“What was that? Tell me, please.” “Well, there’s no help for it now, I suppose. I’ve begun the story, and so I must continue. “In about four days’ time Azamat rode over to the fortress. As his usual custom was, he went to see Grigori Aleksandrovich, who always used to give him sweetmeats to eat. I was present. The conversation was on the subject of horses, and Pechorin began to sound the praises of Kazbich’s Karagyoz. What a mettlesome horse it was, and how handsome! A perfect chamois! In fact, judging by his account, there simply wasn’t another like it in the whole world!
— А что такое? Расскажите, пожалуйста. — Ну уж нечего делать! начал рассказывать, так надо продолжать. Дня через четыре приезжает Азамат в крепость. По обыкновению, он зашел к Григорью Александровичу, который его всегда кормил лакомствами. Я был тут. Зашел разговор о лошадях, и Печорин начал расхваливать лошадь Казбича: уж такая-то она резвая, красивая, словно серна, — ну, просто, по его словам, этакой и в целом мире нет.
“The young Tartar’s beady eyes began to sparkle, but Pechorin didn’t seem to notice the fact. I started to talk about something else, but immediately, mark you, Pechorin caused the conversation to strike off on to Kazbich’s horse. Every time that Azamat came it was the same story. After about three weeks, I began to observe that Azamat was growing pale and wasted, just as people in novels do from love, sir. What wonder either!...
Засверкали глазенки у татарчонка, а Печорин будто не замечает; я заговорю о другом, а он, смотришь, тотчас собьет разговор на лошадь Казбича Эта история продолжалась всякий раз, как приезжал Азамат. Недели три спустя стал я замечать, что Азамат бледнеет и сохнет, как бывает от любви в романах-с. Что за диво?..
“Well, you see, it was not until afterwards that I learned the whole trick--Grigori Aleksandrovich exasperated Azamat to such an extent with his teasing that the boy was ready even to drown himself. One day Pechorin suddenly broke out with: “‘I see, Azamat, that you have taken a desperate fancy to that horse of Kazbich’s, but you’ll no more see him than you will the back of your neck! Come, tell me, what would you give if somebody made you a present of him?’ “‘Anything he wanted,’ answered Azamat. “‘In that case I will get the horse for you, only on one condition... Swear that you will fulfil it?’ “‘I swear. You swear too!’ “‘Very well! I swear that the horse shall be yours. But, in return, you must deliver your sister Bela into my hands. Karagyoz shall be her bridegroom’s gift. I hope the transaction will be a profitable one for you.’
Вот видите, я уж после узнал всю эту штуку: Григорий Александрович до того его задразнил, что хоть в воду. Раз он ему и скажи: — Вижу, Азамат, что тебе больно понравилась эта лошадь; а не видать тебе ее как своего затылка! Ну, скажи, что бы ты дал тому, кто тебе ее подарил бы?.. — Все, что он захочет, — отвечал Азамат. — В таком случае я тебе ее достану, только с условием… Поклянись, что ты его исполнишь… — Клянусь… Клянись и ты! — Хорошо! Клянусь, ты будешь владеть конем; только за него ты должен отдать мне сестру Бэлу: Карагез будет тебе калымом. Надеюсь, что торг для тебя выгоден.
“Azamat remained silent. “‘Won’t you? Well, just as you like! I thought you were a man, but it seems you are still a child; it is early for you to be riding on horseback!’ “Azamat fired up. “‘But my father--’ he said. “‘Does he never go away, then?’ “‘True.’ “‘You agree?’ “‘I agree,’ whispered Azamat, pale as death. ‘But when?’ “‘The first time Kazbich rides over here. He has promised to drive in half a score of rams; the rest is my affair. Look out, then, Azamat!’
Азамат молчал. — Не хочешь? Ну, как хочешь! Я думал, что ты мужчина, а ты еще ребенок: рано тебе ездить верхом… Азамат вспыхнул. — А мой отец? — сказал он. — Разве он никогда не уезжает? — Правда… — Согласен?.. — Согласен, — прошептал Азамат, бледный как смерть. — Когда же? — В первый раз, как Казбич приедет сюда; он обещался пригнать десяток баранов: остальное — мое дело. Смотри же, Азамат!
“And so they settled the business--a bad business, to tell the truth! I said as much to Pechorin afterwards, but he only answered that a wild Circassian girl ought to consider herself fortunate in having such a charming husband as himself--because, according to their ideas, he really was her husband--and that Kazbich was a scoundrel, and ought to be punished. Judge for yourself, what could I say to that?... At the time, however, I knew nothing of their conspiracy. Well, one day Kazbich rode up and asked whether we needed any rams and honey; and I ordered him to bring some the next day. “‘Azamat!’ said Grigori Aleksandrovich; ‘to-morrow Karagyoz will be in my hands; if Bela is not here to-night you will never see the horse.’.. “‘Very well,’ said Azamat, and galloped to the village. “In the evening Grigori Aleksandrovich armed himself and rode out of the fortress. How they settled the business I don’t know, but at night they both returned, and the sentry saw that across Azamat’s saddle a woman was lying, bound hand and foot and with her head wrapped in a veil.” “And the horse?” I asked the staff-captain. “One minute! One minute! Early next morning Kazbich rode over, driving in half a score of rams for sale. Tethering his horse by the fence, he came in to see me, and I regaled him with tea, for, robber though he was, he was none the less my guest-friend. “We began to chat about one thing and another... Suddenly I saw Kazbich start, change countenance, and dart to the window; but unfortunately the window looked on to the back courtyard.
Вот они и сладили это дело… по правде сказать, нехорошее дело! Я после и говорил это Печорину, да только он мне отвечал, что дикая черкешенка должна быть счастлива, имея такого милого мужа, как он, потому что, по-ихнему, он все-таки ее муж, а что — Казбич разбойник, которого надо было наказать. Сами посудите, что ж я мог отвечать против этого?.. Но в то время я ничего не знал об их заговоре. Вот раз приехал Казбич и спрашивает, не нужно ли баранов и меда; я велел ему привести на другой день. — Азамат! — сказал Григорий Александрович, — завтра Карагез в моих руках; если нынче ночью Бэла не будет здесь, то не видать тебе коня… — Хорошо! — сказал Азамат и поскакал в аул. Вечером Григорий Александрович вооружился и выехал из крепости: как они сладили это дело, не знаю, — только ночью они оба возвратились, и часовой видел, что поперек седла Азамата лежала женщина, у которой руки и ноги были связаны, а голова окутана чадрой. — А лошадь? — спросил я у штабс-капитана. — Сейчас, сейчас. На другой день утром рано приехал Казбич и пригнал десяток баранов на продажу. Привязав лошадь у забора, он вошел ко мне; я попотчевал его чаем, потому что хотя разбойник он, а все-таки был моим кунаком.6 Стали мы болтать о том, о сем: вдруг, смотрю, Казбич вздрогнул, переменился в лице — и к окну; но окно, к несчастию, выходило на задворье.
“‘What is the matter with you?’ I asked. “‘My horse!... My horse!’ he cried, all of a tremble. “As a matter of fact I heard the clattering of hoofs. “‘It is probably some Cossack who has ridden up.’ “‘No! Urus--yaman, yaman!’ he roared, and rushed headlong away like a wild panther. In two bounds he was in the courtyard; at the gate of the fortress the sentry barred the way with his gun; Kazbich jumped over the gun and dashed off at a run along the road... Dust was whirling in the distance--Azamat was galloping away on the mettlesome Karagyoz. Kazbich, as he ran, tore his gun out of its cover and fired. For a moment he remained motionless, until he had assured himself that he had missed. Then he uttered a shrill cry, knocked the gun against a rock, smashed it to splinters, fell to the ground, and burst out sobbing like a child... The people from the fortress gathered round him, but he took no notice of anyone. They stood there talking awhile and then went back. I ordered the money for the rams to be placed beside him. He didn’t touch it, but lay with his face to the ground like a dead man. Would you believe it? He remained lying like that throughout the rest of that day and the following night! It was only on the next morning that he came to the fortress and proceeded to ask that the name of the thief should be told him. The sentry who had observed Azamat untying the horse and galloping away on him did not see any necessity for concealment. At the name of Azamat, Kazbich’s eyes flashed, and he set off to the village where Azamat’s father lived.” “And what about the father?” “Ah, that was where the trick came in! Kazbich could not find him; he had gone away somewhere for five or six days; otherwise, how could Azamat have succeeded in carrying off Bela?
— Что с тобой? — спросил я. — Моя лошадь!.. лошадь!.. — сказал он, весь дрожа. Точно, я услышал топот копыт: "Это, верно, какой-нибудь казак приехал…" — Нет! Урус яман, яман! — заревел он и опрометью бросился вон, как дикий барс. В два прыжка он был уж на дворе; у ворот крепости часовой загородил ему путь ружьем; он перескочил через ружье и кинулся бежать по дороге… Вдали вилась пыль — Азамат скакал на лихом Карагезе; на бегу Казбич выхватил из чехла ружье и выстрелил, с минуту он остался неподвижен, пока не убедился, что дал промах; потом завизжал, ударил ружье о камень, разбил его вдребезги, повалился на землю и зарыдал, как ребенок… Вот кругом него собрался народ из крепости — он никого не замечал; постояли, потолковали и пошли назад; я велел возле его положить деньги за баранов — он их не тронул, лежал себе ничком, как мертвый. Поверите ли, он так пролежал до поздней ночи и целую ночь?.. Только на другое утро пришел в крепость и стал просить, чтоб ему назвали похитителя. Часовой, который видел, как Азамат отвязал коня и ускакал на нем, не почел за нужное скрывать. При этом имени глаза Казбича засверкали, и он отправился в аул, где жил отец Азамата. — Что ж отец? — Да в том-то и штука, что его Казбич не нашел: он куда-то уезжал дней на шесть, а то удалось ли бы Азамату увезти сестру?
“And, when the father returned, there was neither daughter nor son to be found. A wily rogue, Azamat! He understood, you see, that he would lose his life if he was caught. So, from that time, he was never seen again; probably he joined some gang of Abreks and laid down his turbulent life on the other side of the Terek or the Kuban. It would have served him right!”...
А когда отец возвратился, то ни дочери, ни сына не было. Такой хитрец: ведь смекнул, что не сносить ему головы, если б он попался. Так с тех пор и пропал: верно, пристал к какой-нибудь шайке абреков, да и сложил буйную голову за Тереком или за Кубанью: туда и дорога!..
“I CONFESS that, for my part, I had trouble enough over the business. So soon as ever I learned that the Circassian girl was with Grigori Aleksandrovich, I put on my epaulettes and sword and went to see him.
Признаюсь, и на мою долю порядочно досталось. Как я только проведал, что черкешенка у Григорья Александровича, то надел эполеты, шпагу и пошел к нему.
“He was lying on the bed in the outer room, with one hand under his head and the other holding a pipe which had gone out. The door leading to the inner room was locked, and there was no key in the lock. I observed all that in a moment... I coughed and rapped my heels against the threshold, but he pretended not to hear. “‘Ensign!’ I said, as sternly as I could. ‘Do you not see that I have come to you?’ “‘Ah, good morning, Maksim Maksimych! Won’t you have a pipe?’ he answered, without rising. “‘Excuse me, I am not Maksim Maksimych. I am the staff-captain.’ “‘It’s all the same! Won’t you have some tea? If you only knew how I am being tortured with anxiety.’ “‘I know all,’ I answered, going up to the bed. “‘So much the better,’ he said. ‘I am not in a narrative mood.’ “‘Ensign, you have committed an offence for which I may have to answer as well as you.’ “‘Oh, that’ll do. What’s the harm? You know, we’ve gone halves in everything.’ “‘What sort of a joke do you think you are playing? Your sword, please!’... “‘Mitka, my sword!’
Он лежал в первой комнате на постели, подложив одну руку под затылок, а другой держа погасшую трубку; дверь во вторую комнату была заперта на замок, и ключа в замке не было. Я все это тотчас заметил… Я начал кашлять и постукивать каблуками о порог, — только он притворялся, будто не слышит. — Господин прапорщик! — сказал я как можно строже. — Разве вы не видите, что я к вам пришел? — Ах, здравствуйте, Максим Максимыч! Не хотите ли трубку? — отвечал он, не приподнимаясь. — Извините! Я не Максим Максимыч: я штабс-капитан. — Все равно. Не хотите ли чаю? Если б вы знали, какая мучит меня забота! — Я все знаю, — отвечал я, подошед к кровати. — Тем лучше: я не в духе рассказывать. — Господин прапорщик, вы сделали проступок, за который я могу отвечать… — И полноте! что ж за беда? Ведь у нас давно все пополам. — Что за шутки? Пожалуйте вашу шпагу! — Митька, шпагу!..
“‘Mitka brought the sword. My duty discharged, I sat down on the bed, facing Pechorin, and said: ‘Listen here, Grigori Aleksandrovich, you must admit that this is a bad business.’ “‘What is?’ “‘Why, that you have carried off Bela... Ah, it is that beast Azamat!... Come, confess!’ I said. “‘But, supposing I am fond of her?’...
Митька принес шпагу. Исполнив долг свой, сел я к нему на кровать и сказал: — Послушай, Григорий Александрович, признайся, что нехорошо. — Что нехорошо? — Да то, что ты увез Бэлу… Уж эта мне бестия Азамат!.. Ну, признайся, — сказал я ему. — Да когда она мне нравится?..
“Well, what could I say to that?... I was nonplussed. After a short interval of silence, however, I told him that if Bela’s father were to claim her he would have to give her up. “‘Not at all!’ “‘But he will get to know that she is here.’ “‘How?’
Ну, что прикажете отвечать на это?.. Я стал в тупик. Однако ж после некоторого молчания я ему сказал, что если отец станет ее требовать, то надо будет отдать. — Вовсе не надо! — Да он узнает, что она здесь? — А как он узнает?
“Again I was nonplussed. “‘Listen, Maksim Maksimych,’ said Pechorin, rising to his feet. ‘You’re a kind-hearted man, you know; but, if we give that savage back his daughter, he will cut her throat or sell her. The deed is done, and the only thing we can do now is not to go out of our way to spoil matters. Leave Bela with me and keep my sword!’ “‘Show her to me, though,’ I said. “‘She is behind that door. Only I wanted, myself, to see her to-day and wasn’t able to. She sits in the corner, muffled in her veil, and neither speaks nor looks up--timid as a wild chamois! I have hired the wife of our dukhan-keeper: she knows the Tartar language, and will look after Bela and accustom her to the idea that she belongs to me--for she shall belong to no one else!’ he added, banging his fist on the table. “I assented to that too... What could I do? There are some people with whom you absolutely have to agree.” “Well?” I asked Maksim Maksimych. “Did he really succeed in making her grow accustomed to him, or did she pine away in captivity from home-sickness?” “Good gracious! how could she pine away from home-sickness? From the fortress she could see the very same hills as she could from the village--and these savages require nothing more. Besides, Grigori Aleksandrovich used to give her a present of some kind every day. At first she didn’t utter a word, but haughtily thrust away the gifts, which then fell to the lot of the dukhan-keeper’s wife and aroused her eloquence. Ah, presents! What won’t a woman do for a coloured rag!... But that is by the way... For a long time Grigori Aleksandrovich persevered with her, and meanwhile he studied the Tartar language and she began to understand ours. Little by little she grew accustomed to looking at him, at first furtively, askance; but she still pined and crooned her songs in an undertone, so that even I would feel heavy at heart when I heard her from the next room. One scene I shall never forget: I was walking past, and I looked in at the window; Bela was sitting on the stove-couch, her head sunk on her breast, and Grigori Aleksandrovich was standing, facing her. “‘Listen, my Peri,’ he was saying. ‘Surely you know that you will have to be mine sooner or later--why, then, do you but torture me? Is it that you are in love with some Chechene? If so, I will let you go home at once.’ “She gave a scarcely perceptible start and shook her head. “‘Or is it,’ he continued, ‘that I am utterly hateful to you?’ “She heaved a sigh. “‘Or that your faith prohibits you from giving me a little of your love?’ “She turned pale and remained silent. “‘Believe me, Allah is one and the same for all races; and, if he permits me to love you, why, then, should he prohibit you from requiting me by returning my love?’ “She gazed fixedly into his face, as though struck by that new idea. Distrust and a desire to be convinced were expressed in her eyes. What eyes they were! They sparkled just like two glowing coals. “‘Listen, my dear, good Bela!’ continued Pechorin. ‘You see how I love you. I am ready to give up everything to make you cheerful once more. I want you to be happy, and, if you are going to be sad again, I shall die. Tell me, you will be more cheerful?’
Я опять стал в тупик. — Послушайте, Максим Максимыч! — сказал Печорин, приподнявшись, — ведь вы добрый человек, — а если отдадим дочь этому дикарю, он ее зарежет или продаст. Дело сделано, не надо только охотою портить; оставьте ее у меня, а у себя мою шпагу… — Да покажите мне ее, — сказал я. — Она за этой дверью; только я сам нынче напрасно хотел ее видеть; сидит в углу, закутавшись в покрывало, не говорит и не смотрит: пуглива, как дикая серна. Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить за нею и приучит ее к мысли, что она моя, потому что она никому не будет принадлежать, кроме меня, — прибавил он, ударив кулаком по столу. Я и в этом согласился… Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно должно согласиться. — А что? — спросил я у Максима Максимыча, — в самом ли деле он приучил ее к себе, или она зачахла в неволе, с тоски по родине? — Помилуйте, отчего же с тоски по родине. Из крепости видны были те же горы, что из аула, — а этим дикарям больше ничего не надобно. Да притом Григорий Александрович каждый день дарил ей что-нибудь: первые дни она молча гордо отталкивала подарки, которые тогда доставались духанщице и возбуждали ее красноречие. Ах, подарки! чего не сделает женщина за цветную тряпичку!.. Ну, да это в сторону… Долго бился с нею Григорий Александрович; между тем учился по-татарски, и она начинала понимать по-нашему. Мало-помалу она приучилась на него смотреть, сначала исподлобья, искоса, и все грустила, напевала свои песни вполголоса, так что, бывало, и мне становилось грустно, когда слушал ее из соседней комнаты. Никогда не забуду одной сцены, шел я мимо и заглянул в окно; Бэла сидела на лежанке, повесив голову на грудь, а Григорий Александрович стоял перед нею. — Послушай, моя пери, — говорил он, — ведь ты знаешь, что рано или поздно ты должна быть моею, — отчего же только мучишь меня? Разве ты любишь какого-нибудь чеченца? Если так, то я тебя сейчас отпущу домой. — Она вздрогнула едва приметно и покачала головой. — Или, — продолжал он, — я тебе совершенно ненавистен? — Она вздохнула. — Или твоя вера запрещает полюбить меня? — Она побледнела и молчала. — Поверь мне. аллах для всех племен один и тот же, и если он мне позволяет любить тебя, отчего же запретит тебе платить мне взаимностью? — Она посмотрела ему пристально в лицо, как будто пораженная этой новой мыслию; в глазах ее выразились недоверчивость и желание убедиться. Что за глаза! они так и сверкали, будто два угля. — Послушай, милая, добрая Бэла! — продолжал Печорин, — ты видишь, как я тебя люблю; я все готов отдать, чтоб тебя развеселить: я хочу, чтоб ты была счастлива; а если ты снова будешь грустить, то я умру. Скажи, ты будешь веселей?
“She fell into thought, her black eyes still fixed upon him. Then she smiled graciously and nodded her head in token of acquiescence. “He took her by the hand and tried to induce her to kiss him. She defended herself feebly, and only repeated: ‘Please! Please! You mustn’t, you mustn’t!’ “He went on to insist; she began to tremble and weep. “‘I am your captive,’ she said, ‘your slave; of course, you can compel me.’ “And then, again--tears.
Она призадумалась, не спуская с него черных глаз своих, потом улыбнулась ласково и кивнула головой в знак согласия. Он взял ее руку и стал ее уговаривать, чтоб она его целовала; она слабо защищалась и только повторяла: "Поджалуста, поджалуйста, не нада, не нада". Он стал настаивать; она задрожала, заплакала. — Я твоя пленница, — говорила она, — твоя раба; конечно ты можешь меня принудить, — и опять слезы.
“Grigori Aleksandrovich struck his forehead with his fist and sprang into the other room. I went in to see him, and found him walking moodily backwards and forwards with folded arms. “‘Well, old man?’ I said to him. “‘She is a devil--not a woman!’ he answered. ‘But I give you my word of honour that she shall be mine!’
Григорий Александрович ударил себя в лоб кулаком и выскочил в другую комнату. Я зашел к нему; он сложа руки прохаживался угрюмый взад и вперед. — Что, батюшка? — сказал я ему. — Дьявол, а не женщина! — отвечал он, — только я вам даю мое честное слово, что она будет моя…
“I shook my head. “‘Will you bet with me?’ he said. ‘In a week’s time?’ “‘Very well,’ I answered. “We shook hands on it and separated. “The next day he immediately despatched an express messenger to Kizlyar to purchase some things for him. The messenger brought back a quite innumerable quantity of various Persian stuffs. “‘What think you, Maksim Maksimych?’ he said to me, showing the presents. ‘Will our Asiatic beauty hold out against such a battery as this?’ “‘You don’t know the Circassian women,’ I answered. ‘They are not at all the same as the Georgian or the Transcaucasian Tartar women--not at all! They have their own principles, they are brought up differently.’ “Grigori Aleksandrovich smiled and began to whistle a march to himself.”
Я покачал головою. — Хотите пари? — сказал он, — через неделю! — Извольте! Мы ударили по рукам и разошлись. На другой день он тотчас же отправил нарочного в Кизляр за разными покупками; привезено было множество разных персидских материй, всех не перечесть. — Как вы думаете, Максим Максимыч! — сказал он мне, показывая подарки, — устоит ли азиатская красавица против такой батареи? — Вы черкешенок не знаете, — отвечал я, — это совсем не то, что грузинки или закавказские татарки, совсем не то. У них свои правила: они иначе воспитаны. — Григорий Александрович улыбнулся и стал насвистывать марш.
“AS things fell out, however,” continued Maksim Maksimych, “I was right, you see. The presents produced only half an effect. She became more gracious more trustful--but that was all. Pechorin accordingly determined upon a last expedient. One morning he ordered his horse to be saddled, dressed himself as a Circassian, armed himself, and went into her room. “‘Bela,’ he said. ‘You know how I love you. I decided to carry you off, thinking that when you grew to know me you would give me your love. I was mistaken. Farewell! Remain absolute mistress of all I possess. Return to your father if you like--you are free. I have acted wrongfully towards you, and I must punish myself. Farewell! I am going. Whither?--How should I know? Perchance I shall not have long to court the bullet or the sabre-stroke. Then remember me and forgive.’ “He turned away, and stretched out his hand to her in farewell. She did not take his hand, but remained silent. But I, standing there behind the door, was able through a chink to observe her countenance, and I felt sorry for her--such a deathly pallor shrouded that charming little face! Hearing no answer, Pechorin took a few steps towards the door. He was trembling, and--shall I tell you?--I think that he was in a state to perform in very fact what he had been saying in jest! He was just that sort of man, Heaven knows! “He had scarcely touched the door, however, when Bela sprang to her feet, burst out sobbing, and threw herself on his neck! Would you believe it? I, standing there behind the door, fell to weeping too, that is to say, you know, not exactly weeping--but just--well, something foolish!”
А ведь вышло, что я был прав: подарки подействовали только вполовину; она стала ласковее, доверчивее — да и только; так что он решился на последнее средство. Раз утром он велел оседлать лошадь, оделся по-черкесски, вооружился и вошел к ней. "Бэла! — сказал он, — ты знаешь, как я тебя люблю. Я решился тебя увезти, думая, что ты, когда узнаешь меня, полюбишь; я ошибся: прощай! оставайся полной хозяйкой всего, что я имею; если хочешь, вернись к отцу, — ты свободна. Я виноват перед тобой и должен наказать себя; прощай, я еду — куда? почему я знаю? Авось недолго буду гоняться за пулей или ударом шашки; тогда вспомни обо мне и прости меня". — Он отвернулся и протянул ей руку на прощание. Она не взяла руки, молчала. Только стоя за дверью, я мог в щель рассмотреть ее лицо: и мне стало жаль — такая смертельная бледность покрыла это милое личико! Не слыша ответа, Печорин сделал несколько шагов к двери; он дрожал — и сказать ли вам? я думаю, он в состоянии был исполнить в самом деле то, о чем говорил шутя. Таков уж был человек, бог его знает! Только едва он коснулся двери, как она вскочила, зарыдала и бросилась ему на шею. Поверите ли? я, стоя за дверью, также заплакал, то есть, знаете, не то чтобы заплакал, а так — глупость!..
The staff-captain became silent. “Yes, I confess,” he said after a while, tugging at his moustache, “I felt hurt that not one woman had ever loved me like that.” “Was their happiness lasting?” I asked. “Yes, she admitted that, from the day she had first cast eyes on Pechorin, she had often dreamed of him, and that no other man had ever produced such an impression upon her. Yes, they were happy!” “How tiresome!” I exclaimed, involuntarily. In point of fact, I had been expecting a tragic ending--when, lo! he must needs disappoint my hopes in such an unexpected manner!... “Is it possible, though,” I continued, “that her father did not guess that she was with you in the fortress?” “Well, you must know, he seems to have had his suspicions. After a few days, we learned that the old man had been murdered. This is how it happened.”...
Штабс-капитан замолчал. — Да, признаюсь, — сказал он потом, теребя усы, — мне стало досадно, что никогда ни одна женщина меня так не любила. — И продолжительно было их счастье? — спросил я. — Да, она нам призналась, что с того дня, как увидела Печорина, он часто ей грезился во сне и что ни один мужчина никогда не производил на нее такого впечатления. Да, они были счастливы! — Как это скучно! — воскликнул я невольно. В самом деле, я ожидал трагической развязки, и вдруг так неожиданно обмануть мои надежды!.. — Да неужели, — продолжал я, — отец не догадался, что она у вас в крепости? — То есть, кажется, он подозревал. Спустя несколько дней узнали мы, что старик убит. Вот как это случилось…
My attention was aroused anew. “I must tell you that Kazbich imagined that the horse had been stolen by Azamat with his father’s consent; at any rate, that is what I suppose. So, one day, Kazbich went and waited by the roadside, about three versts beyond the village. The old man was returning from one of his futile searches for his daughter; his retainers were lagging behind. It was dusk. Deep in thought, he was riding at a walking pace when, suddenly, Kazbich darted out like a cat from behind a bush, sprang up behind him on the horse, flung him to the ground with a thrust of his dagger, seized the bridle and was off. A few of the retainers saw the whole affair from the hill; they dashed off in pursuit of Kazbich, but failed to overtake him.” “He requited himself for the loss of his horse, and took his revenge at the same time,” I said, with a view to evoking my companion’s opinion. “Of course, from their point of view,” said the staff-captain, “he was perfectly right.”
Внимание мое пробудилось снова. — Надо вам сказать, что Казбич вообразил, будто Азамат с согласия отца украл у него лошадь, по крайней мере, я так полагаю. Вот он раз и дождался у дороги версты три за аулом; старик возвращался из напрасных поисков за дочерью; уздени его отстали, — это было в сумерки, — он ехал задумчиво шагом, как вдруг Казбич, будто кошка, нырнул из-за куста, прыг сзади его на лошадь, ударом кинжала свалил его наземь, схватил поводья — и был таков; некоторые уздени все это видели с пригорка; они бросились догонять, только не догнали. — Он вознаградил себя за потерю коня и отомстил, — сказал я, чтоб вызвать мнение моего собеседника. — Конечно, по-ихнему, — сказал штабс-капитан, — он был совершенно прав.
I was involuntarily struck by the aptitude which the Russian displays for accommodating himself to the customs of the people in whose midst he happens to be living. I know not whether this mental quality is deserving of censure or commendation, but it proves the incredible pliancy of his mind and the presence of that clear common sense which pardons evil wherever it sees that evil is inevitable or impossible of annihilation.
Меня невольно поразила способность русского человека применяться к обычаям тех народов, среди которых ему случается жить; не знаю, достойно порицания или похвалы это свойство ума, только оно доказывает неимоверную его гибкость и присутствие этого ясного здравого смысла, который прощает зло везде, где видит его необходимость или невозможность его уничтожения.
IN the meantime we had finished our tea. The horses, which had been put to long before, were freezing in the snow. In the west the moon was growing pale, and was just on the point of plunging into the black clouds which were hanging over the distant summits like the shreds of a torn curtain. We went out of the hut. Contrary to my fellow-traveller’s prediction, the weather had cleared up, and there was a promise of a calm morning. The dancing choirs of the stars were interwoven in wondrous patterns on the distant horizon, and, one after another, they flickered out as the wan resplendence of the east suffused the dark, lilac vault of heaven, gradually illumining the steep mountain slopes, covered with the virgin snows. To right and left loomed grim and mysterious chasms, and masses of mist, eddying and coiling like snakes, were creeping thither along the furrows of the neighbouring cliffs, as though sentient and fearful of the approach of day.
Между тем чай был выпит; давно запряженные кони продрогли на снегу; месяц бледнел на западе и готов уж был погрузиться в черные свои тучи, висящие на дальних вершинах, как клочки разодранного занавеса; мы вышли из сакли. Вопреки предсказанию моего спутника, погода прояснилась и обещала нам тихое утро; хороводы звезд чудными узорами сплетались на далеком небосклоне и одна за другою гасли по мере того, как бледноватый отблеск востока разливался по темно-лиловому своду, озаряя постепенно крутые отлогости гор, покрытые девственными снегами. Направо и налево чернели мрачные, таинственные пропасти, и туманы, клубясь и извиваясь, как змеи, сползали туда по морщинам соседних скал, будто чувствуя и пугаясь приближения дня.
All was calm in heaven and on earth, calm as within the heart of a man at the moment of morning prayer; only at intervals a cool wind rushed in from the east, lifting the horses’ manes which were covered with hoar-frost. We started off. The five lean jades dragged our wagons with difficulty along the tortuous road up Mount Gut. We ourselves walked behind, placing stones under the wheels whenever the horses were spent. The road seemed to lead into the sky, for, so far as the eye could discern, it still mounted up and up, until finally it was lost in the cloud which, since early evening, had been resting on the summit of Mount Gut, like a kite awaiting its prey. The snow crunched under our feet. The atmosphere grew so rarefied that to breathe was painful; ever and anon the blood rushed to my head, but withal a certain rapturous sensation was diffused throughout my veins and I felt a species of delight at being so high up above the world. A childish feeling, I admit, but, when we retire from the conventions of society and draw close to nature, we involuntarily become as children: each attribute acquired by experience falls away from the soul, which becomes anew such as it was once and will surely be again. He whose lot it has been, as mine has been, to wander over the desolate mountains, long, long to observe their fantastic shapes, greedily to gulp down the life-giving air diffused through their ravines--he, of course, will understand my desire to communicate, to narrate, to sketch those magic pictures. Well, at length we reached the summit of Mount Gut and, halting, looked around us. Upon the mountain a grey cloud was hanging, and its cold breath threatened the approach of a storm; but in the east everything was so clear and golden that we--that is, the staff-captain and I--forgot all about the cloud... Yes, the staff-captain too; in simple hearts the feeling for the beauty and grandeur of nature is a hundred-fold stronger and more vivid than in us, ecstatic composers of narratives in words and on paper.
Тихо было все на небе и на земле, как в сердце человека в минуту утренней молитвы; только изредка набегал прохладный ветер с востока, приподнимая гриву лошадей, покрытую инеем. Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространялось по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда, и, верно, будет когда-нибудь опять. Тот, кому случалось, как мне, бродить по горам пустынным, и долго-долго всматриваться в их причудливые образы, и жадно глотать животворящий воздух, разлитый в их ущельях, тот, конечно, поймет мое желание передать, рассказать, нарисовать эти волшебные картины. Вот наконец мы взобрались на Гуд-гору, остановились и оглянулись: на ней висело серое облако, и его холодное дыхание грозило близкой бурею; но на востоке все было так ясно и золотисто, что мы, то есть я и штабс-капитан, совершенно о нем забыли… Да, и штабс-капитан: в сердцах простых чувство красоты и величия природы сильнее, живее во сто крат, чем в нас, восторженных рассказчиках на словах и на бумаге.
“You have grown accustomed, I suppose, to these magnificent pictures!” I said. “Yes, sir, you can even grow accustomed to the whistling of a bullet, that is to say, accustomed to concealing the involuntary thumping of your heart.” “I have heard, on the contrary, that many an old warrior actually finds that music agreeable.” “Of course, if it comes to that, it is agreeable; but only just because the heart beats more violently. Look!” he added, pointing towards the east. “What a country!”
— Вы, я думаю, привыкли к этим великолепным картинам? — сказал я ему. — Да-с, и к свисту пули можно привыкнуть, то есть привыкнуть скрывать невольное биение сердца. — Я слышал напротив, что для иных старых воинов эта музыка даже приятна. — Разумеется, если хотите, оно и приятно; только все же потому, что сердце бьется сильнее. Посмотрите, — прибавил он, указывая на восток, — что за край!
And, indeed, such a panorama I can hardly hope to see elsewhere. Beneath us lay the Koishaur Valley, intersected by the Aragva and another stream as if by two silver threads; a bluish mist was gliding along the valley, fleeing into the neighbouring defiles from the warm rays of the morning. To right and left the mountain crests, towering higher and higher, intersected each other and stretched out, covered with snows and thickets; in the distance were the same mountains, which now, however, had the appearance of two cliffs, one like to the other. And all these snows were burning in the crimson glow so merrily and so brightly that it seemed as though one could live in such a place for ever. The sun was scarcely visible behind the dark-blue mountain, which only a practised eye could distinguish from a thunder-cloud; but above the sun was a blood-red streak to which my companion directed particular attention. “I told you,” he exclaimed, “that there would be dirty weather to-day! We must make haste, or perhaps it will catch us on Mount Krestov.--Get on!” he shouted to the drivers.
И точно, такую панораму вряд ли где еще удастся мне видеть: под нами лежала Койшаурская долина, пересекаемая Арагвой и другой речкой, как двумя серебряными нитями; голубоватый туман скользил по ней, убегая в соседние теснины от теплых лучей утра; направо и налево гребни гор, один выше другого, пересекались, тянулись, покрытые снегами, кустарником; вдали те же горы, но хоть бы две скалы, похожие одна на другую, — и все эти снега горели румяным блеском так весело, так ярко, что кажется, тут бы и остаться жить навеки; солнце чуть показалось из-за темно-синей горы, которую только привычный глаз мог бы различить от грозовой тучи; но над солнцем была кровавая полоса, на которую мой товарищ обратил особенное внимание. "Я говорил вам, — воскликнул он, — что нынче будет погода; надо торопиться, а то, пожалуй, она застанет нас на Крестовой. Трогайтесь!" — закричал он ямщикам.
Chains were put under the wheels in place of drags, so that they should not slide, the drivers took the horses by the reins, and the descent began. On the right was a cliff, on the left a precipice, so deep that an entire village of Ossetes at the bottom looked like a swallow’s nest. I shuddered, as the thought occurred to me that often in the depth of night, on that very road, where two wagons could not pass, a courier drives some ten times a year without climbing down from his rickety vehicle. One of our drivers was a Russian peasant from Yaroslavl, the other, an Ossete. The latter took out the leaders in good time and led the shaft-horse by the reins, using every possible precaution--but our heedless compatriot did not even climb down from his box! When I remarked to him that he might put himself out a bit, at least in the interests of my portmanteau, for which I had not the slightest desire to clamber down into the abyss, he answered: “Eh, master, with the help of Heaven we shall arrive as safe and sound as the others; it’s not our first time, you know.” And he was right. We might just as easily have failed to arrive at all; but arrive we did, for all that. And if people would only reason a little more they would be convinced that life is not worth taking such a deal of trouble about.
Подложили цепи по колеса вместо тормозов, чтоб они не раскатывались, взяли лошадей под уздцы и начали спускаться; направо был утес, налево пропасть такая, что целая деревушка осетин, живущих на дне ее, казалась гнездом ласточки; я содрогнулся, подумав, что часто здесь, в глухую ночь, по этой дороге, где две повозки не могут разъехаться, какой-нибудь курьер раз десять в год проезжает, не вылезая из своего тряского экипажа. Один из наших извозчиков был русский ярославский мужик, другой осетин: осетин вел коренную под уздцы со всеми возможными предосторожностями, отпрягши заранее уносных, — а наш беспечный русак даже не слез с облучка! Когда я ему заметил, что он мог бы побеспокоиться в пользу хотя моего чемодана, за которым я вовсе не желал лазить в эту бездну, он отвечал мне: "И, барин! Бог даст, не хуже их доедем: ведь нам не впервые", — и он был прав: мы точно могли бы не доехать, однако ж все-таки доехали, и если б все люди побольше рассуждали, то убедились бы, что жизнь не стоит того, чтоб об ней так много заботиться…
Perhaps, however, you would like to know the conclusion of the story of Bela? In the first place, this is not a novel, but a collection of travelling-notes, and, consequently, I cannot make the staff-captain tell the story sooner than he actually proceeded to tell it. Therefore, you must wait a bit, or, if you like, turn over a few pages. Though I do not advise you to do the latter, because the crossing of Mount Krestov (or, as the erudite Gamba calls it, le mont St. Christophe) is worthy of your curiosity. Well, then, we descended Mount Gut into the Chertov Valley... There’s a romantic designation for you! Already you have a vision of the evil spirit’s nest amid the inaccessible cliffs--but you are out of your reckoning there. The name “Chertov” is derived from the word cherta (boundary-line) and not from chort (devil), because, at one time, the valley marked the boundary of Georgia. We found it choked with snow-drifts, which reminded us rather vividly of Saratov, Tambov, and other charming localities of our fatherland. “Look, there is Krestov!” said the staff-captain, when we had descended into the Chertov Valley, as he pointed out a hill covered with a shroud of snow. Upon the summit stood out the black outline of a stone cross, and past it led an all but imperceptible road which travellers use only when the side-road is obstructed with snow. Our drivers, declaring that no avalanches had yet fallen, spared the horses by conducting us round the mountain. At a turning we met four or five Ossetes, who offered us their services; and, catching hold of the wheels, proceeded, with a shout, to drag and hold up our cart. And, indeed, it is a dangerous road; on the right were masses of snow hanging above us, and ready, it seemed, at the first squall of wind to break off and drop into the ravine; the narrow road was partly covered with snow, which, in many places, gave way under our feet and, in others, was converted into ice by the action of the sun by day and the frosts by night, so that the horses kept falling, and it was with difficulty that we ourselves made our way. On the left yawned a deep chasm, through which rolled a torrent, now hiding beneath a crust of ice, now leaping and foaming over the black rocks. In two hours we were barely able to double Mount Krestov--two versts in two hours! Meanwhile the clouds had descended, hail and snow fell; the wind, bursting into the ravines, howled and whistled like Nightingale the Robber. Soon the stone cross was hidden in the mist, the billows of which, in ever denser and more compact masses, rushed in from the east... Concerning that stone cross, by the way, there exists the strange, but widespread, tradition that it had been set up by the Emperor Peter the First when travelling through the Caucasus. In the first place, however, the Emperor went no farther than Daghestan; and, in the second place, there is an inscription in large letters on the cross itself, to the effect that it had been erected by order of General Ermolov, and that too in the year 1824. Nevertheless, the tradition has taken such firm root, in spite of the inscription, that really you do not know what to believe; the more so, as it is not the custom to believe inscriptions.
Но, может быть, вы хотите знать окончание истории Бэлы? Во-первых, я пишу не повесть, а путевые записки; следовательно, не могу заставить штабс-капитана рассказывать прежде, нежели он начал рассказывать в самом деле. Итак, погодите или, если хотите, переверните несколько страниц, только я вам этого не советую, потому что переезд через Крестовую гору (или, как называет ее ученый Гамба, le mont St.-Christophe) достоин вашего любопытства. Итак, мы спускались с Гуд-горы в Чертову долину… Вот романтическое название! Вы уже видите гнездо злого духа между неприступными утесами, — не тут-то было: название Чертовой долины происходит от слова «черта", а не "черт", ибо здесь когда-то была граница Грузии. Эта долина была завалена снеговыми сугробами, напоминавшими довольно живо Саратов, Тамбов и прочие милые места нашего отечества. — Вот и Крестовая! — сказал мне штабс-капитан, когда мы съехали в Чертову долину, указывая на холм, покрытый пеленою снега; на его вершине чернелся каменный крест, и мимо его вела едва-едва заметная дорога, по которой проезжают только тогда, когда боковая завалена снегом; наши извозчики объявили, что обвалов еще не было, и, сберегая лошадей, повезли нас кругом. При повороте встретили мы человек пять осетин; они предложили нам свои услуги и, уцепясь за колеса, с криком принялись тащить и поддерживать наши тележки. И точно, дорога опасная: направо висели над нашими головами груды снега, готовые, кажется, при первом порыве ветра оборваться в ущелье; узкая дорога частию была покрыта снегом, который в иных местах проваливался под ногами, в других превращался в лед от действия солнечных лучей и ночных морозов, так что с трудом мы сами пробирались; лошади падали; налево зияла глубокая расселина, где катился поток, то скрываясь под ледяной корою, то с пеною прыгая по черным камням. В два часа едва могли мы обогнуть Крестовую гору — две версты в два часа! Между тем тучи спустились, повалил град, снег; ветер, врываясь в ущелья, ревел, свистал, как Соловей-разбойник, и скоро каменный крест скрылся в тумане, которого волны, одна другой гуще и теснее, набегали с востока… Кстати, об этом кресте существует странное, но всеобщее предание, будто его поставил Император Петр I, проезжая через Кавказ; но, во-первых, Петр был только в Дагестане, и, во-вторых, на кресте написано крупными буквами, что он поставлен по приказанию г. Ермолова, а именно в 1824 году. Но предание, несмотря на надпись, так укоренилось, что, право, не знаешь, чему верить, тем более что мы не привыкли верить надписям.
To reach the station Kobi, we still had to descend about five versts, across ice-covered rocks and plashy snow. The horses were exhausted; we were freezing; the snowstorm droned with ever-increasing violence, exactly like the storms of our own northern land, only its wild melodies were sadder and more melancholy. “O Exile,” I thought, “thou art weeping for thy wide, free steppes! There mayest thou unfold thy cold wings, but here thou art stifled and confined, like an eagle beating his wings, with a shriek, against the grating of his iron cage!” “A bad look out,” said the staff-captain. “Look! There’s nothing to be seen all round but mist and snow. At any moment we may tumble into an abyss or stick fast in a cleft; and a little lower down, I dare say, the Baidara has risen so high that there is no getting across it. Oh, this Asia, I know it! Like people, like rivers! There’s no trusting them at all!”
Нам должно было спускаться еще верст пять по обледеневшим скалам и топкому снегу, чтоб достигнуть станции Коби. Лошади измучились, мы продрогли; метель гудела сильнее и сильнее, точно наша родимая, северная; только ее дикие напевы были печальнее, заунывнее. "И ты, изгнанница, — думал я, — плачешь о своих широких, раздольных степях! Там есть где развернуть холодные крылья, а здесь тебе душно и тесно, как орлу, который с криком бьется о решетку железной своей клетки". — Плохо! — говорил штабс-капитан; — посмотрите, кругом ничего не видно, только туман да снег; того и гляди, что свалимся в пропасть или засядем в трущобу, а там пониже, чай, Байдара так разыгралась, что и не переедешь. Уж эта мне Азия! что люди, что речки — никак нельзя положиться!
The drivers, shouting and cursing, belaboured the horses, which snorted, resisted obstinately, and refused to budge on any account, notwithstanding the eloquence of the whips. “Your honour,” one of the drivers said to me at length, “you see, we will never reach Kobi to-day. Won’t you give orders to turn to the left while we can? There is something black yonder on the slope--probably huts. Travellers always stop there in bad weather, sir. They say,” he added, pointing to the Ossetes, “that they will lead us there if you will give them a tip.” “I know that, my friend, I know that without your telling me,” said the staff-captain. “Oh, these beasts! They are delighted to seize any pretext for extorting a tip!” “You must confess, however,” I said, “that we should be worse off without them.” “Just so, just so,” he growled to himself. “I know them well--these guides! They scent out by instinct a chance of taking advantage of people. As if it was impossible to find the way without them!”
Извозчики с криком и бранью колотили лошадей, которые фыркали, упирались и не хотели ни за что в свете тронуться с места, несмотря на красноречие кнутов. — Ваше благородие, — сказал наконец один, — ведь мы нынче до Коби не доедем; не прикажете ли, покамест можно, своротить налево? Вон там что-то на косогоре чернеется — верно, сакли: там всегда-с проезжающие останавливаются в погоду; они говорят, что проведут, если дадите на водку, — прибавил он, указывая на осетина. — Знаю, братец, знаю без тебя! — сказал штабс-капитан, — уж эти бестии! рады придраться, чтоб сорвать на водку. — Признайтесь, однако, — сказал я, — что без них нам было бы хуже. — Все так, все так, — пробормотал он, — уж эти мне проводники! чутьем слышат, где можно попользоваться, будто без них и нельзя найти дороги.