами по узкой тропинке взобрались на площадку, где ожидал нас Грушницкий с драгунским капитаном и другим своим секундантом, которого звали Иваном Игнатьевичем; фамилии его я никогда не слыхал. — Мы давно уж вас ожидаем, — сказал драгунский капитан с иронической улыбкой.

[¶40] I drew out my watch and showed him the time. He apologized, saying that his watch was fast. There was an embarrassing silence for a few moments. At length the doctor interrupted it. “It seems to me,” he said, turning to Grushnitski, “that as you have both shown your readiness to fight, and thereby paid the debt due to the conditions of honour, you might be able to come to an explanation and finish the affair amicably.” “I am ready,” I said.

> Russian: Я вынул часы и показал ему. Он извинился, говоря, что его часы уходят. Несколько минут продолжалось затруднительное молчание; наконец доктор прервал его, обратясь к Грушницкому. — Мне кажется, — сказал он, — что, показав оба готовность драться и заплатив этим долг условиям чести, вы бы могли, господа, объясниться и кончить это дело полюбовно. — Я готов, — сказал я.

[¶41] The captain winked to Grushnitski, and the latter, thinking that I was losing courage, assumed a haughty air, although, until that moment, his cheeks had been covered with a dull pallor. For the first time since our arrival he lifted his eyes on me; but in his glance there was a certain disquietude which evinced an inward struggle. “Declare your conditions,” he said, “and anything I can do for you, be assured”... “These are my conditions: you will this very day publicly recant your slander and beg my pardon”... “My dear sir, I wonder how you dare make such a proposal to me?” “What else could I propose?”... “We will fight.”

> Russian: Капитан мигнул Грушницкому, и этот, думая, что я трушу, принял гордый вид, хотя до сей минуты тусклая бледность покрывала его щеки. С тех пор как мы приехали, он в первый раз поднял на меня глаза; но во взгляде его было какое-то беспокойство, изобличавшее внутреннюю борьбу. — Объясните ваши условия, — сказал он, — и все, что я могу для вас сделать, то будьте уверены… — Вот мои условия: вы нынче же публично откажетесь от своей клеветы и будете просить у меня извинения… — Милостивый государь, я удивляюсь, как вы смеете мне предлагать такие вещи?.. — Что ж я вам мог предложить, кроме этого?.. — Мы будем стреляться…

[¶42] I shrugged my shoulders. “Be it so; only, bethink you that one of us will infallibly be killed.” “I hope it will be you”... “And I am so convinced of the contrary”...

> Russian: Я пожал плечами. — Пожалуй; только подумайте, что один из нас непременно будет убит. — Я желаю, чтобы это были вы… — А я так уверен в противном…

[¶43] He became confused, turned red, and then burst out into a forced laugh. The captain took his arm and led him aside; they whispered together for a long time. I had arrived in a fairly pacific frame of mind, but all this was beginning to drive me furious.

> Russian: Он смутился, покраснел, потом принужденно захохотал. Капитан взял его под руку и отвел в сторону; они долго шептались. Я приехал в довольно миролюбивом расположении духа, но все это начинало меня бесить.

[¶44] The doctor came up to me. “Listen,” he said, with manifest uneasiness, “you have surely forgotten their conspiracy!... I do not know how to load a pistol, but in this case... You are a strange man! Tell them that you know their intention--and they will not dare... What sport! To shoot you like a bird”... “Please do not be uneasy, doctor, and wait awhile... I shall arrange everything in such a way that there will be no advantage on their side. Let them whisper”... “Gentlemen, this is becoming tedious,” I said to them loudly: “if we are to fight, let us fight; you had time yesterday to talk as much as you wanted to.” “We are ready,” answered the captain. “Take your places, gentlemen! Doctor, be good enough to measure six paces”... “Take your places!” repeated Ivan Ignatevich, in a squeaky voice. “Excuse me!” I said. “One further condition. As we are going to fight to the death, we are bound to do everything possible in order that the affair may remain a secret, and that our seconds may incur no responsibility. Do you agree?”... “Quite.” “Well, then, this is my idea. Do you see that narrow ledge on the top of the perpendicular cliff on the right? It must be thirty fathoms, if not more, from there to the bottom; and, down below, there are sharp rocks. Each of us will stand right at the extremity of the ledge--in such manner even a slight wound will be mortal: that ought to be in accordance with your desire, as you yourselves have fixed upon six paces. Whichever of us is wounded will be certain to fall down and be dashed to pieces; the doctor will extract the bullet, and, then, it will be possible very easily to account for that sudden death by saying it was the result of a fall. Let us cast lots to decide who shall fire first. In conclusion, I declare that I will not fight on any other terms.”

> Russian: Ко мне подошел доктор. — Послушайте, — сказал он с явным беспокойством, — вы, верно, забыли про их заговор?.. Я не умею зарядить пистолета, но в этом случае… Вы странный человек! Скажите им, что вы знаете их намерение, и они не посмеют… Что за охота! подстрелят вас как птицу… — Пожалуйста, не беспокойтесь, доктор, и погодите… Я все так устрою, что на их стороне не будет никакой выгоды. Дайте им пошептаться… — Господа, это становится скучно! — сказал я им громко, — драться так драться; вы имели время вчера наговориться… — Мы готовы, — отвечал капитан. — Становитесь, господа!.. Доктор, извольте отмерить шесть шагов… — Становитесь! — повторил Иван Игнатьич пискливым голосом. — Позвольте! — сказал я, — еще одно условие; так как мы будем драться насмерть, то мы обязаны сделать все возможное, чтоб это осталось тайною и чтоб секунданты наши не были в ответственности. Согласны ли вы?.. — Совершенно согласны. — Итак, вот что я придумал. Видите ли на вершине этой отвесной скалы, направо, узенькую площадку? оттуда до низу будет сажен тридцать, если не больше; внизу острые камни. Каждый из нас станет на самом краю площадки; таким образом, даже легкая рана будет смертельна: это должно быть согласно с вашим желанием, потому что вы сами назначили шесть шагов. Тот, кто будет ранен, полетит непременно вниз и разобьется вдребезги; пулю доктор вынет. И тогда можно будет очень легко объяснить эту скоропостижную смерть неудачным прыжком. Мы бросим жребий, кому первому стрелять. Объявляю вам в заключение, что иначе я не буду драться.

## 13. Princess Mary · Княжна Мери · 6

Source: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/13/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/13/#p-N

[¶0] “Be it so!” said the captain after an expressive glance at Grushnitski, who nodded his head in token of assent. Every moment he was changing countenance. I had placed him in an embarrassing position. Had the duel been fought upon the usual conditions, he could have aimed at my leg, wounded me slightly, and in such wise gratified his vengeance without overburdening his conscience. But now he was obliged to fire in the air, or to make himself an assassin, or, finally, to abandon his base plan and to expose himself to equal danger with me. I should not have liked to be in his place at that moment. He took the captain aside and said something to him with great warmth. His lips were blue, and I saw them trembling; but the captain turned away from him with a contemptuous smile. “You are a fool,” he said to Grushnitski rather loudly. “You can’t understand a thing!... Let us be off, then, gentlemen!” The precipice was approached by a narrow path between bushes, and fragments of rock formed the precarious steps of that natural staircase. Clinging to the bushes we proceeded to clamber up. Grushnitski went in front, his seconds behind him, and then the doctor and I. “I am surprised at you,” said the doctor, pressing my hand vigorously. “Let me feel your pulse!... Oho! Feverish!... But nothing noticeable on your countenance... only your eyes are gleaming more brightly than usual.”

> Russian: — Пожалуй! — сказал драгунский капитан, посмотрев выразительно на Грушницкого, который кивнул головой в знак согласия. Лицо его ежеминутно менялось. Я его поставил в затруднительное положение. Стреляясь при обыкновенных условиях, он мог целить мне в ногу, легко меня ранить и удовлетворить таким образом свою месть, не отягощая слишком своей совести; но теперь он должен был выстрелить на воздух, или сделаться убийцей, или, наконец, оставить свой подлый замысел и подвергнуться одинаковой со мною опасности. В эту минуту я не желал бы быть на его месте. Он отвел капитана в сторону и стал говорить ему что-то с большим жаром; я видел, как посиневшие губы его дрожали; но капитан от него отвернулся с презрительной улыбкой. "Ты дурак! — сказал он Грушницкому довольно громко, — ничего не понимаешь! Отправимтесь же, господа!" Узкая тропинка вела между кустами на крутизну; обломки скал составляли шаткие ступени этой природной лестницы; цепляясь за кусты, мы стали карабкаться. Грушницкий шел впереди, за ним его секунданты, а потом мы с доктором. — Я вам удивляюсь, — сказал доктор, пожав мне крепко руку. — Дайте пощупать пульс!.. О-го! лихорадочный!.. но на лице ничего не заметно… только глаза у вас блестят ярче обыкновенного.

[¶1] Suddenly small stones rolled noisily right under our feet. What was it? Grushnitski had stumbled; the branch to which he was clinging had broken off, and he would have rolled down on his back if his seconds had not held him up. “Take care!” I cried. “Do not fall prematurely: that is a bad sign. Remember Julius Caesar!”

> Russian: Вдруг мелкие камни с шумом покатились нам под ноги. Что это? Грушницкий споткнулся, ветка, за которую он уцепился, изломилась, и он скатился бы вниз на спине, если б его секунданты не поддержали. — Берегитесь! — закричал я ему, — не падайте заранее; это дурная примета. Вспомните Юлия Цезаря!

[¶2] AND now we had climbed to the summit of the projecting cliff. The ledge was covered with fine sand, as if on purpose for a duel. All around, like an innumerable herd, crowded the mountains, their summits lost to view in the golden mist of the morning; and towards the south rose the white mass of Elbruz, closing the chain of icy peaks, among which fibrous clouds, which had rushed in from the east, were already roaming. I walked to the extremity of the ledge and gazed down. My head nearly swam. At the foot of the precipice all seemed dark and cold as in a tomb; the moss-grown jags of the rocks, hurled down by storm and time, were awaiting their prey.

> Russian: Вот мы взобрались на вершину выдавшейся скалы: площадка была покрыта мелким песком, будто нарочно для поединка. Кругом, теряясь в золотом тумане утра, теснились вершины гор, как бесчисленное стадо, и Эльборус на юге вставал белою громадой, замыкая цепь льдистых вершин, между которых уж бродили волокнистые облака, набежавшие с востока. Я подошел к краю площадки и посмотрел вниз, голова чуть-чуть у меня не закружилась, там внизу казалось темно и холодно, как в гробе; мшистые зубцы скал, сброшенных грозою и временем, ожидали своей добычи.

[¶3] The ledge on which we were to fight formed an almost regular triangle. Six paces were measured from the projecting corner, and it was decided that whichever had first to meet the fire of his opponent should stand in the very corner with his back to the precipice; if he was not killed the adversaries would change places.

> Russian: Площадка, на которой мы должны были драться, изображала почти правильный треугольник. От выдавшегося угла отмерили шесть шагов и решили, что тот, кому придется первому встретить неприятельский огонь, станет на самом углу, спиною к пропасти; если он не будет убит, то противники поменяются местами.

[¶4] I determined to relinquish every advantage to Grushnitski; I wanted to test him. A spark of magnanimity might awake in his soul--and then all would have been settled for the best. But his vanity and weakness of character had perforce to triumph!... I wished to give myself the full right to refrain from sparing him if destiny were to favour me. Who would not have concluded such an agreement with his conscience? “Cast the lot, doctor!” said the captain. The doctor drew a silver coin from his pocket and held it up. “Tail!” cried Grushnitski hurriedly, like a man suddenly aroused by a friendly nudge. “Head,” I said.

> Russian: Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я хотел испытать его; в душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда все устроилось бы к лучшему; но самолюбие и слабость характера должны были торжествовать… Я хотел дать себе полное право не щадить его, если бы судьба меня помиловала. Кто не заключал таких условий с своею совестью? — Бросьте жребий, доктор! — сказал капитан. Доктор вынул из кармана серебряную монету и поднял ее кверху. — Решетка! — закричал Грушницкий поспешно, как человек, которого вдруг разбудил дружеский толчок. — Орел! — сказал я.

[¶5] The coin spun in the air and fell, jingling. We all rushed towards it. “You are lucky,” I said to Grushnitski. “You are to fire first! But remember that if you do not kill me I shall not miss--I give you my word of honour.”

> Russian: Монета взвилась и упала звеня; все бросились к ней. — Вы счастливы, — сказал я Грушницкому, — вам стрелять первому! Но помните, что если вы меня не убьете, то я не промахнусь — даю вам честное слово.

[¶6] He flushed up; he was ashamed to kill an unarmed man. I looked at him fixedly; for a moment it seemed to me that he would throw himself at my feet, imploring forgiveness; but how to confess so base a plot?... One expedient only was left to him--to fire in the air! I was convinced that he would fire in the air! One consideration alone might prevent him doing so--the thought that I would demand a second duel. “Now is the time!” the doctor whispered to me, plucking me by the sleeve. “If you do not tell them now that we know their intentions, all is lost. Look, he is loading already... If you will not say anything, I will”... “On no account, doctor!” I answered, holding him back by the arm. “You will spoil everything. You have given me your word not to interfere... What does it matter to you? Perhaps I wish to be killed”...

> Russian: Он покраснел; ему было стыдно убить человека безоружного; я глядел на него пристально; с минуту мне казалось, что он бросится к ногам моим, умоляя о прощении; но как признаться в таком подлом умысле?.. Ему оставалось одно средство — выстрелить на воздух; я был уверен, что он выстрелит на воздух! Одно могло этому помешать: мысль, что я потребую вторичного поединка. — Пора! — шепнул мне доктор, дергая за рукав, — если вы теперь не скажете, что мы знаем их намерения, то все пропало. Посмотрите, он уж заряжает… если вы ничего не скажете, то я сам… — Ни за что на свете, доктор! — отвечал я, удерживая его за руку, — вы все испортите; вы мне дали слово не мешать… Какое вам дело? Может быть, я хочу быть убит…

[¶7] He looked at me in astonishment. “Oh, that is another thing!... Only do not complain of me in the other world”... Meanwhile the captain had loaded his pistols and given one to Grushnitski, after whispering something to him with a smile; the other he gave to me.

> Russian: Он посмотрел на меня с удивлением. — О, это другое!.. только на меня на том свете не жалуйтесь… Капитан между тем зарядил свои пистолеты, подал один Грушницкому, с улыбкою шепнув ему что-то; другой мне.

[¶8] I placed myself in the corner of the ledge, planting my left foot firmly against the rock and bending slightly forward, so that, in case of a slight wound, I might not fall over backwards. Grushnitski placed himself opposite me and, at a given signal, began to raise his pistol. His knees shook. He aimed right at my forehead... Unutterable fury began to seethe within my breast. Suddenly he dropped the muzzle of the pistol and, pale as a sheet, turned to his second. “I cannot,” he said in a hollow voice. “Coward!” answered the captain.

> Russian: Я стал на углу площадки, крепко упершись левой ногою в камень и наклонясь немного наперед, чтобы в случае легкой раны не опрокинуться назад. Грушницкий стал против меня и по данному знаку начал поднимать пистолет. Колени его дрожали. Он целил мне прямо в лоб… Неизъяснимое бешенство закипело в груди моей. Вдруг он опустил дуло пистолета и, побледнев как полотно, повернулся к своему секунданту. — Не могу, — сказал он глухим голосом. — Трус! — отвечал капитан.

[¶9] A shot rang out. The bullet grazed my knee. Involuntarily I took a few paces forward in order to get away from the edge as quickly as possible. “Well, my dear Grushnitski, it is a pity that you have missed!” said the captain. “Now it is your turn, take your stand! Embrace me first: we shall not see each other again!” They embraced; the captain could scarcely refrain from laughing. “Do not be afraid,” he added, glancing cunningly at Grushnitski; “everything in this world is nonsense... Nature is a fool, fate a turkeyhen, and life a copeck!”

> Russian: Выстрел раздался. Пуля оцарапала мне колено. Я невольно сделал несколько шагов вперед, чтоб поскорей удалиться от края. — Ну, брат Грушницкий, жаль, что промахнулся! — сказал капитан, — теперь твоя очередь, становись! Обними меня прежде: мы уж не увидимся! — Они обнялись; капитан едва мог удержаться от смеха. — Не бойся, — прибавил он, хитро взглянув на Грушницкого, — все вздор на свете!.. Натура — дура, судьба — индейка, а жизнь — копейка!

[¶10] After that tragic phrase, uttered with becoming gravity, he went back to his place. Ivan Ignatevich, with tears, also embraced Grushnitski, and there the latter remained alone, facing me. Ever since then, I have been trying to explain to myself what sort of feeling it was that was boiling within my breast at that moment: it was the vexation of injured vanity, and contempt, and wrath engendered at the thought that the man now looking at me with such confidence, such quiet insolence, had, two minutes before, been about to kill me like a dog, without exposing himself to the least danger, because had I been wounded a little more severely in the leg I should inevitably have fallen over the cliff.

> Russian: После этой трагической фразы, сказанной с приличною важностью, он отошел на свое место; Иван Игнатьич со слезами обнял также Грушницкого, и вот он остался один против меня. Я до сих пор стараюсь объяснить себе, какого роду чувство кипело тогда в груди моей: то было и досада оскорбленного самолюбия, и презрение, и злоба, рождавшаяся при мысли, что этот человек, теперь с такою уверенностью, с такой спокойной дерзостью на меня глядящий, две минуты тому назад, не подвергая себя никакой опасности, хотел меня убить как собаку, ибо раненный в ногу немного сильнее, я бы непременно свалился с утеса.

[¶11] For a few moments I looked him fixedly in the face, trying to discern thereon even a slight trace of repentance. But it seemed to me that he was restraining a smile. “I should advise you to say a prayer before you die,” I said. “Do not worry about my soul any more than your own. One thing I beg of you: be quick about firing.” “And you do not recant your slander? You do not beg my forgiveness?... Bethink you well: has your conscience nothing to say to you?” “Mr. Pechorin!” exclaimed the captain of dragoons. “Allow me to point out that you are not here to preach... Let us lose no time, in case anyone should ride through the gorge and we should be seen.” “Very well. Doctor, come here!”

> Russian: Я несколько минут смотрел ему пристально в лицо, стараясь заметить хоть легкий след раскаяния. Но мне показалось, что он удерживал улыбку. — Я вам советую перед смертью помолиться богу, — сказал я ему тогда. — Не заботьтесь о моей душе больше чем о своей собственной. Об одном вас прошу: стреляйте скорее. — И вы не отказываетесь от своей клеветы? не просите у меня прощения?.. Подумайте хорошенько: не говорит ли вам чего-нибудь совесть? — Господин Печорин! — закричал драгунский капитан, — вы здесь не для того, чтоб исповедовать, позвольте вам заметить… Кончимте скорее; неравно кто-нибудь проедет по ущелью — и нас увидят. — Хорошо, доктор, подойдите ко мне.

[¶12] The doctor came up to me. Poor doctor! He was paler than Grushnitski had been ten minutes before. The words which followed I purposely pronounced with a pause between each--loudly and distinctly, as the sentence of death is pronounced: “Doctor, these gentlemen have forgotten, in their hurry, no doubt, to put a bullet in my pistol. I beg you to load it afresh--and properly!” “Impossible!” cried the captain, “impossible! I loaded both pistols. Perhaps the bullet has rolled out of yours... That is not my fault! And you have no right to load again... No right at all. It is altogether against the rules, I shall not allow it”... “Very well!” I said to the captain. “If so, then you and I shall fight on the same terms”... He came to a dead stop.

> Russian: Доктор подошел. Бедный доктор! он был бледнее, чем Грушницкий десять минут тому назад. Следующие слова я произнес нарочно с расстановкой, громко и внятно, как произносят смертный приговор: — Доктор, эти господа, вероятно, второпях, забыли положить пулю в мой пистолет: прошу вас зарядить его снова, — и хорошенько! — Не может быть! — кричал капитан, — не может быть! я зарядил оба пистолета; разве что из вашего пуля выкатилась… это не моя вина! — А вы не имеете права перезаряжать… никакого права… это совершенно против правил; я не позволю… — Хорошо! — сказал я капитану, — если так, то мы будем с вами стреляться на тех же условиях… Он замялся.

[¶13] Grushnitski stood with his head sunk on his breast, embarrassed and gloomy. “Let them be!” he said at length to the captain, who was going to pull my pistol out of the doctor’s hands. “You know yourself that they are right.”

> Russian: Грушницкий стоял, опустив голову на грудь, смущенный и мрачный. — Оставь их! — сказал он наконец капитану, который хотел вырвать пистолет мой из рук доктора… — Ведь ты сам знаешь, что они правы.

[¶14] In vain the captain made various signs to him. Grushnitski would not even look. Meanwhile the doctor had loaded the pistol and handed it to me. On seeing that, the captain spat and stamped his foot. “You are a fool, then, my friend,” he said: “a common fool!... You trusted to me before, so you should obey me in everything now... But serve you right! Die like a fly!”... He turned away, muttering as he went: “But all the same it is absolutely against the rules.” “Grushnitski!” I said. “There is still time: recant your slander, and I will forgive you everything. You have not succeeded in making a fool of me; my self-esteem is satisfied. Remember--we were once friends”...

> Russian: Напрасно капитан делал ему разные знаки, — Грушницкий не хотел и смотреть. Между тем доктор зарядил пистолет и подал мне. Увидев это, капитан плюнул и топнул ногой. — Дурак же ты, братец, — сказал он, — пошлый дурак!.. Уж положился на меня, так слушайся во всем… Поделом же тебе! околевай себе, как муха… — Он отвернулся и, отходя, пробормотал: — А все-таки это совершенно против правил. — Грушницкий! — сказал я, — еще есть время; откажись от своей клеветы, и я тебе прощу все. Тебе не удалось меня подурачить, и мое самолюбие удовлетворено; — вспомни — мы были когда-то друзьями…

[¶15] His face flamed, his eyes flashed. “Fire!” he answered. “I despise myself and I hate you. If you do not kill me I will lie in wait for you some night and cut your throat. There is not room on the earth for both of us”...

> Russian: Лицо у него вспыхнуло, глаза засверкали. — Стреляйте! — отвечал он, — я себя презираю, а вас ненавижу. Если вы меня не убьете, я вас зарежу ночью из-за угла. Нам на земле вдвоем нет места…

[¶16] I fired. When the smoke had cleared away, Grushnitski was not to be seen on the ledge. Only a slender column of dust was still eddying at the edge of the precipice. There was a simultaneous cry from the rest. “Finita la commedia!” I said to the doctor.

> Russian: Я выстрелил… Когда дым рассеялся, Грушницкого на площадке не было. Только прах легким столбом еще вился на краю обрыва. Все в один голос вскрикнули. — Finita la comedia!15 — сказал я доктору.

[¶17] He made no answer, and turned away with horror. I shrugged my shoulders and bowed to Grushnitski’s seconds. AS I descended by the path, I observed Grushnitski’s bloodstained corpse between the clefts of the rocks. Involuntarily, I closed my eyes. Untying my horse, I set off home at a walking pace. A stone lay upon my heart. To my eyes the sun seemed dim, its beams were powerless to warm me.

> Russian: Он не отвечал и с ужасом отвернулся. Я пожал плечами и раскланялся с секундантами Грушницкого. Спускаясь по тропинке вниз, я заметил между расселинами скал окровавленный труп Грушницкого. Я невольно закрыл глаза… Отвязав лошадь, я шагом пустился домой. У меня на сердце был камень. Солнце казалось мне тускло, лучи его меня не грели.

[¶18] I did not ride up to the village, but turned to the right, along the gorge. The sight of a man would have been painful to me: I wanted to be alone. Throwing down the bridle and letting my head fall on my breast, I rode for a long time, and at length found myself in a spot with which I was wholly unfamiliar. I turned my horse back and began to search for the road. The sun had already set by the time I had ridden up to Kislovodsk--myself and my horse both utterly spent!

> Russian: Не доезжая слободки, я повернул направо по ущелью. Вид человека был бы мне тягостен: я хотел быть один. Бросив поводья и опустив голову на грудь, я ехал долго, наконец очутился в месте, мне вовсе не знакомом; я повернул коня назад и стал отыскивать дорогу; уж солнце садилось, когда я подъехал к Кисловодску, измученный, на измученной лошади.

[¶19] My servant told me that Werner had called, and he handed me two notes: one from Werner, the other... from Vera. I opened the first; its contents were as follows: “Everything has been arranged as well as could be; the mutilated body has been brought in; and the bullet extracted from the breast. Everybody is convinced that the cause of death was an unfortunate accident; only the Commandant, who was doubtless aware of your quarrel, shook his head, but he said nothing. There are no proofs at all against you, and you may sleep in peace... if you can.... Farewell!”...

> Russian: Лакей мой сказал мне, что заходил Вернер, и подал мне две записки: одну от него, другую… от Веры. Я распечатал первую, она была следующего содержания: «Все устроено как можно лучше: тело привезено обезображенное, пуля из груди вынута. Все уверены, что причиною его смерти несчастный случай; только комендант, которому, вероятно, известна ваша ссора, покачал головой, но ничего не сказал. Доказательств против вас нет никаких, и вы можете спать спокойно… если можете… Прощайте…"

[¶20] For a long time I could not make up my mind to open the second note... What could it be that she was writing to me?... My soul was agitated by a painful foreboding. Here it is, that letter, each word of which is indelibly engraved upon my memory: “I am writing to you in the full assurance that we shall never see each other again. A few years ago on parting with you I thought the same. However, it has been Heaven’s will to try me a second time: I have not been able to endure the trial, my frail heart has again submitted to the well-known voice... You will not despise me for that--will you? This letter will be at once a farewell and a confession: I am obliged to tell you everything that has been treasured up in my heart since it began to love you. I will not accuse you--you have acted towards me as any other man would have acted; you have loved me as a chattel, as a source of joys, disquietudes and griefs, interchanging one with the other, without which life would be dull and monotonous. I have understood all that from the first... But you were unhappy, and I have sacrificed myself, hoping that, some time, you would appreciate my sacrifice, that some time you would understand my deep tenderness, unfettered by any conditions. A long time has elapsed since then: I have fathomed all the secrets of your soul... and I have convinced myself that my hope was vain. It has been a bitter blow to me! But my love has been grafted with my soul; it has grown dark, but has not been extinguished.

> Russian: Я долго не решался открыть вторую записку… Что могла она мне писать?.. Тяжелое предчувствие волновало мою душу. Вот оно, это письмо, которого каждое слово неизгладимо врезалось в моей памяти: «Я пишу к тебе в полной уверенности, что мы никогда больше не увидимся. Несколько лет тому назад, расставаясь с тобою, я думала то же самое; но небу было угодно испытать меня вторично; я не вынесла этого испытания, мое слабое сердце покорилось снова знакомому голосу… ты не будешь презирать меня за это, не правда ли? Это письмо будет вместе прощаньем и исповедью: я обязана сказать тебе все, что накопилось на моем сердце с тех пор, как оно тебя любит. Я не стану обвинять тебя — ты поступил со мною, как поступил бы всякий другой мужчина: ты любил меня как собственность, как источник радостей, тревог и печалей, сменявшихся взаимно, без которых жизнь скучна и однообразна. Я это поняла сначала… Но ты был несчастлив, и я пожертвовала собою, надеясь, что когда-нибудь ты оценишь мою жертву, что когда-нибудь ты поймешь мою глубокую нежность, не зависящую ни от каких условий. Прошло с тех пор много времени: я проникла во все тайны души твоей… и убедилась, что то была надежда напрасная. Горько мне было! Но моя любовь срослась с душой моей: она потемнела, но не угасла.

[¶21] “We are parting for ever; yet you may be sure that I shall never love another. Upon you my soul has exhausted all its treasures, its tears, its hopes. She who has once loved you cannot look without a certain disdain upon other men, not because you have been better than they, oh, no! but in your nature there is something peculiar--belonging to you alone, something proud and mysterious; in your voice, whatever the words spoken, there is an invincible power. No one can so constantly wish to be loved, in no one is wickedness ever so attractive, no one’s glance promises so much bliss, no one can better make use of his advantages, and no one can be so truly unhappy as you, because no one endeavours so earnestly to convince himself of the contrary.

> Russian: Мы расстаемся навеки; однако ты можешь быть уверен, что я никогда не буду любить другого: моя душа истощила на тебя все свои сокровища, свои слезы и надежды. Любившая раз тебя не может смотреть без некоторого презрения на прочих мужчин, не потому, чтоб ты был лучше их, о нет! но в твоей природе есть что-то особенное, тебе одному свойственное, что-то гордое и таинственное; в твоем голосе, что бы ты ни говорил, есть власть непобедимая; никто не умеет так постоянно хотеть быть любимым; ни в ком зло не бывает так привлекательно, ничей взор не обещает столько блаженства, никто не умеет лучше пользоваться своими преимуществами и никто не может быть так истинно несчастлив, как ты, потому что никто столько не старается уверить себя в противном.

[¶22] “Now I must explain the cause of my hurried departure; it will seem of little importance to you, because it concerns me alone. “This morning my husband came in and told me about your quarrel with Grushnitski. Evidently I changed countenance greatly, because he looked me in the face long and intently. I almost fainted at the thought that you had to fight a duel to-day, and that I was the cause of it; it seemed to me that I should go mad... But now, when I am able to reason, I am sure that you remain alive: it is impossible that you should die, and I not with you--impossible! My husband walked about the room for a long time. I do not know what he said to me, I do not remember what I answered... Most likely I told him that I loved you... I only remember that, at the end of our conversation, he insulted me with a dreadful word and left the room. I heard him ordering the carriage... I have been sitting at the window three hours now, awaiting your return... But you are alive, you cannot have died!... The carriage is almost ready... Good-bye, good-bye!... I have perished--but what matter? If I could be sure that you will always remember me--I no longer say love--no, only remember... Good-bye, they are coming!... I must hide this letter.

> Russian: Теперь я должна тебе объяснить причину моего поспешного отъезда; она тебе покажется маловажна, потому что касается до одной меня. Нынче поутру мой муж вошел ко мне и рассказал про твою ссору с Грушницким. Видно, я очень переменилась в лице, потому что он долго и пристально смотрел мне в глаза; я едва не упала без памяти при мысли, что ты нынче должен драться и что я этому причиной; мне казалось, что я сойду с ума… но теперь, когда я могу рассуждать, я уверена, что ты останешься жив: невозможно, чтоб ты умер без меня, невозможно! Мой муж долго ходил по комнате; я не знаю, что он мне говорил, не помню, что я ему отвечала… верно, я ему сказала, что я тебя люблю… Помню только, что под конец нашего разговора он оскорбил меня ужасным словом и вышел. Я слышала, как он велел закладывать карету… Вот уж три часа, как я сижу у окна и жду твоего возврата… Но ты жив, ты не можешь умереть!.. Карета почти готова… Прощай, прощай… Я погибла, — но что за нужда?.. Если б я могла быть уверена, что ты всегда меня будешь помнить, — не говорю уж любить, — нет, только помнить… Прощай; идут… я должна спрятать письмо…

[¶23] “You do not love Mary, do you? You will not marry her? Listen, you must offer me that sacrifice. I have lost everything in the world for you”... Like a madman I sprang on the steps, jumped on my Circassian horse which was being led about the courtyard, and set off at full gallop along the road to Pyatigorsk. Unsparingly I urged on the jaded horse, which, snorting and all in a foam, carried me swiftly along the rocky road.

> Russian: Не правда ли, ты не любишь Мери? ты не женишься на ней? Послушай, ты должен мне принести эту жертву: я для тебя потеряла все на свете…" Я как безумный выскочил на крыльцо, прыгнул на своего Черкеса, которого водили по двору, и пустился во весь дух по дороге в Пятигорск. Я беспощадно погонял измученного коня, который, хрипя и весь в пене, мчал меня по каменистой дороге.

[¶24] The sun had already disappeared behind a black cloud, which had been resting on the ridge of the western mountains; the gorge grew dark and damp. The Podkumok, forcing its way over the rocks, roared with a hollow and monotonous sound. I galloped on, choking with impatience. The idea of not finding Vera in Pyatigorsk struck my heart like a hammer. For one minute, again to see her for one minute, to say farewell, to press her hand... I prayed, cursed, wept, laughed... No, nothing could express my anxiety, my despair!... Now that it seemed possible that I might be about to lose her for ever, Vera became dearer to me than aught in the world--dearer than life, honour, happiness! God knows what strange, what mad plans swarmed in my head... Meanwhile I still galloped, urging on my horse without pity. And, now, I began to notice that he was breathing more heavily; he had already stumbled once or twice on level ground... I was five versts from Essentuki--a Cossack village where I could change horses.

> Russian: Солнце уже спряталось в черной туче, отдыхавшей на гребне западных гор; в ущелье стало темно и сыро. Подкумок, пробираясь по камням, ревел глухо и однообразно. Я скакал, задыхаясь от нетерпенья. Мысль не застать уже ее в Пятигорске молотком ударяла мне в сердце! — одну минуту, еще одну минуту видеть ее, проститься, пожать ей руку… Я молился, проклинал плакал, смеялся… нет, ничто не выразит моего беспокойства, отчаяния!.. При возможности потерять ее навеки Вера стала для меня дороже всего на свете — дороже жизни, чести, счастья! Бог знает, какие странные, какие бешеные замыслы роились в голове моей… И между тем я все скакал, погоняя беспощадно. И вот я стал замечать, что конь мой тяжелее дышит; он раза два уж спотыкнулся на ровном месте… Оставалось пять верст до Ессентуков — казачьей станицы, где я мог пересесть на другую лошадь.

[¶25] All would have been saved had my horse been able to hold out for another ten minutes. But suddenly, in lifting himself out of a little gulley where the road emerges from the mountains at a sharp turn, he fell to the ground. I jumped down promptly, I tried to lift him up, I tugged at his bridle--in vain. A scarcely audible moan burst through his clenched teeth; in a few moments he expired. I was left on the steppe, alone; I had lost my last hope. I endeavoured to walk--my legs sank under me; exhausted by the anxieties of the day and by sleeplessness, I fell upon the wet grass and burst out crying like a child.

> Russian: Все было бы спасено, если б у моего коня достало сил еще на десять минут! Но вдруг поднимаясь из небольшого оврага, при выезде из гор, на крутом повороте, он грянулся о землю. Я проворно соскочил, хочу поднять его, дергаю за повод — напрасно: едва слышный стон вырвался сквозь стиснутые его зубы; через несколько минут он издох; я остался в степи один, потеряв последнюю надежду; попробовал идти пешком — ноги мои подкосились; изнуренный тревогами дня и бессонницей, я упал на мокрую траву и как ребенок заплакал.

[¶26] For a long time I lay motionless and wept bitterly, without attempting to restrain my tears and sobs. I thought my breast would burst. All my firmness, all my coolness, disappeared like smoke; my soul grew powerless, my reason silent, and, if anyone had seen me at that moment, he would have turned aside with contempt.

> Russian: И долго я лежал неподвижно и плакал горько, не стараясь удерживать слез и рыданий; я думал, грудь моя разорвется; вся моя твердость, все мое хладнокровие — исчезли как дым. Душа обессилела, рассудок замолк, и если б в эту минуту кто-нибудь меня увидел, он бы с презрением отвернулся.

[¶27] When the night-dew and the mountain breeze had cooled my burning brow, and my thoughts had resumed their usual course, I realized that to pursue my perished happiness would be unavailing and unreasonable. What more did I want?--To see her?--Why? Was not all over between us? A single, bitter, farewell kiss would not have enriched my recollections, and, after it, parting would only have been more difficult for us.

> Russian: Когда ночная роса и горный ветер освежили мою горячую голову и мысли пришли в обычный порядок, то я понял, что гнаться за погибшим счастьем бесполезно и безрассудно. Чего мне еще надобно? — ее видеть? — зачем? не все ли кончено между нами? Один горький прощальный поцелуй не обогатит моих воспоминаний, а после него нам только труднее будет расставаться.

[¶28] Still, I am pleased that I can weep. Perhaps, however, the cause of that was my shattered nerves, a night passed without sleep, two minutes opposite the muzzle of a pistol, and an empty stomach.

> Russian: Мне, однако, приятно, что я могу плакать! Впрочем, может быть, этому причиной расстроенные нервы, ночь, проведенная без сна, две минуты против дула пистолета и пустой желудок.

[¶29] It is all for the best. That new suffering created within me a fortunate diversion--to speak in military style. To weep is healthy, and then, no doubt, if I had not ridden as I did and had not been obliged to walk fifteen versts on my way back, sleep would not have closed my eyes on that night either.

> Russian: Все к лучшему! это новое страдание, говоря военным слогом, сделало во мне счастливую диверсию. Плакать здорово; и потом, вероятно, если б я не проехался верхом и не был принужден на обратном пути пройти пятнадцать верст, то и эту ночь сон не сомкнул бы глаз моих.

[¶30] I returned to Kislovodsk at five o’clock in the morning, threw myself on my bed, and slept the sleep of Napoleon after Waterloo. By the time I awoke it was dark outside. I sat by the open window, with my jacket unbuttoned--and the mountain breeze cooled my breast, still troubled by the heavy sleep of weariness. In the distance beyond the river, through the tops of the thick lime trees which overshadowed it, lights were glancing in the fortress and the village. Close at hand all was calm. It was dark in Princess Ligovski’s house.

> Russian: Я возвратился в Кисловодск в пять часов утра, бросился на постель и заснул сном Наполеона после Ватерлоо. Когда я проснулся, на дворе уж было темно. Я сел у отворенного окна, расстегнул архалук — и горный ветер освежил грудь мою, еще не успокоенную тяжелым сном усталости. Вдали за рекою, сквозь верхи густых лип, ее осеняющих, мелькали огне в строеньях крепости и слободки. На дворе у нас все было тихо, в доме княгини было темно.

[¶31] The doctor entered; his brows were knit; contrary to custom, he did not offer me his hand. “Where have you come from, doctor?” “From Princess Ligovski’s; her daughter is ill--nervous exhaustion... That is not the point, though. This is what I have come to tell you: the authorities are suspicious, and, although it is impossible to prove anything positively, I should, all the same, advise you to be cautious. Princess Ligovski told me to-day that she knew that you fought a duel on her daughter’s account. That little old man--what’s his name?--has told her everything. He was a witness of your quarrel with Grushnitski in the restaurant. I have come to warn you. Good-bye. Maybe we shall not meet again: you will be banished somewhere.”

> Russian: Взошел доктор: лоб у него был нахмурен; и он, против обыкновения, не протянул мне руки. — Откуда вы, доктор? — От княгини Лиговской; дочь ее больна — расслабление нервов… Да не в этом дело, а вот что: начальство догадывается, и хотя ничего нельзя доказать положительно, однако я вам советую быть осторожнее. Княгиня мне говорила нынче, что она знает, что вы стрелялись за ее дочь. Ей все этот старичок рассказал… как бишь его? Он был свидетелем вашей стычки с Грушницким в ресторации. Я пришел вас предупредить. Прощайте. Может быть, мы больше не увидимся, вас ушлют куда-нибудь.

[¶32] He stopped on the threshold; he would gladly have pressed my hand... and, had I shown the slightest desire to embrace him, he would have thrown himself upon my neck; but I remained cold as a rock--and he left the room.

> Russian: Он на пороге остановился: ему хотелось пожать мне руку… и если б я показал ему малейшее на это желание, то он бросился бы мне на шею; но я остался холоден, как камень — и он вышел.

[¶33] That is just like men! They are all the same: they know beforehand all the bad points of an act, they help, they advise, they even encourage it, seeing the impossibility of any other expedient--and then they wash their hands of the whole affair and turn away with indignation from him who has had the courage to take the whole burden of responsibility upon himself. They are all like that, even the best-natured, the wisest...

> Russian: Вот люди! все они таковы: знают заранее все дурные стороны поступка, помогают, советуют, даже одобряют его, видя невозможность другого средства, — а потом умывают руки и отворачиваются с негодованием от того, кто имел смелость взять на себя всю тягость ответственности. Все они таковы, даже самые добрые, самые умные!..

[¶34] NEXT morning, having received orders from the supreme authority to betake myself to the N----Fortress, I called upon Princess Ligovski to say good-bye. She was surprised when, in answer to her question, whether I had not anything of special importance to tell her, I said I had come to wish her good-bye, and so on. “But I must have a very serious talk with you.”

> Russian: На другой день утром, получив приказание от высшего начальства отправиться в крепость Н., я зашел к княгине проститься. Она была удивлена, когда на вопрос ее: имею ли я ей сказать что-нибудь особенно важное? — я отвечал, что желаю ей быть счастливой и прочее. — А мне нужно с вами поговорить очень серьезно.

[¶35] I sat down in silence. It was clear that she did not know how to begin; her face grew livid, she tapped the table with her plump fingers; at length, in a broken voice, she said: “Listen, Monsieur Pechorin, I think that you are a gentleman.”

> Russian: Я сел молча. Явно было, что она не знала, с чего начать; лицо ее побагровело, пухлые ее пальцы стучали по столу; наконец она начала так, прерывистым голосом: — Послушайте, мсье Печорин! я думаю, что вы благородный человек.

[¶36] I bowed. “Nay, I am sure of it,” she continued, “although your behaviour is somewhat equivocal, but you may have reasons which I do not know; and you must now confide them to me. You have protected my daughter from slander, you have fought a duel on her behalf--consequently you have risked your life... Do not answer. I know that you will not acknowledge it because Grushnitski has been killed”--she crossed herself. “God forgive him--and you too, I hope... That does not concern me... I dare not condemn you because my daughter, although innocently, has been the cause. She has told me everything... everything, I think. You have declared your love for her... She has admitted hers to you.”--Here Princess Ligovski sighed heavily.--“But she is ill, and I am certain that it is no simple illness! Secret grief is killing her; she will not confess, but I am convinced that you are the cause of it... Listen: you think, perhaps, that I am looking for rank or immense wealth--be undeceived, my daughter’s happiness is my sole desire. Your present position is unenviable, but it may be bettered: you have means; my daughter loves you; she has been brought up in such a way that she will make her husband a happy man. I am wealthy, she is my only child... Tell me, what is keeping you back?... You see, I ought not to be saying all this to you, but I rely upon your heart, upon your honour--remember she is my only daughter... my only one”...

> Russian: Я поклонился. — Я даже в этом уверена, — продолжала она, — хотя ваше поведение несколько сомнительно; но у вас могут быть причины, которых я не знаю, и их-то вы должны теперь мне поверить. Вы защитили дочь мою от клеветы, стрелялись за нее, — следственно, рисковали жизнью… Не отвечайте, я знаю, что вы в этом не признаетесь, потому что Грушницкий убит (она перекрестилась). Бог ему простит — и, надеюсь, вам также!.. Это до меня не касается, я не смею осуждать вас, потому что дочь моя хотя невинно, но была этому причиною. Она мне все сказала… я думаю, все: вы изъяснились ей в любви… она вам призналась в своей (тут княгиня тяжело вздохнула). Но она больна, и я уверена, что это не простая болезнь! Печаль тайная ее убивает; она не признается, но я уверена, что вы этому причиной… Послушайте: вы, может быть, думаете, что я ищу чинов, огромного богатства, — разуверьтесь! я хочу только счастья дочери. Ваше теперешнее положение незавидно, но оно может поправиться: вы имеете состояние; вас любит дочь моя, она воспитана так, что составит счастие мужа, — я богата, она у меня одна… Говорите, что вас удерживает?.. Видите, я не должна бы была вам всего этого говорить, но я полагаюсь на ваше сердце, на вашу честь; вспомните, у меня одна дочь… одна…

[¶37] She burst into tears. “Princess,” I said, “it is impossible for me to answer you; allow me to speak to your daughter, alone”... “Never!” she exclaimed, rising from her chair in violent agitation. “As you wish,” I answered, preparing to go away.

> Russian: Она заплакала. — Княгиня, — сказал я, — мне невозможно отвечать вам; позвольте мне поговорить с вашей дочерью наедине… — Никогда! — воскликнула она, встав со стула в сильном волнении. — Как хотите, — отвечал я, приготовляясь уйти.

[¶38] She fell into thought, made a sign to me with her hand that I should wait a little, and left the room. Five minutes passed. My heart was beating violently, but my thoughts were tranquil, my head cool. However assiduously I sought in my breast for even a spark of love for the charming Mary, my efforts were of no avail!

> Russian: Она задумалась, сделала мне знак рукою, чтоб я подождал, и вышла. Прошло минут пять; сердце мое сильно билось, но мысли были спокойны, голова холодна; как я ни искал в груди моей хоть искры любви к милой Мери, но старания мои были напрасны.

[¶39] Then the door opened, and she entered. Heavens! How she had changed since I had last seen her--and that but a short time ago! When she reached the middle of the room, she staggered. I jumped up, gave her my arm, and led her to a chair.

> Russian: Вот двери отворились, и вошла она, Боже! как переменилась с тех пор, как я не видал ее, — а давно ли? Дойдя до середины комнаты, она пошатнулась; я вскочил, подал ей руку и довел ее до кресел.

[¶40] I stood facing her. We remained silent for a long time; her large eyes, full of unutterable grief, seemed to be searching in mine for something resembling hope; her wan lips vainly endeavoured to smile; her tender hands, which were folded upon her knees, were so thin and transparent that I pitied her. “Princess,” I said, “you know that I have been making fun of you?... You must despise me.”

> Russian: Я стоял против нее. Мы долго молчали; ее большие глаза, исполненные неизъяснимой грусти, казалось, искали в моих что-нибудь похожее на надежду; ее бледные губы напрасно старались улыбнуться; ее нежные руки, сложенные на коленах, были так худы и прозрачны, что мне стало жаль ее. — Княжна, — сказал я, — вы знаете, что я над вами смеялся?.. Вы должны презирать меня.

[¶41] A sickly flush suffused her cheeks. “Consequently,” I continued, “you cannot love me”... She turned her head away, leaned her elbows on the table, covered her eyes with her hand, and it seemed to me that she was on the point of tears. “Oh, God!” she said, almost inaudibly.

> Russian: На ее щеках показался болезненный румянец. Я продолжал: — Следственно, вы меня любить не можете… Она отвернулась, облокотилась на стол, закрыла глаза рукою, и мне показалось, что в них блеснули слезы. — Боже мой! — произнесла она едва внятно.

[¶42] The situation was growing intolerable. Another minute--and I should have fallen at her feet. “So you see, yourself,” I said in as firm a voice as I could command, and with a forced smile, “you see, yourself, that I cannot marry you. Even if you wished it now, you would soon repent. My conversation with your mother has compelled me to explain myself to you so frankly and so brutally. I hope that she is under a delusion: it will be easy for you to undeceive her. You see, I am playing a most pitiful and ugly role in your eyes, and I even admit it--that is the utmost I can do for your sake. However bad an opinion you may entertain of me, I submit to it... You see that I am base in your sight, am I not?... Is it not true that, even if you have loved me, you would despise me from this moment?”...

> Russian: Это становилось невыносимо: еще минута, и я бы упал к ногам ее. — Итак, вы сами видите, — сказал я сколько мог твердым голосом и с принужденной усмешкой, — вы сами видите, что я не могу на вас жениться, если б вы даже этого теперь хотели, то скоро бы раскаялись. Мой разговор с вашей матушкой принудил меня объясниться с вами так откровенно и так грубо; я надеюсь, что она в заблуждении: вам легко ее разуверить. Вы видите, я играю в ваших глазах самую жалкую и гадкую роль, и даже в этом признаюсь; вот все, что я могу для вас сделать. Какое бы вы дурное мнение обо мне ни имели, я ему покоряюсь… Видите ли, я перед вами низок. Не правда ли, если даже вы меня и любили, то с этой минуты презираете?

[¶43] She turned round to me. She was pale as marble, but her eyes were sparkling wondrously. “I hate you”... she said. I thanked her, bowed respectfully, and left the room.

> Russian: Она обернулась ко мне бледная, как мрамор, только глаза ее чудесно сверкали. — Я вас ненавижу… — сказала она. Я поблагодарил, поклонился почтительно и вышел.

[¶44] An hour afterwards a postal express was bearing me rapidly from Kislovodsk. A few versts from Essentuki I recognized near the roadway the body of my spirited horse. The saddle had been taken off, no doubt by a passing Cossack, and, in its place, two ravens were sitting on the horse’s back. I sighed and turned away...

> Russian: Через час курьерская тройка мчала меня из Кисловодска. За несколько верст до Ессентуков я узнал близ дороги труп моего лихого коня; седло было снято — вероятно, проезжим казаком, — и вместо седла на спине его сидели два ворона. Я вздохнул и отвернулся…

[¶45] And now, here in this wearisome fortress, I often ask myself, as my thoughts wander back to the past: why did I not wish to tread that way, thrown open by destiny, where soft joys and ease of soul were awaiting me?... No, I could never have become habituated to such a fate! I am like a sailor born and bred on the deck of a pirate brig: his soul has grown accustomed to storms and battles; but, once let him be cast upon the shore, and he chafes, he pines away, however invitingly the shady groves allure, however brightly shines the peaceful sun. The livelong day he paces the sandy shore, hearkens to the monotonous murmur of the onrushing waves, and gazes into the misty distance: lo! yonder, upon the pale line dividing the blue deep from the grey clouds, is there not glancing the longed-for sail, at first like the wing of a seagull, but little by little severing itself from the foam of the billows and, with even course, drawing nigh to the desert harbour?

> Russian: И теперь, здесь, в этой скучной крепости, я часто, пробегая мыслию прошедшее. спрашиваю себя: отчего я не хотел ступить на этот путь, открытый мне судьбою, где меня ожидали тихие радости и спокойствие душевное?.. Нет, я бы не ужился с этой долею! Я, как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига: его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце; он ходит себе целый день по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль: не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки, но мало-помалу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной пристани… 1 серо-жемчужного цвета (франц.). 2 красновато-бурого цвета (франц.). 3 по-мужицки (франц.). 4 Милый мой, я ненавижу людей, чтобы их не презирать, потому что иначе жизнь была бы слишком отвратительным фарсом (франц.). 5 Милый мой, я презираю женщин, чтобы не любить их, потому что иначе жизнь была бы слишком нелепой мелодрамой (франц.). 6 на пикник (франц.). 7 Боже мой, черкес!.. (франц.) 8 Не бойтесь, сударыня, — я не более опасен, чем ваш кавалер (франц.). 9 Это презабавно!.. (франц.) 10 Благодарю вас, сударь (франц.). 11 Позвольте… (от франц. pemetter.) 12 на мазурку… (франц.). 13 Очаровательно! прелестно! (франц.) 14 руку и сердце (франц.). 15 Комедия окончена! (итал.)

## 14. The Fatalist · Фаталист

Source: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/14/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/14/#p-N

[¶0] I ONCE happened to spend a couple of weeks in a Cossack village on our left flank. A battalion of infantry was stationed there; and it was the custom of the officers to meet at each other’s quarters in turn and play cards in the evening.

> Russian: Мне как-то раз случилось прожить две недели в казачьей станице на левом фланге; тут же стоял батальон пехоты; офицеры собирались друг у друга поочередно, по вечерам играли в карты.

[¶1] On one occasion--it was at Major S----‘s--finding our game of Boston not sufficiently absorbing, we threw the cards under the table and sat on for a long time, talking. The conversation, for once in a way, was interesting. The subject was the Mussulman tradition that a man’s fate is written in heaven, and we discussed the fact that it was gaining many votaries, even amongst our own countrymen. Each of us related various extraordinary occurrences, pro or contra. “What you have been saying, gentlemen, proves nothing,” said the old major. “I presume there is not one of you who has actually been a witness of the strange events which you are citing in support of your opinions?” “Not one, of course,” said many of the guests. “But we have heard of them from trustworthy people.”... “It is all nonsense!” someone said. “Where are the trustworthy people who have seen the Register in which the appointed hour of our death is recorded?... And if predestination really exists, why are free will and reason granted us? Why are we obliged to render an account of our actions?”

> Russian: Однажды, наскучив бостоном и бросив карты под стол, мы засиделись у майора С*** очень долго; разговор, против обыкновения, был занимателен. Рассуждали о том, что мусульманское поверье, будто судьба человека написана на небесах, находит и между нами, христианами, многих поклонников; каждый рассказывал разные необыкновенные случаи pro или contra. — Все это, господа, ничего не доказывает, — сказал старый майор, — ведь никто из вас не был свидетелем тех странных случаев, которыми подтверждаете свои мнения? — Конечно, никто, сказали многие, — но мы слышали от верных людей… — Все это вздор! — сказал кто-то, — где эти верные люди, видевшие список, на котором назначен час нашей смерти?.. И если точно есть предопределение, то зачем нам дана воля, рассудок? почему мы должны давать отчет в наших поступках?

[¶2] At that moment an officer who was sitting in a corner of the room stood up, and, coming slowly to the table, surveyed us all with a quiet and solemn glance. He was a native of Servia, as was evident from his name.

> Russian: В это время один офицер, сидевший в углу комнаты, встал, и медленно подойдя к столу, окинул всех спокойным взглядом. Он был родом серб, как видно было из его имени.

[¶3] The outward appearance of Lieutenant Vulich was quite in keeping with his character. His height, swarthy complexion, black hair, piercing black eyes, large but straight nose--an attribute of his nation--and the cold and melancholy smile which ever hovered around his lips, all seemed to concur in lending him the appearance of a man apart, incapable of reciprocating the thoughts and passions of those whom fate gave him for companions.

> Russian: Наружность поручика Вулича отвечала вполне его характеру. Высокий рост и смуглый цвет лица, черные волосы, черные проницательные глаза, большой, но правильный нос, принадлежность его нации, печальная и холодная улыбка, вечно блуждавшая на губах его, — все это будто согласовалось для того, чтоб придать ему вид существа особенного, не способного делиться мыслями и страстями с теми, которых судьба дала ему в товарищи.

[¶4] He was brave; talked little, but sharply; confided his thoughts and family secrets to no one; drank hardly a drop of wine; and never dangled after the young Cossack girls, whose charm it is difficult to realise without having seen them. It was said, however, that the colonel’s wife was not indifferent to those expressive eyes of his; but he was seriously angry if any hint on the subject was made.

> Russian: Он был храбр, говорил мало, но резко; никому не поверял своих душевных и семейных тайн; вина почти вовсе не пил, за молодыми казачками, — которых прелесть трудно достигнуть, не видав их, он никогда не волочился. Говорили, однако, что жена полковника была неравнодушна к его выразительным глазам; но он не шутя сердился, когда об этом намекали.

[¶5] There was only one passion which he did not conceal--the passion for gambling. At the green table he would become oblivious of everything. He usually lost, but his constant ill success only aroused his obstinacy. It was related that, on one occasion, during a nocturnal expedition, he was keeping the bank on a pillow, and had a terrific run of luck. Suddenly shots rang out. The alarm was sounded; all but Vulich jumped up and rushed to arms.

> Russian: Была только одна страсть, которой он не таил: страсть к игре. За зеленым столом он забывал все, и обыкновенно проигрывал; но постоянные неудачи только раздражали его упрямство. Рассказывали, что раз, во время экспедиции, ночью, он на подушке метал банк, ему ужасно везло. Вдруг раздались выстрелы, ударили тревогу, все вскочили и бросились к оружию.

[¶6] “Stake, va banque!” he cried to one of the most ardent gamblers. “Seven,” the latter answered as he hurried off. Notwithstanding the general confusion, Vulich calmly finished the deal--seven was the card. By the time he reached the cordon a violent fusillade was in progress. Vulich did not trouble himself about the bullets or the sabres of the Chechenes, but sought for the lucky gambler. “Seven it was!” he cried out, as at length he perceived him in the cordon of skirmishers who were beginning to dislodge the enemy from the wood; and going up to him, he drew out his purse and pocket-book and handed them to the winner, notwithstanding the latter’s objections on the score of the inconvenience of the payment. That unpleasant duty discharged, Vulich dashed forward, carried the soldiers along after him, and, to the very end of the affair, fought the Chechenes with the utmost coolness.

> Russian: «Поставь ва-банк!" — кричал Вулич, не подымаясь, одному из самых горячих понтеров. "Идет семерка", — отвечал тот, убегая. Несмотря на всеобщую суматоху, Вулич докинул талью, карта была дана. Когда он явился в цепь, там была уж сильная перестрелка. Вулич не заботился ни о пулях, ни о шашках чеченских: он отыскивал своего счастливого понтера. — Семерка дана! — закричал он, увидав его наконец в цепи застрельщиков, которые начинали вытеснять из лесу неприятеля, и, подойдя ближе, он вынул свой кошелек и бумажник и отдал их счастливцу, несмотря на возражения о неуместности платежа. Исполнив этот неприятный долг, он бросился вперед, увлек за собою солдат и до самого конца дела прехладнокровно перестреливался с чеченцами.

[¶7] When Lieutenant Vulich came up to the table, we all became silent, expecting to hear, as usual, something original. “Gentlemen!” he said--and his voice was quiet though lower in tone than usual--“gentlemen, what is the good of futile discussions? You wish for proofs? I propose that we try the experiment on ourselves: whether a man can of his own accord dispose of his life, or whether the fateful moment is appointed beforehand for each of us. Who is agreeable?” “Not I. Not I,” came from all sides. “There’s a queer fellow for you! He does get strange ideas into his head!” “I propose a wager,” I said in jest. “What sort of wager?” “I maintain that there is no such thing as predestination,” I said, scattering on the table a score or so of ducats--all I had in my pocket. “Done,” answered Vulich in a hollow voice. “Major, you will be judge. Here are fifteen ducats, the remaining five you owe me, kindly add them to the others.” “Very well,” said the major; “though, indeed, I do not understand what is the question at issue and how you will decide it!”

> Russian: Когда поручик Вулич подошел к столу, то все замолчали, ожидая от него какой-нибудь оригинальной выходки. — Господа! — сказал он (голос его был спокоен, хотя тоном ниже обыкновенного), — господа! к чему пустые споры? Вы хотите доказательств: я вам предлагаю испробовать на себе, может ли человек своевольно располагать своею жизнью, или каждому из нас заранее назначена роковая минута… Кому угодно? — Не мне, не мне! — раздалось со всех сторон, — вот чудак! придет же в голову!.. — Предлагаю пари! — сказал я шутя. — Какое? — Утверждаю, что нет предопределения, — сказал я, высыпая на стол десятка два червонцев — все, что было у меня в кармане. — Держу, — отвечал Вулич глухим голосом. Майор, вы будете судьею; вот пятнадцать червонцев, остальные пять вы мне должны, и сделайте мне дружбу прибавить их к этим. — Хорошо, — сказал майор, — только не понимаю, право, в чем дело и как вы решите спор?..

[¶8] Without a word Vulich went into the major’s bedroom, and we followed him. He went up to the wall on which the major’s weapons were hanging, and took down at random one of the pistols--of which there were several of different calibres. We were still in the dark as to what he meant to do. But, when he cocked the pistol and sprinkled powder in the pan, several of the officers, crying out in spite of themselves, seized him by the arms. “What are you going to do?” they exclaimed. “This is madness!” “Gentlemen!” he said slowly, disengaging his arm. “Who would like to pay twenty ducats for me?”

> Russian: Вулич вышел молча в спальню майора; мы за ним последовали. Он подошел к стене, на которой висело оружие, и наудачу снял с гвоздя один из разнокалиберных пистолетов; мы еще его не понимали; но когда он взвел курок и насыпал на полку пороху, то многие, невольно вскрикнув, схватили его за руки. — Что ты хочешь делать? Послушай, это сумасшествие! — закричали ему. — Господа! — сказал он медленно, освобождая свои руки, — кому угодно заплатить за меня двадцать червонцев?

[¶9] They were silent and drew away. Vulich went into the other room and sat by the table; we all followed him. With a sign he invited us to sit round him. We obeyed in silence--at that moment he had acquired a certain mysterious authority over us. I stared fixedly into his face; but he met my scrutinising gaze with a quiet and steady glance, and his pallid lips smiled. But, notwithstanding his composure, it seemed to me that I could read the stamp of death upon his pale countenance. I have noticed--and many old soldiers have corroborated my observation--that a man who is to die in a few hours frequently bears on his face a certain strange stamp of inevitable fate, so that it is difficult for practised eyes to be mistaken. “You will die to-day!” I said to Vulich. He turned towards me rapidly, but answered slowly and quietly: “May be so, may be not.”... Then, addressing himself to the major, he asked: “Is the pistol loaded?” The major, in the confusion, could not quite remember. “There, that will do, Vulich!” exclaimed somebody. “Of course it must be loaded, if it was one of those hanging on the wall there over our heads. What a man you are for joking!” “A silly joke, too!” struck in another. “I wager fifty rubles to five that the pistol is not loaded!” cried a third.

> Russian: Все замолчали и отошли. Вулич вышел в другую комнату и сел у стола; все последовали за ним: он знаком пригласил нас сесть кругом. Молча повиновались ему: в эту минуту он приобрел над нами какую-то таинственную власть. Я пристально посмотрел ему в глаза; но он спокойным и неподвижным взором встретил мой испытующий взгляд, и бледные губы его улыбнулись; но, несмотря на его хладнокровие, мне казалось, я читал печать смерти на бледном лице его. Я замечал, и многие старые воины подтверждали мое замечание, что часто на лице человека, который должен умереть через несколько часов, есть какой-то странный отпечаток неизбежной судьбы, так что привычным глазам трудно ошибиться. — Вы нынче умрете! — сказал я ему. Он быстро ко мне обернулся, но отвечал медленно и спокойно: — Может быть, да, может быть, нет… Потом, обратясь к майору, спросил: заряжен ли пистолет? Майор в замешательстве не помнил хорошенько. — Да полно, Вулич! — закричал кто-то, — уж, верно, заряжен, коли в головах висел, что за охота шутить!.. — Глупая шутка! — подхватил другой. — Держу пятьдесят рублей против пяти, что пистолет не заряжен! — закричал третий.

[¶10] A new bet was made. I was beginning to get tired of it all. “Listen,” I said, “either shoot yourself, or hang up the pistol in its place and let us go to bed.” “Yes, of course!” many exclaimed. “Let us go to bed.” “Gentlemen, I beg of you not to move,” said Vulich, putting the muzzle of the pistol to his forehead. We were all petrified. “Mr. Pechorin,” he added, “take a card and throw it up in the air.”

> Russian: Составились новые пари. Мне надоела эта длинная церемония. — Послушайте, — сказал я, — или застрелитесь, или повесьте пистолет на прежнее место, и пойдемте спать. — Разумеется, — воскликнули многие, — пойдемте спать. — Господа, я вас прошу не трогаться с места! — сказал Вулич, приставя дуло пистолета ко лбу. Все будто окаменели. — Господин Печорин, прибавил он, — возьмите карту и бросьте вверх.

[¶11] I took, as I remember now, an ace of hearts off the table and threw it into the air. All held their breath. With eyes full of terror and a certain vague curiosity they glanced rapidly from the pistol to the fateful ace, which slowly descended, quivering in the air. At the moment it touched the table Vulich pulled the trigger... a flash in the pan! “Thank God!” many exclaimed. “It wasn’t loaded!” “Let us see, though,” said Vulich. He cocked the pistol again, and took aim at a forage-cap which was hanging above the window. A shot rang out. Smoke filled the room; when it cleared away, the forage-cap was taken down. It had been shot right through the centre, and the bullet was deeply embedded in the wall. For two or three minutes no one was able to utter a word. Very quietly Vulich poured my ducats from the major’s purse into his own.

> Russian: Я взял со стола, как теперь помню, червонного туза и бросил кверху: дыхание у всех остановилось; все глаза, выражая страх и какое-то неопределенное любопытство, бегали от пистолета к роковому тузу, который, трепеща на воздухе, опускался медленно; в ту минуту, как он коснулся стола, Вулич спустил курок… осечка! — Слава Богу! — вскрикнули многие, — не заряжен… — Посмотрим, однако ж, — сказал Вулич. Он взвел опять курок, прицелился в фуражку, висевшую над окном; выстрел раздался — дым наполнил комнату. Когда он рассеялся, сняли фуражку: она была пробита в самой середине и пуля глубоко засела в стене. Минуты три никто не мог слова вымолвить. Вулич пересыпал в свой кошелек мои червонцы.

[¶12] Discussions arose as to why the pistol had not gone off the first time. Some maintained that probably the pan had been obstructed; others whispered that the powder had been damp the first time, and that, afterwards, Vulich had sprinkled some fresh powder on it; but I maintained that the last supposition was wrong, because I had not once taken my eyes off the pistol. “You are lucky at play!” I said to Vulich... “For the first time in my life!” he answered, with a complacent smile. “It is better than ‘bank’ and ‘shtoss.’” “But, on the other hand, slightly more dangerous!” “Well? Have you begun to believe in predestination?” “I do believe in it; only I cannot understand now why it appeared to me that you must inevitably die to-day!”

> Russian: Пошли толки о том, отчего пистолет в первый раз не выстрелил; иные утверждали, что, вероятно, полка была засорена, другие говорили шепотом, что прежде порох был сырой и что после Вулич присыпал свежего; но я утверждал, что последнее предположение несправедливо, потому что я во все время не спускал глаз с пистолета. — Вы счастливы в игре, — сказал я Вуличу… — В первый раз от роду, — отвечал он, самодовольно улыбаясь, — это лучше банка и штосса. — Зато немножко опаснее. — А что? вы начали верить предопределению? — Верю; только не понимаю теперь, отчего мне казалось, будто вы непременно должны нынче умереть…

[¶13] And this same man, who, such a short time before, had with the greatest calmness aimed a pistol at his own forehead, now suddenly fired up and became embarrassed. “That will do, though!” he said, rising to his feet. “Our wager is finished, and now your observations, it seems to me, are out of place.” He took up his cap and departed. The whole affair struck me as being strange--and not without reason. Shortly after that, all the officers broke up and went home, discussing Vulich’s freaks from different points of view, and, doubtless, with one voice calling me an egoist for having taken up a wager against a man who wanted to shoot himself, as if he could not have found a convenient opportunity without my intervention.

> Russian: Этот же человек, который так недавно метил себе преспокойно в лоб, теперь вдруг вспыхнул и смутился. — Однако же довольно! — сказал он, вставая, пари наше кончилось, и теперь ваши замечания, мне кажется, неуместны… — Он взял шапку и ушел. Это мне показалось странным — и недаром!.. Скоро все разошлись по домам, различно толкуя о причудах Вулича и, вероятно, в один голос называя меня эгоистом, потому что я держал пари против человека, который хотел застрелиться; как будто он без меня не мог найти удобного случая!..

[¶14] I returned home by the deserted byways of the village. The moon, full and red like the glow of a conflagration, was beginning to make its appearance from behind the jagged horizon of the house-tops; the stars were shining tranquilly in the deep, blue vault of the sky; and I was struck by the absurdity of the idea when I recalled to mind that once upon a time there were some exceedingly wise people who thought that the stars of heaven participated in our insignificant squabbles for a slice of ground, or some other imaginary rights. And what then? These lamps, lighted, so they fancied, only to illuminate their battles and triumphs, are burning with all their former brilliance, whilst the wiseacres themselves, together with their hopes and passions, have long been extinguished, like a little fire kindled at the edge of a forest by a careless wayfarer! But, on the other hand, what strength of will was lent them by the conviction that the entire heavens, with their innumerable habitants, were looking at them with a sympathy, unalterable, though mute!... And we, their miserable descendants, roaming over the earth, without faith, without pride, without enjoyment, and without terror--except that involuntary awe which makes the heart shrink at the thought of the inevitable end--we are no longer capable of great sacrifices, either for the good of mankind or even for our own happiness, because we know the impossibility of such happiness; and, just as our ancestors used to fling themselves from one delusion to another, we pass indifferently from doubt to doubt, without possessing, as they did, either hope or even that vague though, at the same time, keen enjoyment which the soul encounters at every struggle with mankind or with destiny.

> Russian: Я возвращался домой пустыми переулками станицы; месяц, полный и красный, как зарево пожара, начинал показываться из-за зубчатого горизонта домов; звезды спокойно сияли на темно-голубом своде, и мне стало смешно, когда я вспомнил, что были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные права!.. И что ж? эти лампады, зажженные, по их мнению, только для того, чтобы освещать их битвы и торжества, горят с прежним блеском, а их страсти и надежды давно угасли вместе с ними, как огонек, зажженный на краю леса беспечным странником! Но зато какую силу воли придавала им уверенность, что целое небо со своими бесчисленными жителями на них смотрит с участием, хотя немым, но неизменным!.. А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного счастия, потому знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или судьбою…

[¶15] These and many other similar thoughts passed through my mind, but I did not follow them up, because I do not like to dwell upon abstract ideas--for what do they lead to? In my early youth I was a dreamer; I loved to hug to my bosom the images--now gloomy, now rainbowhued--which my restless and eager imagination drew for me. And what is there left to me of all these? Only such weariness as might be felt after a battle by night with a phantom--only a confused memory full of regrets. In that vain contest I have exhausted the warmth of soul and firmness of will indispensable to an active life. I have entered upon that life after having already lived through it in thought, and it has become wearisome and nauseous to me, as the reading of a bad imitation of a book is to one who has long been familiar with the original.

> Russian: И много других подобных дум проходило в уме моем; я их не удерживал, потому что не люблю останавливаться на какой-нибудь отвлеченной мысли. И к чему это ведет?.. В первой молодости моей я был мечтателем, я любил ласкать попеременно то мрачные, то радужные образы, которые рисовало мне беспокойное и жадное воображение. Но что от этого мне осталось? одна усталость, как после ночной битвы с привидением, и смутное воспоминание, исполненное сожалений. В этой напрасной борьбе я истощил и жар души, и постоянство воли, необходимое для действительной жизни; я вступил в эту жизнь, пережив ее уже мысленно, и мне стало скучно и гадко, как тому, кто читает дурное подражание давно ему известной книге.

[¶16] The events of that evening produced a somewhat deep impression upon me and excited my nerves. I do not know for certain whether I now believe in predestination or not, but on that evening I believed in it firmly. The proof was startling, and I, notwithstanding that I had laughed at our forefathers and their obliging astrology, fell involuntarily into their way of thinking. However, I stopped myself in time from following that dangerous road, and, as I have made it a rule not to reject anything decisively and not to trust anything blindly, I cast metaphysics aside and began to look at what was beneath my feet. The precaution was well-timed. I only just escaped stumbling over something thick and soft, but, to all appearance, inanimate. I bent down to see what it was, and, by the light of the moon, which now shone right upon the road, I perceived that it was a pig which had been cut in two with a sabre... I had hardly time to examine it before I heard the sound of steps, and two Cossacks came running out of a byway. One of them came up to me and enquired whether I had seen a drunken Cossack chasing a pig. I informed him that I had not met the Cossack and pointed to the unhappy victim of his rabid bravery. “The scoundrel!” said the second Cossack. “No sooner does he drink his fill of chikhir than off he goes and cuts up anything that comes in his way. Let us be after him, Eremeich, we must tie him up or else”...

> Russian: Происшествие этого вечера произвело на меня довольно глубокое впечатление и раздражило мои нервы; не знаю наверное, верю ли я теперь предопределению или нет, но в этот вечер я ему твердо верил: доказательство было разительно, и я, несмотря на то, что посмеялся над нашими предками и их услужливой астрологией, попал невольно в их колею но я остановил себя вовремя на этом опасном пути и, имея правило ничего не отвергать решительно и ничему не вверяться слепо, отбросил метафизику в сторону и стал смотреть под ноги. Такая предосторожность была очень кстати: я чуть-чуть не упал, наткнувшись на что-то толстое и мягкое, но, по-видимому, неживое. Наклоняюсь — месяц уж светил прямо на дорогу — и что же? предо мною лежала свинья, разрубленная пополам шашкой… Едва я успел ее осмотреть, как услышал шум шагов: два казака бежали из переулка, один подошел ко мне и спросил, не видал ли я пьяного казака, который гнался за свиньей. Я объявил им, что не встречал казака, и указал на несчастную жертву его неистовой храбрости. — Экой разбойник! — сказал второй казак, — как напьется чихиря, так и пошел крошить все, что ни попало. Пойдем за ним, Еремеич, надо его связать, а то…

[¶17] They took themselves off, and I continued my way with greater caution, and at length arrived at my lodgings without mishap. I was living with a certain old Cossack underofficer whom I loved, not only on account of his kindly disposition, but also, and more especially, on account of his pretty daughter, Nastya.

> Russian: Они удалились, а я продолжал свой путь с большей осторожностью и наконец счастливо добрался до своей квартиры. Я жил у одного старого урядника, которого любил за добрый его нрав, а особенно за хорошенькую дочку Настю.

[¶18] Wrapped up in a sheepskin coat she was waiting for me, as usual, by the wicket gate. The moon illumined her charming little lips, now turned blue by the cold of the night. Recognizing me she smiled; but I was in no mood to linger with her. “Good night, Nastya!” I said, and passed on. She was about to make some answer, but only sighed.

> Russian: Она, по обыкновению, дожидалась меня у калитки, завернувшись в шубку; луна освещала ее милые губки, посиневшие от ночного холода. Узнав меня, она улыбнулась, но мне было не до нее. "Прощай, Настя", — сказал я, проходя мимо. Она хотела что-то отвечать, но только вздохнула.

[¶19] I fastened the door of my room after me, lighted a candle, and threw myself on the bed; but, on that occasion, slumber caused its presence to be awaited longer than usual. By the time I fell asleep the east was beginning to grow pale, but I was evidently predestined not to have my sleep out. At four o’clock in the morning two fists knocked at my window. I sprang up. “What is the matter?” “Get up--dress yourself!” I dressed hurriedly and went out. “Do you know what has happened?” said three officers who had come for me, speaking all in one voice. They were deadly pale. “No, what is it?” “Vulich has been murdered!”

> Russian: Я затворил за собою дверь моей комнаты, засветил свечку и бросился на постель; только сон на этот раз заставил себя ждать более обыкновенного. Уж восток начинал бледнеть, когда я заснул, но — видно, было написано на небесах, что в эту ночь я не высплюсь. В четыре часа утра два кулака застучали ко мне в окно. Я вскочил: что такое?.. "Вставай, одевайся!" — кричало мне несколько голосов. Я наскоро оделся и вышел. "Знаешь, что случилось?" — сказали мне в один голос три офицера, пришедшие за мною; они были бледны как смерть. — Что? — Вулич убит.

[¶20] I was petrified. “Yes, murdered!” they continued. “Let us lose no time and go!” “But where to?” “You will learn as we go.” We set off. They told me all that had happened, supplementing their story with a variety of observations on the subject of the strange predestination which had saved Vulich from imminent death half an hour before he actually met his end. Vulich had been walking alone along a dark street, and the drunken Cossack who had cut up the pig had sprung out upon him, and perhaps would have passed him by without noticing him, had not Vulich stopped suddenly and said: “Whom are you looking for, my man?” “You!” answered the Cossack, striking him with his sabre; and he cleft him from the shoulder almost to the heart... The two Cossacks who had met me and followed the murderer had arrived on the scene and raised the wounded man from the ground. But he was already at his last gasp and said these three words only--“he was right!” I alone understood the dark significance of those words: they referred to me. I had involuntarily foretold his fate to poor Vulich. My instinct had not deceived me; I had indeed read on his changed countenance the signs of approaching death.

> Russian: Я остолбенел. — Да, убит — продолжали они, — пойдем скорее. — Да куда же? — Дорогой узнаешь. Мы пошли. Они рассказали мне все, что случилось, с примесью разных замечаний насчет странного предопределения, которое спасло его от неминуемой смерти за полчаса до смерти. Вулич шел один по темной улице: на него наскочил пьяный казак, изрубивший свинью и, может быть, прошел бы мимо, не заметив его, если б Вулич, вдруг остановясь, не сказал: "Кого ты, братец, ищешь" — "Тебя!" — отвечал казак, ударив его шашкой, и разрубил его от плеча почти до сердца… Два казака, встретившие меня и следившие за убийцей, подоспели, подняли раненого, но он был уже при последнем издыхании и сказал только два слова: "Он прав!" Я один понимал темное значение этих слов: они относились ко мне; я предсказал невольно бедному его судьбу; мой инстинкт не обманул меня: я точно прочел на его изменившемся лице печать близкой кончины.

[¶21] The murderer had locked himself up in an empty hut at the end of the village; and thither we went. A number of women, all of them weeping, were running in the same direction; at times a belated Cossack, hastily buckling on his dagger, sprang out into the street and overtook us at a run. The tumult was dreadful. At length we arrived on the scene and found a crowd standing around the hut, the door and shutters of which were locked on the inside. Groups of officers and Cossacks were engaged in heated discussions; the women were shrieking, wailing and talking all in one breath. One of the old women struck my attention by her meaning looks and the frantic despair expressed upon her face. She was sitting on a thick plank, leaning her elbows on her knees and supporting her head with her hands. It was the mother of the murderer. At times her lips moved... Was it a prayer they were whispering, or a curse?

> Russian: Убийца заперся в пустой хате, на конце станицы. Мы шли туда. Множество женщин бежало с плачем в ту же сторону; по временам опоздавший казак выскакивал на улицу, второпях пристегивая кинжал, и бегом опережал нас. Суматоха была страшная. Вот наконец мы пришли; смотрим: вокруг хаты, которой двери и ставни заперты изнутри, стоит толпа. Офицеры и казаки толкуют горячо между собою: женщины воют, приговаривая и причитывая. Среди их бросилось мне в глаза значительное лицо старухи, выражавшее безумное отчаяние. Она сидела на толстом бревне, облокотясь на свои колени и поддерживая голову руками: то была мать убийцы. Ее губы по временам шевелились: молитву они шептали или проклятие?

[¶22] Meanwhile it was necessary to decide upon some course of action and to seize the criminal. Nobody, however, made bold to be the first to rush forward. I went up to the window and looked in through a chink in the shutter. The criminal, pale of face, was lying on the floor, holding a pistol in his right hand. The blood-stained sabre was beside him. His expressive eyes were rolling in terror; at times he shuddered and clutched at his head, as if indistinctly recalling the events of yesterday. I could not read any sign of great determination in that uneasy glance of his, and I told the major that it would be better at once to give orders to the Cossacks to burst open the door and rush in, than to wait until the murderer had quite recovered his senses.

> Russian: Между тем надо было на что-нибудь решиться и схватить преступника. Никто, однако, не отважился броситься первым. Я подошел к окну и посмотрел в щель ставня: бледный, он лежал на полу, держа в правой руке пистолет; окровавленная шашка лежала возле него. Выразительные глаза его страшно вращались кругом; порою он вздрагивал и хватал себя за голову, как будто неясно припоминая вчерашнее. Я не прочел большой решимости в этом беспокойном взгляде и сказал майору, что напрасно он не велит выломать дверь и броситься туда казакам, потому что лучше это сделать теперь, нежели после, когда он совсем опомнится.

[¶23] At that moment the old captain of the Cossacks went up to the door and called the murderer by name. The latter answered back. “You have committed a sin, brother Ephimych!” said the captain, “so all you can do now is to submit.” “I will not submit!” answered the Cossack. “Have you no fear of God! You see, you are not one of those cursed Chechenes, but an honest Christian! Come, if you have done it in an unguarded moment there is no help for it! You cannot escape your fate!” “I will not submit!” exclaimed the Cossack menacingly, and we could hear the snap of the cocked trigger. “Hey, my good woman!” said the Cossack captain to the old woman. “Say a word to your son--perhaps he will lend an ear to you... You see, to go on like this is only to make God angry. And look, the gentlemen here have already been waiting two hours.”

> Russian: В это время старый есаул подошел к двери и назвал его по имени; тот откликнулся. — Согрешил, брат Ефимыч, — сказал есаул, — так уж нечего делать, покорись! — Не покорюсь! — отвечал казак. — Побойся Бога. Ведь ты не чеченец окаянный, а честный христианин; ну, уж коли грех твой тебя попутал, нечего делать: своей судьбы не минуешь! — Не покорюсь! — закричал казак грозно, и слышно было, как щелкнул взведенный курок. — Эй, тетка! — сказал есаул старухе, — поговори сыну, авось тебя послушает… Ведь это только бога гневить. Да посмотри, вот и господа уж два часа дожидаются.

[¶24] The old woman gazed fixedly at him and shook her head. “Vasili Petrovich,” said the captain, going up to the major; “he will not surrender. I know him! If it comes to smashing in the door he will strike down several of our men. Would it not be better if you ordered him to be shot? There is a wide chink in the shutter.”

> Russian: Старуха посмотрела на него пристально и покачала головой. — Василий Петрович, — сказал есаул, подойдя к майору, — он не сдастся — я его знаю. А если дверь разломать, то много наших перебьет. Не прикажете ли лучше его пристрелить? в ставне щель широкая.

[¶25] At that moment a strange idea flashed through my head--like Vulich I proposed to put fate to the test. “Wait,” I said to the major, “I will take him alive.”

> Russian: В эту минуту у меня в голове промелькнула странная мысль: подобно Вуличу, я вздумал испытать судьбу. — Погодите, — сказал я майору, я его возьму живого.

[¶26] Bidding the captain enter into a conversation with the murderer and setting three Cossacks at the door ready to force it open and rush to my aid at a given signal, I walked round the hut and approached the fatal window. My heart was beating violently. “Aha, you cursed wretch!” cried the captain. “Are you laughing at us, eh? Or do you think that we won’t be able to get the better of you?” He began to knock at the door with all his might. Putting my eye to the chink, I followed the movements of the Cossack, who was not expecting an attack from that direction. I pulled the shutter away suddenly and threw myself in at the window, head foremost. A shot rang out right over my ear, and the bullet tore off one of my epaulettes. But the smoke which filled the room prevented my adversary from finding the sabre which was lying beside him. I seized him by the arms; the Cossacks burst in; and three minutes had not elapsed before they had the criminal bound and led off under escort. The people dispersed, the officers congratulated me--and indeed there was cause for congratulation.

> Russian: Велев есаулу завести с ним разговор и поставив у дверей трех казаков, готовых ее выбить, и броситься мне на помощь при данном знаке, я обошел хату и приблизился к роковому окну. Сердце мое сильно билось. — Ах ты окаянный! — кричал есаул. — что ты, над нами смеешься, что ли? али думаешь, что мы с тобой не совладаем? — Он стал стучать в дверь изо всей силы, я, приложив глаз к щели, следил за движениями казака, не ожидавшего с этой стороны нападения, — и вдруг оторвал ставень и бросился в окно головой вниз. Выстрел раздался у меня над самым ухом, пуля сорвала эполет. Но дым, наполнивший комнату, помешал моему противнику найти шашку, лежавшую возле него. Я схватил его за руки; казаки ворвались, и не прошло трех минут, как преступник был уж связан и отведен под конвоем. Народ разошелся. Офицеры меня поздравляли — точно, было с чем!

[¶27] After all that, it would hardly seem possible to avoid becoming a fatalist? But who knows for certain whether he is convinced of anything or not? And how often is a deception of the senses or an error of the reason accepted as a conviction!... I prefer to doubt everything. Such a disposition is no bar to decision of character; on the contrary, so far as I am concerned, I always advance more boldly when I do not know what is awaiting me. You see, nothing can happen worse than death--and from death there is no escape.

> Russian: После всего этого как бы, кажется, не сделаться фаталистом? Но кто знает наверное, убежден ли он в чем или нет?.. и как часто мы принимаем за убеждение обман чувств или промах рассудка!.. Я люблю сомневаться во всем: это расположение ума не мешает решительности характера — напротив, что до меня касается, то я всегда смелее иду вперед, когда не знаю, что меня ожидает. Ведь хуже смерти ничего не случится — а смерти не минуешь!

[¶28] On my return to the fortress I related to Maksim Maksimych all that I had seen and experienced; and I sought to learn his opinion on the subject of predestination. At first he did not understand the word. I explained it to him as well as I could, and then he said, with a significant shake of the head: “Yes, sir, of course! It was a very ingenious trick! However, these Asiatic pistols often miss fire if they are badly oiled or if you don’t press hard enough on the trigger. I confess I don’t like the Circassian carbines either. Somehow or other they don’t suit the like of us: the butt end is so small, and any minute you may get your nose burnt! On the other hand, their sabres, now--well, all I need say is, my best respects to them!”

> Russian: Возвратясь в крепость, я рассказал Максиму Максимычу все, что случилось со мною и чему был я свидетель, и пожелал узнать его мнение насчет предопределения. Он сначала не понимал этого слова, но я объяснил его как мог, и тогда он сказал, значительно покачав головою: — Да-с! конечно-с! Это штука довольно мудреная!.. Впрочем, эти азиатские курки часто осекаются, если дурно смазаны или не довольно крепко прижмешь пальцем; признаюсь, не люблю я также винтовок черкесских; они как-то нашему брату неприличны: приклад маленький, того и гляди, нос обожжет… Зато уж шашки у них — просто мое почтение!

[¶29] Afterwards he said, on reflecting a little: “Yes, it is a pity about the poor fellow! The devil must have put it into his head to start a conversation with a drunken man at night! However, it is evident that fate had written it so at his birth!”

> Russian: Потом он примолвил, несколько подумав: — Да, жаль беднягу… Черт же его дернул ночью с пьяным разговаривать!.. Впрочем, видно, уж так у него на роду было написано…

[¶30] I could not get anything more out of Maksim Maksimych; generally speaking, he had no liking for metaphysical disputations.

> Russian: Больше я от него ничего не мог добиться: он вообще не любит метафизических прений. Конец