---
title: "A Hero of Our Time · Герой нашего времени"
author: "Mikhail Lermontov"
translator: "J. H. Wisdom and Marr Murray"
title_ru: "Герой нашего времени"
author_ru: "Михаил Лермонтов"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 2 of 14
url: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/2/
cite: "Mikhail Lermontov, tr. J. H. Wisdom and Marr Murray, A Hero of Our Time · Герой нашего времени, section 2. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/2/"
---

# A Hero of Our Time · Герой нашего времени

*Mikhail Lermontov, tr. J. H. Wisdom and Marr Murray*

Russian: Герой нашего времени, Михаил Лермонтов

Pechorin, bored, brilliant and cruel, seen first through others’ eyes and then in his own journal: five stories of the Caucasus that made the first Russian psychological novel.

## 2. Bela · Бэла · 1

Source: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/2/#p-N

[¶0] I was travelling post from Tiflis. All the luggage I had in my cart consisted of one small portmanteau half filled with travelling-notes on Georgia; of these the greater part has been lost, fortunately for you; but the portmanteau itself and the rest of its contents have remained intact, fortunately for me.

> Russian: Я ехал на перекладных из Тифлиса. Вся поклажа моей тележки состояла из одного небольшого чемодана, который до половины был набит путевыми записками о Грузии. Большая часть из них, к счастию для вас, потеряна, а чемодан с остальными вещами, к счастью для меня, остался цел.

[¶1] As I entered the Koishaur Valley the sun was disappearing behind the snow-clad ridge of the mountains. In order to accomplish the ascent of Mount Koishaur by nightfall, my driver, an Ossete, urged on the horses indefatigably, singing zealously the while at the top of his voice.

> Russian: Уж солнце начинало прятаться за снеговой хребет, когда я въехал в Койшаурскую долину. Осетин-извозчик неутомимо погонял лошадей, чтоб успеть до ночи взобраться на Койшаурскую гору, и во все горло распевал песни.

[¶2] What a glorious place that valley is! On every hand are inaccessible mountains, steep, yellow slopes scored by water-channels, and reddish rocks draped with green ivy and crowned with clusters of plane-trees. Yonder, at an immense height, is the golden fringe of the snow. Down below rolls the River Aragva, which, after bursting noisily forth from the dark and misty depths of the gorge, with an unnamed stream clasped in its embrace, stretches out like a thread of silver, its waters glistening like a snake with flashing scales.

> Russian: Славное место эта долина! Со всех сторон горы неприступные, красноватые скалы, обвешанные зеленым плющом и увенчанные купами чинар, желтые обрывы, исчерченные промоинами, а там высоко-высоко золотая бахрома снегов, а внизу Арагва, обнявшись с другой безыменной речкой, шумно вырывающейся из черного, полного мглою ущелья, тянется серебряною нитью и сверкает, как змея своею чешуею.

[¶3] Arrived at the foot of Mount Koishaur, we stopped at a dukhan. About a score of Georgians and mountaineers were gathered there in a noisy crowd, and, close by, a caravan of camels had halted for the night. I was obliged to hire oxen to drag my cart up that accursed mountain, as it was now autumn and the roads were slippery with ice. Besides, the mountain is about two versts in length.

> Russian: Подъехав к подошве Койшаурской горы, мы остановились возле духана. Тут толпилось шумно десятка два грузин и горцев; поблизости караван верблюдов остановился для ночлега. Я должен был нанять быков, чтоб втащить мою тележку на эту проклятую гору, потому что была уже осень и гололедица, — а эта гора имеет около двух верст длины.

[¶4] There was no help for it, so I hired six oxen and a few Ossetes. One of the latter shouldered my portmanteau, and the rest, shouting almost with one voice, proceeded to help the oxen.

> Russian: Нечего делать, я нанял шесть быков и нескольких осетин. Один из них взвалил себе на плечи мой чемодан, другие стали помогать быкам почти одним криком.

[¶5] Following mine there came another cart, which I was surprised to see four oxen pulling with the greatest ease, notwithstanding that it was loaded to the top. Behind it walked the owner, smoking a little, silver-mounted Kabardian pipe. He was wearing a shaggy Circassian cap and an officer’s overcoat without epaulettes, and he seemed to be about fifty years of age. The swarthiness of his complexion showed that his face had long been acquainted with Transcaucasian suns, and the premature greyness of his moustache was out of keeping with his firm gait and robust appearance. I went up to him and saluted. He silently returned my greeting and emitted an immense cloud of smoke. “We are fellow-travellers, it appears.”

> Russian: За моею тележкою четверка быков тащила другую как ни в чем не бывало, несмотря на то, что она была доверху накладена. Это обстоятельство меня удивило. За нею шел ее хозяин, покуривая из маленькой кабардинской трубочки, обделанной в серебро. На нем был офицерский сюртук без эполет и черкесская мохнатая шапка. Он казался лет пятидесяти; смуглый цвет лица его показывал, что оно давно знакомо с закавказским солнцем, и преждевременно поседевшие усы не соответствовали его твердой походке и бодрому виду. Я подошел к нему и поклонился: он молча отвечал мне на поклон и пустил огромный клуб дыма. — Мы с вами попутчики, кажется?

[¶6] Again he bowed silently. “I suppose you are going to Stavropol?” “Yes, sir, exactly--with Government things.” “Can you tell me how it is that that heavily-laden cart of yours is being drawn without any difficulty by four oxen, whilst six cattle are scarcely able to move mine, empty though it is, and with all those Ossetes helping?”

> Russian: Он молча опять поклонился. — Вы, верно, едете в Ставрополь? — Так-с точно… с казенными вещами. — Скажите, пожалуйста, отчего это вашу тяжелую тележку четыре быка тащат шутя, а мою, пустую, шесть скотов едва подвигают с помощью этих осетин?

[¶7] He smiled slyly and threw me a meaning glance. “You have not been in the Caucasus long, I should say?” “About a year,” I answered. He smiled a second time. “Well?” “Just so, sir,” he answered. “They’re terrible beasts, these Asiatics! You think that all that shouting means that they are helping the oxen? Why, the devil alone can make out what it is they do shout. The oxen understand, though; and if you were to yoke as many as twenty they still wouldn’t budge so long as the Ossetes shouted in that way of theirs.... Awful scoundrels! But what can you make of them? They love extorting money from people who happen to be travelling through here. The rogues have been spoiled! You wait and see: they will get a tip out of you as well as their hire. I know them of old, they can’t get round me!” “You have been serving here a long time?” “Yes, I was here under Aleksei Petrovich,” he answered, assuming an air of dignity. “I was a sub-lieutenant when he came to the Line; and I was promoted twice, during his command, on account of actions against the mountaineers.” “And now--?” “Now I’m in the third battalion of the Line. And you yourself?”

> Russian: Он лукаво улыбнулся и значительно взглянул на меня. — Вы, верно, недавно на Кавказе? — С год, — отвечал я. Он улыбнулся вторично. — А что ж? — Да так-с! Ужасные бестии эти азиаты! Вы думаете, они помогают, что кричат? А черт их разберет, что они кричат? Быки-то их понимают; запрягите хоть двадцать, так коли они крикнут по-своему, быки все ни с места… Ужасные плуты! А что с них возьмешь?.. Любят деньги драть с проезжающих… Избаловали мошенников! Увидите, они еще с вас возьмут на водку. Уж я их знаю, меня не проведут! — А вы давно здесь служите? — Да, я уж здесь служил при Алексее Петровиче1, — отвечал он, приосанившись. — Когда он приехал на Линию, я был подпоручиком, — прибавил он, — и при нем получил два чина за дела против горцев. — А теперь вы?.. — Теперь считаюсь в третьем линейном батальоне. А вы, смею спросить?..

[¶8] I told him. With this the conversation ended, and we continued to walk in silence, side by side. On the summit of the mountain we found snow. The sun set, and--as usually is the case in the south--night followed upon the day without any interval of twilight. Thanks, however, to the sheen of the snow, we were able easily to distinguish the road, which still went up the mountain-side, though not so steeply as before. I ordered the Ossetes to put my portmanteau into the cart, and to replace the oxen by horses. Then for the last time I gazed down upon the valley; but the thick mist which had gushed in billows from the gorges veiled it completely, and not a single sound now floated up to our ears from below. The Ossetes surrounded me clamorously and demanded tips; but the staff-captain shouted so menacingly at them that they dispersed in a moment. “What a people they are!” he said. “They don’t even know the Russian for ‘bread,’ but they have mastered the phrase ‘Officer, give us a tip!’ In my opinion, the very Tartars are better, they are no drunkards, anyhow.”...

> Russian: Я сказал ему. Разговор этим кончился и мы продолжали молча идти друг подле друга. На вершине горы нашли мы снег. Солнце закатилось, и ночь последовала за днем без промежутка, как это обыкновенно бывает на юге; но благодаря отливу снегов мы легко могли различать дорогу, которая все еще шла в гору, хотя уже не так круто. Я велел положить чемодан свой в тележку, заменить быков лошадьми и в последний раз оглянулся на долину; но густой туман, нахлынувший волнами из ущелий, покрывал ее совершенно, ни единый звук не долетал уже оттуда до нашего слуха. Осетины шумно обступили меня и требовали на водку; но штабс-капитан так грозно на них прикрикнул, что они вмиг разбежались. — Ведь этакий народ! — сказал он, — и хлеба по-русски назвать не умеет, а выучил: "Офицер, дай на водку!" Уж татары по мне лучше: те хоть непьющие…

[¶9] We were now within a verst or so of the Station. Around us all was still, so still, indeed, that it was possible to follow the flight of a gnat by the buzzing of its wings. On our left loomed the gorge, deep and black. Behind it and in front of us rose the dark-blue summits of the mountains, all trenched with furrows and covered with layers of snow, and standing out against the pale horizon, which still retained the last reflections of the evening glow. The stars twinkled out in the dark sky, and in some strange way it seemed to me that they were much higher than in our own north country. On both sides of the road bare, black rocks jutted out; here and there shrubs peeped forth from under the snow; but not a single withered leaf stirred, and amid that dead sleep of nature it was cheering to hear the snorting of the three tired post-horses and the irregular tinkling of the Russian bell. “We will have glorious weather to-morrow,” I said. The staff-captain answered not a word, but pointed with his finger to a lofty mountain which rose directly opposite us. “What is it?” I asked. “Mount Gut.” “Well, what then?” “Don’t you see how it is smoking?”

> Russian: До станции оставалось еще с версту. Кругом было тихо, так тихо, что по жужжанию комара можно было следить за его полетом. Налево чернело глубокое ущелье; за ним и впереди нас темно-синие вершины гор, изрытые морщинами, покрытые слоями снега, рисовались на бледном небосклоне, еще сохранявшем последний отблеск зари. На темном небе начинали мелькать звезды, и странно, мне показалось, что оно гораздо выше, чем у нас на севере. По обеим сторонам дороги торчали голые, черные камни; кой-где из-под снега выглядывали кустарники, но ни один сухой листок не шевелился, и весело было слышать среди этого мертвого сна природы фырканье усталой почтовой тройки и неровное побрякиванье русского колокольчика. — Завтра будет славная погода! — сказал я. Штабс-капитан не отвечал ни слова и указал мне пальцем на высокую гору, поднимавшуюся прямо против нас. — Что ж это? — спросил я. — Гуд-гора. — Ну так что ж? — Посмотрите, как курится.

[¶10] True enough, smoke was rising from Mount Gut. Over its sides gentle cloud-currents were creeping, and on the summit rested one cloud of such dense blackness that it appeared like a blot upon the dark sky.

> Russian: И в самом деле, Гуд-гора курилась; по бокам ее ползали легкие струйки — облаков, а на вершине лежала черная туча, такая черная, что на темном небе она казалась пятном.

[¶11] By this time we were able to make out the Post Station and the roofs of the huts surrounding it; the welcoming lights were twinkling before us, when suddenly a damp and chilly wind arose, the gorge rumbled, and a drizzling rain fell. I had scarcely time to throw my felt cloak round me when down came the snow. I looked at the staff-captain with profound respect. “We shall have to pass the night here,” he said, vexation in his tone. “There’s no crossing the mountains in such a blizzard.--I say, have there been any avalanches on Mount Krestov?” he inquired of the driver. “No, sir,” the Ossete answered; “but there are a great many threatening to fall--a great many.”

> Russian: Уж мы различали почтовую станцию, кровли окружающих ее саклей. и перед нами мелькали приветные огоньки, когда пахнул сырой, холодный ветер, ущелье загудело и пошел мелкий дождь. Едва успел я накинуть бурку, как повалил снег. Я с благоговением посмотрел на штабс-капитана… — Нам придется здесь ночевать, — сказал он с досадою, — в такую метель через горы не переедешь. Что? были ль обвалы на Крестовой? — спросил он извозчика. — Не было, господин, — отвечал осетин-извозчик, — а висит много, много.

[¶12] Owing to the lack of a travellers’ room in the Station, we were assigned a night’s lodging in a smoky hut. I invited my fellow-traveller to drink a tumbler of tea with me, as I had brought my cast-iron teapot--my only solace during my travels in the Caucasus.

> Russian: За неимением комнаты для проезжающих на станции, нам отвели ночлег в дымной сакле. Я пригласил своего спутника выпить вместе стакан чая, ибо со мной был чугунный чайник — единственная отрада моя в путешествиях по Кавказу.

[¶13] One side of the hut was stuck against the cliff, and three wet and slippery steps led up to the door. I groped my way in and stumbled up against a cow (with these people the cow-house supplies the place of a servant’s room). I did not know which way to turn--sheep were bleating on the one hand and a dog growling on the other. Fortunately, however, I perceived on one side a faint glimmer of light, and by its aid I was able to find another opening by way of a door. And here a by no means uninteresting picture was revealed. The wide hut, the roof of which rested on two smoke-grimed pillars, was full of people. In the centre of the floor a small fire was crackling, and the smoke, driven back by the wind from an opening in the roof, was spreading around in so thick a shroud that for a long time I was unable to see about me. Seated by the fire were two old women, a number of children and a lank Georgian--all of them in tatters. There was no help for it! We took refuge by the fire and lighted our pipes; and soon the teapot was singing invitingly. “Wretched people, these!” I said to the staff-captain, indicating our dirty hosts, who were silently gazing at us in a kind of torpor. “And an utterly stupid people too!” he replied. “Would you believe it, they are absolutely ignorant and incapable of the slightest civilisation! Why even our Kabardians or Chechenes, robbers and ragamuffins though they be, are regular dare-devils for all that. Whereas these others have no liking for arms, and you’ll never see a decent dagger on one of them! Ossetes all over!” “You have been a long time in the Chechenes’ country?” “Yes, I was quartered there for about ten years along with my company in a fortress, near Kamennyi Brod. Do you know the place?”

> Russian: Сакля была прилеплена одним боком к скале; три скользкие, мокрые ступени вели к ее двери. Ощупью вошел я и наткнулся на корову (хлев у этих людей заменяет лакейскую). Я не знал, куда деваться: тут блеют овцы, там ворчит собака. К счастью, в стороне блеснул тусклый свет и помог мне найти другое отверстие наподобие двери. Тут открылась картина довольно занимательная: широкая сакля, которой крыша опиралась на два закопченные столба, была полна народа. Посередине трещал огонек, разложенный на земле, и дым, выталкиваемый обратно ветром из отверстия в крыше, расстилался вокруг такой густой пеленою, что я долго не мог осмотреться; у огня сидели две старухи, множество детей и один худощавый грузин, все в лохмотьях. Нечего было делать, мы приютились у огня, закурили трубки, и скоро чайник зашипел приветливо. — Жалкие люди! — сказал я штабс-капитану, указывая на наших грязных хозяев, которые молча на нас смотрели в каком-то остолбенении. — Преглупый народ! — отвечал он. — Поверите ли? ничего не умеют, не способны ни к какому образованию! Уж по крайней мере наши кабардинцы или чеченцы хотя разбойники, голыши, зато отчаянные башки, а у этих и к оружию никакой охоты нет: порядочного кинжала ни на одном не увидишь. Уж подлинно осетины! — А вы долго были в Чечне? — Да, я лет десять стоял там в крепости с ротою, у Каменного Брода, — знаете?

[¶14] “I have heard the name.” “I can tell you, my boy, we had quite enough of those dare-devil Chechenes. At the present time, thank goodness, things are quieter; but in the old days you had only to put a hundred paces between you and the rampart and wherever you went you would be sure to find a shaggy devil lurking in wait for you. You had just to let your thoughts wander and at any moment a lasso would be round your neck or a bullet in the back of your head! Brave fellows, though!”... “You used to have many an adventure, I dare say?” I said, spurred by curiosity. “Of course! Many a one.”...

> Russian: — Слыхал. — Вот, батюшка, надоели нам эти головорезы; нынче, слава богу, смирнее; а бывало, на сто шагов отойдешь за вал, уже где-нибудь косматый дьявол сидит и караулит: чуть зазевался, того и гляди — либо аркан на шее, либо пуля в затылке. А молодцы!.. — А, чай, много с вами бывало приключений? — сказал я, подстрекаемый любопытством. — Как не бывать! бывало…

[¶15] Hereupon he began to tug at his left moustache, let his head sink on to his breast, and became lost in thought. I had a very great mind to extract some little anecdote out of him--a desire natural to all who travel and make notes. Meanwhile, tea was ready. I took two travelling-tumblers out of my portmanteau, and, filling one of them, set it before the staff-captain. He sipped his tea and said, as if speaking to himself, “Yes, many a one!” This exclamation gave me great hopes. Your old Caucasian officer loves, I know, to talk and yarn a bit; he so rarely succeeds in getting a chance to do so. It may be his fate to be quartered five years or so with his company in some out-of-the-way place, and during the whole of that time he will not hear “good morning” from a soul (because the sergeant says “good health”). And, indeed, he would have good cause to wax loquacious--with a wild and interesting people all around him, danger to be faced every day, and many a marvellous incident happening. It is in circumstances like this that we involuntarily complain that so few of our countrymen take notes. “Would you care to put some rum in your tea?” I said to my companion. “I have some white rum with me--from Tiflis; and the weather is cold now.” “No, thank you, sir; I don’t drink.” “Really?” “Just so. I have sworn off drinking. Once, you know, when I was a sub-lieutenant, some of us had a drop too much. That very night there was an alarm, and out we went to the front, half seas over! We did catch it, I can tell you, when Aleksei Petrovich came to hear about us! Heaven save us, what a rage he was in! He was within an ace of having us court-martialled. That’s just how things happen! You might easily spend a whole year without seeing a soul; but just go and have a drop and you’re a lost man!”

> Russian: Тут он начал щипать левый ус, повесил голову и призадумался. Мне страх хотелось вытянуть из него какую-нибудь историйку — желание, свойственное всем путешествующим и записывающим людям. Между тем чай поспел; я вытащил из чемодана два походных стаканчика, налил и поставил один перед ним. Он отхлебнул и сказал как будто про себя: "Да, бывало!" Это восклицание подало мне большие надежды. Я знаю, старые кавказцы любят поговорить, порассказать; им так редко это удается: другой лет пять стоит где-нибудь в захолустье с ротой, и целые пять лет ему никто не скажет "здравствуйте" (потому что фельдфебель говорит "здравия желаю"). А поболтать было бы о чем: кругом народ дикий, любопытный; каждый день опасность, случаи бывают чудные, и тут поневоле пожалеешь о том, что у нас так мало записывают. — Не хотите ли подбавить рому? — сказал я своему собеседнику, — у меня есть белый из Тифлиса; теперь холодно. — Нет-с, благодарствуйте, не пью. — Что так? — Да так. Я дал себе заклятье. Когда я был еще подпоручиком, раз, знаете, мы подгуляли между собой, а ночью сделалась тревога; вот мы и вышли перед фрунт навеселе, да уж и досталось нам, как Алексей Петрович узнал: не дай господи, как он рассердился! чуть-чуть не отдал под суд. Оно и точно: другой раз целый год живешь, никого не видишь, да как тут еще водка — пропадший человек!

[¶16] On hearing this I almost lost hope. “Take the Circassians, now,” he continued; “once let them drink their fill of buza at a wedding or a funeral, and out will come their knives. On one occasion I had some difficulty in getting away with a whole skin, and yet it was at the house of a ‘friendly’ prince, where I was a guest, that the affair happened.” “How was that?” I asked. “Here, I’ll tell you.”... He filled his pipe, drew in the smoke, and began his story. “YOU see, sir,” said the staff-captain, “I was quartered, at the time, with a company in a fortress beyond the Terek--getting on for five years ago now. One autumn day, a transport arrived with provisions, in charge of an officer, a young man of about twenty-five. He reported himself to me in full uniform, and announced that he had been ordered to remain in the fortress with me. He was so very elegant, his complexion so nice and white, his uniform so brand new, that I immediately guessed that he had not been long with our army in the Caucasus. “‘I suppose you have been transferred from Russia?’ I asked. “‘Exactly, captain,’ he answered. “I took him by the hand and said: “‘I’m delighted to see you--delighted! It will be a bit dull for you... but there, we will live together like a couple of friends. But, please, call me simply “Maksim Maksimych”; and, tell me, what is this full uniform for? Just wear your forage-cap whenever you come to me!’ “Quarters were assigned to him and he settled down in the fortress.” “What was his name?” I asked Maksim Maksimych. “His name was Grigori Aleksandrovich Pechorin. He was a splendid fellow, I can assure you, but a little peculiar. Why, to give you an instance, one time he would stay out hunting the whole day, in the rain and cold; the others would all be frozen through and tired out, but he wouldn’t mind either cold or fatigue. Then, another time, he would be sitting in his own room, and, if there was a breath of wind, he would declare that he had caught cold; if the shutters rattled against the window he would start and turn pale: yet I myself have seen him attack a boar single-handed. Often enough you couldn’t drag a word out of him for hours together; but then, on the other hand, sometimes, when he started telling stories, you would split your sides with laughing. Yes, sir, a very eccentric man; and he must have been wealthy too. What a lot of expensive trinkets he had!”...

> Russian: Услышав это, я почти потерял надежду. — Да вот хоть черкесы, — продолжал он, — как напьются бузы на свадьбе или на похоронах, так и пошла рубка. Я раз насилу ноги унес, а еще у мирнова князя был в гостях. — Как же это случилось? — Вот (он набил трубку, затянулся и начал рассказывать), вот изволите видеть, я тогда стоял в крепости за Тереком с ротой — этому скоро пять лет. Раз, осенью пришел транспорт с провиантом; в транспорте был офицер, молодой человек лет двадцати пяти. Он явился ко мне в полной форме и объявил, что ему велено остаться у меня в крепости. Он был такой тоненький, беленький, на нем мундир был такой новенький, что я тотчас догадался, что он на Кавказе у нас недавно. "Вы, верно, — спросил я его, — переведены сюда из России?" — «Точно так, господин штабс-капитан", — отвечал он. Я взял его за руку и сказал: "Очень рад, очень рад. Вам будет немножко скучно… ну да мы с вами будем жить по-приятельски… Да, пожалуйста, зовите меня просто Максим Максимыч, и, пожалуйста, — к чему эта полная форма? приходите ко мне всегда в фуражке". Ему отвели квартиру, и он поселился в крепости. — А как его звали? — спросил я Максима Максимыча. — Его звали… Григорием Александровичем Печориным. Славный был малый, смею вас уверить; только немножко странен. Ведь, например, в дождик, в холод целый день на охоте; все иззябнут, устанут — а ему ничего. А другой раз сидит у себя в комнате, ветер пахнет, уверяет, что простудился; ставнем стукнет, он вздрогнет и побледнеет; а при мне ходил на кабана один на один; бывало, по целым часам слова не добьешься, зато уж иногда как начнет рассказывать, так животики надорвешь со смеха… Да-с, с большими был странностями, и, должно быть, богатый человек: сколько у него было разных дорогих вещиц!..

[¶17] “Did he stay there long with you?” I went on to ask. “Yes, about a year. And, for that very reason, it was a memorable year to me. He gave me a great deal of trouble--but there, let bygones be bygones!... You see, it is true enough, there are people like that, fated from birth to have all sorts of strange things happening to them!” “Strange?” I exclaimed, with an air of curiosity, as I poured out some tea. “WELL, then, I’ll tell you,” said Maksim Maksimych. “About six versts from the fortress there lived a certain ‘friendly’ prince. His son, a brat of about fifteen, was accustomed to ride over to visit us. Not a day passed but he would come, now for one thing, now for another. And, indeed, Grigori Aleksandrovich and I spoiled him. What a dare-devil the boy was! Up to anything, picking up a cap at full gallop, or bringing things down with his gun! He had one bad quality; he was terribly greedy for money. Once, for the fun of the thing, Grigori Aleksandrovich promised to give him a ducat if he would steal the best he-goat from his father’s herd for him; and, what do you think? The very next night he came lugging it in by the horns! At times we used to take it into our heads to tease him, and then his eyes would become bloodshot and his hand would fly to his dagger immediately. “‘You’ll be losing your life if you are not careful, Azamat,’ I would say to him. ‘That hot head of yours will get you into trouble.’

> Russian: — А долго он с вами жил? — спросил я опять. — Да с год. Ну да уж зато памятен мне этот год; наделал он мне хлопот, не тем будь помянут! Ведь есть, право, этакие люди, у которых на роду написано, что с ними должны случаться разные необыкновенные вещи! — Необыкновенные? — воскликнул я с видом любопытства, подливая ему чая. — А вот я вам расскажу. Верст шесть от крепости жил один мирной князь. Сынишка его, мальчик лет пятнадцати, повадился к нам ездит: всякий день, бывало, то за тем, то за другим; и уж точно, избаловали мы его с Григорием Александровичем. А уж какой был головорез, проворный на что хочешь: шапку ли поднять на всем скаку, из ружья ли стрелять. Одно было в нем нехорошо: ужасно падок был на деньги. Раз, для смеха, Григорий Александрович обещался ему дать червонец, коли он ему украдет лучшего козла из отцовского стада; и что ж вы думаете? на другую же ночь притащил его за рога. А бывало, мы его вздумаем дразнить, так глаза кровью и нальются, и сейчас за кинжал. "Эй, Азамат, не сносить тебе головы, — говорил я ему, яман2 будет твоя башка!"

[¶18] “On one occasion, the old prince himself came to invite us to the wedding of his eldest daughter; and, as we were guest-friends with him, it was impossible to decline, Tartar though he was. We set off. In the village we were met by a number of dogs, all barking loudly. The women, when they saw us coming, hid themselves, but those whose faces we were able to get a view of were far from being beauties. “‘I had a much better opinion of the Circassian women,’ remarked Grigori Aleksandrovich. “‘Wait a bit!’ I answered, with a smile; I had my own views on the subject.

> Russian: Раз приезжает сам старый князь звать нас на свадьбу: он отдавал старшую дочь замуж, а мы были с ним кунаки: так нельзя же, знаете, отказаться, хоть он и татарин. Отправились. В ауле множество собак встретило нас громким лаем. Женщины, увидя нас, прятались; те, которых мы могли рассмотреть в лицо, были далеко не красавицы. "Я имел гораздо лучшее мнение о черкешенках", — сказал мне Григорий Александрович. "Погодите!" — отвечал я, усмехаясь. У меня было свое на уме.

[¶19] “A number of people had already gathered at the prince’s hut. It is the custom of the Asiatics, you know, to invite all and sundry to a wedding. We were received with every mark of honour and conducted to the guest-chamber. All the same, I did not forget quietly to mark where our horses were put, in case anything unforeseen should happen.” “How are weddings celebrated amongst them?” I asked the staff-captain. “Oh, in the usual way. First of all, the Mullah reads them something out of the Koran; then gifts are bestowed upon the young couple and all their relations; the next thing is eating and drinking of buza, then the dance on horseback; and there is always some ragamuffin, bedaubed with grease, bestriding a wretched, lame jade, and grimacing, buffooning, and making the worshipful company laugh. Finally, when darkness falls, they proceed to hold what we should call a ball in the guest-chamber. A poor, old greybeard strums on a three-stringed instrument--I forget what they call it, but anyhow, it is something in the nature of our balalaika. The girls and young children set themselves in two ranks, one opposite the other, and clap their hands and sing. Then a girl and a man come out into the centre and begin to chant verses to each other--whatever comes into their heads--and the rest join in as a chorus. Pechorin and I sat in the place of honour. All at once up came our host’s youngest daughter, a girl of about sixteen, and chanted to Pechorin--how shall I put it?--something in the nature of a compliment.”... “What was it she sang--do you remember?” “It went like this, I fancy: ‘Handsome, they say, are our young horsemen, and the tunics they wear are garnished with silver; but handsomer still is the young Russian officer, and the lace on his tunic is wrought of gold. Like a poplar amongst them he stands, but in gardens of ours such trees will grow not nor bloom!’ “Pechorin rose, bowed to her, put his hand to his forehead and heart, and asked me to answer her. I know their language well, and I translated his reply.

> Russian: У князя в сакле собралось уже множество народа. У азиатов, знаете, обычай всех встречных и поперечных приглашать на свадьбу. Нас приняли со всеми почестями и повели в кунацкую. Я, однако ж, не позабыл подметить, где поставили наших лошадей, знаете, для непредвидимого случая. — Как же у них празднуют свадьбу? — спросил я штабс-капитана. — Да обыкновенно. Сначала мулла прочитает им что-то из Корана; потом дарят молодых и всех их родственников, едят, пьют бузу; потом начинается джигитовка, и всегда один какой-нибудь оборвыш, засаленный, на скверной хромой лошаденке, ломается, паясничает, смешит честную компанию; потом, когда смеркнется, в кунацкой начинается, по-нашему сказать, бал. Бедный старичишка бренчит на трехструнной… забыл, как по-ихнему ну, да вроде нашей балалайки. Девки и молодые ребята становятся в две шеренги одна против другой, хлопают в ладоши и поют. Вот выходит одна девка и один мужчина на середину и начинают говорить друг другу стихи нараспев, что попало, а остальные подхватывают хором. Мы с Печориным сидели на почетном месте, и вот к нему подошла меньшая дочь хозяина, девушка лет шестнадцати, и пропела ему… как бы сказать?.. вроде комплимента. — А что ж такое она пропела, не помните ли? — Да, кажется, вот так: "Стройны, дескать, наши молодые джигиты, и кафтаны на них серебром выложены, а молодой русский офицер стройнее их, и галуны на нем золотые. Он как тополь между ними; только не расти, не цвести ему в нашем саду". Печорин встал, поклонился ей, приложив руку ко лбу и сердцу, и просил меня отвечать ей, я хорошо знаю по-ихнему и перевел его ответ.

[¶20] “When she had left us I whispered to Grigori Aleksandrovich: “‘Well, now, what do you think of her?’ “‘Charming!’ he replied. ‘What is her name?’ “‘Her name is Bela,’ I answered.

> Russian: Когда она от нас отошла, тогда я шепнул Григорью Александровичу: "Ну что, какова?" — "Прелесть! — отвечал он. — А как ее зовут?" — "Ее зовут Бэлою", — отвечал я.

[¶21] “And a beautiful girl she was indeed; her figure was tall and slender, her eyes black as those of a mountain chamois, and they fairly looked into your soul. Pechorin, deep in thought, kept his gaze fixed upon her, and she, for her part, stole glances at him often enough from under her lashes. Pechorin, however, was not the only one who was admiring the pretty princess; another pair of eyes, fixed and fiery, were gazing at her from the corner of the room. I took a good look at their owner, and recognised my old acquaintance Kazbich, who, you must know, was neither exactly ‘friendly’ nor yet the other thing. He was an object of much suspicion, although he had never actually been caught at any knavery. He used to bring rams to our fortress and sell them cheaply; only he never would haggle; whatever he demanded at first you had to give. He would have his throat cut rather than come down in price. He had the reputation of being fond of roaming on the far side of the Kuban with the Abreks; and, to tell the truth, he had a regular thief’s visage. A little, wizened, broad-shouldered fellow he was--but smart, I can tell you, smart as the very devil! His tunic was always worn out and patched, but his weapons were mounted in silver. His horse was renowned throughout Kabardia--and, indeed, a better one it would be impossible to imagine! Not without good reason did all the other horsemen envy Kazbich, and on more than one occasion they had attempted to steal the horse, but they had never succeeded. I seem to see the animal before me now--black as coal, with legs like bow-strings and eyes as fine as Bela’s! How strong he was too! He would gallop as much as fifty versts at a stretch! And he was well trained besides--he would trot behind his master like a dog, and actually knew his voice! Kazbich never used to tether him either--just the very horse for a robber!... “On that evening Kazbich was more sullen than ever, and I noticed that he was wearing a coat of mail under his tunic. ‘He hasn’t got that coat of mail on for nothing,’ I thought. ‘He has some plot in his head, I’ll be bound!’

> Russian: И точно, она была хороша: высокая, тоненькая, глаза черные, как у горной серны, так и заглядывали нам в душу. Печорин в задумчивости не сводил с нее глаз, и она частенько исподлобья на него посматривала. Только не один Печорин любовался хорошенькой княжной: из угла комнаты на нее смотрели другие два глаза, неподвижные, огненные. Я стал вглядываться и узнал моего старого знакомца Казбича. Он, знаете, был не то, чтоб мирной, не то, чтоб немирной. Подозрений на него было много, хоть он ни в какой шалости не был замечен. Бывало, он приводил к нам в крепость баранов и продавал дешево, только никогда не торговался: что запросит, давай, — хоть зарежь, не уступит. Говорили про него, что он любит таскаться на Кубань с абреками, и, правду сказать, рожа у него была самая разбойничья: маленький, сухой, широкоплечий… А уж ловок-то, ловок-то был, как бес! Бешмет всегда изорванный, в заплатках, а оружие в серебре. А лошадь его славилась в целой Кабарде, — и точно, лучше этой лошади ничего выдумать невозможно. Недаром ему завидовали все наездники и не раз пытались ее украсть, только не удавалось. Как теперь гляжу на эту лошадь: вороная, как смоль, ноги — струнки, и глаза не хуже, чем у Бэлы; а какая сила! скачи хоть на пятьдесят верст; а уж выезжена — как собака бегает за хозяином, голос даже его знала! Бывало, он ее никогда и не привязывает. Уж такая разбойничья лошадь!.. В этот вечер Казбич был угрюмее, чем когда-нибудь, и я заметил, что у него под бешметом надета кольчуга. "Недаром на нем эта кольчуга, — подумал я, — уж он, верно, что-нибудь замышляет".

[¶22] “It grew oppressively hot in the hut, and I went out into the air to cool myself. Night had fallen upon the mountains, and a mist was beginning to creep along the gorges. “It occurred to me to pop in under the shed where our horses were standing, to see whether they had their fodder; and, besides, it is never any harm to take precautions. My horse was a splendid one too, and more than one Kabardian had already cast fond glances at it, repeating at the same time: ‘Yakshi tkhe chok yakshi.’ “I stole along the fence. Suddenly I heard voices, one of which I immediately recognised. “It was that of the young pickle, Azamat, our host’s son. The other person spoke less and in a quieter tone. “‘What are they discussing there?’ I wondered. ‘Surely it can’t be my horse!’ I squatted down beside the fence and proceeded to play the eavesdropper, trying not to let slip a single word. At times the noise of songs and the buzz of voices, escaping from the hut, drowned the conversation which I was finding interesting. “‘That’s a splendid horse of yours,’ Azamat was saying. ‘If I were master of a house of my own and had a stud of three hundred mares, I would give half of it for your galloper, Kazbich!’

> Russian: Душно стало в сакле, и я вышел на воздух освежиться. Ночь уж ложилась на горы, и туман начинал бродить по ущельям. Мне вздумалось завернуть под навес, где стояли наши лошади, посмотреть, есть ли у них корм, и притом осторожность никогда не мешает: у меня же была лошадь славная, и уж не один кабардинец на нее умильно поглядывал, приговаривая: "Якши тхе, чек якши!"3 Пробираюсь вдоль забора и вдруг слышу голоса; один голос я тотчас узнал: это был повеса Азамат, сын нашего хозяина; другой говорил реже и тише. "О чем они тут толкуют? — подумал я, — уж не о моей ли лошадке?" Вот присел я у забора и стал прислушиваться, стараясь не пропустить ни одного слова. Иногда шум песен и говор голосов, вылетая из сакли, заглушали любопытный для меня разговор. — Славная у тебя лошадь! — говорил Азамат, — если бы я был хозяин в доме и имел табун в триста кобыл, то отдал бы половину за твоего скакуна, Казбич!

[¶23] “‘Aha! Kazbich!’ I said to myself, and I called to mind the coat of mail. “‘Yes,’ replied Kazbich, after an interval of silence. ‘There is not such another to be found in all Kabardia. Once--it was on the other side of the Terek--I had ridden with the Abreks to seize the Russian herds. We had no luck, so we scattered in different directions. Four Cossacks dashed after me. I could actually hear the cries of the giaours behind me, and in front of me there was a dense forest. I crouched down in the saddle, committed myself to Allah, and, for the first time in my life, insulted my horse with a blow of the whip. Like a bird, he plunged among the branches; the sharp thorns tore my clothing, the dead boughs of the cork-elms struck against my face! My horse leaped over tree-trunks and burst his way through bushes with his chest! It would have been better for me to have abandoned him at the outskirts of the forest and concealed myself in it afoot, but it was a pity to part with him--and the Prophet rewarded me. A few bullets whistled over my head. I could now hear the Cossacks, who had dismounted, running upon my tracks. Suddenly a deep gully opened before me. My galloper took thought--and leaped. His hind hoofs slipped back off the opposite bank, and he remained hanging by his fore-feet. I dropped the bridle and threw myself into the hollow, thereby saving my horse, which jumped out. The Cossacks saw the whole scene, only not one of them got down to search for me, thinking probably that I had mortally injured myself; and I heard them rushing to catch my horse. My heart bled within me. I crept along the hollow through the thick grass--then I looked around: it was the end of the forest. A few Cossacks were riding out from it on to the clearing, and there was my Karagyoz galloping straight towards them. With a shout they all dashed forward. For a long, long time they pursued him, and one of them, in particular, was once or twice almost successful in throwing a lasso over his neck. “I trembled, dropped my eyes, and began to pray. After a few moments I looked up again, and there was my Karagyoz flying along, his tail waving--free as the wind; and the giaours, on their jaded horses, were trailing along far behind, one after another, across the steppe. Wallah! It is true--really true! Till late at night I lay in the hollow. Suddenly--what do you think, Azamat? I heard in the darkness a horse trotting along the bank of the hollow, snorting, neighing, and beating the ground with his hoofs. I recognised my Karagyoz’s voice; ‘twas he, my comrade!”... Since that time we have never been parted!’

> Russian: «А! Казбич!" — подумал я и вспомнил кольчугу. — Да, — отвечал Казбич после некоторого молчания, — в целой Кабарде не найдешь такой. Раз, — это было за Тереком, — я ездил с абреками отбивать русские табуны; нам не посчастливилось, и мы рассыпались кто куда. За мной неслись четыре казака; уж я слышал за собою крики гяуров, и передо мною был густой лес. Прилег я на седло, поручил себе аллаху и в первый раз в жизни оскорбил коня ударом плети. Как птица нырнул он между ветвями; острые колючки рвали мою одежду, сухие сучья карагача били меня по лицу. Конь мой прыгал через пни, разрывал кусты грудью. Лучше было бы мне его бросить у опушки и скрыться в лесу пешком, да жаль было с ним расстаться, — и пророк вознаградил меня. Несколько пуль провизжало над моей головою; я уж слышал, как спешившиеся казаки бежали по следам… Вдруг передо мною рытвина глубокая; скакун мой призадумался — и прыгнул. Задние его копыта оборвались с противного берега, и он повис на передних ногах; я бросил поводья и полетел в овраг; это спасло моего коня: он выскочил. Казаки все это видели, только ни один не спустился меня искать: они, верно, думали, что я убился до смерти, и я слышал, как они бросились ловить моего коня. Сердце мое облилось кровью; пополз я по густой траве вдоль по оврагу, — смотрю: лес кончился, несколько казаков выезжают из него на поляну, и вот выскакивает прямо к ним мой Карагез; все кинулись за ним с криком; долго, долго они за ним гонялись, особенно один раза два чуть-чуть не накинул ему на шею аркана; я задрожал, опустил глаза и начал молиться. Через несколько мгновений поднимаю их — и вижу: мой Карагез летит, развевая хвост, вольный как ветер, а гяуры далеко один за другим тянутся по степи на измученных конях. Валлах! это правда, истинная правда! До поздней ночи я сидел в своем овраге. Вдруг, что ж ты думаешь, Азамат? во мраке слышу, бегает по берегу оврага конь, фыркает, ржет и бьет копытами о землю; я узнал голос моего Карагеза; это был он, мой товарищ!.. С тех пор мы не разлучались.

[¶24] “And I could hear him patting his galloper’s sleek neck with his hand, as he called him various fond names. “‘If I had a stud of a thousand mares,’ said Azamat, ‘I would give it all for your Karagyoz!’ “‘Yok! I would not take it!’ said Kazbich indifferently. “‘Listen, Kazbich,’ said Azamat, trying to ingratiate himself with him. ‘You are a kindhearted man, you are a brave horseman, but my father is afraid of the Russians and will not allow me to go on the mountains. Give me your horse, and I will do anything you wish. I will steal my father’s best rifle for you, or his sabre--just as you like--and his sabre is a genuine Gurda; you have only to lay the edge against your hand, and it will cut you; a coat of mail like yours is nothing against it.’

> Russian: И слышно было, как он трепал рукою по гладкой шее своего скакуна, давая ему разные нежные названия. — Если б у меня был табун в тысячу кобыл, — сказал Азамат, — то отдал бы тебе весь за твоего Карагеза. — Йок4, не хочу, — отвечал равнодушно Казбич. — Послушай, Казбич, — говорил, ласкаясь к нему, Азамат, — ты добрый человек, ты храбрый джигит, а мой отец боится русских и не пускает меня в горы; отдай мне свою лошадь, и я сделаю все, что ты хочешь, украду для тебя у отца лучшую его винтовку или шашку, что только пожелаешь, — а шашка его настоящая гурда: приложи лезвием к руке, сама в тело вопьется; а кольчуга — такая, как твоя, нипочем.

[¶25] “Kazbich remained silent. “‘The first time I saw your horse,’ continued Azamat, ‘when he was wheeling and leaping under you, his nostrils distended, and the flints flying in showers from under his hoofs, something I could not understand took place within my soul; and since that time I have been weary of everything. I have looked with disdain on my father’s best gallopers; I have been ashamed to be seen on them, and yearning has taken possession of me. In my anguish I have spent whole days on the cliffs, and, every minute, my thoughts have kept turning to your black galloper with his graceful gait and his sleek back, straight as an arrow. With his keen, bright eyes he has looked into mine as if about to speak!... I shall die, Kazbich, if you will not sell him to me!’ said Azamat, with trembling voice. “I could hear him burst out weeping, and I must tell you that Azamat was a very stubborn lad, and that not for anything could tears be wrung from him, even when he was a little younger.

> Russian: Казбич молчал. — В первый раз, как я увидел твоего коня, — продолжал Азамат, когда он под тобой крутился и прыгал, раздувая ноздри, и кремни брызгами летели из-под копыт его, в моей душе сделалось что-то непонятное, и с тех пор все мне опостылело: на лучших скакунов моего отца смотрел я с презрением, стыдно было мне на них показаться, и тоска овладела мной; и, тоскуя, просиживал я на утесе целые дни, и ежеминутно мыслям моим являлся вороной скакун твой с своей стройной поступью, с своим гладким, прямым, как стрела, хребтом; он смотрел мне в глаза своими бойкими глазами, как будто хотел слово вымолвить. Я умру, Казбич, если ты мне не продашь его! — сказал Азамат дрожащим голосом. Мне послышалось, что он заплакал: а надо вам сказать, что Азамат был преупрямый мальчишка, и ничем, бывало, у него слез не выбьешь, даже когда он был помоложе.

[¶26] “In answer to his tears, I could hear something like a laugh. “‘Listen,’ said Azamat in a firm voice. ‘You see, I am making up my mind for anything. If you like, I will steal my sister for you! How she dances! How she sings! And the way she embroiders with gold--marvellous! Not even a Turkish Padishah has had a wife like her!... Shall I? Wait for me to-morrow night, yonder, in the gorge where the torrent flows; I will go by with her to the neighbouring village--and she is yours. Surely Bela is worth your galloper!’

> Russian: В ответ на его слезы послышалось что-то вроде смеха. — Послушай! — сказал твердым голосом Азамат, — видишь, я на все решаюсь. Хочешь, я украду для тебя мою сестру? Как она пляшет! как поет! а вышивает золотом — чудо! Не бывало такой жены и у турецкого падишаха … Хочешь, дождись меня завтра ночью там в ущелье, где бежит поток: я пойду с нею мимо в соседний аул, — и она твоя. Неужели не стоит Бэла твоего скакуна?

[¶27] “Kazbich remained silent for a long, long time. At length, instead of answering, he struck up in an undertone the ancient song:

> Russian: Долго, долго молчал Казбич; наконец вместо ответа он затянул старинную песню вполголоса:5

[¶28] “Many a beauty among us dwells From whose eyes’ dark depths the starlight wells, ‘Tis an envied lot and sweet, to hold Their love; but brighter is freedom bold. Four wives are yours if you pay the gold; But a mettlesome steed is of price untold; The whirlwind itself on the steppe is less fleet; He knows no treachery--no deceit.”

> Russian: Много красавиц в аулах у нас, Звезды сияют во мраке их глаз. Сладко любить их, завидная доля; Но веселей молодецкая воля. Золото купит четыре жены, Конь же лихой не имеет цены: Он и от вихря в степи не отстанет, Он не изменит, он не обманет.

[¶29] “In vain Azamat entreated him to consent. He wept, coaxed, and swore to him. Finally, Kazbich interrupted him impatiently: “‘Begone, you crazy brat! How should you think to ride on my horse? In three steps you would be thrown and your neck broken on the stones!’ “‘I?’ cried Azamat in a fury, and the blade of the child’s dagger rang against the coat of mail. A powerful arm thrust him away, and he struck the wattle fence with such violence that it rocked. “‘Now we’ll see some fun!’ I thought to myself. “I rushed into the stable, bridled our horses and led them out into the back courtyard. In a couple of minutes there was a terrible uproar in the hut. What had happened was this: Azamat had rushed in, with his tunic torn, saying that Kazbich was going to murder him. All sprang out, seized their guns, and the fun began! Noise--shouts--shots! But by this time Kazbich was in the saddle, and, wheeling among the crowd along the street, defended himself like a madman, brandishing his sabre. “‘It is a bad thing to interfere in other people’s quarrels,’ I said to Grigori Aleksandrovich, taking him by the arm. ‘Wouldn’t it be better for us to clear off without loss of time?’ “‘Wait, though, and see how it will end!’ “‘Oh, as to that, it will be sure enough to end badly; it is always so with these Asiatics. Once let them get drunk on buza, and there’s certain to be bloodshed.’ “We mounted and galloped home.” “TELL me, what became of Kazbich?” I asked the staff-captain impatiently. “Why, what can happen to that sort of a fellow?” he answered, finishing his tumbler of tea. “He slipped away, of course.” “And wasn’t he wounded?” I asked. “Goodness only knows! Those scoundrels take a lot of killing! In action, for instance, I’ve seen many a one, sir, stuck all over with bayonets like a sieve, and still brandishing his sabre.” After an interval of silence the staff-captain continued, tapping the ground with his foot: “One thing I’ll never forgive myself for. On our arrival at the fortress the devil put it into my head to repeat to Grigori Aleksandrovich all that I had heard when I was eavesdropping behind the fence. He laughed--cunning fellow!--and thought out a little plan of his own.”

> Russian: Напрасно упрашивал его Азамат согласиться, и плакал, и льстил ему, и клялся; наконец Казбич нетерпеливо прервал его: — Поди прочь, безумный мальчишка! Где тебе ездить на моем коне? На первых трех шагах он тебя сбросит, и ты разобьешь себе затылок об камни. — Меня? — крикнул Азамат в бешенстве, и железо детского кинжала зазвенело об кольчугу. Сильная рука оттолкнула его прочь, и он ударился об плетень так, что плетень зашатался. "Будет потеха!" — подумал я, кинулся в конюшню, взнуздал лошадей наших и вывел их на задний двор. Через две минуты уж в сакле был ужасный гвалт. Вот что случилось: Азамат вбежал туда в разорванном бешмете, говоря, что Казбич хотел его зарезать. Все выскочили, схватились за ружья — и пошла потеха! Крик, шум, выстрелы; только Казбич уж был верхом и вертелся среди толпы по улице, как бес, отмахиваясь шашкой. — Плохое дело в чужом пиру похмелье, — сказал я Григорью Александровичу, поймав его за руку, — не лучше ли нам поскорей убраться? — Да погодите, чем кончится. — Да уж, верно, кончится худо; у этих азиатов все так: натянулись бузы, и пошла резня! — Мы сели верхом и ускакали домой. — А что Казбич? — спросил я нетерпеливо у штабс-капитана. — Да что этому народу делается! — отвечал он, допивая стакан чая, — ведь ускользнул! — И не ранен? — спросил я. — А бог его знает! Живущи, разбойники! Видал я-с иных в деле, например: ведь весь исколот, как решето, штыками, а все махает шашкой. — Штабс-капитан после некоторого молчания продолжал, топнув ногою о землю: — Никогда себе не прощу одного: черт меня дернул, приехав в крепость, пересказать Григорью Александровичу все, что я слышал, сидя за забором; он посмеялся, — такой хитрый! — а сам задумал кое-что.