--- title: "A Hero of Our Time · Герой нашего времени" author: "Mikhail Lermontov" translator: "J. H. Wisdom and Marr Murray" title_ru: "Герой нашего времени" author_ru: "Михаил Лермонтов" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 4 of 14 url: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/4/ cite: "Mikhail Lermontov, tr. J. H. Wisdom and Marr Murray, A Hero of Our Time · Герой нашего времени, section 4. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/4/" --- # A Hero of Our Time · Герой нашего времени *Mikhail Lermontov, tr. J. H. Wisdom and Marr Murray* Russian: Герой нашего времени, Михаил Лермонтов Pechorin, bored, brilliant and cruel, seen first through others’ eyes and then in his own journal: five stories of the Caucasus that made the first Russian psychological novel. ## 4. Bela · Бэла · 3 Source: https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lermontov-hero-of-our-time/4/#p-N [¶0] Accordingly we turned aside to the left, and, somehow or other, after a good deal of trouble, made our way to the wretched shelter, which consisted of two huts built of stone slabs and rubble, surrounded by a wall of the same material. Our ragged hosts received us with alacrity. I learned afterwards that the Government supplies them with money and food upon condition that they put up travellers who are overtaken by storm. “ALL is for the best,” I said, sitting down close by the fire. “Now you will finish telling me your story about Bela. I am certain that what you have already told me was not the end of it.” “Why are you so certain?” answered the staff-captain, winking and smiling slyly. “Because things don’t happen like that. A story with such an unusual beginning must also have an unusual ending.” “You have guessed, of course”... “I am very glad to hear it.” “It is all very well for you to be glad, but, indeed, it makes me sad when I think of it. Bela was a splendid girl. In the end I grew accustomed to her just as if she had been my own daughter, and she loved me. I must tell you that I have no family. I have had no news of my father and mother for twelve years or so, and, in my earlier days, I never thought of providing myself with a wife--and now, you know, it wouldn’t do. So I was glad to have found someone to spoil. She used to sing to us or dance the Lezginka... And what a dancer she was! I have seen our own ladies in provincial society; and on one occasion, sir, about twenty years ago, I was even in the Nobles’ Club at Moscow--but was there a woman to be compared with her? Not one! Grigori Aleksandrovich dressed her up like a doll, petted and pampered her, and it was simply astonishing to see how pretty she grew while she lived with us. The sunburn disappeared from her face and hands, and a rosy colour came into her cheeks... What a merry girl she was! Always making fun of me, the little rogue!... Heaven forgive her!” “And when you told her of her father’s death?” “We kept it a secret from her for a long time, until she had grown accustomed to her position; and then, when she was told, she cried for a day or two and forgot all about it. > Russian: Вот мы и свернули налево и кое-как, после многих хлопот, добрались до скудного приюта, состоящего из двух саклей, сложенных из плит и булыжника и обведенных такою же стеною; оборванные хозяева приняли нас радушно. Я после узнал, что правительство им платит и кормит их с условием, чтоб они принимали путешественников, застигнутых бурею. — Все к лучшему! — сказал я, присев у огня, — теперь вы мне доскажете вашу историю про Бэлу; я уверен, что этим не кончилось. — А почему ж вы так уверены? — отвечал мне штабс-капитан, примигивая с хитрой улыбкою… — Оттого, что это не в порядке вещей: что началось необыкновенным образом, то должно так же и кончиться. — Ведь вы угадали… — Очень рад. — Хорошо вам радоваться, а мне так, право, грустно, как вспомню. Славная была девочка, эта Бэла! Я к ней наконец так привык, как к дочери, и она меня любила. Надо вам сказать, что у меня нет семейства: об отце и матери я лет двенадцать уж не имею известия, а запастись женой не догадался раньше, — так теперь уж, знаете, и не к лицу; я и рад был, что нашел кого баловать. Она, бывало, нам поет песни иль пляшет лезгинку… А уж как плясала! видал я наших губернских барышень, я раз был-с и в Москве в благородном собрании, лет двадцать тому назад, — только куда им! совсем не то!.. Григорий Александрович наряжал ее, как куколку, холил и лелеял; и она у нас так похорошела, что чудо; с лица и с рук сошел загар, румянец разыгрался на щеках… Уж какая, бывало, веселая, и все надо мной, проказница, подшучивала… Бог ей прости!.. — А что, когда вы ей объявили о смерти отца? — Мы долго от нее это скрывали, пока она не привыкла к своему положению; а когда сказали, так она дня два поплакала, а потом забыла. [¶1] “For four months or so everything went on as well as it possibly could. Grigori Aleksandrovich, as I think I have already mentioned, was passionately fond of hunting; he was always craving to be off into the forest after boars or wild goats--but now it would be as much as he would do to go beyond the fortress rampart. All at once, however, I saw that he was beginning again to have fits of abstraction, walking about his room with his hands clasped behind his back. One day after that, without telling anyone, he set off shooting. During the whole morning he was not to be seen; then the same thing happened another time, and so on--oftener and oftener... “‘This looks bad!’ I said to myself. ‘Something must have come between them!’ > Russian: Месяца четыре все шло как нельзя лучше. Григорий Александрович, я уж, кажется, говорил, страстно любил охоту: бывало, так его в лес и подмывает за кабанами или козами, — а тут хоть бы вышел за крепостной вал. Вот, однако же, смотрю, он стал снова задумываться, ходит по комнате, загнув руки назад; потом раз, не сказав никому, отправился стрелять, — целое утро пропадал; раз и другой, все чаще и чаще… "Нехорошо, — подумал я, верно между ними черная кошка проскочила!" [¶2] “One morning I paid them a visit--I can see it all in my mind’s eye, as if it was happening now. Bela was sitting on the bed, wearing a black silk jacket, and looking rather pale and so sad that I was alarmed. “‘Where is Pechorin?’ I asked. “‘Hunting.’ “‘When did he go--to-day?’ “‘She was silent, as if she found a difficulty in answering. “‘No, he has been gone since yesterday,’ she said at length, with a heavy sigh. “‘Surely nothing has happened to him!’ “‘Yesterday I thought and thought the whole day,’ she answered through her tears; ‘I imagined all sorts of misfortunes. At one time I fancied that he had been wounded by a wild boar, at another time, that he had been carried off by a Chechene into the mountains... But, now, I have come to think that he no longer loves me.’ “‘In truth, my dear girl, you could not have imagined anything worse!’ “She burst out crying; then, proudly raising her head, she wiped away the tears and continued: “‘If he does not love me, then who prevents him sending me home? I am not putting any constraint on him. But, if things go on like this, I will go away myself--I am not a slave, I am a prince’s daughter!’... > Russian: Одно утро захожу к ним — как теперь перед глазами: Бэла сидела на кровати в черном шелковом бешмете, бледненькая, такая печальная, что я испугался. — А где Печорин? — спросил я. — На охоте. — Сегодня ушел? — Она молчала, как будто ей трудно было выговорить. — Нет, еще вчера, — наконец сказала она, тяжело вздохнув. — Уж не случилось ли с ним чего? — Я вчера целый день думала, — отвечала она сквозь слезы, — придумывала разные несчастья: то казалось мне, что его ранил дикий кабан, то чеченец утащил в горы… А нынче мне уж кажется, что он меня не любит. — Права, милая, ты хуже ничего не могла придумать! — Она заплакала, потом с гордостью подняла голову, отерла слезы и продолжала: — Если он меня не любит, то кто ему мешает отослать меня домой? Я его не принуждаю. А если это так будет продолжаться, то я сама уйду: я не раба его — я княжеская дочь!.. [¶3] “I tried to talk her over. “‘Listen, Bela. You see it is impossible for him to stop in here with you for ever, as if he was sewn on to your petticoat. He is a young man and fond of hunting. Off he’ll go, but you will find that he will come back; and, if you are going to be unhappy, you will soon make him tired of you.’ “‘True, true!’ she said. ‘I will be merry.’ “And with a burst of laughter, she seized her tambourine, began to sing, dance, and gambol around me. But that did not last long either; she fell upon the bed again and buried her face in her hands. > Russian: Я стал ее уговаривать. — Послушай, Бэла, ведь нельзя же ему век сидеть здесь как пришитому к твоей юбке: он человек молодой, любит погоняться за дичью, — походит, да и придет; а если ты будешь грустить, то скорей ему наскучишь. — Правда, правда! — отвечала она, — я буду весела. — И с хохотом схватила свой бубен, начала петь, плясать и прыгать около меня; только и это не было продолжительно; она опять упала на постель и закрыла лицо руками. [¶4] “What could I do with her? You know I have never been accustomed to the society of women. I thought and thought how to cheer her up, but couldn’t hit on anything. For some time both of us remained silent... A most unpleasant situation, sir! > Russian: Что было с нею мне делать? Я, знаете, никогда с женщинами не обращался: думал, думал, чем ее утешить, и ничего не придумал; несколько времени мы оба молчали… Пренеприятное положение-с! [¶5] “At length I said to her: “‘Would you like us to go and take a walk on the rampart? The weather is splendid.’ “This was in September, and indeed it was a wonderful day, bright and not too hot. The mountains could be seen as clearly as though they were but a hand’s-breadth away. We went, and walked in silence to and fro along the rampart of the fortress. At length she sat down on the sward, and I sat beside her. In truth, now, it is funny to think of it all! I used to run after her just like a kind of children’s nurse! > Russian: Наконец я ей сказал: "Хочешь, пойдем прогуляться на вал? погода славная!" Это было в сентябре; и точно, день был чудесный, светлый и не жаркий; все горы видны были как на блюдечке. Мы пошли, походили по крепостному валу взад и вперед, молча; наконец она села на дерн, и я сел возле нее. Ну, право, вспомнить смешно: я бегал за нею, точно какая-нибудь нянька. [¶6] “Our fortress was situated in a lofty position, and the view from the rampart was superb. On one side, the wide clearing, seamed by a few clefts, was bounded by the forest which stretched out to the very ridge of the mountains. Here and there, on the clearing, villages were to be seen sending forth their smoke, and there were droves of horses roaming about. On the other side flowed a tiny stream, and close to its banks came the dense undergrowth which covered the flinty heights joining the principal chain of the Caucasus. We sat in a corner of the bastion, so that we could see everything on both sides. Suddenly I perceived someone on a grey horse riding out of the forest; nearer and nearer he approached until finally he stopped on the far side of the river, about a hundred fathoms from us, and began to wheel his horse round and round like one possessed. ‘Strange!’ I thought. “‘Look, look, Bela,’ I said, ‘you’ve got young eyes--what sort of a horseman is that? Who is it he has come to amuse?’... > Russian: Крепость наша стояла на высоком месте, и вид был с вала прекрасный; с одной стороны широкая поляна, изрытая несколькими балками7, оканчивалась лесом, который тянулся до самого хребта гор; кое-где на ней дымились аулы, ходили табуны; с другой — бежала мелкая речка, и к ней примыкал частый кустарник, покрывавший кремнистые возвышенности, которые соединялись с главной цепью Кавказа. Мы сидели на углу бастиона, так что в обе стороны могли видеть все. Вот смотрю: из леса выезжает кто-то на серой лошади, все ближе и ближе и, наконец, остановился по ту сторону речки, саженях во сте от нас, и начал кружить лошадь свою как бешеный. Что за притча!.. — Посмотри-ка, Бэла, — сказал я, — у тебя глаза молодые, что это за джигит: кого это он приехал тешить?.. [¶7] “‘It is Kazbich!’ she exclaimed after a glance. “‘Ah, the robber! Come to laugh at us, has he?’ “I looked closely, and sure enough it was Kazbich, with his swarthy face, and as ragged and dirty as ever. “‘It is my father’s horse!’ said Bela, seizing my arm. “She was trembling like a leaf and her eyes were sparkling. “‘Aha!’ I said to myself. ‘There is robber’s blood in your veins still, my dear!’ “‘Come here,’ I said to the sentry. ‘Look to your gun and unhorse that gallant for me--and you shall have a silver ruble.’ “‘Very well, your honour, only he won’t keep still.’ “‘Tell him to!’ I said, with a laugh. “‘Hey, friend!’ cried the sentry, waving his hand. ‘Wait a bit. What are you spinning round like a humming-top for?’ > Russian: Она взглянула и вскрикнула: — Это Казбич!.. — Ах он разбойник! смеяться, что ли, приехал над нами? — Всматриваюсь, точно Казбич: его смуглая рожа, оборванный, грязный как всегда. — Это лошадь отца моего, — сказала Бэла, схватив меня за руку; она дрожала, как лист, и глаза ее сверкали. "Ага! — подумал я, — и в тебе, душенька, не молчит разбойничья кровь!" — Подойди-ка сюда, — сказал я часовому, — осмотри ружье да ссади мне этого молодца, — получишь рубль серебром. — Слушаю, ваше высокоблагородие; только он не стоит на месте… — Прикажи! — сказал я, смеясь… — Эй, любезный! — закричал часовой, махая ему рукой, — подожди маленько, что ты крутишься, как волчок? [¶8] “Kazbich halted and gave ear to the sentry--probably thinking that we were going to parley with him. Quite the contrary!... My grenadier took aim... Bang!... Missed!... Just as the powder flashed in the pan Kazbich jogged his horse, which gave a bound to one side. He stood up in his stirrups, shouted something in his own language, made a threatening gesture with his whip--and was off. “‘Aren’t you ashamed of yourself?’ I said to the sentry. “‘He has gone away to die, your honour,’ he answered. ‘There’s no killing a man of that cursed race at one stroke.’ > Russian: Казбич остановился в самом деле и стал вслушиваться: верно, думал, что с ним заводят переговоры, — как не так!.. Мой гренадер приложился… бац!.. мимо, — только что порох на полке вспыхнул; Казбич толкнул лошадь, и она дала скачок в сторону. Он привстал на стременах, крикнул что-то по-своему, пригрозил нагайкой — и был таков. — Как тебе не стыдно! — сказал я часовому. — Ваше высокоблагородие! умирать отправился, — отвечал он, такой проклятый народ, сразу не убьешь. [¶9] “A quarter of an hour later Pechorin returned from hunting. Bela threw herself on his neck without a single complaint, without a single reproach for his lengthy absence!... Even I was angry with him by this time! “‘Good heavens!’ I said; ‘why, I tell you, Kazbich was here on the other side of the river just a moment ago, and we shot at him. How easily you might have run up against him, you know! These mountaineers are a vindictive race! Do you suppose he does not guess that you gave Azamat some help? And I wager that he recognised Bela to-day! I know he was desperately fond of her a year ago--he told me so himself--and, if he had had any hope of getting together a proper bridegroom’s gift, he would certainly have sought her in marriage.’ > Russian: Четверть часа спустя Печорин вернулся с охоты; Бэла бросилась ему на шею, и ни одной жалобы, ни одного упрека за долгое отсутствие… Даже я уж на него рассердился. — Помилуйте, — говорил я, — ведь вот сейчас тут был за речкою Казбич, и мы по нем стреляли; ну, долго ли вам на него наткнуться? Эти горцы народ мстительный: вы думаете, что он не догадывается, что вы частию помогли Азамату? А я бьюсь об заклад, что нынче он узнал Бэлу. Я знаю, что год тому назад она ему больно нравилась — он мне сам говорил, — и если б надеялся собрать порядочный калым, то, верно, бы посватался… [¶10] “At this Pechorin became thoughtful. “‘Yes,’ he answered. ‘We must be more cautious--Bela, from this day forth you mustn’t walk on the rampart any more.’ “In the evening I had a lengthy explanation with him. I was vexed that his feelings towards the poor girl had changed; to say nothing of his spending half the day hunting, his manner towards her had become cold. He rarely caressed her, and she was beginning perceptibly to pine away; her little face was becoming drawn, her large eyes growing dim. “‘What are you sighing for, Bela?’ I would ask her. ‘Are you sad?’ “‘No!’ “‘Do you want anything?’ “‘No!’ “‘You are pining for your kinsfolk?’ > Russian: Тут Печорин задумался. "Да, — отвечал он, — надо быть осторожнее… Бэла, с нынешнего дня ты не должна более ходить на крепостной вал". Вечером я имел с ним длинное объяснение: мне было досадно, что он переменился к этой бедной девочке; кроме того, что он половину дня проводил на охоте, его обращение стало холодно, ласкал он ее редко, и она заметно начинала сохнуть, личико ее вытянулось, большие глаза потускнели. Бывало, спросишь: «О чем ты вздохнула, Бэла? ты печальна?" — "Нет!" — "Тебе чего-нибудь хочется?" — "Нет!" — "Ты тоскуешь по родным?" — "У меня нет родных". [¶11] “‘I have none!’ “Sometimes for whole days not a word could be drawn from her but ‘Yes’ and ‘No.’ “So I straightway proceeded to talk to Pechorin about her.” “‘LISTEN, Maksim Maksimych,’ said Pechorin. ‘Mine is an unfortunate disposition; whether it is the result of my upbringing or whether it is innate--I know not. I only know this, that if I am the cause of unhappiness in others I myself am no less unhappy. Of course, that is a poor consolation to them--only the fact remains that such is the case. In my early youth, from the moment I ceased to be under the guardianship of my relations, I began madly to enjoy all the pleasures which money could buy--and, of course, such pleasures became irksome to me. Then I launched out into the world of fashion--and that, too, soon palled upon me. I fell in love with fashionable beauties and was loved by them, but my imagination and egoism alone were aroused; my heart remained empty... I began to read, to study--but sciences also became utterly wearisome to me. I saw that neither fame nor happiness depends on them in the least, because the happiest people are the uneducated, and fame is good fortune, to attain which you have only to be smart. Then I grew bored... Soon afterwards I was transferred to the Caucasus; and that was the happiest time of my life. I hoped that under the bullets of the Chechenes boredom could not exist--a vain hope! In a month I grew so accustomed to the buzzing of the bullets and to the proximity of death that, to tell the truth, I paid more attention to the gnats--and I became more bored than ever, because I had lost what was almost my last hope. When I saw Bela in my own house; when, for the first time, I held her on my knee and kissed her black locks, I, fool that I was, thought that she was an angel sent to me by sympathetic fate... Again I was mistaken; the love of a savage is little better than that of your lady of quality, the barbaric ignorance and simplicity of the one weary you as much as the coquetry of the other. I am not saying that I do not love her still; I am grateful to her for a few fairly sweet moments; I would give my life for her--only I am bored with her... Whether I am a fool or a villain I know not; but this is certain, I am also most deserving of pity--perhaps more than she. My soul has been spoiled by the world, my imagination is unquiet, my heart insatiate. To me everything is of little moment. I become as easily accustomed to grief as to joy, and my life grows emptier day by day. One expedient only is left to me--travel. “‘As soon as I can, I shall set off--but not to Europe. Heaven forfend! I shall go to America, to Arabia, to India--perchance I shall die somewhere on the way. At any rate, I am convinced that, thanks to storms and bad roads, that last consolation will not quickly be exhausted!’ “For a long time he went on speaking thus, and his words have remained stamped upon my memory, because it was the first time that I had heard such things from a man of five-and-twenty--and Heaven grant it may be the last. Isn’t it astonishing? Tell me, please,” continued the staff-captain, appealing to me. “You used to live in the Capital, I think, and that not so very long ago. Is it possible that the young men there are all like that?” > Russian: Случалось, по целым дням, кроме "да" да "нет", от нее ничего больше не добьешься. Вот об этом-то я и стал ему говорить. "Послушайте, Максим Максимыч, — отвечал он, — у меня несчастный характер; воспитание ли меня сделало таким, бог ли так меня создал, не знаю; знаю только то, что если я причиною несчастия других, то и сам не менее несчастлив; разумеется, это им плохое утешение — только дело в том, что это так. В первой моей молодости, с той минуты, когда я вышел из опеки родных, я стал наслаждаться бешено всеми удовольствиями, которые можно достать за деньги, и разумеется, удовольствия эти мне опротивели. Потом пустился я в большой свет, и скоро общество мне также надоело; влюблялся в светских красавиц и был любим, — но их любовь только раздражала мое воображение и самолюбие, а сердце осталось пусто… Я стал читать, учиться — науки также надоели; я видел, что ни слава, ни счастье от них не зависят нисколько, потому что самые счастливые люди — невежды, а слава — удача, и чтоб добиться ее, надо только быть ловким. Тогда мне стало скучно… Вскоре перевели меня на Кавказ: это самое счастливое время моей жизни. Я надеялся, что скука не живет под чеченскими пулями — напрасно: через месяц я так привык к их жужжанию и к близости смерти, что, право, обращал больше внимание на комаров, — и мне стало скучнее прежнего, потому что я потерял почти последнюю надежду. Когда я увидел Бэлу в своем доме, когда в первый раз, держа ее на коленях, целовал ее черные локоны, я, глупец, подумал, что она ангел, посланный мне сострадательной судьбою… Я опять ошибся: любовь дикарки немногим лучше любви знатной барыни; невежество и простосердечие одной так же надоедают, как и кокетство другой. Если вы хотите, я ее еще люблю, я ей благодарен за несколько минут довольно сладких, я за нее отдам жизнь, — только мне с нею скучно… Глупец я или злодей, не знаю; но то верно, что я также очень достоин сожаления, может быть больше, нежели она: во мне душа испорчена светом, воображение беспокойное, сердце ненасытное; мне все мало: к печали я так же легко привыкаю, как к наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня; мне осталось одно средство: путешествовать. Как только будет можно, отправлюсь — только не в Европу, избави боже! — поеду в Америку, в Аравию, в Индию, — авось где-нибудь умру на дороге! По крайней мере я уверен, что это последнее утешение не скоро истощится, с помощью бурь и дурных дорог". Так он говорил долго, и его слова врезались у меня в памяти, потому что в первый раз я слышал такие вещи от двадцатипятилетнего человека, и, бог даст, в последний… Что за диво! Скажите-ка, пожалуйста, — продолжал штабс-капитан, обращаясь ко мне. — вы вот, кажется, бывали в столице, и недавно: неужели тамошная молодежь вся такова? [¶12] I replied that there were a good many people who used the same sort of language, that, probably, there might even be some who spoke in all sincerity; that disillusionment, moreover, like all other vogues, having had its beginning in the higher strata of society, had descended to the lower, where it was being worn threadbare, and that, now, those who were really and truly bored strove to conceal their misfortune as if it were a vice. The staff-captain did not understand these subtleties, shook his head, and smiled slyly. “Anyhow, I suppose it was the French who introduced the fashion?” “No, the English.” “Aha, there you are!” he answered. “They always have been arrant drunkards, you know!” > Russian: Я отвечал, что много есть людей, говорящих то же самое; что есть, вероятно, и такие, которые говорят правду; что, впрочем, разочарование, как все моды, начав с высших слоев общества, спустилось к низшим, которые его донашивают, и что нынче те, которые больше всех и в самом деле скучают, стараются скрыть это несчастье, как порок. Штабс-капитан не понял этих тонкостей, покачал головою и улыбнулся лукаво: — А все, чай, французы ввели моду скучать? — Нет, Англичане. — А-га, вот что!.. — отвечал он, — да ведь они всегда были отъявленные пьяницы! [¶13] Involuntarily I recalled to mind a certain lady, living in Moscow, who used to maintain that Byron was nothing more nor less than a drunkard. However, the staff-captain’s observation was more excusable; in order to abstain from strong drink, he naturally endeavoured to convince himself that all the misfortunes in the world are the result of drunkenness. > Russian: Я невольно вспомнил об одной московской барыне, которая утверждала, что Байрон был больше ничего, как пьяница. Впрочем, замечание штабс-пакитана было извинительнее: чтоб воздерживаться от вина, он, конечно, старался уверять себя, что все в мире несчастия происходят от пьянства. [¶14] MEANWHILE the staff-captain continued his story. “Kazbich never put in an appearance again; but somehow--I don’t know why--I could not get the idea out of my head that he had had a reason for coming, and that some mischievous scheme was in his mind. > Russian: Между тем он продолжал свой рассказ таким образом: — Казбич не являлся снова. Только не знаю почему, я не мог выбить из головы мысль, что он недаром приезжал и затевает что-нибудь худое. [¶15] “Well, one day Pechorin tried to persuade me to go boar-hunting with him. For a long time I refused. What novelty was a wild boar to me? “However, off he dragged me, all the same. We took four or five soldiers and set out early in the morning. Up till ten o’clock we scurried about the reeds and the forest--there wasn’t a wild beast to be found! “‘I say, oughtn’t we to be going back?’ I said. ‘What’s the use of sticking at it? It is evident enough that we have happened on an unlucky day!’ > Russian: Вот раз уговаривает меня Печорин ехать с ним на кабана; я долго отнекивался: ну, что мне был за диковинка кабан! Однако ж утащил-таки он меня с собой. Мы взяли человек пять солдат и уехали рано утром. До десяти часов шныряли по камышам и по лесу, — нет зверя. "Эй, не воротиться ли? — говорил я, — к чему упрямиться? Уж, видно, такой задался несчастный день!" [¶16] “But, in spite of heat and fatigue, Pechorin didn’t like to return empty-handed... That is just the kind of man he was; whatever he set his heart on he had to have--evidently, in his childhood, he had been spoiled by an indulgent mother. At last, at midday, we discovered one of those cursed wild boars--Bang! Bang!--No good!--Off it went into the reeds. That was an unlucky day, to be sure!... So, after a short rest, we set off homeward... > Russian: Только Григорий Александрович, несмотря на зной и усталость, не хотел воротиться без добычи, таков уж был человек: что задумает, подавай; видно, в детстве был маменькой избалован… Наконец в полдень отыскали проклятого кабана: паф! паф!… не тут-то было: ушел в камыши… такой уж был несчастный день! Вот мы, отдохнув маленько, отправились домой. [¶17] “We rode in silence, side by side, giving the horses their head. We had almost reached the fortress, and only the brushwood concealed it from view. Suddenly a shot rang out... We glanced at each other, both struck with the selfsame suspicion... We galloped headlong in the direction of the shot, looked, and saw the soldiers clustered together on the rampart and pointing towards a field, along which a rider was flying at full speed, holding something white across his saddle. Grigori Aleksandrovich yelled like any Chechene, whipped his gun from its cover, and gave chase--I after him. > Russian: Мы ехали рядом, молча, распустив поводья, и были уж почти у самой крепости: только кустарник закрывал ее от нас. Вдруг выстрел… Мы взглянули друг на друга: нас поразило одинаковое подозрение… Опрометью поскакали мы на выстрел — смотрим: на валу солдаты собрались в кучу и указывают в поле, а там летит стремглав всадник и держит что-то белое на седле. Григорий Александрович взвизгнул не хуже любого чеченца; ружье из чехла — и туда; я за ним. [¶18] “Luckily, thanks to our unsuccessful hunt, our horses were not jaded; they strained under the saddle, and with every moment we drew nearer and nearer... At length I recognised Kazbich, only I could not make out what it was that he was holding in front of him. “Then I drew level with Pechorin and shouted to him: “‘It is Kazbich!’ “He looked at me, nodded, and struck his horse with his whip. > Russian: К счастью, по причине неудачной охоты, наши кони не были измучены: они рвались из-под седла, и с каждым мгновением мы были все ближе и ближе… И наконец я узнал Казбича, только не мог разобрать, что такое он держал перед собою. Я тогда поравнялся с Печориным и кричу ему: "Это Казбич!.. "Он посмотрел на меня, кивнул головою и ударил коня плетью. [¶19] “At last we were within gunshot of Kazbich. Whether it was that his horse was jaded or not so good as ours, I don’t know, but, in spite of all his efforts, it did not get along very fast. I fancy at that moment he remembered his Karagyoz! > Russian: Вот наконец мы были уж от него на ружейный выстрел; измучена ли была у Казбича лошадь или хуже наших, только, несмотря на все его старания, она не больно подавалась вперед. Я думаю, в эту минуту он вспомнил своего Карагеза… [¶20] “I looked at Pechorin. He was taking aim as he galloped... “‘Don’t shoot,’ I cried. ‘Save the shot! We will catch up with him as it is.’ “Oh, these young men! Always taking fire at the wrong moment! The shot rang out and the bullet broke one of the horse’s hind legs. It gave a few fiery leaps forward, stumbled, and fell to its knees. Kazbich sprang off, and then we perceived that it was a woman he was holding in his arms--a woman wrapped in a veil. It was Bela--poor Bela! He shouted something to us in his own language and raised his dagger over her... Delay was useless; I fired in my turn, at haphazard. Probably the bullet struck him in the shoulder, because he dropped his hand suddenly. When the smoke cleared off, we could see the wounded horse lying on the ground and Bela beside it; but Kazbich, his gun flung away, was clambering like a cat up the cliff, through the brushwood. I should have liked to have brought him down from there--but I hadn’t a charge ready. We jumped off our horses and rushed to Bela. Poor girl! She was lying motionless, and the blood was pouring in streams from her wound. The villain! If he had struck her to the heart--well and good, everything would at least have been finished there and then; but to stab her in the back like that--the scoundrel! She was unconscious. We tore the veil into strips and bound up the wound as tightly as we could. In vain Pechorin kissed her cold lips--it was impossible to bring her to. > Russian: Смотрю: Печорин на скаку приложился из ружья… "Не стреляйте! — кричу я ему. — берегите заряд; мы и так его догоним". Уж эта молодежь! вечно некстати горячится… Но выстрел раздался, и пуля перебила заднюю ногу лошади: она сгоряча сделала еще прыжков десять, споткнулась и упала на колени; Казбич соскочил, и тогда мы увидели, что он держал на руках своих женщину, окутанную чадрою… Это была Бэла… бедная Бэла! Он что-то нам закричал по-своему и занес над нею кинжал… Медлить было нечего: я выстрелил, в свою очередь, наудачу; верно, пуля попала ему в плечо, потому что вдруг он опустил руку… Когда дым рассеялся, на земле лежала раненая лошадь и возле нее Бэла; а Казбич, бросив ружье, по кустарникам, точно кошка, карабкался на утес; хотелось мне его снять оттуда — да не было заряда готового! Мы соскочили с лошадей и кинулись к Бэле. Бедняжка, она лежала неподвижно, и кровь лилась из раны ручьями… Такой злодей; хоть бы в сердце ударил — ну, так уж и быть, одним разом все бы кончил, а то в спину… самый разбойничий удар! Она была без памяти. Мы изорвали чадру и перевязали рану как можно туже; напрасно Печорин целовал ее холодные губы — ничто не могло привести ее в себя. [¶21] “Pechorin mounted; I lifted Bela from the ground and somehow managed to place her before him on his saddle; he put his arm round her and we rode back. “‘Look here, Maksim Maksimych,’ said Grigori Aleksandrovich, after a few moments of silence. ‘We will never bring her in alive like this.’ “‘True!’ I said, and we put our horses to a full gallop.” “A CROWD was awaiting us at the fortress gate. Carefully we carried the wounded girl to Pechorin’s quarters, and then we sent for the doctor. The latter was drunk, but he came, examined the wound, and announced that she could not live more than a day. He was mistaken, though.” “She recovered?” I asked the staff-captain, seizing him by the arm, and involuntarily rejoicing. “No,” he replied, “but the doctor was so far mistaken that she lived two days longer.” “Explain, though, how Kazbich made off with her!” “It was like this: in spite of Pechorin’s prohibition, she went out of the fortress and down to the river. It was a very hot day, you know, and she sat on a rock and dipped her feet in the water. Up crept Kazbich, pounced upon her, silenced her, and dragged her into the bushes. Then he sprang on his horse and made off. In the meantime she succeeded in crying out, the sentries took the alarm, fired, but wide of the mark; and thereupon we arrived on the scene.” “But what did Kazbich want to carry her off for?” “Good gracious! Why, everyone knows these Circassians are a race of thieves; they can’t keep their hands off anything that is left lying about! They may not want a thing, but they will steal it, for all that. Still, you mustn’t be too hard on them. And, besides, he had been in love with her for a long time.” “And Bela died?” “Yes, she died, but she suffered for a long time, and we were fairly knocked up with her, I can tell you. About ten o’clock in the evening she came to herself. We were sitting by her bed. As soon as ever she opened her eyes she began to call Pechorin. “‘I am here beside you, my janechka’ (that is, ‘my darling’), he answered, taking her by the hand. “‘I shall die,’ she said. “We began to comfort her, telling her that the doctor had promised infallibly to cure her. She shook her little head and turned to the wall--she did not want to die!... > Russian: Печорин сел верхом; я поднял ее с земли и кое-как посадил к нему на седло; он обхватил ее рукой, и мы поехали назад. После нескольких минут молчания Григорий Александрович сказал мне: "Послушайте, Максим Максимыч, мы этак ее не довезем живую". — "Правда!" — сказал я, и мы пустили лошадей во весь дух. Нас у ворот крепости ожидала толпа народа; осторожно перенесли мы раненую к Печорину и послали за лекарем. Он был хотя пьян, но пришел: осмотрел рану и объявил, что она больше дня жить не может; только он ошибся… — Выздоровела? — спросил я у штабс-капитана, схватив его за руку и невольно обрадовавшись. — Нет, — отвечал он, — а ошибся лекарь тем, что она еще два дня прожила. — Да объясните мне, каким образом ее похитил Казбич? — А вот как: несмотря на запрещение Печорина, она вышла из крепости к речке. Было, знаете, очень жарко; она села на камень и опустила ноги в воду. Вот Казбич подкрался, — цап-царап ее, зажал рот и потащил в кусты, а там вскочил на коня, да и тягу! Она между тем успела закричать, часовые всполошились, выстрелили, да мимо, а мы тут и подоспели. — Да зачем Казбич ее хотел увезти? — Помилуйте, да эти черкесы известный воровской народ: что плохо лежит, не могут не стянуть;? другое и ненужно, а все украдет… уж в этом прошу их извинить! Да притом она ему давно-таки нравилась. — И Бэла умерла? — Умерла; только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она пришла в себя; мы сидели у постели; только что она открыла глаза, начала звать Печорина. — "Я здесь, подле тебя, моя джанечка (то есть, по-нашему, душенька)", — отвечал он, взяв ее за руку. "Я умру!" — сказала она. Мы начали ее утешать, говорили, что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головой и отвернулась к стене: ей не хотелось умирать!.. [¶22] “At night she became delirious, her head burned, at times a feverish paroxysm convulsed her whole body. She talked incoherently about her father, her brother; she yearned for the mountains, for her home... Then she spoke of Pechorin also, called him various fond names, or reproached him for having ceased to love his janechka. > Russian: Ночью она начала бредить; голова ее горела, по всему телу иногда пробегала дрожь лихорадки; она говорила несвязные речи об отце, брате: ей хотелось в горы, домой… Потом она также говорила о Печорине, давала ему разные нежные названия или упрекала его в том, что он разлюбил свою джанечку… [¶23] “He listened to her in silence, his head sunk in his hands; but yet, during the whole time, I did not notice a single tear-drop on his lashes. I do not know whether he was actually unable to weep or was mastering himself; but for my part I have never seen anything more pitiful. > Russian: Он слушал ее молча, опустив голову на руки; но только я во все время не заметил ни одной слезы на ресницах его: в самом ли деле он не мог плакать, или владел собою — не знаю; что до меня, то я ничего жальче этого не видывал. [¶24] “Towards morning the delirium passed off. For an hour or so she lay motionless, pale, and so weak that it was hardly possible to observe that she was breathing. After that she grew better and began to talk: only about what, think you? Such thoughts come only to the dying!... She lamented that she was not a Christian, that in the other world her soul would never meet the soul of Grigori Aleksandrovich, and that in Paradise another woman would be his companion. The thought occurred to me to baptize her before her death. I told her my idea; she looked at me undecidedly, and for a long time was unable to utter a word. Finally she answered that she would die in the faith in which she had been born. A whole day passed thus. What a change that day made in her! Her pale cheeks fell in, her eyes grew ever so large, her lips burned. She felt a consuming heat within her, as though a red-hot blade was piercing her breast. > Russian: К утру бред прошел; с час она лежала неподвижная, бледная, и в такой слабости, что едва можно было заметить, что она дышит; потом ей стало лучше, и она начала говорить, только как вы думаете о чем?.. Этакая мысль придет ведь только умирающему!.. Начала печалиться о том, что она не христианка, и что на том свете душа ее никогда не встретится с душою Григория Александровича, и что иная женщина будет в раю его подругой. Мне пришло на мысль окрестить ее перед смертию; я ей это предложил; она посмотрела на меня в нерешимости и долго не могла слова вымолвить; наконец отвечала, что она умрет в той вере, в какой родилась. Так прошел целый день. Как она переменилась в этот день! бледные щеки впали, глаза сделались большие, губы горели. Она чувствовала внутренний жар, как будто в груди у ней лежала раскаленное железо. [¶25] “The second night came on. We did not close our eyes or leave the bedside. She suffered terribly, and groaned; and directly the pain began to abate she endeavoured to assure Grigori Aleksandrovich that she felt better, tried to persuade him to go to bed, kissed his hand and would not let it out of hers. Before the morning she began to feel the death agony and to toss about. She knocked the bandage off, and the blood flowed afresh. When the wound was bound up again she grew quiet for a moment and begged Pechorin to kiss her. He fell on his knees beside the bed, raised her head from the pillow, and pressed his lips to hers--which were growing cold. She threw her trembling arms closely round his neck, as if with that kiss she wished to yield up her soul to him.--No, she did well to die! Why, what would have become of her if Grigori Aleksandrovich had abandoned her? And that is what would have happened, sooner or later. > Russian: Настала другая ночь; мы не смыкали глаз, не отходили от ее постели. Она ужасно мучилась, стонала, и только что боль начинала утихать, она старалась уверить Григория Александровича, что ей лучше, уговаривала его идти спать, целовала его руку, не выпускала ее из своих. Перед утром стала она чувствовать тоску смерти, начала метаться, сбила перевязку, и кровь потекла снова. Когда перевязали рану, она на минуту успокоилась и начала просить Печорина, чтоб он ее поцеловал. Он стал на колени возле кровати, приподнял ее голову с подушки и прижал свои губы к ее холодеющим губам; она крепко обвила его шею дрожащими руками, будто в этом поцелуе хотела передать ему свою душу… Нет, она хорошо сделала, что умерла: ну, что бы с ней сталось, если б Григорий Александрович ее покинул? А это бы случилось, рано или поздно… [¶26] “During half the following day she was calm, silent and docile, however much the doctor tortured her with his fomentations and mixtures. “‘Good heavens!’ I said to him, ‘you know you said yourself that she was certain to die, so what is the good of all these preparations of yours?’ “‘Even so, it is better to do all this,’ he replied, ‘so that I may have an easy conscience.’ “A pretty conscience, forsooth! > Russian: Половину следующего дня она была тиха, молчалива и послушна, как ни мучил ее наш лекарь припарками и микстурой. "Помилуйте, — говорил я ему, — ведь вы сами сказали, что она умрет непременно, так зачем тут все ваши препараты?" — "Все-таки лучше, Максим Максимыч, — отвечал он, — чтоб совесть была покойна". Хороша совесть! [¶27] “After midday Bela began to suffer from thirst. We opened the windows, but it was hotter outside than in the room; we placed ice round the bed--all to no purpose. I knew that that intolerable thirst was a sign of the approaching end, and I told Pechorin so. “‘Water, water!’ she said in a hoarse voice, raising herself up from the bed. > Russian: После полудня она начала томиться жаждой. Мы отворили окна — но на дворе было жарче, чем в комнате; поставили льду около кровати — ничего не помогало. Я знал, что эта невыносимая жажда — признак приближения конца, и сказал это Печорину. "Воды, воды!.." — говорила она хриплым голосом, приподнявшись с постели. [¶28] “Pechorin turned pale as a sheet, seized a glass, filled it, and gave it to her. I covered my eyes with my hands and began to say a prayer--I can’t remember what... Yes, my friend, many a time have I seen people die in hospitals or on the field of battle, but this was something altogether different! Still, this one thing grieves me, I must confess: she died without even once calling me to mind. Yet I loved her, I should think, like a father!... Well, God forgive her!... And, to tell the truth, what am I that she should have remembered me when she was dying?... > Russian: Он сделался бледен как полотно, схватил стакан, налил и подал ей. Я закрыл глаза руками и стал читать молитву, не помню какую… Да, батюшка, видал я много, как люди умирают в гошпиталях и на поле сражения, только это все не то, совсем не то!.. Еще, признаться, меня вот что печалит: она перед смертью ни разу не вспомнила обо мне; а кажется, я ее любил как отец… ну да бог ее простит!.. И вправду молвить: что ж я такое, чтоб обо мне вспоминать перед смертью? [¶29] “As soon as she had drunk the water, she grew easier--but in about three minutes she breathed her last! We put a looking-glass to her lips--it was undimmed! “I led Pechorin from the room, and we went on to the fortress rampart. For a long time we walked side by side, to and fro, speaking not a word and with our hands clasped behind our backs. His face expressed nothing out of the common--and that vexed me. Had I been in his place, I should have died of grief. At length he sat down on the ground in the shade and began to draw something in the sand with his stick. More for form’s sake than anything, you know, I tried to console him and began to talk. He raised his head and burst into a laugh! At that laugh a cold shudder ran through me... I went away to order a coffin. > Russian: Только что она испила воды, как ей стало легче, а минуты через три она скончалась. Приложили зеркало к губам — гладко!.. Я вывел Печорина вон из комнаты, и мы пошли на крепостной вал; долго мы ходили взад и вперед рядом, не говоря ни слова, загнув руки на спину; его лицо ничего не выражало особенного, и мне стало досадно: я бы на его месте умер с горя. Наконец он сел на землю, в тени, и начал что-то чертить палочкой на песке. Я, знаете, больше для приличия хотел утешить его, начал говорить; он поднял голову и засмеялся… У меня мороз пробежал по коже от этого смеха… Я пошел заказывать гроб. [¶30] “I confess it was partly to distract my thoughts that I busied myself in that way. I possessed a little piece of Circassian stuff, and I covered the coffin with it, and decked it with some Circassian silver lace which Grigori Aleksandrovich had bought for Bela herself. > Russian: Признаться, я частию для развлечения занялся этим. У меня был кусок термаламы, я обил ею гроб и украсил его черкесскими серебряными галунами, которых Григорий Александрович накупил для нее же. [¶31] “Early next morning we buried her behind the fortress, by the river, beside the spot where she had sat for the last time. Around her little grave white acacia shrubs and elder-trees have now grown up. I should have liked to erect a cross, but that would not have done, you know--after all, she was not a Christian.” “And what of Pechorin?” I asked. “Pechorin was ill for a long time, and grew thin, poor fellow; but we never spoke of Bela from that time forth. I saw that it would be disagreeable to him, so what would have been the use? About three months later he was appointed to the E----Regiment, and departed for Georgia. We have never met since. Yet, when I come to think of it, somebody told me not long ago that he had returned to Russia--but it was not in the general orders for the corps. Besides, to the like of us news is late in coming.” > Russian: На другой день рано утром мы ее похоронили за крепостью, у речки, возле того места, где она в последний раз сидела; кругом ее могилки теперь разрослись кусты белой акации и бузины. Я хотел было поставить крест, да, знаете, неловко: все-таки она была не христианка… — А что Печорин? — спросил я. — Печорин был долго нездоров, исхудал, бедняжка; только никогда с этих пор мы не говорили о Бэле: я видел, что ему будет неприятно, так зачем же? Месяца три спустя его назначили в е…й полк, и он уехал в Грузию. Мы с тех пор не встречались, да помнится, кто-то недавно мне говорил, что он возвратился в Россию, но в приказах по корпусу не было. Впрочем, до нашего брата вести поздно доходят. [¶32] Hereupon--probably to drown sad memories--he launched forth into a lengthy dissertation on the unpleasantness of learning news a year late. > Russian: Тут он пустился в длинную диссертацию о том, как неприятно узнавать новости годом позже — вероятно, для того, чтоб заглушить печальные воспоминания. [¶33] I did not interrupt him, nor did I listen. In an hour’s time a chance of proceeding on our journey presented itself. The snowstorm subsided, the sky became clear, and we set off. On the way I involuntarily let the conversation turn on Bela and Pechorin. “You have not heard what became of Kazbich?” I asked. “Kazbich? In truth, I don’t know. I have heard that with the Shapsugs, on our right flank, there is a certain Kazbich, a dare-devil fellow who rides about at a walking pace, in a red tunic, under our bullets, and bows politely whenever one hums near him--but it can scarcely be the same person!”... > Russian: Я не перебивал его и не слушал. Через час явилась возможность ехать; метель утихла, небо прояснилось, и мы отправились. Дорогой невольно я опять завел речь о Бэле и о Печорине. — А не слыхали ли вы, что сделалось с Казбичем? — спросил я. — С Казбичем? А, право, не знаю… Слышал я, что на правом фланге у шапсугов есть какой-то Казбич, удалец, который в красном бешмете разъезжает шажком под нашими выстрелами и превежливо раскланивается, когда пуля прожужжит близко; да вряд ли это тот самый!.. [¶34] In Kobi, Maksim Maksimych and I parted company. I posted on, and he, on account of his heavy luggage, was unable to follow me. We had no expectation of ever meeting again, but meet we did, and, if you like, I will tell you how--it is quite a history... You must acknowledge, though, that Maksim Maksimych is a man worthy of all respect... If you admit that, I shall be fully rewarded for my, perhaps, too lengthy story. > Russian: В Коби мы расстались с Максимом Максимычем; я поехал на почтовых, а он, по причине тяжелой поклажи, не мог за мной следовать. Мы не надеялись никогда более встретиться, однако встретились, и, если хотите, я расскажу: это целая история… Сознайтесь, однако ж, что Максим Максимыч человек достойный уважения?.. Если вы сознаетесь в этом, то я вполне буду вознагражден за свой, может быть, слишком длинный рассказ. 1 Ермолове. (Прим. Лермонтова.) 2 плохо (тюрк.) 3 Хороша, очень хороша! (тюрк.) 4 Нет (тюрк.) 5 Я прошу прощения у читателей в том, что переложил в стихи песню Казбича, переданную мне, разумеется, прозой; но привычка — вторая натура. (Прим. Лермонтова.) 6 Кунак значит — приятель. (Прим. Лермонтова.) 7 овраги. (Прим. Лермонтова.)