---
title: "A Hero of Our Time · Герой нашего времени"
author: "Mikhail Lermontov"
translator: "J. H. Wisdom and Marr Murray"
title_ru: "Герой нашего времени"
author_ru: "Михаил Лермонтов"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 11 of 14
url: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/11/
cite: "Mikhail Lermontov, tr. J. H. Wisdom and Marr Murray, A Hero of Our Time · Герой нашего времени, section 11. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/11/"
---

# A Hero of Our Time · Герой нашего времени

*Mikhail Lermontov, tr. J. H. Wisdom and Marr Murray*

Russian: Герой нашего времени, Михаил Лермонтов

Pechorin, bored, brilliant and cruel, seen first through others’ eyes and then in his own journal: five stories of the Caucasus that made the first Russian psychological novel.

## 11. Princess Mary · Княжна Мери · 4

Source: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/11/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/11/#p-N

[¶0] She rose, sat down beside us, and brightened up... and it was only at two o’clock in the morning that we remembered that the doctors had ordered her to go to bed at eleven.

> Russian: Она встала, подсела к нам, оживилась… и мы только в два часа ночи вспомнили, что доктора велят ложиться спать в одиннадцать.

[¶1] 13th June.

> Russian: 5-го июня.

[¶2] HALF an hour before the ball, Grushnitski presented himself to me in the full splendour of the uniform of the Line infantry. Attached to his third button was a little bronze chain, on which hung a double lorgnette. Epaulettes of incredible size were bent backwards and upwards in the shape of a cupid’s wings; his boots creaked; in his left hand he held cinnamon-coloured kid gloves and a forage-cap, and with his right he kept every moment twisting his frizzled tuft of hair up into tiny curls. Complacency and at the same time a certain diffidence were depicted upon his face. His festal appearance and proud gait would have made me burst out laughing, if such a proceeding had been in accordance with my intentions.

> Russian: За полчаса до бала явился ко мне Грушницкий полном сиянии армейского пехотного мундира. К третьей пуговице пристегнута была бронзовая цепочка, на которой висел двойной лорнет; эполеты неимоверной величины были загнуты кверху в виде крылышек амура; сапоги его скрипели; в левой руке держал он коричневые лайковые перчатки и фуражку, а правою взбивал ежеминутно в мелкие кудри завитой хохол. Самодовольствие и вместе некоторая неуверенность изображались на его лице; его праздничная наружность, его гордая походка заставили бы меня расхохотаться, если б это было согласно с моими намерениями.

[¶3] He threw his cap and gloves on the table and began to pull down the skirts of his coat and to put himself to rights before the looking-glass. An enormous black handkerchief, which was twisted into a very high stiffener for his cravat, and the bristles of which supported his chin, stuck out an inch over his collar. It seemed to him to be rather small, and he drew it up as far as his ears. As a result of that hard work--the collar of his uniform being very tight and uncomfortable--he grew red in the face. “They say you have been courting my princess terribly these last few days?” he said, rather carelessly and without looking at me. “‘Where are we fools to drink tea!’” I answered, repeating a pet phrase of one of the cleverest rogues of past times, once celebrated in song by Pushkin. “Tell me, does my uniform fit me well?... Oh, the cursed Jew!... How it cuts me under the armpits!... Have you got any scent?” “Good gracious, what more do you want? You are reeking of rose pomade as it is.” “Never mind. Give me some”...

> Russian: Он бросил фуражку с перчатками на стол и начал обтягивать фалды и поправляться перед зеркалом; черный огромный платок, навернутый на высочайший подгалстушник, которого щетина поддерживала его подбородок, высовывался на полвершка из-за воротника; ему показалось мало: он вытащил его кверху до ушей; от этой трудной работы, ибо воротник мундира был очень узок и беспокоен, лицо его налилось кровью. — Ты, говорят, эти дни ужасно волочился за моей княжной? — сказал он довольно небрежно и не глядя на меня. — Где нам, дуракам, чай пить! — отвечал я ему, повторяя любимую поговорку одного из самых ловких повес прошлого времени, воспетого некогда Пушкиным. — Скажи-ка, хорошо на мне сидит мундир?.. Ох, проклятый жид!.. как под мышками? режет!.. Нет ли у тебя духов? — Помилуй, чего тебе еще? от тебя и так уж несет розовой помадой… — Ничего. Дай-ка сюда…

[¶4] He poured half a phial over his cravat, his pocket-handkerchief, his sleeves. “You are going to dance?” he asked. “I think not.” “I am afraid I shall have to lead off the mazurka with Princess Mary, and I scarcely know a single figure”... “Have you asked her to dance the mazurka with you?” “Not yet”... “Mind you are not forestalled”... “Just so, indeed!” he said, striking his forehead. “Good-bye... I will go and wait for her at the entrance.” He seized his forage-cap and ran.

> Russian: Он налил себе полсклянки за галстук, в носовой платок, на рукава. — Ты будешь танцевать? — спросил он. — Не думаю. — Я боюсь, что мне с княжной придется начинать мазурку, — я не знаю почти ни одной фигуры… — А ты звал ее на мазурку? — Нет еще… — Смотри, чтоб тебя не предупредили… — В самом деле? — сказал он, ударив себя по лбу. — Прощай… пойду дожидаться ее у подъезда. — Он схватил фуражку и побежал.

[¶5] Half an hour later I also set off. The street was dark and deserted. Around the assembly rooms, or inn--whichever you prefer--people were thronging. The windows were lighted up, the strains of the regimental band were borne to me on the evening breeze. I walked slowly; I felt melancholy. “Can it be possible,” I thought, “that my sole mission on earth is to destroy the hopes of others? Ever since I began to live and to act, it seems always to have been my fate to play a part in the ending of other people’s dramas, as if, but for me, no one could either die or fall into despair! I have been the indispensable person of the fifth act; unwillingly I have played the pitiful part of an executioner or a traitor. What object has fate had in this?... Surely, I have not been appointed by destiny to be an author of middle-class tragedies and family romances, or to be a collaborator with the purveyor of stories--for the ‘Reader’s Library,’ for example?... How can I tell?... Are there not many people who, in beginning life, think to end it like Lord Byron or Alexander the Great, and, nevertheless, remain Titular Councillors all their days?”

> Russian: Через полчаса и я отправился. На улице было темно и пусто; вокруг собрания или трактира, как угодно, теснился народ; окна его светились; звуки полковой музыки доносил ко мне вечерний ветер. Я шел медленно; мне было грустно… Неужели, думал я, мое единственное назначение на земле — разрушать чужие надежды? С тех пор как я живу и действую, судьба как-то всегда приводила меня к развязке чужих драм, как будто без меня никто не мог бы ни умереть, ни прийти в отчаяние! Я был необходимое лицо пятого акта; невольно я разыгрывал жалкую роль палача или предателя. Какую цель имела на это судьба?.. Уж не назначен ли я ею в сочинители мещанских трагедий и семейных романов — или в сотрудники поставщику повестей, например, для «Библиотеки для чтения"?.. Почему знать?.. Мало ли людей, начиная жизнь, думают кончить ее, как Александр Великий или лорд Байрон, а между тем целый век остаются титулярными советниками?..

[¶6] Entering the saloon, I concealed myself in a crowd of men, and began to make my observations. Grushnitski was standing beside Princess Mary and saying something with great warmth. She was listening to him absent-mindedly and looking about her, her fan laid to her lips. Impatience was depicted upon her face, her eyes were searching all around for somebody. I went softly behind them in order to listen to their conversation. “You torture me, Princess!” Grushnitski was saying. “You have changed dreadfully since I saw you last”... “You, too, have changed,” she answered, casting a rapid glance at him, in which he was unable to detect the latent sneer. “I! Changed?... Oh, never! You know that such a thing is impossible! Whoever has seen you once will bear your divine image with him for ever.” “Stop”... “But why will you not let me say to-night what you have so often listened to with condescension--and just recently, too?”... “Because I do not like repetitions,” she answered, laughing. “Oh! I have been bitterly mistaken!... I thought, fool that I was, that these epaulettes, at least, would give me the right to hope... No, it would have been better for me to have remained for ever in that contemptible soldier’s cloak, to which, probably, I was indebted for your attention”... “As a matter of fact, the cloak is much more becoming to you”...

> Russian: Войдя в залу, я спрятался в толпе мужчин и начал делать свои наблюдения. Грушницкий стоял возле княжны и что-то говорил с большим жаром; она его рассеянно слушала, смотрела по сторонам, приложив веер к губкам; на лице ее изображалось нетерпение, глаза ее искали кругом кого-то; я тихонько подошел сзади, чтоб подслушать их разговор. — Вы меня мучите, княжна! — говорил Грушницкий, — вы ужасно переменились с тех пор, как я вас не видал… — Вы также переменились, — отвечала она, бросив на него быстрый взгляд, в котором он не умел разобрать тайной насмешки. — Я? я переменился?.. О, никогда! Вы знаете, что это невозможно! Кто видел вас однажды, тот навеки унесет с собою ваш божественный образ. — Перестаньте… — Отчего же вы теперь не хотите слушать того, чему еще недавно, и так часто, внимали благосклонно?.. — Потому что я не люблю повторений, — отвечала она, смеясь… — О, я горько ошибся!.. Я думал, безумный, что по крайней мере эти эполеты дадут мне право надеяться… Нет, лучше бы мне век остаться в этой презренной солдатской шинели, которой, может быть, я обязан вашим вниманием… — В самом деле, вам шинель гораздо более к лицу…

[¶7] At that moment I went up and bowed to Princess Mary. She blushed a little, and went on rapidly: “Is it not true, Monsieur Pechorin, that the grey cloak suits Monsieur Grushnitski much better?”... “I do not agree with you,” I answered: “he is more youthful-looking still in his uniform.”

> Russian: В это время я подошел и поклонился княжне; она немножко покраснела и быстро проговорила: — Не правда ли, мсье Печорин, что серая шинель гораздо больше идет к мсье Грушницкому?.. — Я с вами не согласен, — отвечал я, — в мундире он еще моложавее.

[¶8] That was a blow which Grushnitski could not bear: like all boys, he has pretensions to being an old man; he thinks that the deep traces of passions upon his countenance take the place of the lines scored by Time. He cast a furious glance at me, stamped his foot, and took himself off. “Confess now,” I said to Princess Mary: “that although he has always been most ridiculous, yet not so long ago he seemed to you to be interesting... in the grey cloak?”...

> Russian: Грушницкий не вынес этого удара; как все мальчики, он имеет претензию быть стариком; он думает, что на его лице глубокие следы страстей заменяют отпечаток лет. Он на меня бросил бешеный взгляд, топнул ногою и отошел прочь. — А признайтесь, — сказал я княжне, — что хотя он всегда был очень смешон, но еще недавно он вам казался интересен… в серой шинели?..

[¶9] She cast her eyes down and made no reply. Grushnitski followed the Princess about during the whole evening and danced either with her or vis-a-vis. He devoured her with his eyes, sighed, and wearied her with prayers and reproaches. After the third quadrille she had begun to hate him. “I did not expect this from you,” he said, coming up to me and taking my arm. “What?” “You are going to dance the mazurka with her?” he asked in a solemn tone. “She admitted it”... “Well, what then? It is not a secret, is it”? “Of course not... I ought to have expected such a thing from that chit--that flirt... I will have my revenge, though!” “You should lay the blame on your cloak, or your epaulettes, but why accuse her? What fault is it of hers that she does not like you any longer?”... “But why give me hopes?” “Why did you hope? To desire and to strive after something--that I can understand! But who ever hopes?” “You have won the wager, but not quite,” he said, with a malignant smile.

> Russian: Она потупила глаза и не отвечала. Грушницкий целый вечер преследовал княжну, танцевал или с нею, или вис-Е-вис; он пожирал ее глазами, вздыхал и надоедал ей мольбами и упреками. После третьей кадрили она его уж ненавидела. — Я этого не ожидал от тебя, — сказал он, подойдя ко мне и взяв меня за руку. — Чего? — Ты с нею танцуешь мазурку? — спросил он торжественным голосом. — Она мне призналась… — Ну, так что ж? А разве это секрет? — Разумеется… Я должен был этого ожидать от девчонки… от кокетки… Уж я отомщу! — Пеняй на свою шинель или на свои эполеты, а зачем же обвинять ее? Чем она виновата, что ты ей больше не нравишься?.. — Зачем же подавать надежды? — Зачем же ты надеялся? Желать и добиваться чего-нибудь — понимаю, а кто ж надеется? — Ты выиграл пари — только не совсем, — сказал он, злобно улыбаясь.

[¶10] The mazurka began. Grushnitski chose no one but the Princess, other cavaliers chose her every minute: obviously a conspiracy against me--all the better! She wants to talk to me, they are preventing her--she will want to twice as much.

> Russian: Мазурка началась. Грушницкий выбирал одну только княжну, другие кавалеры поминутно ее выбирали; это явно был заговор против меня; тем лучше: ей хочется говорить со мной, ей мешают, — ей захочется вдвое более.

[¶11] I squeezed her hand once or twice; the second time she drew it away without saying a word. “I shall sleep badly to-night,” she said to me when the mazurka was over. “Grushnitski is to blame for that.” “Oh, no!” And her face became so pensive, so sad, that I promised myself that I would not fail to kiss her hand that evening.

> Russian: Я раза два пожал ее руку; во второй раз она ее выдернула, не говоря ни слова. — Я дурно буду спать эту ночь, — сказала она мне, когда мазурка кончилась. — Этому виноват Грушницкий. — О нет! — И лицо ее стало так задумчиво, так грустно, что я дал себе слово в этот вечер непременно поцеловать ее руку.

[¶12] The guests began to disperse. As I was handing Princess Mary into her carriage, I rapidly pressed her little hand to my lips. The night was dark and nobody could see. I returned to the saloon very well satisfied with myself.

> Russian: Стали разъезжаться. Сажая княжну в карету, я быстро прижал ее маленькую ручку к губам своим. Было темно, и никто не мог этого видеть. Я возвратился в залу очень доволен собой.

[¶13] The young men, Grushnitski amongst them, were having supper at the large table. As I came in, they all fell silent: evidently they had been talking about me. Since the last ball many of them have been sulky with me, especially the captain of dragoons; and now, it seems, a hostile gang is actually being formed against me, under the command of Grushnitski. He wears such a proud and courageous air... I am very glad; I love enemies, though not in the Christian sense. They amuse me, stir my blood. To be always on one’s guard, to catch every glance, the meaning of every word, to guess intentions, to crush conspiracies, to pretend to be deceived and suddenly with one blow to overthrow the whole immense and laboriously constructed edifice of cunning and design--that is what I call life.

> Russian: За большим столом ужинала молодежь, и между ними Грушницкий. Когда я вошел, все замолчали: видно, говорили обо мне. Многие с прошедшего бала на меня дуются, особенно драгунский капитан, а теперь, кажется, решительно составляется против меня враждебная шайка под командой Грушницкого. У него такой гордый и храбрый вид… Очень рад; я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь. Быть всегда настороже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым, и вдруг одним толчком опрокинуть все огромное и многотрудное здание их хитростей и замыслов, — вот что я называю жизнью.

[¶14] During supper Grushnitski kept whispering and exchanging winks with the captain of dragoons.

> Russian: В продолжение ужина Грушницкий шептался и перемигивался с драгунским капитаном.

[¶15] 14th June.

> Russian: 6-го июня.

[¶16] VERA and her husband left this morning for Kislovodsk. I met their carriage as I was walking to Princess Ligovski’s. Vera nodded to me: reproach was in her glance.

> Russian: Нынче поутру Вера уехала с мужем в Кисловодск. Я встретил их карету, когда шел к княгине Лиговской. Она мне кивнула головой: во взгляде ее был упрек.

[¶17] Who is to blame, then? Why will she not give me an opportunity of seeing her alone? Love is like fire--if not fed it dies out. Perchance, jealousy will accomplish what my entreaties have failed to do.

> Russian: Кто ж виноват? зачем она не хочет дать мне случай видеться с нею наедине? Любовь, как огонь, — без пищи гаснет. Авось ревность сделает то, чего не могли мои просьбы.

[¶18] I stayed a whole hour at Princess Ligovski’s. Mary has not been out, she is ill. In the evening she was not on the boulevard. The newly formed gang, armed with lorgnettes, has in very fact assumed a menacing aspect. I am glad that Princess Mary is ill; they might be guilty of some impertinence towards her. Grushnitski goes about with dishevelled locks, and wears an appearance of despair: he is evidently afflicted, as a matter of fact; his vanity especially has been injured. But, you see, there are some people in whom even despair is diverting!...

> Russian: Я сидел у княгини битый час. Мери не вышла, — больна. Вечером на бульваре ее не было. Вновь составившаяся шайка, вооруженная лорнетами, приняла в самом деле грозный вид. Я рад, что княжна больна: они сделали бы ей какую-нибудь дерзость. У Грушницкого растрепанная прическа и отчаянный вид; он, кажется, в самом деле огорчен, особенно самолюбие его оскорблено; но ведь есть же люди, в которых даже отчаяние забавно!..

[¶19] On my way home I noticed that something was lacking. I have not seen her! She is ill! Surely I have not fallen in love with her in real earnest?... What nonsense!

> Russian: Возвратясь домой, я заметил, что мне чего-то недостает. Я не видал ее! Она больна! Уж не влюбился ли я в самом деле?.. Какой вздор!

[¶20] 15th June.

> Russian: 7-го июня.

[¶21] AT eleven o’clock in the morning--the hour at which Princess Ligovski is usually perspiring in the Ermolov baths--I walked past her house. Princess Mary was sitting pensively at the window; on seeing me she sprang up.

> Russian: В одиннадцать часов утра — час, в который княгиня Лиговская обыкновенно потеет в Ермоловской ванне, — я шел мимо ее дома. Княжна сидела задумчиво у окна; увидев меня, вскочила.

[¶22] I entered the ante-room, there was nobody there, and, availing myself of the freedom afforded by the local customs, I made my way, unannounced, into the drawing-room. Princess Mary’s charming countenance was shrouded with a dull pallor. She was standing by the pianoforte, leaning one hand on the back of an arm-chair; her hand was very faintly trembling. I went up to her softly and said: “You are angry with me?”...

> Russian: Я вошел в переднюю; людей никого не было, и я без доклада, пользуясь свободой здешних нравов, пробрался в гостиную. Тусклая бледность покрывала милое лицо княжны. Она стояла у фортепьяно, опершись одной рукой на спинку кресел: эта рука чуть-чуть дрожала; я тихо подошел к ней и сказал: — Вы на меня сердитесь?..

[¶23] She lifted a deep, languid glance upon me and shook her head. Her lips were about to utter something, but failed; her eyes filled with tears; she sank into the arm-chair and buried her face in her hands. “What is the matter with you?” I said, taking her hand. “You do not respect me!... Oh, leave me!”...

> Russian: Она подняла на меня томный, глубокий взор и покачала головой; ее губы хотели проговорить что-то — и не могли; глаза наполнились слезами; она опустилась в кресла и закрыла лицо руками. — Что с вами? — сказал я, взяв ее руку. — Вы меня не уважаете!.. О! Оставьте меня ! . .

[¶24] I took a few steps... She drew herself up in the chair, her eyes sparkled. I stopped still, took hold of the handle of the door, and said: “Forgive me, Princess. I have acted like a madman... It will not happen another time; I shall see to that... But how can you know what has been taking place hitherto within my soul? That you will never learn, and so much the better for you. Farewell.”

> Russian: Я сделал несколько шагов… Она выпрямилась в креслах, глаза ее засверкали… Я остановился, взявшись за ручку двери и сказал: — Простите меня, княжна! Я поступил как безумец… этого в другой раз не случится: я приму свои меры… Зачем вам знать то, что происходило до сих пор в душе моей! Вы этого никогда не узнаете, и тем лучше для вас. Прощайте.

[¶25] As I was going out, I seemed to hear her weeping. I wandered on foot about the environs of Mount Mashuk till evening, fatigued myself terribly and, on arriving home, flung myself on my bed, utterly exhausted.

> Russian: Уходя, мне кажется, я слышал, что она плакала. Я до вечера бродил пешком по окрестностям Машука, утомился ужасно и, пришедши домой, бросился на постель в совершенном изнеможении.

[¶26] Werner came to see me. “Is it true,” he asked, “that you are going to marry Princess Mary?” “What?” “The whole town is saying so. All my patients are occupied with that important piece of news; but you know what these patients are: they know everything.”

> Russian: Ко мне зашел Вернер. — Правда ли, — спросил он, — что вы женитесь на княжне Лиговской? — А что? — Весь город говорит; все мои больные заняты этой важной новостью, а уж эти больные такой народ: все знают!

[¶27] “This is one of Grushnitski’s tricks,” I said to myself. “To prove the falsity of these rumours, doctor, I may mention, as a secret, that I am moving to Kislovodsk to-morrow”... “And Princess Mary, too?” “No, she remains here another week”... “So you are not going to get married?”... “Doctor, doctor! Look at me! Am I in the least like a bridegroom, or any such thing?” “I am not saying so... But you know there are occasions...” he added, with a crafty smile--“in which an honourable man is obliged to marry, and there are mothers who, to say the least, do not prevent such occasions... And so, as a friend, I should advise you to be more cautious. The air of these parts is very dangerous. How many handsome young men, worthy of a better fate, have I not seen departing from here straight to the altar!... Would you believe me, they were even going to find a wife for me! That is to say, one person was--a lady belonging to this district, who had a very pale daughter. I had the misfortune to tell her that the latter’s colour would be restored after wedlock, and then with tears of gratitude she offered me her daughter’s hand and the whole of her own fortune--fifty souls, I think. But I replied that I was unfit for such an honour.”

> Russian: «Это шутки Грушницкого!" — подумал я. — Чтоб вам доказать, доктор, ложность этих слухов, объявляю вам по секрету, что завтра я переезжаю в Кисловодск… — И княгиня также?.. — Нет, она остается еще на неделю здесь… — Так вы не женитесь?.. — Доктор, доктор! посмотрите на меня: неужели я похож на жениха или на что-нибудь подобное? — Я этого не говорю… но вы знаете, есть случаи… — прибавил он, хитро улыбаясь, — в которых благородный человек обязан жениться, и есть маменьки, которые по крайней мере не предупреждают этих случаев… Итак, я вам советую, как приятель, быть осторожнее! Здесь, на водах, преопасный воздух: сколько я видел прекрасных молодых людей, достойных лучшей участи и уезжавших отсюда прямо под венец… Даже, поверите ли, меня хотели женить! Именно. одна уездная маменька, у которой дочь была очень бледна. Я имел несчастие сказать ей, что цвет лица возвратится после свадьбы; тогда она со слезами благодарности предложила мне руку своей дочери и все свое состояние — пятьдесят душ, кажется. Но я отвечал, что я к этому не способен…

[¶28] Werner left, fully convinced that he had put me on my guard. I gathered from his words that various ugly rumours were already being spread about the town on the subject of Princess Mary and myself: Grushnitski shall smart for this!

> Russian: Вернер ушел в полной уверенности, что он меня предостерег. Из слов его я заметил, что про меня и княжну уж распущены в городе разные дурные слухи: это Грушницкому даром не пройдет!

[¶29] 18th June.

> Russian: 10-го июня.

[¶30] I HAVE been in Kislovodsk three days now. Every day I see Vera at the well and out walking. In the morning, when I awake, I sit by my window and direct my lorgnette at her balcony. She has already been dressed long ago, and is waiting for the signal agreed upon. We meet, as though unexpectedly, in the garden which slopes down from our houses to the well. The life-giving mountain air has brought back her colour and her strength. Not for nothing is Narzan called the “Spring of Heroes.” The inhabitants aver that the air of Kislovodsk predisposes the heart to love and that all the romances which have had their beginning at the foot of Mount Mashuk find their consummation here. And, in very fact, everything here breathes of solitude; everything has an air of secrecy--the thick shadows of the linden avenues, bending over the torrent which falls, noisy and foaming, from flag to flag and cleaves itself a way between the mountains now becoming clad with verdure--the mist-filled, silent ravines, with their ramifications straggling away in all directions--the freshness of the aromatic air, laden with the fragrance of the tall southern grasses and the white acacia--the never-ceasing, sweetly-slumberous babble of the cool brooks, which, meeting at the end of the valley, flow along in friendly emulation, and finally fling themselves into the Podkumok. On this side, the ravine is wider and becomes converted into a verdant dell, through which winds the dusty road. Every time I look at it, I seem to see a carriage coming along and a rosy little face looking out of the carriage-window. Many carriages have already driven by--but still there is no sign of that particular one. The village which lies behind the fortress has become populous. In the restaurant, built upon a hill a few paces distant from my lodgings, lights are beginning to flash in the evening through the double row of poplars; noise and the jingling of glasses resound till late at night.

> Russian: Вот уж три дня, как я в Кисловодске. Каждый день вижу Веру у колодца и на гулянье. Утром, просыпаясь, сажусь у окна и навожу лорнет на ее балкон; она давно уж одета и ждет условного знака; мы встречаемся, будто нечаянно, в саду, который от наших домов спускается к колодцу. Живительный горный воздух возвратил ей цвет лица и силы. Недаром Нарзан называется богатырским ключом. Здешние жители утверждают, что воздух Кисловодска располагает к любви, что здесь бывают развязки всех романов, которые когда-либо начинались у подошвы Машука. И в самом деле, здесь все дышит уединением; здесь все таинственно — и густые сени липовых аллей, склоняющихся над потоком, который с шумом и пеною, падая с плиты на плиту, прорезывает себе путь между зеленеющими горами, и ущелья, полные мглою и молчанием, которых ветви разбегаются отсюда во все стороны, и свежесть ароматического воздуха, отягощенного испарениями высоких южных трав и белой акации, и постоянный, сладостно-усыпительный шум студеных ручьев, которые, встретясь в конце долины, бегут дружно взапуски и наконец кидаются в Подкумок. С этой стороны ущелье шире и превращается в зеленую лощину; по ней вьется пыльная дорога. Всякий раз, как я на нее взгляну, мне все кажется, что едет карета, а из окна кареты выглядывает розовое личико. Уж много карет проехало по этой дороге, — а той все нет. Слободка, которая за крепостью, населилась; в ресторации, построенной на холме, в нескольких шагах от моей квартиры, начинают мелькать вечером огни сквозь двойной ряд тополей; шум и звон стаканов раздается до поздней ночи.

[¶31] In no place are such quantities of Kakhetian wine and mineral waters drunk as here.

> Russian: Нигде так много не пьют кахетинского вина и минеральной воды, как здесь.

[¶32] “And many are willing to mix the two, But that is a thing I never do.”

> Russian: Но смешивать два эти ремесла Есть тьма охотников — я не из их числа.

[¶33] Every day Grushnitski and his gang are to be found brawling in the inn, and he has almost ceased to greet me. He only arrived yesterday, and has already succeeded in quarrelling with three old men who were going to take their places in the baths before him. Decidedly, his misfortunes are developing a warlike spirit within him.

> Russian: Грушницкий с своей шайкой бушует каждый день в трактире и со мной почти не кланяется. Он только вчера приехал, а успел уже поссориться с тремя стариками, которые хотели прежде его сесть в ванну: решительно — несчастия развивают в нем воинственный дух.

[¶34] 22nd June.

> Russian: 11-го июня.

[¶35] AT last they have arrived. I was sitting by the window when I heard the clattering of their carriage. My heart throbbed... What does it mean? Can it be that I am in love?... I am so stupidly constituted that such a thing might be expected of me.

> Russian: Наконец они приехали. Я сидел у окна, когда услышал стук их кареты: у меня сердце вздрогнуло… Что же это такое? Неужто я влюблен? Я так глупо создан, что этого можно от меня ожидать.

[¶36] I dined at their house. Princess Ligovski looked at me with much tenderness, and did not leave her daughter’s side... a bad sign! On the other hand, Vera is jealous of me in regard to Princess Mary--however, I have been striving for that good fortune. What will not a woman do in order to chagrin her rival? I remember that once a woman loved me simply because I was in love with another woman. There is nothing more paradoxical than the female mind; it is difficult to convince a woman of anything; they have to be led into convincing themselves. The order of the proofs by which they demolish their prejudices is most original; to learn their dialectic it is necessary to overthrow in your own mind every scholastic rule of logic. For example, the usual way: “This man loves me; but I am married: therefore I must not love him.”

> Russian: Я у них обедал. Княгиня на меня смотрит очень нежно и не отходит от дочери… плохо! Зато Вера ревнует меня к княжне: добился же я этого благополучия! Чего женщина не сделает, чтоб огорчить соперницу! Я помню, одна меня полюбила за то, что я любил другую. Нет ничего парадоксальнее женского ума; женщин трудно убедить в чем-нибудь, надо их довести до того, чтоб они убедили себя сами; порядок доказательств, которыми они уничтожают свои предупреждения, очень оригинален; чтоб выучиться их диалектике, надо опрокинуть в уме своем все школьные правила логики. Например, способ обыкновенный: Этот человек любит меня, но я замужем: следовательно, не должна его любить.

[¶37] The woman’s way: “I must not love him, because I am married; but he loves me--therefore”... A few dots here, because reason has no more to say. But, generally, there is something to be said by the tongue, and the eyes, and, after these, the heart--if there is such a thing.

> Russian: Способ женский: Я не должна его любить, ибо я замужем; но он меня любит, — следовательно… Тут несколько точек, ибо рассудок уже ничего не говорит, а говорят большею частью: язык, глаза и вслед за ними сердце, если оно имеется.

[¶38] What if these notes should one day meet a woman’s eye? “Slander!” she will exclaim indignantly. Ever since poets have written and women have read them (for which the poets should be most deeply grateful) women have been called angels so many times that, in very truth, in their simplicity of soul, they have believed the compliment, forgetting that, for money, the same poets have glorified Nero as a demigod...

> Russian: Что, если когда-нибудь эти записки попадут на глаза женщине? "Клевета!" — закричит она с негодованием. С тех пор, как поэты пишут и женщины их читают (за что им глубочайшая благодарность), их столько раз называли ангелами, что они в самом деле, в простоте душевной, поверили этому комплименту, забывая, что те же поэты за деньги величали Нерона полубогом…

[¶39] It would be unreasonable were I to speak of women with such malignity--I who have loved nothing else in the world--I who have always been ready to sacrifice for their sake ease, ambition, life itself... But, you see, I am not endeavouring, in a fit of vexation and injured vanity, to pluck from them the magic veil through which only an accustomed glance can penetrate. No, all that I say about them is but the result of

> Russian: Не кстати было бы мне говорить о них с такою злостью, — мне, который, кроме их, на свете ничего не любил, — мне, который всегда готов был им жертвовать спокойствием, честолюбием, жизнию… Но ведь я не в припадке досады и оскорбленного самолюбия стараюсь сдернуть с них то волшебное покрывало, сквозь которое лишь привычный взор проникает. Нет, все, что я говорю о них, есть только следствие

[¶40] “A mind which coldly hath observed, A heart which bears the stamp of woe.”

> Russian: Ума холодных наблюдений И сердца горестных замет.

[¶41] Women ought to wish that all men knew them as well as I because I have loved them a hundred times better since I have ceased to be afraid of them and have comprehended their little weaknesses.

> Russian: Женщины должны бы желать, чтоб все мужчины их так же хорошо знали, как я, потому что я люблю их во сто раз больше с тех пор, как их не боюсь и постиг их мелкие слабости.

[¶42] By the way: the other day, Werner compared women to the enchanted forest of which Tasso tells in his “Jerusalem Delivered.” “So soon as you approach,” he said, “from all directions terrors, such as I pray Heaven may preserve us from, will take wing at you: duty, pride, decorum, public opinion, ridicule, contempt... You must simply go straight on without looking at them; gradually the monsters disappear, and, before you, opens a bright and quiet glade, in the midst of which blooms the green myrtle. On the other hand, woe to you if, at the first steps, your heart trembles and you turn back!”

> Russian: Кстати: Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс в своем "Освобожденном Ерусалиме". "Только приступи, — говорил он, — на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие… Надо только не смотреть, а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред тобой тихая и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет и обернешься назад!"

[¶43] 24th June.

> Russian: 12-го июня

[¶44] THIS evening has been fertile in events. About three versts from Kislovodsk, in the gorge through which the Podkumok flows, there is a cliff called the Ring. It is a naturally formed gate, rising upon a lofty hill, and through it the setting sun throws its last flaming glance upon the world. A numerous cavalcade set off thither to gaze at the sunset through the rock-window. To tell the truth, not one of them was thinking about the sun. I rode beside Princess Mary. On the way home, we had to ford the Podkumok. Mountain streams, even the smallest, are dangerous; especially so, because the bottom is a perfect kaleidoscope: it changes every day owing to the pressure of the current; where yesterday there was a rock, to-day there is a cavity. I took Princess Mary’s horse by the bridle and led it into the water, which came no higher than its knees. We began to move slowly in a slanting direction against the current. It is a well-known fact that, in crossing rapid streamlets, you should never look at the water, because, if you do, your head begins to whirl directly. I forgot to warn Princess Mary of that.

> Russian: Сегодняшний вечер был обилен происшествиями. Верстах в трех от Кисловодска, в ущелье, где протекает Подкумок, есть скала, называемая Кольцом; это — ворота, образованные природой; они подымаются на высоком холме, и заходящее солнце сквозь них бросает на мир свой последний пламенный взгляд. Многочисленная кавалькада отправилась туда посмотреть на закат солнца сквозь каменное окошко. Никто из нас, по правде сказать, не думал о солнце. Я ехал возле княжны; возвращаясь домой, надо было переезжать Подкумок вброд. Горные речки, самые мелкие, опасны, особенно тем, что дно их — совершенный калейдоскоп: каждый день от напора волн оно изменяется; где был вчера камень, там нынче яма. Я взял под уздцы лошадь княжны и свел ее в воду, которая не была выше колен; мы тихонько стали подвигаться наискось против течения. Известно, что, переезжая быстрые речки, не должно смотреть на воду, ибо тотчас голова закружится. Я забыл об этом предварить княжну Мери.

[¶45] We had reached the middle and were right in the vortex, when suddenly she reeled in her saddle. “I feel ill!” she said in a faint voice. I bent over to her rapidly and threw my arm around her supple waist. “Look up!” I whispered. “It is nothing; just be brave! I am with you.”

> Russian: Мы были уж на середине, в самой быстрине, когда она вдруг на седле покачнулась. "Мне дурно!" — проговорила она слабым голосом… Я быстро наклонился к ней, обвил рукою ее гибкую талию. "Смотрите наверх! — шепнул я ей, — это ничего, только не бойтесь; я с вами".

[¶46] She grew better; she was about to disengage herself from my arm, but I clasped her tender, soft figure in a still closer embrace; my cheek almost touched hers, from which was wafted flame. “What are you doing to me?... Oh, Heaven!”...

> Russian: Ей стало лучше; она хотела освободиться от моей руки, но я еще крепче обвил ее нежный мягкий стан; моя щека почти касалась ее щеки; от нее веяло пламенем. — Что вы со мною делаете? Боже мой!..

[¶47] I paid no attention to her alarm and confusion, and my lips touched her tender cheek. She shuddered, but said nothing. We were riding behind the others: nobody saw us. When we made our way out on the bank, the horses were all put to the trot. Princess Mary kept hers back; I remained beside her. It was evident that my silence was making her uneasy, but I swore to myself that I would not speak a single word--out of curiosity. I wanted to see how she would extricate herself from that embarrassing position. “Either you despise me, or you love me very much!” she said at length, and there were tears in her voice. “Perhaps you want to laugh at me, to excite my soul and then to abandon me... That would be so base, so vile, that the mere supposition... Oh, no!” she added, in a voice of tender trustfulness; “there is nothing in me which would preclude respect; is it not so? Your presumptuous action... I must, I must forgive you for it, because I permitted it... Answer, speak, I want to hear your voice!”... There was such womanly impatience in her last words that, involuntarily, I smiled; happily it was beginning to grow dusk... I made no answer. “You are silent!” she continued; “you wish, perhaps, that I should be the first to tell you that I love you.”...

> Russian: Я не обращал внимания на ее трепет и смущение, и губы мои коснулись ее нежной щечки; она вздрогнула, но ничего не сказала; мы ехали сзади; никто не видал. Когда мы выбрались на берег, то все пустились рысью. Княжна удержала свою лошадь; я остался возле нее; видно было, что ее беспокоило мое молчание, но я поклялся не говорить ни слова — из любопытства. Мне хотелось видеть, как она выпутается из этого затруднительного положения. — Или вы меня презираете, или очень любите! — сказала она наконец голосом, в котором были слезы. — Может быть, вы хотите посмеяться надо мной, возмутить мою душу и потом оставить.-. Это было бы так подло, так низко, что одно предположение… о нет! не правда ли, — прибавила она голосом нежной доверенности, — не правда ли, во мне нет ничего такого, что бы исключало уважение? Ваш дерзкий поступок… я должна, я должна вам его простить, потому что позволила… Отвечайте, говорите же, я хочу слышать ваш голос!.. — В последних словах было такое женское нетерпение, что я невольно улыбнулся; к счастию, начинало смеркаться. Я ничего не отвечал. — Вы молчите? — продолжала она, — вы, может быть, хотите, чтоб я первая вам сказала, что я вас люблю?..

[¶48] I remained silent. “Is that what you wish?” she continued, turning rapidly towards me.... There was something terrible in the determination of her glance and voice. “Why?” I answered, shrugging my shoulders.

> Russian: Я молчал… — Хотите ли этого? — продолжала она, быстро обратясь ко мне… В решительности ее взора и голоса было что-то страшное… — Зачем? — отвечал я, пожав плечами.

[¶49] She struck her horse with her riding-whip and set off at full gallop along the narrow, dangerous road. It all happened so quickly that I was scarcely able to overtake her, and then only by the time she had joined the rest of the company. All the way home she was continually talking and laughing. There was something feverish in her movements; not once did she look in my direction. Everybody observed her unusual gaiety. Princess Ligovski rejoiced inwardly as she looked at her daughter. However, the latter simply has a fit of nerves: she will spend a sleepless night, and will weep. This thought affords me measureless delight: there are moments when I understand the Vampire... And yet I am reputed to be a good fellow, and I strive to earn that designation!

> Russian: Она ударила хлыстом свою лошадь и пустилась во весь дух по узкой, опасной дороге; это произошло так скоро, что я едва мог ее догнать, и то, когда она уж она присоединилась к остальному обществу. До самого дома она говорила и смеялась поминутно. В ее движениях было что-то лихорадочное; На меня не взглянула ни разу. Все заметили эту необыкновенную веселость. И княгиня внутренно радовалось, глядя на свою дочку; а у дочки просто нервический припадок: она проведет ночь без сна и будет плакать. Эта мысль мне доставляет необъятное наслаждение: есть минуты, когда я понимаю Вампира… А еще слыву добрым малым и добиваюсь этого названия!

[¶50] On dismounting, the ladies went into Princess Ligovski’s house. I was excited, and I galloped to the mountains in order to dispel the thoughts which had thronged into my head. The dewy evening breathed an intoxicating coolness. The moon was rising from behind the dark summits. Each step of my unshod horse resounded hollowly in the silence of the gorges. I watered the horse at the waterfall, and then, after greedily inhaling once or twice the fresh air of the southern night. I set off on my way back. I rode through the village. The lights in the windows were beginning to go out; the sentries on the fortress-rampart and the Cossacks in the surrounding pickets were calling out in drawling tones to one another.

> Russian: Слезши с лошадей, дамы вошли к княгине; я был взволнован и поскакал в горы развеять мысли, толпившиеся в голове моей. Росистый вечер дышал упоительной прохладой. Луна подымалась из-за темных вершин. Каждый шаг моей некованой лошади глухо раздавался в молчании ущелий; у водопада я напоил коня, жадно вдохнул в себя раза два свежий воздух южной ночи и пустился в обратный путь. Я ехал через слободку. Огни начинали угасать в окнах; часовые на валу крепости и казаки на окрестных пикетах протяжно перекликались…

[¶51] In one of the village houses, built at the edge of a ravine, I noticed an extraordinary illumination. At times, discordant murmurs and shouting could be heard, proving that a military carouse was in full swing. I dismounted and crept up to the window. The shutter had not been made fast, and I could see the banqueters and catch what they were saying. They were talking about me. The captain of dragoons, flushed with wine, struck the table with his fist, demanding attention. “Gentlemen!” he said, “this won’t do! Pechorin must be taught a lesson! These Petersburg fledglings always carry their heads high until they get a slap in the face! He thinks that because he always wears clean gloves and polished boots he is the only one who has ever lived in society. And what a haughty smile! All the same, I am convinced that he is a coward--yes, a coward!” “I think so too,” said Grushnitski. “He is fond of getting himself out of trouble by pretending to be only having a joke. I once gave him such a talking to that anyone else in his place would have cut me to pieces on the spot. But Pechorin turned it all to the ridiculous side. I, of course, did not call him out because that was his business, but he did not care to have anything more to do with it.” “Grushnitski is angry with him for having captured Princess Mary from him,” somebody said. “That’s a new idea! It is true I did run after Princess Mary a little, but I left off at once because I do not want to get married; and it is against my rules to compromise a girl.” “Yes, I assure you that he is a coward of the first water, I mean Pechorin, not Grushnitski--but Grushnitski is a fine fellow, and, besides, he is my true friend!” the captain of dragoons went on. “Gentlemen! Nobody here stands up for him? Nobody? So much the better! Would you like to put his courage to the test? It would be amusing”... “We would; but how?” “Listen here, then: Grushnitski in particular is angry with him--therefore to Grushnitski falls the chief part. He will pick a quarrel over some silly trifle or other, and will challenge Pechorin to a duel... Wait a bit; here is where the joke comes in... He will challenge him to a duel; very well! The whole proceeding--challenge, preparations, conditions--will be as solemn and awe-inspiring as possible--I will see to that. I will be your second, my poor friend! Very well! Only here is the rub; we will put no bullets in the pistols. I can answer for it that Pechorin will turn coward--I will place them six paces apart, devil take it! Are you agreed, gentlemen?” “Splendid idea!... Agreed!... And why not?”... came from all sides. “And you, Grushnitski?”

> Russian: В одном из домов слободки, построенном на краю обрыва, заметил я чрезвычайное освещение; по временам раздавался нестройный говор и крики, изобличавшие военную пирушку. Я слез и подкрался к окну; неплотно притворенный ставень позволил мне видеть пирующих и расслышать их слова. Говорили обо мне. Драгунский капитан, разгоряченный вином, ударил по столу кулаком, требуя внимания. — Господа! — сказал он, — это ни на что не похоже. Печорина надо проучить! Эти петербургские слетки всегда зазнаются, пока их не ударишь по носу! Он думает, что он только один и жил в свете, оттого что носит всегда чистые перчатки и вычищенные сапоги. — И что за надменная улыбка! А я уверен между тем, что он трус, — да, трус! — Я думаю тоже, — сказал Грушницкий. — Он любит отшучиваться. Я раз ему таких вещей наговорил, что другой бы меня изрубил на месте, а Печорин все обратил в смешную сторону. Я, разумеется, его не вызвал, потому что это было его дело; да не хотел и связываться… — Грушницкий на него зол за то, что он отбил у него княжну, — сказал кто-то. — Вот еще что вздумали! Я, правда, немножко волочился за княжной, да и тотчас отстал, потому что не хочу жениться, а компрометировать девушку не в моих правилах. — Да я вас уверяю, что он первейший трус, то есть Печорин, а не Грушницкий, — о, Грушницкий молодец, и притом он мой истинный друг! — сказал опять драгунский капитан. — Господа! никто здесь его не защищает? Никто? тем лучше! Хотите испытать его храбрость? Это нас позабавит… — Хотим; только как? — А вот слушайте: Грушницкий на него особенно сердит — ему первая роль! Он придерется к какой-нибудь глупости и вызовет Печорина на дуэль… Погодите; вот в этом-то и штука… Вызовет на дуэль: хорошо! Все это — вызов, приготовления, условия — будет как можно торжественнее и ужаснее, — я за это берусь; я буду твоим секундантом, мой бедный друг! Хорошо! Только вот где закорючка: в пистолеты мы не положим пуль. Уж я вам отвечаю, что Печорин струсит — на шести шагах их поставлю, черт возьми! Согласны ли, господа? — Славно придумано! согласны! почему же нет? — раздалось со всех сторон. — А ты, Грушницкий?

[¶52] Tremblingly I awaited Grushnitski’s answer. I was filled with cold rage at the thought that, but for an accident, I might have made myself the laughing-stock of those fools. If Grushnitski had not agreed, I should have thrown myself upon his neck; but, after an interval of silence, he rose from his place, extended his hand to the captain, and said very gravely: “Very well, I agree!”

> Russian: Я с трепетом ждал ответ Грушницкого; холодная злость овладела мною при мысли, что если б не случай, то я мог бы сделаться посмешищем этих дураков. Если б Грушницкий не согласился, я бросился б ему на шею. Но после некоторого молчания он встал с своего места, протянул руку капитану и сказал очень важно: "Хорошо, я согласен".

[¶53] It would be difficult to describe the enthusiasm of that honourable company. I returned home, agitated by two different feelings. The first was sorrow. “Why do they all hate me?” I thought--“why? Have I affronted anyone? No. Can it be that I am one of those men the mere sight of whom is enough to create animosity?” And I felt a venomous rage gradually filling my soul. “Have a care, Mr. Grushnitski!” I said, walking up and down the room: “I am not to be jested with like this! You may pay dearly for the approbation of your foolish comrades. I am not your toy!”...

> Russian: Трудно описать восторг всей честной компании. Я вернулся домой, волнуемый двумя различными чувствами. Первое было грусть. "За что они все меня ненавидят? — думал я. — За что? Обидел ли я кого-нибудь? Нет. Неужели я принадлежу к числу тех людей, которых один вид уже порождает недоброжелательство?" И я чувствовал, что ядовитая злость мало-помалу наполняла мою душу. "Берегись, господин Грушницкий! — говорил я, прохаживаясь взад и вперед по комнате. — Со мной этак не шутят. Вы дорого можете заплатить за одобрение ваших глупых товарищей. Я вам не игрушка!.."

[¶54] I got no sleep that night. By daybreak I was as yellow as an orange. In the morning I met Princess Mary at the well. “You are ill?” she said, looking intently at me. “I did not sleep last night.” “Nor I either... I was accusing you... perhaps groundlessly. But explain yourself, I can forgive you everything”... “Everything?”... “Everything... only speak the truth... and be quick... You see, I have been thinking a good deal, trying to explain, to justify, your behaviour. Perhaps you are afraid of opposition on the part of my relations... that will not matter. When they learn”... Her voice shook. “I will win them over by entreaties. Or, is it your own position?... But you know that I can sacrifice everything for the sake of the man I love... Oh, answer quickly--have pity... You do not despise me--do you?” She seized my hand. Princess Ligovski was walking in front of us with Vera’s husband, and had not seen anything; but we might have been observed by some of the invalids who were strolling about--the most inquisitive gossips of all inquisitive folk--and I rapidly disengaged my hand from her passionate pressure. “I will tell you the whole truth,” I answered. “I will not justify myself, nor explain my actions: I do not love you.”

> Russian: Я не спал всю ночь. К утру я был желт, как померанец. Поутру я встретил княжну у колодца. — Вы больны? — сказала она, пристально посмотрев на меня. — Я не спал ночь. — И я также… я вас обвиняла… может быть, напрасно? Но объяснитесь, я могу вам простить все… — Все ли?.. — Все… только говорите правду… только скорее… Видите ли, я много думала, старалась объяснить, оправдать ваше поведение; может быть, вы боитесь препятствий со стороны моих родных… это ничего; когда они узнают… (ее голос задрожал) я их упрошу. Или ваше собственное положение… но знайте, что я всем могу пожертвовать для того, которого люблю… О, отвечайте скорее, сжальтесь… Вы меня не презираете, не правда ли? Она схватила меня за руки. Княгиня шла впереди нас с мужем Веры и ничего не видала; но нас могли видеть гуляющие больные, самые любопытные сплетники из всех любопытных, и я быстро освободил свою руку от ее страстного пожатия. — Я вам скажу всю истину, — отвечал я княжне, — не буду оправдываться, ни объяснять своих поступков; я вас не люблю…