---
title: "Religion and Socialism, Volume I"
author: "Anatoly Lunacharsky"
translator: "S. Alexander Laurent"
title_ru: "Религия и социализм. Том I"
author_ru: "Анатолий Луначарский"
languages: [en, ru]
shelf: "LCI editions"
url: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/
cite: "Anatoly Lunacharsky, tr. S. Alexander Laurent, Religion and Socialism, Volume I. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/"
---

# Religion and Socialism, Volume I

*Anatoly Lunacharsky, tr. S. Alexander Laurent*

Russian: Религия и социализм. Том I, Анатолий Луначарский

The Bolshevik "God-builder" reads the religions of the world as dreams of a just humanity.

## Contents

1. [I](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/1.md)
2. [II](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/2.md)
3. [The Difficulty of Definition](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/3.md)
4. [Plekhanov, Engels, Pannekoek](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/4.md)
5. [Stampfer, Vandervelde](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/5.md)
6. [Ludwig Feuerbach](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/6.md)
7. [Joseph Dietzgen](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/7.md)
8. [The Biological Definition of Religion](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/8.md)
9. [Faith and Doubt](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/9.md)
10. [Organism and Environment. The First Solution of the Religious Problem](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/10.md)
11. [The Significance of Primitive Religion for Man](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/11.md)
12. [The Priest](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/12.md)
13. [The Prophet](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/13.md)
14. [The Religious Contradiction and Its Reconciliation](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/14.md)
15. [The Theory of Redemption](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/15.md)
16. [Götterdämmerung. The Second Solution of the Religious Problem](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/16.md)
17. [The Mythology of Labour](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/17.md)
18. [Chapter III. Metaphysics and Historicism in Religion](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/18.md)
19. [Brahmanism and Buddhism](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/19.md)
20. [Mazdeism](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/20.md)
21. [Chapter IV. Anthropologism and Cosmism in Religion](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/21.md)
22. [The Tendencies of Judaism](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/22.md)
23. [The Tendencies of Hellenism](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/23.md)
24. [Chapter V. An Outline of the Development of Jewish Religiosity](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/24.md)
25. [The Pre-Prophetic Period. The Emergence of Yahwism](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/25.md)
26. [Class Struggle](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/26.md)
27. [Isaiah](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/27.md)
28. [The Mosaic Legislation](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/28.md)
29. [The Biblical Spirit and the Religion of Labour](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/29.md)
30. [Anthropomorphism and Harmony](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/30.md)
31. [The Myth of the Superman](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/31.md)
32. [The Rupture of Harmony](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/32.md)
33. [The Religious Philosophy of the Hellenes](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/33.md)
34. [The System of Absolute Order](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/34.md)
35. [The System of Longing for Perfection](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/35.md)
36. [Individualist Idealism](https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/36.md)

## 1. I

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/1/#p-N

[¶0] The present work was conceived, in its most essential outlines, about ten years ago, in the years of early youth. Its leading ideas — on the essence of religion in general; on the meaning and direction of the development of religiosity; on the connection between scientific socialism and those cherished aspirations of humanity which found expression in religious myths and dogmas and in the metaphysical systems that succeeded them; on the central place of labour in the new world-view — all these ideas had already taken shape early in the author's mind, and, without changing in their substance, only grew clearer and more firmly established as he became more deeply acquainted with the history of religion and of philosophy, and with scientific socialism.

> Russian: Настоящая работа в самых существенных своих чертах задумана около 10 лет тому назад, в годы ранней молодости. Основные идеи: о сущности религии вообще, о смысле и направлении развития религиозности, о связи научного социализма с заветными чаяниями человечества выраженными в религиозных мифах и догмах и сменивших их метафизических системах, о центральном месте «труда» в новом миросозерцании — все эти идеи уже рано зародились в уме автора и, не изменяясь в существе своем, лишь прояснялись и упрочивались по мере более глубокого ознакомления с историей религии и философии и с научным социализмом.

[¶1] In 1898 the author read a paper in Kiev, Idealism and Marxism, in which the first sketch of his ideas was given. Berdyaev, then still quite a youth and in his views not yet so far departed from social democracy as he is now, took part in the debate. The paper showed that we had, without knowing it, though certainly not by accident, been working at bottom on the same problem. But how different the results were! If the first paper of the present writer on a philosophical theme met with very friendly criticism from N. Berdyaev, then one of his first serious articles, three years later, was willy-nilly obliged to become a merciless criticism of Berdyaev's views, by that time thoroughly "Bulgakovised".

> Russian: В 1898 году автор прочел в Киеве реферат «Идеализм и марксизм», — в котором был дан первый очерк его идей. Между другими оппонентами находился и г. Бердяев, тогда еще совсем юноша, и по воззрениям своим не ушедший еще так далеко от социал-демократии, как теперь. Реферат показал даже, что мы, без нашего ведома, но конечно не случайно, работали в сущности над той же проблемой. Но как различны были результаты! Если первый реферат пишущего эти строки на философскую тему встретил очень дружественную критику со стороны Н. Бердяева, то одна из первых его серьезных статей, через три года после того, волей неволей должна была стать беспощадной критикой воззрений Бердяева, «о булгаченного» к тому времени совершенно.

[¶2] The author's work went on in its own way, though it cannot be said to have been sufficiently systematic, since prisons, exile, practical work and a whole series of private circumstances were serious obstacles to such systematic work. The original plan of the work was conceived very broadly. It was to have been an entire history of religion from the materialist standpoint, including within it European metaphysics, utopian socialism and, finally, scientific socialism. Material accumulated, but ever new horizons opened, and free time grew ever scarcer. At last, taking advantage of some months of not altogether voluntary freedom from "current life", the author resolved to revise the plan radically and, without chasing completeness, to give an intellectual outline of his theory, pausing only at its most important supporting points. What is now in question is no longer a history of religion, but only a more or less profound investigation of the mutual relations of religion and socialism, and a determination of the place of socialism among the other religious systems.

> Russian: Работа автора шла своим чередом, нельзя сказать, однако, чтобы достаточно систематично, так как тюрьмы, ссылки, практическая работа и ряд частных обстоятельств являлись сильными препятствиями для такой систематичности. Первоначальный план работы был задуман очень широко. Это должна была быть целая история религии с материалистической точки зрения, со включением в нее европейской метафизики, утопического социализма и, наконец, научного социализма. Материал накоплялся, но открывались все новые горизонты, а свободного времени становилось все меньше. Наконец, воспользовавшись месяцами не совсем добровольной свободы от «текущей жизни», автор решил радикально пересмотреть план и, не гоняясь за полнотой, дать идейный абрис с своей теории, останавливаясь лишь на важнейших опорных пунктах. Теперь дело идет уже не об истории религии, а только о более или менее глубоком исследовании взаимоотношений религии и социализма, об определении места социализма среди других религиозных систем.

[¶3] It was not only considerations of the colossal difficulty of carrying out the work on the original plan, nor only the awareness that circumstances would not permit him to give the two or three years of continuous, methodical labour which its execution required, that guided the author: it was clear to him that a scholarly work in two or three volumes with a great deal of factual baggage would not be very accessible to the general public and would rather obscure than strengthen that new and vitally important thing which he wanted to say.

> Russian: Не только соображения о колоссальных трудностях выполнения работы по первоначальному плану, не только со знание того, что обстоятельства не позволят отдать 2-3 года сплошного, методического труда, необходимого для его выполнения, руководило автором: для него было ясно, что научный труд в 2-3 тома с большим количеством фактического багажа — будет мало доступен для широкой публики и скорее заслонит, чем усилит то новое, жизненно важное, что автору хотелось бы высказать.

[¶4] But in distributing his material so as to set it out in a small book of twenty printed sheets, the author often cast aside, with heartfelt pain, this or that interesting construction, investigation, conjecture or generalisation. He therefore resolved to publish separately, for those readers who take an interest in his ideas, the most important fragments of the great work once planned.

> Russian: Но распределяя свой материал таким образом, чтобы изложить его в небольшой книге на 20 печатных листах, автор часто с болью сердечной отбрасывал то или другое интересное построение, исследование, догадку, обобщение. Поэтому он решил издать отдельно для тех читателей, которые заинтересуются его идеями, наиболее важные фрагменты задуманной прежде большой работы.

## 2. II

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/2/#p-N

[¶0] The author's abiding interest in the religious and artistic expressions of man's inner life — an interest that had shown itself since childhood — could not fail to grow to the dimensions and significance of a real problem of life after his enthusiastic "conversion to Marxism". He never apprehended Marxism as a "dry" economic theory, as an objective factual investigation and nothing more. Of course the presence and importance of those elements in scientific socialism were clear to him; but scientific socialism was above all, for him, a synthetic philosophy which harmoniously united ideal and practice, and which realistically and revolutionarily crowned the grandiose, deeply soul-stirring impulse of thought of Marx's teachers — the great German idealists.

> Russian: Исконный, с детских годов проявившийся интерес автора к религиозным и художественным выражениям сердечной жизни человека не мог не выросте до размеров и значения настоящей проблемы жизни после восторженного «обращения в марксизм». Никогда не воспринимался он автором, как «сухая» экономическая теория, как объективное фактическое исследование и только. Конечно, наличность и важность этих элементов в научном социализме была ясна автору, но прежде всего научный социализм был для него синтетической философией, гармонически соединявшей идеал и практику, реалистически и революционно увенчавшей собою грандиозный, глубоко волнующий душу порыв мысли учителей Маркса — великих немецких идеалистов.

[¶1] What Hegel, and later Feuerbach, were for Herzen and his friends, Marx was for our generation. His deep practicality, his objectivity, his iron logic, his almost always deliberately sober, almost dry language — all this did not hide from us the warmth and light of the heart of his system.

> Russian: Чем был Гегель и позднее Фейербах для Герцена и его друзей, тем был для нашего поколения Маркс. Глубокая практичность, объективность его, железная логика, почти всегда нарочито трезвый, почти сухой язык — не заслонил от нас тепла и света, сердца его системы.

[¶2] Another giant of thought, "the master of the Vladimir leather-goods factory", Joseph Dietzgen, answered Marx's "revelation" in a fervent letter: "You have for the first time expressed in clear, irrefutable scientific form that which will henceforth become the conscious tendency of historical development — namely the tendency to subject to human consciousness the natural force of the social process of production, which has hitherto been blind."[E1] It was precisely this side of the matter that struck and attracted us as well. And the dizzying horizons which the great prophets of humanity's productive forces, from Bacon of Verulam to Saint-Simon, opened before the imagination, made intelligible the "aesthetic and religious weight" of human labour. "The philosophers of the old schools knew the world; the task of the new philosophy is to change it."[E2] But at the same time it seemed to the present writer that no one had sufficiently stressed this aesthetic and religious value of the new world-view and of the workers' movement itself. It was understandable too why this had happened. Marx's and Engels's task was to illumine actuality from the angle of necessity — that is, of scientific cognition. The task of valuation was quite rightly held by them to be secondary, perhaps tertiary.

> Russian: Другой великан мысли «мастер владимирской фабрики кожевенных изделий» Иосиф Дицген горячим письмом ответил на «откровение» Маркса: «Вы впервые в ясной неопровержимой научной форме высказали то, что отныне станет сознательной тенденцией исторического развития, а именно тенденцию подчинить человеческому сознанию бывшую до сих пор слепою естественную силу общественного процесса производства». Именно эта сторона поражала и привлекала и нас. А головокружительные горизонты, которые великие пророки производительных сил человечества, от Бэкона Веруламского до Сен-Симона, открывали перед воображением, делали понятным «эстетический и религиозный вес» человеческого труда. «Философы старых школ познавали мир, задача новой философии — переделать его». Но в то же время пишущему эти строки казалось, что никто в достаточной мере не подчеркнул этой эстетической и религиозной ценности нового миросозерцания и самого рабочего движения. Понятно было и то, почему это случи лось. Задачей Маркса и Энгельса было осветить действительность под углом зрения необходимости, т. е. научного познавания. Задача оценки совершено справедливо почиталась ими второстепенной, может быть третьестепенной.

[¶3] But the fullness of man's relation to the world is obtained only when its processes are not merely cognised but also valued. Man is a cognising and valuing being, and action flows only out of cognition and valuation. Let the task of defining the foundations and character of the new proletarian world-valuation, and of clarifying its place among the other world-valuations of past and present, be considerably less important than the task of grounding the scientific proletarian world-view — from this it still does not follow that it is unimportant.

> Russian: Но полнота человеческого отношения к миру получается лишь тогда, когда его процессы не только познаны, но и оценены. Человек есть существо познающее и оценивающее, лишь из познания и оценки вытекает действие. Пусть задача определить основы и характер новой пролетарской миро-оценки и выяснить ее место в ряду других миро-оценок в прошлом и настоящем значительно менее важна, чем задача обосновать научное пролетарское миросозерцание, — отсюда нельзя еще сделать вывода о том, что она маловажна.

[¶4] There began to take shape in the author's mind something in the nature of a system of aesthetics, taken in the broadest sense — that is, as the science of human valuations in general. This thought must be dwelt upon in the present preface. Valuation is above all a psychological fact. All valuations whatsoever, from the crudest to the most all-embracing ideal, have at their basis the psychological fact of pleasure and aversion. The organism not only senses, but its sensations appear to it to be coloured in these two psychological hues, in the most varied degrees and nuances. The physiological basis of this psychological fact is fairly clear. Avenarius's physiological explanation of this colouring (the theory of the affectional) still seems to the author unshaken. The most primitive fact — the striving to prolong a pleasant sensation useful to the organism, and to interrupt a harmful one, as an act of the organism's self-preservation — that is the seed out of which the whole wealth of feelings, affects, emotions and strivings has unfolded; at first this unfolding has a predominantly biological (zoological) character, and afterwards an ever more social one.

> Russian: В уме автора стало обрисовываться нечто в роде системы эстетики, взятой в самом общем смысле, т. е. как наука о человеческих оценках вообще. Приходится остановиться на этой мысли в настоящем предисловии. Прежде всего оценка есть психологический факт. Все и всевозможные оценки от самой грубой до всеобъемлющего идеала имеют в основе своей психологический факт удовольствия и отвращения. Организм не только ощущает, но ощущения кажутся ему окрашенными в эти два психологические колорита, в различных степенях и нюансах. Физиологическая основа этого психологического факта довольно ясна. Автору до сих пор кажется непоколебленным Авенариусовское физиологическое объяснение этой окраски (теория аффекционала). Примитивнейший факт — стремление продлить приятное ощущение, полезное для организма, и прервать вредоносное, как акт самосохранения организма — вот зерно, из которого развернулось все богатство чувств, аффектов, эмоций, стремлений; сперва развертывание это имеет характер по преимуществу биологический (зоологический), а потом все более характер социальный.

[¶5] Just as human cognition and human labour, so too man's valuations developed under the direct influence of the cosmic environment, and still more of the social environment; and the laws of that development can be discovered only by means of the same historical-materialist, or monistic, method.

> Russian: Как познание человеческое, как труд его, так и его оценки развивались под непосредственным влиянием среды космической и еще более — среды социальной, и законы этого развития могут быть открыты лишь при помощи все того же историко-материалистического, или монистического метода.

[¶6] That whole part of aesthetics which considers "valuation" as a biosociological fact, and finds its place among the other manifestations of the species-life and the individual life of man, may be called "biological aesthetics", including sociology within the concept of biology as its more complex manifestation. But aesthetics cannot confine itself to this. Let us recall that cognition itself can be the object of biosociological study — that is, science can seek the place of cognition itself and explain its significance among the other manifestations of individual and social life. The result of such a study of cognition (whose new foundations were laid in particular by Avenarius in his Critique of Pure Experience) is inevitably the conviction of the profound relativity of the fruits of cognition. The present state of science, the present world-view, ceases to appear as an exact reflection in "reason" or the "subject" of matter, the world, or the object, and becomes one of the stages in man's development through labour, in his slow striving — conditioned by the peculiarities of his organism — to get the external, the environment, into his head and to humanise it: the whole human world is a labour-product, the result of man's contact with the elements through social labour, in the broad sense of the term. Thus what we call "our world" is only the relative equilibrium of the "social brain" and external forces. This creates the possibility, indeed the necessity, of representing to oneself other, higher (as also lower) world-perceptions and world-views. Yet a profound awareness of the relativity of our world-view does not prevent us from starting out from the data of our science as from something unshakeable, from building theories about the past and future of the world, from building the history of our own cognition. And this is the only correct behaviour. One must not lose sight of the relativity of all principles, laws, even axioms. But so long as they do not in practice lead to contradictions and cannot be replaced by better ones, we must strive precisely by their light to illumine the world, and precisely with their help to widen the limits of what man has cognised.

> Russian: Вся та часть эстетики, которая рассматривает «оценку» как биосоциологический факт, находит место ее среди других проявлений видовой и индивидуальной жизни чело века, — может быть названа «Биологической эстетикой», включая в понятие биологии и социологию, как ее осложненное проявление. Но эстетика не может ограничиться этим. Припомним, что само познание может быть предметом биосоциологического изучения, т. е. наука может искать место и объяснять значение самого познания в ряду других проявлений индивидуальной и социальной жизни. В результате такого изучения познания, (новые основы которого положил в особенности Авенариус в своей «Критике чистого опыта» ), неизбежно является убеждение в глубокой относительности плодов познания. Современное состояние науки, современное миросозерцание перестает казаться точным отражением в «разуме» или «субъекте» материи, мира, или объекта, а становится одной из ступе ней в трудовом развитии человека, в медленном стремлении его, обусловленном особенностями его организма, — обмозговать, очеловечить внешнее, среду: весь человеческий мир есть трудовой продукт, результат социально-трудового, в широком смысле этого слова, соприкосновения человека и стихий. Таким образом то, что мы называем «нашим миром», есть лишь относительное равновесие «социального мозга» и внешних сил. Это создает возможность, даже необходимость представления о других, высших (как и низших) миро-восприятиях и миросозерцаниях. Однако, глубокое сознание относительности нашего миросозерцания не мешает нам исходить из данных нашей науки, как из чего-то незыблемого, строить теории о прошлом и будущем мира, строить историю самого нашего познания. И это единственно правильное поведение. Нельзя упускать из виду относительности всяких принципов, законов, даже аксиом. Но, покуда они практически не приводят к противоречиям и не могут быть заменены лучшими, — мы должны стремиться именно их светом осветить мир, при их именно помощи расширить пределы человечески познанного.

[¶7] The same is repeated with valuation. Biological aesthetics cannot but lead us to the conclusion of the relativity of all valuations whatsoever. And that which discloses itself to us alongside the new proletarian world-view, as the new proletarian world-valuation, is likewise of course a relative, transient and in any case purely human subjective form of feeling. But for us, within the limits of our epoch, we can start out from this valuation, not only as from something established but — what is far more joyful — as from something establishing itself for "tomorrow". And this is what makes possible the creation of a "normative aesthetics" — not, of course, an absolute one.

> Russian: То же повторяется и с оценкой. Биологическая эстетика не может не привести нас к заключению об относительности всех и всяких оценок. И то, что выясняется пред нами рядом с новым пролетарским миросозерцанием, как новая пролетарская миро-оценка — тоже конечно относительная, преходящая и, во всяком случае, чисто-человеческая субъективная форма чувствования. Но для нас, в пределах нашей эпохи, мы можем исходить из этой оценки, не только как из установившейся но, что много радостней, как из установляющейся для «завтрашнего дня». Это и дает возможность создания «Нормативной эстетики», конечно, не абсолютной. …

[¶8] Our normative aesthetics, in establishing the criterion and the norms of valuation, does not suppose that it is discovering objective laws of value, but strives only to introduce order into existing judgments (into the concepts of good and evil, beauty and ugliness and the like), as these are created in our epoch of the change and struggle of two worlds: the bourgeois-individualist and the proletarian-socialist. Here it is necessary to mention only that fundamental criterion which, as it seems to the author, lies at the basis of aesthetics: the concept of the maximum of life, of the greatest possible vitality. The principle of unity in diversity, or of the fullest possible unity with the greatest possible wealth of elements, expresses at bottom the same thing, but, like every "harmonic" principle, it does not sufficiently stress the dynamic side of what is held to be positive. Moreover, the criterion of the maximum of life, when one penetrates to the biological and social essence of this ideal (for it is both a criterion and an ideal), is a highly social principle and coincides with the principle of the perfection of the species — a principle which Marx too openly proclaimed.[E3] Normative aesthetics arranges all the values of the world (of nature and of life) systematically around this ideal. Biological aesthetics not only clarifies the biological essence of this ideal but also serves it as a mighty support, disclosing precisely its development, its embryonic forms in other ideals and other criteria, and showing clearly that deviations from it and contradictions of it, if they are not stages of its own development, have a biologically and socio-economically morbid and regressive character. Biological aesthetics reveals that the ideal of the maximum of life, of the perfection of the species in man, of the might of the species, of the victory of reason over the elements (expressions of one and the same essence) is the psychic expression of what is in fact the mightiest progress of physiological and socio-economic life; it reveals also how and why the ideal is in its turn a force heightening the energy of individual and social development.

> Russian: Наша нормативная эстетика, устанавливая критерий, нормы оценки — не думает, будто открывает объективные законы ценности, а стремится лишь внести порядок в существующие суждения (в понятия о добре и зле красоте и безобразии и им под. ), какими они создаются в нашу эпоху смены и борьбы двух миров: буржуазно-индивидуалистического и пролетарско-социалистического. Здесь надо упомянуть лишь тот основной критерий, который, как кажется автору, лежит в основании эстетики: это понятие mахimum’а жизни, возможно боль шей жизненной мощи. Принцип единства в разнообразии, или возможно более полного единства при возможно большем богатстве элементов — выражает в сущности то же, но как всякий «гармонический» принцип недостаточно подчеркивает динамическую сторону того, что почитается положительным. Кроме того, критерии mахimum’а жизни, при проникновении в биологическую и социальную сущность этого идеала (ибо это и критерий и идеал) является принципом высоко-социальным и совпадает с принципом совершенства вида (принципом, который открыто провоз гласил и Маркс). Нормативная эстетика располагает систематически все ценности мира (природы и жизни) вокруг этого идеала. Биологическая эстетика не только выясняет биологическую сущность этого идеала, но и служит ему мощной опорой, открывая именно его развитие, его эмбриональные формы в других идеалах, других критериях, и ясно показывая, что отклонения от него, противоречия ему, если не являются этапами его собственного развития — имеют биологически и социально-экономически характер болезни и регресса. Биологическая эстетика раскрывает, что идеал maхimum» а, жизни, видового совершенства человека, мощи вида, победы разума над стихией (выражения одной и той же сущности) и есть психическое выражение фактически наиболее могучего прогресса жизни физиологической и социально-экономической; она открывает также и то, как и почему идеал в свою очередь является силой, повышающей энергию индивидуального и общественного развития.

[¶9] Here one must confine oneself to these most general strokes. So far the author has succeeded only in sketching a general outline of positive aesthetics, printed in the symposium Outlines of a Realistic World-View. That outline stands greatly in need of additions.

> Russian: Приходится ограничиться здесь этими самыми общими штрихами. До сих пор автору удалось лишь набросать общий очерк позитивной эстетики, напечатанный в сборнике «Очерки реалистического миросозерцания». Очерк этот весьма нуждается в дополнениях.

[¶10] The reader will understand how timely these ideas must have appeared to the author when there began that advance, so energetic at first, of the ex-Marxists who had "turned idealist". They seemed to proceed from the same need. Mr Berdyaev formulated the task clearly: according to Marx, socialism is a sociological necessity — but does it follow from this that it is a good? According to Marx, socialism is the class cause of the proletariat — but does it follow from this that it is also the cause of all humanity, with the exception of the self-seeking? In a word, can one not prove that socialism is the highest social ideal conceivable at present, irrespective of the interests of this or that separate class and independently of the question of the inevitability of its coming. Many orthodox Marxists simply did not see the question and the task where Berdyaev saw them. They even asserted at times that the ideal can only be a class ideal, and that the task of proving its unconditional height, its objective advantages, is an empty task. Two propositions suffice: socialism is advantageous to the proletariat; socialism will come by the laws of the development and disintegration of capitalist society.

> Russian: Читатель поймет, насколько вышеизложенные идеи должны были показаться автору своевременными, когда началось столь усиленное на первых порах выступление «идеализировавшихся» экс-марксистов. Они исходили как будто из той же потребности. Г. Бердяев отчетливо формулировал задачу: по Марксу социализм есть социологическая необходимость, но следует ли из этого, что он есть благо? По Марксу социализм есть классовое дело пролетариата. Но следует ли отсюда, что это также дело всего человечества, за исключением своекорыстных? Словом, нельзя ли доказать, что социализм есть наивысший мыслимый в настоящее время общественный идеал, безотносительно к интересам того или другого отдельного класса и независимо от вопроса о неизбежности его наступления. Многие правоверные марксисты просто не видели вопроса и задачи там, где их видел Бердяев. Они даже утверждали иногда, что идеал может быть только классовым, и что задача доказывать его безотносительную высоту, его объективные преимущества — пустая задача. Достаточно этих двух положений: пролетариату выгоден социализм; социализм придет по законам развития и разложения капиталистического общества.

[¶11] This was a narrow judgment. True, those who held it said: whom do you intend to catch with your objective proofs of the height of the socialist ideal? Socialism is not a faith thirsting for proselytes outside the proletariat, but a purely class task of the proletariat. They even added that allies from other classes are not merely unnecessary to it but harmful. I repeat — this was a narrow judgment. The natural preparation for the dictatorship of the proletariat is the ideological hegemony of the proletariat. One may perhaps deny the usefulness of admitting allies from the intelligentsia and the petty bourgeoisie into the Social-Democratic party; but the importance of broad sympathy for the proletariat and its banner among all forward-looking people and all the dispossessed can be denied only by a blind man. For it is already absolutely clear that the proletariat will not conquer and will not hold the dictatorship against everyone. That is why the ideological propaganda of socialism is an important thing. And the demonstration of the objective height of the socialist ideal — not only for the wage-worker but for every thinking and feeling person not spoiled by class egoism or prejudice — is a direct road to winning sympathies, often a far more correct road, leading to more durable results, than the parliamentary services rendered by Social Democracy to various non-proletarian groups in various particular cases.

> Russian: Это было узкое суждение. Правда носители его говорили: кого собираетесь уловлять вы вашими объективными доказательствами высоты социалистического идеала? Социализм не вера, жаждущая прозелитов вне пролетариата, а чисто классовая задача пролетариата. Прибавляли даже, что союзники из других классов не только не нужны, но вредны ему Повторяю — это узкое суждение. К диктатуре пролетариата естественной подготовкой служит идейная гегемония пролетариата. Можно пожалуй отрицать пользу вступления В партию с. — д. союзников из интеллигенции и мелкой буржуазии, но важность широких симпатий в среде всех передовых людей и всех обездоленных к пролетариату и его знамени может отрицать только слепой. Ибо уже безусловно ясно: против всех пролетариат не завоюет и не удержит диктатуру. Вот почему идейная пропаганда социализма вещь важная. А доказательство объективной высоты социалистического идеала (не только для наемного рабочего, но для каждого мыслящего и чувствующего не испорченного классовым эгоизмом или предрассудками человека) есть прямой путь к завоеванию симпатий, путь часто гораздо более правильный и приводящий к более прочным результатам, чем парламентские услуги социал-демократии разным непролетарским группам в различных частных случаях.

[¶12] Besides, the fighting capacity of the proletariat rises when it sees its cause as true in the light of science, and lofty in the light of the ideal.

> Russian: Кроме того боевая способность пролетариата поднимается, когда он видит свое дело верным при свете науки, высоким при свете идеала.

[¶13] But Mr Berdyaev set about solving the question in the most unfortunate manner.

> Russian: Но г. Бердяев взялся за решение вопроса самым несчастным образом.

[¶14] He came down hard on the Russian school of the subjectivists, in order to fence himself off from it. For the subjectivists, the subjective human ideal — an ideal elaborated by rational, critical personalities — was itself an independent and mighty force, capable of standing up in single combat against any objective laws of history whatever. Historical fatum was reduced almost to nothing; the conscious will of active groups was raised to the rank of arbiter of destinies. A false doctrine, a superficial view. Mr Berdyaev criticised it, pointing to the insignificance of subjective ideals in the struggle with actuality. No, he does not want to build his concept of the good, to ground his values, on the shaky supports of personal and group likes and dislikes. Ideals created by men are only the desires of various groups; the battle is decided not by the beauty of banners but by the number and social weight of the fighters. But above the struggle of men and their group and class ideals shine the eternal stars of objective, binding values. These moral truths were not known and clear from the beginning, any more than the a priori laws of logic. But like the latter — they are not invented. They are discovered; like the latter, they are formally binding upon moral thinking, feeling and behaviour. It is entirely natural that Mr Berdyaev, having clutched in his first book at Kantian objectivity in order to climb out of the "swamp" of the humanly relative, should afterwards have rolled down the inclined plane like a stone down a mountain, bouncing over the potholes, and rolled as far as open mysticism, with a personal God as the magnificent, reliable guardian and source of objective truth — of moral truth first of all, of course.

> Russian: Он сильно обрушился на русскую школу субъективистов, чтобы отгородиться от нее. Для субъективистов — субъективный человеческий идеал, или идеал, выработанный разумными, критическими личностями, сам являлся самостоятельной и мощной силой, могущей выдержать единоборство со всякими там объективными законами истории. Исторический фатум сводился почти на нет, сознательная воля активных групп возводилась в вершительницы судеб. Учение ложное, взгляд поверхностный. Г. Бердяев критиковал его, указывал на ничтожность субъективных идеалов в борьбе с действительностью. Нет, он не хочет строить свое понятие добра, обосновывать свои ценности на шатких опорах личных и групповых пристрастий и антипатий. Идеалы, создаваемые людьми, суть только желания различных групп, бой решается не красотой знамен, а числом и социальным весом борцов. Но над борьбу людей и их групповыми и классовыми идеалами — сияют вечные звезды объективных, обязательных ценностей. Нравственные истины эти не были изначала известны и ясны, как и априорные законы логики. Но как последние — они не измышляются, а открываются, как последние — они формально обязательны для нравственного мышления, чувствования и поведения. Совершенно естественно, что г. Бердяев, в первой своей книге схватившийся за кантианскую объективность, чтобы вылезть из «болота» человечески-относительного, потом покатился по наклонной плоскости, как Камень С Горы, подпрыгивая на колдобинах, и докатился до явного мистицизма с личным Богом, как великолепным, надежным стражем и источником объективной истины, прежде всего нравственной конечно.

[¶15] The subjectivists were wrong to counterpose heroes to the crowd, ideas-forces to the elements. But to correct their mistake was not so difficult. However it may be, man is himself the maker of his history, said the subjectivists. And that is true.[E4] But man makes his history, first, in the struggle with nature; secondly, blindly and unconsciously; and thirdly, divided into hostile nations, classes and so on. Of course the social process becomes ever more conscious, but it is still very far from consciousness acquiring in it a decisive, or even a very influential, role. And so it will be right up to the abolition of classes. Even in the proletarian struggle, consciousness plays the modest role of a midwife at a birth — it eases what is accomplished apart from it, and what in its essentials cannot be changed.[E5] Marxism foresees an epoch of the triumph of rationality, but for capitalist society it establishes the indubitable dependence of man upon the objective laws of economic development — which happily lead to the doors of a new life, to the kingdom of freedom.[E6]

> Russian: Субъективисты были неправы, противопоставляя героев толпе, идеи-силы — стихиям. Но ошибку их исправить было не так трудно. Как ни как, а человек сам мастер своей истории, говорили субъективисты. И это верно. Но свою историю человек творит в борьбе с природой, во первых, слепо, бессознательно — во вторых, разбитый на враждебные нации, классы ит. д. — в третьих. Конечно, социальный процесс становится все более сознательным, но еще очень далек от того, чтобы сознание приобрело в нем не то что решающую, а хотя бы очень влиятельную роль. Итак это будет вплоть до уничтожения классов. Даже в пролетарской борьбе сознание играет скромную роль акушерки при родах, — облегчает то, что совершается помимо неё, чего в существенном изменить невозможно. Марксизм предвидит эпоху торжества разумности, но для капиталистического общества устанавливает несомненную зависимость человека от объективных законов экономического раз вития, к счастью ведущего к дверям новой жизни, царства свободы.

[¶16] In the struggle, whose forms are dictated by life, men create for themselves ideals that reflect their social position in a society not determined by them but spontaneously imposed upon them by the whole past. These ideals express the aspirations of peoples, groups and classes; their root is the social position of those who bear them — the social maladies from which they suffer. But classes may occupy various positions in society. They may be progressive or stagnant; that is, their interests may or may not coincide with the progress of technique and with the upheavals which that progress must bring about. In exactly the same way, the whole of society may be undergoing decline, stagnation or development, and may even be undergoing a stormy development of technique. It is here, in this objective fact — in so to speak the social physiology, in the progress or regress of technique, in economic development or economic disintegration, in the approach to dominion over nature or the retreat from it — that the objective criterion for the valuation of ideals lies for the Marxist. For the economic materialist, the highest ideal must a priori be the ideal of the most advanced class in a society developing as rapidly as possible. Or: the advanced class of an economically flourishing society is the bearer of the most vital, strong and luminous ideal. The objective position of the proletariat says a priori to the economic materialist that it is the bearer of the most living, energetic and brilliant ideal of life — or must become it, for "being determines thought"[E7].

> Russian: В борьбе, формы которой продиктованы жизнью, люди создают себе идеалы, являющиеся отражением их социального положения в обществе не ими определенном, но стихийно навязанном им всем прошлым. Эти идеалы выражают чаяния народов, групп и классов, их корень — социальное положение их носителей — общественные недуги, которыми они страдают. Но классы могут занимать в обществе различное положение. Они могут быть прогрессивными и застойными, т. е. интересы их могут совпадать или не совпадать с прогрессом техники и пере воротами, которые этот прогресс должен вызывать. Также точно и все общество может переживать упадок, застой или развитие, может быть даже бурное развитие техники. Тут то, в этом объективном факте, так сказать, общественной физиологии, прогрессе или регрессе техники, экономическом развитии или экономическом распаде, приближении к господству над природой или удалении от него — лежит для марксиста объективный критерий оценки идеалов. Наивысший идеал для экономического материалиста а рriori должен быть идеалом наиболее передового класса в возможно быстро развивающемся обществе. Или: передовой класс экономически цветущего общества является носителем наиболее жизненного, сильного, светлого идеала. Объективное положение пролетариата а рriori говорит экономическому материалисту, что он есть носитель самого живого, энергичного и яркого жизненного идеала, или должен стать им, ибо «бытие определяет мышление».

[¶17] Such a class, since the future is its own, has no interest in self-deception or in deceiving others; it dares to look actuality straight in the face, and therefore its ideal will be the most scientific, or the closest to actuality: it will be an anticipation of the real development of society. And in so far as this is so, in that measure it is naturally able to attract to itself the sympathy and cooperation of all that is alive, all that is buoyant, all that is discontented with the present, all that can rise up only with the destruction of the frames that have squeezed the development of humanity's forces. So an ideal can prove its beauty and vitality, its capacity to triumph, only by reference to those objective forces of which it is the reflection — by reference to its physiological, that is socio-economic, lining.

> Russian: Такой класс, т. к. будущее за него, не заинтересован в самообманах и обмане других, он смеет глядеть прямо в лицо действительности, поэтому идеал его будет наиболее научен или близок к действительности: он будет предвосхищением действительного раз вития общества. И поскольку это так, постольку он естественно в силах привлечь к себе симпатию и содействие всего живого, всего бодрого, всего недовольного на стоящим, всего могущего воспрянуть лишь при разрушении рамок, сдавивших развитие сил человечества. Итак, идеал может доказать свою красоту и жизненность, свою способность торжествовать лишь ссылкой на те объективные силы, отражением которых он служит, ссылкой на свою физиологическую т. е. социально-экономическую под кладку.

[¶18] The reader already sees here the incomparable harmony of scientific socialism: as science and as ideal it is of one piece. The socialist ideal and socialist science prop each other up like the two halves of a magnificent arch.

> Russian: Читатель видит уже здесь несравненную гармонию научного социализма; как наука и как идеал он из одного куска. Социалистический идеал и социалистическая наука подпирают друг друга как две половины велико лепной арки.

[¶19] Mr Berdyaev disdained this path. He did not wish to translate the "subjective" language of ideals into the objective language of facts. His metaphysical objectivity is far worse than the eclectic subjectivity of the Narodniks. It was water on the mill of those who strove to tear Marxism apart, to extract the ideal from it and send it off to heaven, and to leave for the earth the creeping realism of reformism. In a whole series of articles, afterwards collected in Studies, Polemical and Critical, the present writer fought against that tendency. But in them he could offer something positive only in passing. Meanwhile the idealist heresy, which gradually and finally detached its former defenders from Marxism, its relative success, the confusion into which it led many — all this proved to the author more clearly than before the necessity of disclosing in a special work the great ideal treasures hidden in Marxism, treasures beside which all the enthusiastic and highly scientific fabrications of the idealists pale. These fabrications are at bottom nothing but the excavation of metaphysical and religious graves through and through. Whereas scientific socialism has taken into itself everything living and beautiful that gave spirit to the dead whom those fabrications disturb. Thus the importance and timeliness of the projected Aesthetics as the Science of Valuations grew in the author's eyes. But its most important part — at once preliminary and crowning — is naturally the philosophical history of religion, including within it the great religious-philosophical systems of modern times and scientific socialism itself.

> Russian: Г. Бердяев пренебрег этим путем. Он не захотел перевести «субъективный» язык идеалов на объективный язык фактов. Его метафизическая объективность много горше эклектической субъективности народников. Она была водой на мельницу тех, кто стремился разорвать марксизм, выделить из него идеал, отослав его на небеса, и для земли оставить ползучий реализм реформизма. В целом ряде статей, вошедших потом в сборник «Этюды полемические и критические», пишущий эти строки боролся с подобной тенденцией. Но в них удавалось лишь мимоходом давать положительное. Между тем идеалистическая ересь, постепенно окончательно удалившая от марксизма его прежних защитников, ее относительный успех, смущение, в которое она привела многих, — яснее прежнего доказали автору необходимость раскрыть в специальной работе великие идеальные сокровища, скрытые в марксизме, сокровища, перед которыми бледнеют все энтузиастические и высоконаучные измышления идеалистов. Измышления эти в сущности сплошь раскопки метафизических и религиозных могил. Между тем научный социализм включил в себя все живое и прекрасное, что одухотворяло тревожимых ими мертвецов. Таким образом важность и своевременность задуман ной «Эстетики, как науки об оценках» росла в глазах автора. Но ее важнейшей частью одновременно и предвари тельной и венчающей, естественно является философская история религии, включая сюда великие религиозно-философские системы нового времени и самый научный социализм.

[¶20] The history of world-valuations coincides in its essentials with the history of religions and of religious-philosophical systems. That is why such a work is preliminary with respect to aesthetics. It is the working out of perhaps the most important part of "biosociological aesthetics". But at the same time, to place scientific socialism in a definite connection with the history of human religiosity means arriving at the most important of all the results of the whole work.

> Russian: История миро оценок в главнейшем совпадает с историей религий и религиозно-философских систем. Вот почему такая работа является предварительной по отношению к эстетике. Это разработка едва-ли не важнейшей части «Биосоциологической эстетики». Но вместе с тем поставить научный социализм в определенную связь с историей религиозности человеческой — значит прийти к самому важному из результатов всей работы.

[¶21] The author does not renounce the idea of working out the whole Aesthetics as the Science of Valuations, but for the present the form given to the present work seems to him the most suitable.

> Russian: Автор не отказывается от мысли разработать всю «Эстетику, как науку об оценках», но пока та форма, кото рая придана настоящему сочинению, кажется ему наиболее подходящей.

[¶22] Scientific socialism has an ideological struggle ahead of it in Russia, as the Social-Democratic party has a political and economic one. And what is at issue is not only the widening of its influence but also self-defence. If Cadet idealism does not take at all with the proletariat, the same cannot be said of the various forms of Christian socialism. For the moment the danger from its arrows seems negligible, but I think it is time to prepare weapons against it, since by many signs, with the further victories of revolutions, the sharp operators of reformism and gradualism will seize upon it outright (from the side of the bourgeoisie, of course) and will find allies in the hazy enthusiasts who have not yet shed the swaddling-clothes of "faith", and above all in the prejudices of the less enlightened strata of the proletariat itself, especially the rural. In my book, therefore, particular attention is paid to Christianity. Its origin, its essence, and the criticism of its spirit in all its transformations occupy perhaps more space than economy would have allowed under other circumstances. Those are the preliminary remarks which I considered it necessary to make.

> Russian: Научному социализму предстоит идеологическая борьба в России, как социал-демократической партии-борьба по литическая и экономическая. И дело идет не только о расширении его влияния, но также о самозащите. Если кадетский идеализм совершенно не прививается пролетарию, то нельзя этого сказать о разных формах христианского социализма. Пока опасность от его стрел кажется ничтожной, но я думаю, что пора наготовить оружие против него, так как по многим признакам с дальнейшими победами революций за него прямо ухватятся ловкачи реформизма и по степенства (со стороны буржуазии конечно) и найдут союзников в туманных энтузиастах, не сбросивших с себя пеленок «веры», а главное в предрассудках более темных слоев самого пролетариата, особенно сельского. В моей книге по этому особенно обращено внимание на христианство. Его происхождение, сущность и критика его духа во всех его пре вращениях занимают, может быть, больше места, чем позволила бы экономия книги при других обстоятельствах. Вот те предварительные замечания, которые я считал нужным сделать.

[¶23] Florence, 1 May 1907.

> Russian: Флоренция

1 Мая 1907 года.

## 3. The Difficulty of Definition

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/3/#p-N

[¶0] When the matter concerns so complex a phenomenon as religion, a definition becomes a rather conventional thing. A definition that would embrace all sides of so diverse and changeable a stream of feelings, thoughts and deeds would itself be complex. We can demand of it only that it single out what is most essential and characteristic in religion. And here in essence there reigns almost arbitrariness. The purpose for which definitions are sought intervenes, and accordingly stresses now this, now that. The enlightener, fighting against the harmful forms of a religion that has become a reactionary force, readily makes it the essential mark of religions precisely that in them whose harmfulness or decrepitude can be easily proved. He often clutches at the external marks of religion, at its mythology and dogmas, declares these to be the soul of every religion, proves their contradiction with science and progress, and sentences "religion in general" to inevitable death.

> Russian: Когда дело идет о таком сложнейшем явлении, как религия — определение становится вещью довольно условной. Определение, которое охватывало бы все стороны столь разно образного и изменчивого потока чувств, мыслей и деяний, само было бы сложно. Мы можем требовать от него лишь выделения наиболее существенного, характерного в религии. А тут в сущности царит почти произвол. Вмешивается та цель, ради которой ищут определения, и подчеркивает соответственно то или иное. Просветитель, борющийся с вредными формами религии, ставшей реакционной силой, охотно делает существенным признаком религий именно то в ней, вред или дряхлость чего может быть легко доказана. Он часто хватается за внешние при знаки религии, за ее мифологию, догмы, их объявляет душою всякой религии, доказывает их противоречие науке и прогрессу и приговаривает «религию вообще» к неминуемой смерти.

[¶1] A man with a strong sense of historical continuity, thinking and feeling less rationalistically, inclines rather to the thought that the essence of religion may and must outlive its forms. It seems strange and improbable to him that a whole region of the spirit should die out, that the whole order of feelings and thoughts which served as the axis of the psychic life of nations should collapse without trace. Behind the forms of religion he seeks the needs that gave birth to it, and asks himself — are those needs satisfied, or have men renounced them, condemned them, so that they have atrophied? And if not, how are they satisfied now? And that which satisfies them — has it not deep analogies with the old forms of religion, despite the fundamental difference — precisely on the side of form? Such an investigator will want to catch in his definition of religion those features of it which constitute the very depth of its spirit — precisely its relation to the fundamental needs, the fundamental demands of man.

> Russian: Человек с большим чутьем исторической преемственности, мыслящий и чувствующий менее рационалистически, более склоняется к мысли, что сущность религии может и должна пережить ее формы. Ему кажется странным и невероятным, чтобы целая область духа отмерла, чтобы тот строй чувств и мыслей, который служил осью психической жизни наций, разрушился бесследно. Он ищет за формами религии те потребности, которые порождали ее, и спрашивает себя — удовлетворены ли эти потребности, или люди отказались от них, осудили их, и они атрофировались? А если нет, то как удовлетворяются они теперь? И то, что удовлетворяет их, — не имеет ли глубоких аналогий со старыми формами религии, несмотря на коренную разницу, именно со стороны формы? Такому из следователю захочется уловить в своем определении религии те черты ее, которые составляют самую глубину ее духа, именно отношения ее к основным потребностям, основным запросам человека.

[¶2] Of course the question then arises: granted that the new system which satisfies the same demands is to that extent connected with religion — but can the old name be retained for it, when a fundamental formal difference is admitted? Pantheism is of course still a religion, but can one call a religion — well, at least the religion of humanity of which the positivist Comte dreamed?

> Russian: Конечно при этом возникает вопрос: пусть новая система, удовлетворяющая тем же запросам, постольку и связана с религией, но можно ли сохранить за ней старое название, когда признается коренное формальное отличие? Пантеизм, конечно, еще религия, но можно ли назвать религией ну хоть религию человечества, о которой мечтал позитивист Конт?

[¶3] I would say that here too everything comes down to where we put the emphasis — on the form, on how religion answered, or on what it answered.

> Russian: Я скажу, что и тут все сводится к тому, на чем стоит для нас ударение — на форме, на том, как отвечала религия, или на том, чему она отвечала.

[¶4] But that is not all. Even among the supporters of what I would call the bio-psychological definition of religion (as distinct from the rationalist one) a fundamental disagreement is possible. For to the question "to what fundamental demands of the human spirit did religion answer?" various answers may be given. For some, closer to rationalism, these demands reduce to the striving to penetrate the "secrets of the world". They will therefore regard every metaphysics as a continuation, a new phase, of religion, and will proclaim metaphysics undying. Others, closer to economism, voluntarism and biologism, will see the essence of these demands in the problems of happiness, justice, perfection, might and immortality, and they will regard a new, deeply realistic and enthusiastic idealism as the new phase of religion.

> Russian: Но мало того. И среди сторонников я, бы сказал, биопсихологического определения религии (в отличие от рационалистического), возможно коренное разногласие. Ибо на вопрос: «каким коренным запросам духа человеческого отвечала религия?» — могут быть даны различные ответы. Для одних, более близких к рационализму, эти запросы сводятся к стремлению проникнуть в «тайны мира». Они поэтому будут считать за продолжение, за новую фазу религии всякую мета физику, а метафизику провозгласят неумирающей. Другие, более близкие к экономизму, волюнтаризму, биологизму увидят сущность этих запросов в проблемах счастья, справедливости, совершенства, мощи, бессмертия, и за новую фазу религии они будут считать, новый, глубоко реалистический и энтузиастический идеализм.

[¶5] All these disagreements will become clearer to us if we make even a cursory excursion into the Social-Democratic literature on this question, an excursion that makes no claim whatever to completeness of survey.

> Russian: Все эти разногласия станут нам яснее, если мы сделаем хотя бы беглую экскурсию в область социал-демократической литературы по этому вопросу, отнюдь не претендующую на полноту обзора.

## 4. Plekhanov, Engels, Pannekoek

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/4/#p-N

[¶0] Not long ago, in reply to a questionnaire on the future of religion conducted by the journal Mercure de France, comrade G. V. Plekhanov gave a very clear and precise definition of religion in the rationalist sense — that is, considering religion from the side of form (in what it expressed itself), and chiefly as a form of world-cognition. Here is the respected comrade's reply in full to the questionnaire, which was formulated as follows: "is religion undergoing an evolution, or is it dying?"

> Russian: Еще недавно, в ответ на анкету о будущности религии, произведенную журналом «Мercure dе France» тов. Г. В. Плеханов дал весьма ясное и точное определение религии в рационалистическом смысле, т. е. рассматривая религию со стороны формы (в чем она выражалась), и главным образом, как форму миро-познания; вот цели ком ответ уважаемого товарища на анкету, формулированную следующим образом: «переживает ли религия эволюцию или умирает?» .

[¶1] "You will permit me, in answering your question, to take the standpoint of social evolution and to formulate it as follows: is not the disappearance of religion the natural end of its evolution? In order to answer this question, let us give an account to ourselves of what this evolution has been up to now."

> Russian: «Вы позволите мне, отвечая на ваш вопрос, стать на точку зрения социально-эволюционную и формулировать его следующим образом: не является ли исчезновение религии естественным концом ее эволюции? Для того, чтобы ответить на этот вопрос отдадим себе отчет в том, чем была до сего времени эта эволюция».

[¶2] "But first of all, what is religion? If we make use of that definition which Edward B. Tylor calls the 'minimal' one, we shall say that religion is the belief in spiritual beings living alongside the bodies and processes of nature. This belief is a necessary element of every religion and serves at the same time to explain all the phenomena of nature. At a higher stage of social evolution a new element joins itself to this primitive one: the moral element. The connection between the two elements becomes ever closer in the course of time. Finally we arrive at what I might call the 'maximal' definition of religion: the belief in spiritual beings, bound up with morality and serving as its sanction. That is why many hold that the essence of religion consists in morality. But we are still far from the end of this evolution. The connection between morality and religion, which seemed indissoluble, must disappear thanks to the progress of the human mind."

> Russian: «Но прежде всего, что такое религия? Если мы воспользуемся тем определением, которое Эдуард Б. Тейлор называет «минимальным» — то мы скажем, что религия есть вера в духовные существа, живущие рядом с телами и процессами природы. Эта вера является необходимым элементом всякой религии и служит в то же время для объяснения всех явлений природы. На более высокой стадии социальной эволюции к этому примитивному элементу при соединяется еще новый: моральный элемент. Связь обоих элементов с течением времени становится все более тесной. Наконец, доходим до того, что я мог бы назвать «максамильным» определением религии: вера в духовные существа, связанная с моралью и служащая ей санкцией. Вот почему многие полагают, что сущность религии заключается в морали. Но мы далеки еще от конца этой эволюции. Связь между моралью и религией, казавшаяся не разрывной, должна исчезнуть благодаря прогрессу человеческого разума».

[¶3] "The scientific explanation of phenomena can only be materialistic. The intervention of spiritual beings, which in the eyes of the savage explains everything, explains nothing in the eyes of a Berthelot; the value of such an explanation falls for every civilised man in proportion as he assimilates the results of the work of science."

> Russian: «Научное объяснение феноменов может быть только материалистическим. Вмешательство духовных существ, которое в глазах дикаря объясняет все, ничего не объясняет в глазах какого-нибудь Бертело; значение такого объяснения падает для каждого цивилизованного человека по мере того, как он усваивает результаты работы науки».

[¶4] "If many still believe in the existence of spirits and supernatural beings, that is because for various reasons they have not been able to overcome the obstacles on the road to the scientific point of view."

> Russian: «Если многие верят еще в существование духов и сверхъестественных существ, то это потому, что по разным причинам они не смогли победить препятствий попусти к научной точке зрения».

[¶5] "When these obstacles are removed — and everything suggests that this will be the work of social evolution — every trace of the supranaturalist conception will disappear, and morality will be compelled to take its independent place."

> Russian: «Когда препятствия эти будут устранены, а все заставляет думать, что это будет делом социальной эволюции исчезнет всякий след супрa-натуралистической концепции, а мораль вынуждена будет занять свое независимое место».

[¶6] "Religion in the maximal sense is dying out. As for the religious feeling, it is obvious that it will disappear following upon the religious idea. But there is of course more conservatism in feelings than in ideas. There will be various survivals, hybrid conceptions of the world will be born, half-materialist, half-spiritualist; but these survivals too are condemned to disappear in their turn, especially with the disappearance of certain institutions supposedly sanctioned by religion. The progress of humanity carries with it a death sentence both for the religious idea and for the religious feeling. Only the timid or the interested express alarm for the fate of morality. Morality is capable of leading an independent existence. Belief in spiritual beings is even now far from being a support of morality; on the contrary, the religious beliefs of the civilised nations of our time have lagged behind their moral development."

> Russian: «Религия в максимальном смысле отживает. Что касается религиозного чувства, то очевидно, что оно исчезнет вслед за религиозной идеей. Но в чувствах конечно больше консерватизма, чем в идеях. Будут иметь место различные пережитки, народятся ублюдочные концепции мира, полу-материалистические, полу-спиритуалистические, но и пережитки эти осуждены на исчезновение в свой черед, в особенности, по исчезновении некоторых учреждений, яко-бы санкционированных религией. Прогресс человечества несет с собой смертельный приговор и религиозной идее и религиозному чувству. Только робкие или заинтересованные выражают опасение за судьбу морали. Мораль способна вести самостоятельное существование. Вера в духовные существа даже и теперь далека от того, чтобы быть опорой морали, напротив религиозные верования цивилизованных наций нашего времени отстали от их морального развития».

[¶7] "Clifford justly remarks: 'If men were not better than their religions — the world would be a hell.'"

> Russian: «Клиффорд справедливо замечает: «Если бы люди не были лучше своих религий — мир был бы адом».

[¶8] So according to Plekhanov, religion is above all a definite, namely an animistic, explanation of phenomena. Later the "spirits" were called upon to keep the laws of morality; the source of the laws was seen in their will. Now phenomena have received another explanation, the spirits have not turned up, and "this hypothesis is no longer needed for the purposes of cognition", as Laplace said of God; and therefore morality too must renounce supernatural sanction and seek a natural one. The supernatural is expelled by scientific realism, and for religion there is no longer any place.

> Russian: Итак, по Плеханову, религия, прежде всего, есть определенное, именно анимистическое объяснение феноменов. Позднее, духи» были призваны блюсти законы морали, в их воле видели источник законов. Теперь феномены получили другое объяснение, духов в наличности не оказалось, и «в этой гипотезе больше не нуждаются для целей познания», как сказал Лаплас о боге, а потому и мораль должна отказаться от сверхъестественной санкции и искать естественной. Сверхъестественное изгоняется научным реализмом, и для религии нет больше места.

[¶9] Engels stood on the same standpoint as Plekhanov, as is clear from the following statement of his, for example: "Of the enormous majority of German Social Democrats it may be said that atheism is for them an already surpassed stage; this word, which has a purely negative meaning, is not applicable to them, since they come forward no longer as theoretical but only as practical opponents of religion: they have done with the idea of God, they live and think in the world of actuality, and are therefore materialists." 1[E8]

> Russian: Энгельс стоял на той же точке зрения, что и Плеханов, что ясно видно из следующего, напр., его заявления: «Относительно огромного большинства немецких социал-демократов можно сказать, что для них атеизм — уже пройденная ступень, это слово, имеющее чисто отрицательное значение, не применимо к ним, так как они вы ступают уже не теоретическими, а только практическими противниками религии: они покончили с идеей бога, они живут и мыслят в мире действительности и являются поэтому материалистами“. 1

[¶10] Here religion is identified with the last form of animism — monotheism — and Social Democracy is declared a "practical opponent of religion". In a recent pamphlet Anton Pannekoek, with the definiteness characteristic of him, explained what is to be understood by this practical struggle with religion. At the same time he energetically insists on the same narrow definition of religion: religion is belief in the supernatural.

> Russian: Здесь религия отождествляется с последней формой анимизма-монотеизмом, а соц.-демократия объявляется «практическим противником религии». В недавней брошюре Антон Паннекук со свойствен ной ему определенностью разъяснил, что надо разуметь под этой практической борьбой с религией. Вместе с тем он энергически настаивает на том же узком определении религии: религия есть вера в сверх естественное:

[¶11] "By religion we understand that which has always been its essential mark — belief in a supernatural being which supposedly governs the world and directs the destinies of men."

And further:

> Russian: … «Мы подразумеваем под религией то, что всегда было ее существенным признаком, веру в сверхъестественное существо, которое яко-бы управляет миром и направляет судьбы людей». И далее:

[¶12] "A profound opposition reveals itself between our views and the religious outlook, since we consider natural, and explain by natural causes, those phenomena which the religious man regards as supernatural."

> Russian: «Обнаруживается глубокая противоположность между нашими взглядами и религиозным воззрением, так как мы считаем естественными и объясняем естественными при чинами те явления, которые религиозный человек рассматривает, как сверхъестественные».

[¶13] Finally:

> Russian: Наконец:

[¶14] "If we wished to apply the name 'religion' to everything that is otherwise called virtue, morality and idealism, we should introduce confusion into concepts instead of clarity."

> Russian: «Если бы мы захотели применять название «религия» ко всему тому, что иначе называется добродетелью, нравственностью и идеализмом, то мы внесли бы путаницу в понятия, вместо ясности».

[¶15] "In our investigation what is at issue is not the future of morality or of the various virtues — for on that account there is no difference of views among socialists — but the future of belief in God." 2

> Russian: «В нашем исследовании речь идет не о будущности нравственности или различных добродетелей-ведь на счет этого нет различия во взглядах среди социалистов, — но о будущности веры в Бога».

2

[¶16] To declare without reasoning that "virtue, morality and idealism" are the same as "religion" would indeed introduce confusion; but clarity and simplicity are not always a victorious argument in favour of this or that definition. What could be simpler, for instance, than a strict distinction between money and commodities? And suddenly Marx introduces "confusion" by declaring that money too is a commodity — a definition which forces him to embark on reasonings which he himself admitted to be "extremely difficult". Of course, since in common speech religion means belief in God, it is practically most convenient to use the term in precisely that way. But generally accepted definitions are almost always superficial.[E9]

> Russian: Действительно не рассуждая заявить, что «добродетель, нравственность и идеализм» то же, что «религия», значит внести путаницу, но ясность и простота не всегда служат победоносным аргументом в пользу того или иного определения. Чего проще напр., чем строгое различение денег и товара. И вдруг Маркс вносит «путаницу» за являя, что деньги тоже товар, каковое определение заставляет его пуститься в рассуждения, которые он сам признавал «чрезвычайно трудными». Конечно, так как в обще речи под религией подразумевается вера в Бога, то практически удобнее всего пользоваться термином именно так. Но ведь общепринятые определения почти всегда бывают поверхностными.

[¶17] We shall return to the criticism of the rationalist definition of religion, most fully expressed by comrade Plekhanov. For now let us pass to the other types of definition.

> Russian: Мы еще вернемся к критике рационалистического определения религии, наиболее полно выраженного тов. Плехановым. Теперь перейдем к другим типам определения.

## 5. Stampfer, Vandervelde

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/5/#p-N

[¶0] An original position on this question is occupied by the revisionist Stampfer. For him the essential mark of religion is dogmatism:

> Russian: Оригинальную позицию занимает в этом вопросе ревизионист Штампфер. Для него существенным признаком религии является догматизм:

[¶1] "The essence of philosophy is freedom, the essence of religion is the absence of freedom. Religion rests on dogmas, and philosophy on conclusions. Whoever wishes to prove the truth of religion by philosophical investigation acts in essence against the spirit of religion, which supposes itself to be above all human investigation." 3

> Russian: «Сущность философии-свобода, сущность религии — отсутствие свободы. Религия покоится на догмах, а философия на выводах. Тот, кто хочет философским исследованием доказать истинность религии, в сущности поступает против духа религии, которая мнит себя выше всякого человеческого исследования». 3

[¶2] "In the struggle for a world-view the two poles, the two extreme points, are not 'religiosity' on the one side and 'atheism' or even 'materialism' on the other, but positive religion and the critical activity of the human mind."

> Russian: «В борьбе за мировоззрение двумя полюсами, двумя крайними точками являются не «религиозность», с одной стороны, и «атеизм» или даже «материализм» с другой, а позитивная религия и критическая деятельность человеческого разума».

[¶3] Developing this thought further, our author arrives at such propositions as these: "nobody, and least of all a Social Democrat, (?) will deny such concepts as: reason, totality, laws, cause, end, perfection, justice and the like; and whether we call these concepts God, or something else — that is a question of terminology." 4 According to Stampfer, the theological systems of antiquity — evidently those of Pythagoras, Plato and others — have nothing in common with religion, just as Spinoza, Kant, Fichte and Schiller are for him not at all religious. For none of them taught dogmatically. But materialism and atheism turn out to be... almost a religion. Indeed, here is what we read in Stampfer about materialism:

> Russian: Развивая дальше эту мысль, наш автор приходит к таким положениям: «никто, и менее всего социал-демократ (?), не станет отрицать такие понятия, как: разум, совокупность, законы, причина, цель, совершенство, справедливость и. т. п., и назовем ли мы эти понятия Богом, или как-нибудь иначе, это — вопрос терминологии». По Штампферу богословские системы древности, очевидно Пифагора, Платона и др., не имеют ничего общего с религией, как отнюдь не религиозными являются у него Спиноза, Кант, Фихте и Шиллер. Ибо никто из них не учил догматически. Зато материализм, атеизм, — оказываются… почти религией. В самом деле, вот что читаем мы о материализме у Штампфера: 4

[¶4] "Social Democracy is in no respect bound up with the materialist world-view. This world-view denies not only the religion of revelation but philosophy too, all whose efforts it considers barren — while quite forgetting that its own fundamental concepts, 'force' and 'matter', are also philosophical abstractions. The fact that we think does not free us from the labour of investigating the laws of that thinking. In so far as materialism rejects this investigation and tries in its own way to board up the world, it stands in close contact with the religions of revelation."

> Russian: «Социал-демократия ни в каком отношении не связана с материалистическим мировоззрением. Это мировоззрение отрицает не только религию откровения, но и философию, все усилия которой оно считает бесплодными, причем совершенно забывает, что его собственные основные понятия: «сила» и «материя» — также философские абстракции. Факт, что мы мыслим, не освобождает нас от труда исследовать законы этого мышления. Поскольку материализм отвергает это исследование и пытается по своему заколотить досками мир, он тесно соприкасается с религиями откровения».

[¶5] Thus Stampfer stands all the concepts on their head. Carried away by his external mark — dogmatism — he is ready to consider related to the scientific-socialist world-view all manner of philosophical systems that introduce into the explanation of phenomena the concepts of a God-end, a God-justice, while excommunicating the materialists. Yet Engels says of those same materialists:

> Russian: Таким образом Штампфер ставит все понятия на голову. Он, увлекаясь своим внешним признаком догматизмом, готов считать родственными научно-социалистическому мировоззрению всевозможные философские системы, вводящие в объяснения явлений понятия бога-цели, бога-справедливости, но зато отлучает материалистов. Между тем, Энгельс говорит о тех же материалистах:

[¶6] "Care should be taken that among the workers there be circulated in enormous quantity the brilliant French materialist literature of the eighteenth century — that literature which, in form and content alike, remains to this day the greatest creation of the French genius, which in its content, given the then state of science, still stands at an unsurpassed height, and in form still has nothing equal to it."[E10]

> Russian: «Надо бы позаботиться, чтобы среди рабочих была рас пространена в громадном количестве блестящая французская материалистическая литература 18 века, — та литера тура, которая со стороны формы и содержания представляет собою до сих пор величайшее создание французского гения, которая, по своему содержанию, принимая во внимание тогдашнее состояние науки, и теперь еще стоит на недостигнутой высоте и по форме и теперь еще не имеет ничего себе равного».

[¶7] Vandervelde too occupies a peculiar standpoint, and one friendly to metaphysical idealism. True, he does not commit Stampfer's crudest errors; on the contrary, for him the essence of religion consists precisely in that in which Stampfer is inclined to see the negation of religion — namely, in the free investigation of the "secret".

> Russian: Также и Вандервельд стоит на особой точке зрения, притом дружественной метафизическому идеализму. Правда, он не совершает грубейших ошибок Штампфера, на против, для него сущность религии заключается как раз в том, в чем Штампфер склонен видеть отрицание религии, именно: в свободном исследовании «тайны».

[¶8] "Only he," says Vandervelde, "who does not understand the relative character of science and its impotence to make clear to us the essence of things, can cherish the illusion that the successes of scientific knowledge will put an end to philosophical ignorance." 5

> Russian: «Лишь тот, говорит Вандервельд, кто не понимает относительного характера науки и ее бессилия выяснить нам сущность вещей, может питать иллюзию, что успехи научных знаний положат конец философскому неведению». 5

[¶9] This invasion of the region of the unknown is what Vandervelde calls religion, or religious philosophy — which thus turn out to be eternal.

> Russian: Вторжение в эту область неведомого Вандервельд и называет религией или религиозной философией, которые оказываются таким образом вечными.

[¶10] "Doubtless many people, wholly alien to mysticism and convinced of the barrenness of reflections on the supersensible world, will be satisfied with the very happiness of existence and will await death without fear, but also without hope; others, on the contrary, will be unable to overcome the need to construct hypotheses and, according to the inclination of their minds, will join this or that one of those doctrines which have divided humanity between them since religious and philosophical systems have existed."

> Russian: «Несомненно, многие люди совершенно чуждые мистицизму и убежденные в бесплодности размышлений о сверх чувственном мире, удовлетворятся самим счастьем бытия и будут ждать смерти без страха, но и без надежды, иные наоборот не смогут преодолеть потребность в по строении гипотез и, сообразно склонности своего ума, примкнут к тому или иному из учений, разделивших между собой человечество с тех пор, как существуют религиозные и философские системы».

[¶11] "But all will unanimously acknowledge the impossibility of giving their beliefs a scientific or historical foundation; all will be conscious of the essentially subjective character of these hypotheses, and will consequently renounce the claim to impose them on others as certain, absolute truths." 6

> Russian: «Но все единодушно будут признавать невозможность дать своим верованиям научное или историческое обо снование, все будут сознавать субъективный по существу характер этих гипотез и вследствие этого откажутся от притязания навязывать их другим в качестве достоверных, абсолютных истин». 6

[¶12] Such is Vandervelde's opinion in its essentials. "Some will believe in the existence of God and of a life beyond the grave, others will not," he says.

> Russian: Таково в существенном мнение Вандервельда. «Одни будут верить в существование Бога и загробной жизни, другие нет», говорит он…

[¶13] His definition is deeper than Plekhanov's, less narrow, less rationalistic, but in it truth is mixed with error. Vandervelde feels that religion in its essence is by no means a "way of explaining phenomena", but the solution of the question of man's position in the world — and a solution not theoretical but practical. But instead of showing that even with the most brilliant victories of science and a perfectly clear understanding of the world there remains a place for religion, he refers to the incapacity of science to show the essence of things — that is, he simply starts out a priori from a metaphysical representation of essences hidden behind phenomena, and out of religion he makes a hypothesis about such essences. This is the purest Kantianism. Kant teaches: the essence of things is unknowable, inaccessible to pure reason, but for practical reason it is extremely desirable, and even necessary, that this essence should be consolatory and should morally explain away the wild amorality of phenomena; and we have the right to postulate various grace in that place behind phenomena which is empty for cognition, where there are no facts that would resist our "postulates".

> Russian: Его определение глубже Плехановского, менее узко, менее рационалистично, но истина в нем смешана с заблуждением. Вандервельд чувствует, что религия в существе своем вовсе не «способ объяснения явлений», а решение вопроса о положении человека в мире, и решение не теоретическое, а практическое. Но вместо того, чтобы показать, что даже при самых блестящих победах науки и совершенно ясном миропонимании остается место для религии, он ссылается на неспособность науки показать сущность вещей, т. е. просто исходит a priori из мета физического представления о сущностях, скрытых за явлениями, и из религии делает гипотезу о таких сущностях. Это чистейшее кантианство, Кант учит: сущность вещей непознаваема, чистому разуму недоступна, но для практического разума крайне желательно и даже необходимо, чтобы эта сущность была утешительной и морально объясняла бы собой дикий аморализм явлений, и мы вправе постулировать разную благодать в том месте за явлениями, кото рое пусто для познания, где нет фактов, которые сопротивлялись бы нашим «постулатам».

[¶14] Yes, the demands of "practical reason" — that is, man's longing for happiness — can neither be declared non-existent or unimportant, nor be resolved by science as such. But to draw from this the conclusion that they will always be satisfied by fables, irrefutable only because they nest beyond the bounds of sensible nature, means to hand humanity a certificate of spiritual poverty. In the present case we find ourselves closer to comrade Plekhanov. What divides us from him is a question of terminology. Having accepted his definition, we shall have to accept all its conclusions — and we accept them "with both hands". But even if we accepted Vandervelde's terminology, which in our view is muddled and inexact, we should still decidedly not agree with his conclusions. He has quite failed to discern that great liberation from the supersensible which is accomplished in defiance of the efforts of bourgeois reactionaries, both refined and crude, and which comrade Plekhanov sees so clearly. Vandervelde's great compatriot, the poet Verhaeren, says: "The gods were the humanisation of nature, and that was needed: if the gods are departing now, are dying — a sign that they have ceased to be needed." Comrade Plekhanov tells us: "yes, the gods are no longer needed, for Berthelot does not need them in his laboratory." "Excellent," Vandervelde might reply: "but are they just as superfluous for the man who has lost a beloved being? For the grieving, the dying, for him who hears the dead cold of the world's spaces in which our planetary system slowly grows chill?" He who can rise above these questions, conquer them — has a religion. He who ignores them and therefore has no need of religion is a narrow egoist, a nihilist in the worst sense of the word. But he who can rise above these questions without the help of the idea of God? — I think he has a religion without God. To prove that this is possible for present-day man means to finish God off. And the word religion itself matters less here. Although it seems to me that, despite its having been, as Dietzgen says, "vulgarised by the priests", it should not be fetishistically feared; and to replace it with another word, as we shall see, is not so easy.

> Russian: Да, запросы «практического разума», т. е. тоски чело века по счастью, не могут быть ни объявлены не существующими или маловажными, ни разрешены наукой, как таковой, но делать отсюда вывод, что они всегда будут удовлетворяться баснями, неопровержимыми лишь потому, что они гнездятся за пределами чувственной природы, значит выдавать человечеству свидетельство о бедности духа. Мы оказываемся в данном случае ближе к тов. Плеханову. С ним нас разделяет вопрос терминологический. Приняв его определение, мы должны будем принять все выводы, и принимаем их «обеими руками». Но если бы мы и приняли терминологию Вандервельда, которая на наш взгляд запутана и неточна, мы все же решительно не согласились бы с его выводами. Он вовсе не сумел усмотреть то великое освобождение от сверхчувственного, которое совершается вопреки стараниям буржуазных реакционеров как утонченных, так и грубых, и которое так ясно видит тов. Плеханов. Великий соотечественник Вандервельда, поэт Верхарн, говорит: «боги были очеловечением природы, и это было нужно: если боги уходят теперь, умирают-знак, что они перестали быть нужными». Тов. Плеханов говорит нам: «да, боги не нужны больше, ибо Бертело не нуждается в них в своей лаборатории». «Прекрасно», мог бы ответить Вандервельд: «но столь же или лишними являются они для человека, потерявшего любимое существо? для скорбного, умирающего, для слышащего мертвый холод мировых пространств, в которых медленно стынет наша планетная система?» Тот, кто может подняться над этими вопросами, победить их — имеет религию. Тот, кто игнорирует их и потому не нуждается в религии, — узкий эгоист, нигилист в худшем смысле этого слова. Но тот кто может подняться над этими вопросами без помощи идеи бога? — Я думаю, что он имеет религию без бога. Доказать, что это возможно для нынешнего человека — значит доканать бога. И самое слово религия тут уж менее важно. Хотя мне кажется, что несмотря на то, что оно, как говорит Дицген, «опошлено попами» — его не следует фетишистски бояться, а заменить его другим, как мы увидим, не так легко.

## 6. Ludwig Feuerbach

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/6/#p-N

[¶0] Ludwig Feuerbach does not, of course, belong among the Social Democrats. He was a forerunner of Marx and Engels, or even only a transitional link to them from philosophical idealism, their helper in purifying philosophy of its fundamental error. The enormous majority of Social Democrats confine themselves to paying tribute of respect to this man's negative services. Engels's criticism contributed strongly to this. Wishing to point to the gigantic strides which Marx's philosophical thought made further and away from Feuerbach's still immature position, he lays bare with great acuteness all the defects of the author of The Essence of Christianity, and leaves him one historical service — that he gave, so to speak, the impulse towards the final formation of dialectical materialism.

> Russian: Людвиг Фейербах не принадлежит, конечно, к числу соц.-дем. Он явился предшественником Маркса и Энгельса или даже только переходным звеном к ним от философского идеализма, их помощником в очищении философии от ее коренного заблуждения. Огромное большинство соц.-дем. ограничиваются данью уважения к отрицательным заслугам этого человека. Критика Энгельса сильно способствовала этому. Желая указать на те гигантские шаги, которые сделала философская мысль Маркса дальше и прочь от незрелой еще позиции Фейербаха, он с большой остро той вскрывает все недостатки автора «Сущности христианства», и оставляет за ним одну историческую заслугу — дал-де тол чек к окончательному сформированию диалектического материализма. …

[¶1] And so a philosopher spitefully passed over in silence by German bourgeois scholarship, enraged by his boldness, met in the Social-Democratic world too with nothing but a purely formal recognition of the service of a transitional link. Yet in his special field, in the critical philosophy of religion, this man was incomparably greater than those suppose who know him only from Fr. Engels's brilliant monograph. If many particulars of his criticism were long ago surpassed by science — not so much in the sense of being refuted as in the sense of being reinforced — the general spirit of his criticism astonishes by its depth. Economic materialism can add much to his criticism, but only add: the most essential has already been done by him; and the usual attitude of Social-Democratic writers to religious questions represents a step backwards — from Feuerbach's criticalism to the often very superficial enlightenmentalism of the materialists of the eighteenth century.[E11]

> Russian: И вот философ, злобно замалчиваемый взбешенной его смелостью немецкой буржуазной наукой, встретил и в соц. — демократическом мире лишь чисто формальное при знание заслуги переходного звена. Между тем в специальной области, в критической философии религии, человек этот был несравненно более великим, чем предполагают лица, знакомые с ним лишь по блестящей моно графии Фр. Энгельса. Если многие частности его критики давно превзойдены наукой, — не столько, однако, в смысле опровержения, как в смысле усиления их-то общий дух его критики поражает своею глубиною. Экономический материализм может многое добавить к его критике, но только добавить, самое существенное сделано уже им, и обычное отношение соц.-демократических писателей к религиозным вопросам представляет собою шаг назад: от критицизма Фейербаха к часто очень поверхностному просветительству материалистов ХVШ века.

[¶2] Whatever Engels may say about the depth and brilliance of the materialists' thoughts, however enormous their historical services — even in the very field of the religious development of humanity — their position in relation to religion was nonetheless superficial; and this superficiality strikes one in Voltaire too, and in Diderot with his friends.

> Russian: Что бы ни говорил Энгельс о глубине и блеске мыслей материалистов, как бы ни огромны были их исторические заслуги, даже и в самой области религиозного развития человечества — позиция их по отношению к религии все-таки была поверхностной, поверхностность эта поражает и у Вольтера и у Дидро с его друзьями.

[¶3] I therefore consider the reference to Feuerbach more than justified. I think that no materialist dealt religion — positive religion, and every faith in God, the other world and the supersensible — such a shattering blow as Ludwig Feuerbach. After Feuerbach, philosophically, the religion of God is killed. And that is because he struck it not with a battering-ram, not with cold mockery, not by criticising its out-of-date parts and ridiculous absurdities — he blew it up from within, penetrating to its very essence. This man truly understood the essence of religion. I cannot warmly enough recommend to all who take an interest in our question a deepened reading of The Essence of Christianity, which has now appeared in Russian translation too. 7

> Russian: Я считаю поэтому более чем оправданной ссылку на Фейербаха. Я думаю, что ни один материалист не нанес религии, положительной религии и всякой вере в бога, поту сторонний мир и сверхчувственное, такого в дребезги бьющего удара, как Людвиг Фейербах. После Фейербаха философски религия бога-убита. И это потому, что он бил ее не тараном, не холодной насмешкой, не критикой ее устарелых частей и смешных нелепостей, — он взор вал ее изнутри, проникнув в самую суть ее. Этот чело век поистине понял сущность религии. Я не могу достаточно горячо рекомендовать всем интересующимся нашим вопросом углубленное чтение «Сущности Христианства», вышедшей теперь и в русском переводе. 7

[¶4] On the very first pages of the book we meet with a categorical assertion: "My book has a negative character, but please note: it denies only the inhuman essence of religion, while the human essence it acknowledges and affirms."

> Russian: На первых еще страницах книги мы встречаемся с категорическим утверждением: «Книге моей присущ отрицательный характер, но прошу заметить: она отрицает только нечеловеческую сущность религии, а человеческую при знает и утверждает».

[¶5] And several pages later: "The reproach that according to my work religion is absurdity and illusion would be well founded only if that to which I reduce religion — that which is held to be its true object and content, namely man, anthropology — were also nothing, absurdity and illusion. But I am far from attributing to anthropology an insignificant, or even a secondary, significance, as happens when theology is counterposed to it as something higher; on the contrary: I bring theology down to anthropology, and thereby raise anthropology to the rank of theology." 8

> Russian: И несколько страницами далее: «Упрек, будто по словам моего сочинения религия есть нелепость и иллюзия, только тогда был бы основателен, если бы и то, к чему я возвожу религию, что считается истинным ее предметом и содержанием — человек, антропология тоже были ничто, нелепость и иллюзия. Но я далек от того, чтобы придавать антропологии ничтожное или хотя бы второстепенное значение, как это бывает тогда, когда ей противопоставляется теология как нечто высшее; наоборот: я низвожу теологию до антропологии и тем самым — возвышаю антропологию до степени теологии». 8

[¶6] I think that from the religious-philosophical standpoint Marx brilliantly continued this work of raising anthropology to the rank of theology — that is, definitively helped human self-consciousness to become the human religion.

> Russian: Я думаю, что с точки зрения религиозно-философской Маркс блистательно продолжил это дело возвышения антропологии до степени теологии, т. е. окончательно помог человеческому самосознанию стать человеческой религией.

[¶7] Let us listen again to Feuerbach: "The new philosophy contains the essence of religion within itself; it is, in its own self, as philosophy, a religion." Feuerbach's own definition of religion is nowhere formulated quite satisfactorily, but the reader will at once feel the enormous difference between Feuerbach and the Social-Democratic rationalists and enlighteners when he reads such lines as these: "religion is the solemn revelation of the treasures hidden in man, the acknowledgement of his inner thoughts, the open confession of the secrets of his love."

> Russian: Послушаем еще Фейербаха: «Новая философия содержит существо религии в себе, она в себе самой, как философия, является религией». Самое определение религии у Фейербаха нигде не формулировано вполне удовлетворительно, но читатель сразу почувствует огромную разницу между Фейербахом и соц.-демократами рационалистами и просветителями, когда прочтет такие строки: «религия есть торжественное откровение скрытых в человеке сокровищ, признание его внутренних помыслов, открытое исповедание тайн его любви».

[¶8] Here Feuerbach seized religion by the heart, and not by its clothes, as comrade Plekhanov did. Feuerbach develops his definition of religion further in the following way:

> Russian: Тут Фейербах схватил религию за сердце, а не за ее одежды, как тов. Плеханов. Свое определение религии Фейербах развивает далее следующим способом:

[¶9] "The historical progress in religion consists precisely in this, that the objective of preceding religions afterwards becomes subjective — that is, that which was formerly looked upon as God, and worshipped at first as God, is now acknowledged as human. In all religions man worships his own essence. He objectified himself, but did not consider the object to be his essence; a later religion takes precisely this step, and the whole progress in religion therefore comes down to a deepening of self-knowledge." 9

> Russian: «Исторический прогресс в религии состоит именно в том, что объективное предшествующих религий становится потом субъективным, т. е. на что прежде смотрели, как на Бога и чему поклонялись сначала, как Богу, теперь уже признается человеческим. Во всех религиях человек поклоняется своей собственной сущности. Он объектировал себя, но объекта не считал своей сущностью; позднейшая религия делает именно этот шаг, и весь прогресс в религии сводится, поэтому, к углублению само познания». 9

[¶10] If this definition of the religious development of humanity is not complete, on the whole it is nonetheless correct.

> Russian: Если это определение религиозного развития человечества и не полно, то в общем оно все же верно. .

[¶11] The quotations given suffice for counterposing Feuerbach's philosophical depth to, say, the learned superficiality of Tylor, from whom comrade Plekhanov borrowed his definition — a definition, incidentally, current among bourgeois and Social-Democratic freethinking publicists.

> Russian: Приведенных цитат достаточно для противопоставления философской глубины Фейербаха — хотя бы ученой поверхностности Тэйлора, у которого позаимствовал свое определение тов. Плеханов, — определение впрочем ходячее среди буржуазных и социал-демократических свободомыслящих публицистов.

## 7. Joseph Dietzgen

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/7/#p-N

[¶0] The great philosopher of Social Democracy, whose name as a philosopher is gradually coming to stand beside Engels's — Joseph Dietzgen — inclined to Feuerbach's standpoint. There are wonderful lines in Dietzgen's pamphlet The Religion of Social Democracy, a work rich in content throughout.

> Russian: Великий философ соц.-демократии, имя которого, как философа, становится постепенно рядом с именем Энгельса, — Иосиф Дицген, склонялся к Фейербаховской точке зрения. Чудные строки содержит в себе вообще богатая содержанием брошюра Дицгена «Религия социал-демократии».

[¶1] "Dear fellow citizens! The ideas of Social Democracy contain a new religion which, in contrast to all those that exist, strives to be received not only by the heart but also by the mind. From other ordinary objects of mental labour Social Democracy differs in that it is a revelation of the human heart, in the form of a special religion. The aim of religion, properly speaking, is to ease the exhausted human heart of the sorrow of earthly life. Up to now, however, it has been able to attain this only by the idealistic road, resorting to dreams, referring to an invisible God and promising a life beyond the grave. But the Gospel of the present promises to transform at last, in the most real, the most actual and tangible manner, our vale of sorrow and sadness." 10

> Russian: «Дорогие сограждане! в идеях соц. — демократии содержится новая религия которая в противовес всем данным существующим стремится к тому, чтобы быть воспринятой не только сердцем, но и умом. От других обыкновенных объектов умственной работы соц.-демократия отличается тем, что является откровением человеческого сердца, в виде особой религии. Цель религии, собственно говоря облегчить истомленное человеческое сердце от скорби земной жизни. До сих пор, однако, она могла добиваться этого лишь путем идеалистическим, прибегая к мечтам, ссылаясь не незримого бога и суля загробную жизнь. Евангелие же настоящего обещает преобразовать, наконец, самым реальным, самым действительным и осязательным образом нашу юдоль скорби и печали». 10

[¶2] That is a categorical and splendid assertion, which we gladly sign.

> Russian: Вот категорическое и прекрасное утверждение, под которым мы с радостью подписываемся.

[¶3] But Dietzgen goes further: with no less categorical sharpness he marks the radical change in religious consciousness, the radical difference of the new religion: "If religion comes down to belief in unearthly and super-earthly material beings and forces, to trust in gods and spirits, then in that case democracy has no religion at all. Its place in democracy is taken by the consciousness of the impotence of the individual, who for his own perfection needs social organisation and is by virtue of that subject to it. Cultured human society — that is the highest being in which we believe; our hopes are placed in the Social-Democratic order. Only that order realises the love of which religious dreamers could hitherto only dream. Let people ossified in superstition and limited, finding in themselves no faith in the democratic development of society, transfer their hopes and their love to 'that world'." 11

> Russian: Но Дицген идет дальше, он с не менее категорической резкостью отмечает радикальную перемену в религиозном сознании, радикальное отличие новой религии: «Если религия сводится к вере в неземные и сверх земные материальные существа и силы, к упованию на богов и духов, то в таком случае демократия вовсе не имеет религии. Место ее в демократии занимает сознание бессилия отдельного человека, который для своего усовершенствования нуждается в общественной организации и в силу этого подчинен ей. Культурное человеческое общество — вот высшее существо, в которое мы веруем, наши надежды возлагаются на соц.-демократический строй. Только этот строй реализует любовь, о которой религиозные фантазеры могли лишь до сих пор мечтать. Пусть люди, закоснелые в суеверии и ограниченные, не находящие в себе веры в демократическое развитие общества, пере носят свои надежды и свою любовь в «тот мир». 11

[¶4] The fundamental thought which we are trying to develop and prove cannot be better expressed — and precisely in relation to scientific socialism. Thus Dietzgen would have agreed with Plekhanov's conclusions about the complete death of religion, had he started out from Plekhanov's definition. But he is evidently full of doubt as to its fitness. He is inclined, on the contrary, to see the centre of gravity in the "consciousness of the impotence of the individual", in faith in a higher principle (for a Social Democrat, "social organisation"), in hope and love. These elements Dietzgen considers inherent in the doctrine of Social Democracy too. Yet Dietzgen seems to have doubted whether he had not gone too far. As though to please his militant enlightener comrades, he weakened his position, and in doing so naturally fell into contradictions.

> Russian: Лучше нельзя выразить основную мысль, которую мы стараемся развить и доказать, и именно по отношению к научному социализму. Таким образом Дицген согласился бы с выводами Плеханова о полной смерти религии, если бы исходил из его определения. Но он очевидно полон сомнения в его пригодности. Он склонен напротив видеть центр тяжести в «сознании бессилия индивида», в вере в высшее начало (для соц.-демократа «общественная организация» ), в надежде и любви. Эти элементы Дицген считает присущими и учению соц.-демократии. Однако, Дицген словно усомнился, не зашел ли он слишком далеко. Словно в угоду воинствующим товарищам — просветителям он ослабил свою позиции и при этом естественно впал в противоречия.

[¶5] "There is something finished about the unreasonable howl concerning the universality, eternity and inevitability of religion. A simple negation of religion would be simply Russian nihilism — with full right excluded from international usage. We do not acknowledge senseless negation: the 'Kulturkämpfer' are ridiculous to us, since we ourselves intend to fight for the successes of culture."

> Russian: «В неразумном вопле о всеобщности, вечности и неизбежности религии есть нечто законченное. Простое отрицание религии было бы просто русским нигилизмом, — с полным правом выключенным из интернационального обихода. Мы не признаем бессмысленного отрицания: нам смешны «культуркемпферы», так как мы сами намерены бороться за успехи культуры».

[¶6] Here a sharp word is said about the pure negators, but further on Dietzgen comes down still more ferociously on the other side: "We recognise in man an inborn systematiser," he says: "it is perhaps for that reason that slavish mediators and fools endow us with religion."

> Russian: Здесь резкое словцо сказано по поводу чистых отрицателей, но дальше Дицген еще свирепее обрушивается в другую сторону: «Мы при знаем в человеке врожденного систематика, говорит он: рабские посредники и глупцы, быть может, потому и наделяют нас религией».

[¶7] Strongly said. And since Dietzgen himself began his lecture with the words "Dear fellow citizens, the ideas of Social Democracy contain a new religion" — the superficial reader will perhaps ask: "And what do you turn out to be, then?" But by the people who endow us with religion Dietzgen means those who, like Mr Bulgakov for instance, strive to prove the presence in scientific socialism of superstition and metaphysics; he means persons who impose the old forms of religion and are ready to make use of the essential similarity of the biological content of the old religions and of scientific socialism. This thought of Dietzgen's is perfectly clear from what follows.

> Russian: Очень сильно сказано. И так как сам Дицген на чал свою лекцию словами: « Дорогие сограждане, в идеях социал-демократии содержится новая религия» — то поверхностный читатель пожалуй спросит: «А вы кто же такой тогда выходите?» Но Дицген под людьми, наделяющими нас религией, разумеет тех, которые, подобно напр. г. Булгакову, стремятся доказать наличность в научном социализме суеверия и метафизики, он разумеет лиц, навязывающих старые формы религии и готовых пользоваться для этого существенным сходством биологического содержания старых религий и научного социализма. Эта мысль Дицгена совершенно ясна из продолжения.

[¶8] "We do not acknowledge the word religion — not because we deny all community and kinship between the religious and the Social-Democratic everyday world-view, but in order to stress the difference, in order to break — not only in appearance but in inner content, not only in name but in deed — with an object vulgarised by the priests."

> Russian: «Мы не при знаем слова религия не потому, что отрицаем всякую общность и родственность религиозного и социал-демократического житейского мировоззрения, а для того, чтобы под черкнуть разницу, чтобы разорвать не только по внешности, но и по внутреннему содержанию, не только по имени, но и на деле с объектом, опошленным попами».

[¶9] What matters is that Dietzgen, even in this outburst of freethinking repentance, firmly maintains the idea of the kinship of the religious and the Social-Democratic world-views. Further on, though, his logic fails him. Indeed, not to accept the word religion means precisely to get off "in name" and "in appearance". One may accept a vulgarised word and illuminate it with new content. Has the word "ideal" not been vulgarised? — even the word "matter", the word "socialism"? Words are pure on pure lips; and Social Democracy will only gain when it says: yes, I am a new, a great religious force, and I bring with me a religion which replaces all previous ones and contains them within itself in a higher potency.

> Russian: Важно, что Дицген и в этом порыве либрпансерского раскаяния твердо поддерживает идею родственности религиозного и соц.-демократического мировоззрения. Дальше же логика ему изменяет. Действительно не принимать слово религия, значит именно отделаться «по имени» и «по внешности». Можно признать опошленное слово и осветить его новым содержанием. Разве не опошлено слово «идеал»? — даже слово «материя», слово «социализм»? Слова чисты в чистых устах, и соц.-демократия только выиграет, когда скажет: да, я новая, великая, религиозная сила, и несу с собою религию, которая заменяет все прежние и содержит их в себе в высшей потенции.

[¶10] Having begun with a bold assertion, Dietzgen in the last lectures seems to have taken fright at his own boldness, to the detriment of the clarity of his conception.

> Russian: Начавши с смелого утверждения, Дицген в послед них лекциях словно испугался своей смелости к ущербу для ясности своей концепции.

[¶11] At first the cognitive task is considered as a particular task, not exhausting religion. Religion is "not only" the idea of liberation from sorrows, not only the expression of a practical need, but also the striving to know the world, to systematise one's experience. But this second, secondary and incidental task in the second part of Dietzgen's work displaced even the memory of the first, thanks to which there suddenly turned out to be possible the purely rationalist formula: "to have religion means to have a scientific system".

> Russian: Сначала познавательная задача рассматривается, как частная задача, не исчерпывающая религии. Религия «не только» идея освобождения от скорбей, не только выражение практической потребности, но и стремление познать мир, систематизировать свой опыт. Но эта вторая, второстепенная и побочная задача во второй части работы Дицгена вытеснила даже память о первой, благодаря чему и оказалась вдруг возможной чисто рационалистическая формула: «иметь религию значит иметь научную систему».

[¶12] In the second lecture Dietzgen summarised the thought of his first lecture as follows:

> Russian: Во второй лекции Дицген так резюмировал мысль своей первой лекции:

[¶13] "In the Social-Democratic movement we have found a new form of religion, in so far as this movement pursues a goal analogous to that of religion: to free the human race from the poverty under whose burden it, helpless, began its struggle for existence in this world of vicissitudes."

> Russian: «В соц.-демократическом движении мы нашли новую форму религии, поскольку это движение преследует аналогичную религии цель: освободить род людской от бедности, под бременем которой он, беспомощный, начал свою борьбу за существование в этом мире превратностей».

[¶14] But he begins the sixth chapter of his book like this:

> Russian: Но шестую главу своей книги он начинает так:

[¶15] "Our last lecture was devoted to the following thesis: 'Man must have a system.' For his intellectual need consists in acquiring a starting point from which he might contemplate the world. In order not to lose himself in the chaotic diversity of the world, man, systematising both the stars in the sky and the world, subdivides everything into regions, orders, classes, genera, families, individuals. In a word, to diversity he gives diverse names. To possess the capacity to orient oneself in everything, to be able to bring everything under a definite rubric — that we call having a 'system'."

> Russian: «Последняя наша лекция была посвящена следующему тезису: «Человек должен иметь систему». Ведь его интеллектуальная потребность заключается в том, чтобы приобрести исходную точку зрения, с которой он мог бы взирать на мир. Чтобы не затеряться в хаотическом разнообразии мира, человек, систематизируя и звезды на небе и мир, подразделяет все на области, разряды, классы, роды, семейства, индивиды. Одним словом, разнообразию он придает разнообразные названия. Обладать способностью ориентироваться во всем, уметь все подводить под определенную рубрику мы называем иметь «систему».

[¶16] And since to have a system, according to Dietzgen, means to have religion, we have happily landed in the region of the purest rationalism. Religion is once again considered, as with Plekhanov, as a surrogate for science, and is naturally displaced by true science. How did it happen that Dietzgen forgot those profound definitions of religion from which he had started out? The explanation lies in the following phrase, which serves as the transition from the first tendency to the second:

> Russian: Атак как иметь систему по Дицгену и значит иметь религию то мы благополучно очутились в области чистейшего рационализма. Религия вновь рассматривается, как и у Плеханова, как суррогат науки и естественно вытесняется истинной наукой. Как случилось, что Дицген забыл тяглу Бокия определения религии, из которых он исходил? Объяснение лежит в следующей фразе, служащей перехс дом от первой тенденции ко второй:

[¶17] "I called religion worldly wisdom, because it not only promises, by the mediation of mighty gods, prayers and weeping, to liberate from worldly sorrow and the misadventures of nature, but because it imparts to our thinking a systematic precision. The universal significance of religion for uncultured peoples rests on the need, common to all, for a systematic world-view. There is inherent in us a practical need — dominion over the objects of the earth — and equally a creative need — the gathering of them into one. We strive to know the beginning and the end of what surrounds us."

> Russian: «Я назвал религию житейской мудростью, потому что она не только сулит при посредстве могущественных богов, молитв и плача освободить от житейской скорби и злоключений природы, но потому, что она придает нашему мышлению систематическую точность. Всеобщее значение религии для некультурных народов основывается на общей всем потребности в систематическом миро воззрении. Нам присуща практическая потребность — господство над объектами земли, равно и творческая потребность — сводка их воедино. Мы стремимся познать начало и конец окружающего нас».

[¶18] This juxtaposition will make Dietzgen's thought finally clear to us: as the reflection in the mind, feeling and activity of the individual of the great process of humanity's liberation, scientific socialism is a new and the highest form of religion; as a representation of the world, as science, scientific socialism has nothing in common with any of the previous forms of religion. That, it seems to me, is how Dietzgen's thought — which unfortunately found such contradictory expression in his lectures — can be precisely put. 12

> Russian: Это сопоставление окончательно уяснит нам мысль Дицгена: как отражение в уме, чувстве и деятельности индивида великого процесса освобождения человечества — научный социализм есть новая и наивысшая форма религии; как представление о мире, как наука-научный социализм не имеет ничего общего ни с одной из прежних форм религии. Вот, как мне кажется, можно точно выразить мысль Дицгена, отразившуюся к сожалению в его лекциях столь противоречиво. 12

[¶19] Every religion embraces science too, satisfying the mind and aesthetics together with ethics, satisfying feeling, and fears and hopes, in their influence on man's activity. This is not a world-view only, it is not a system of knowledge — it is a vast mood, infinitely complex in its elements, embracing almost all the relations of the individual to his environment. Social Democracy too is far from being a system of knowledge and nothing more; it too is a mood, full of hope, joys, fighting elation, readiness for sacrifice. And Liebknecht was of course neither a "fool" nor a "mediator" when he cried out to the bourgeois Reichstag:

> Russian: Всякая религия охватывает и науку, удовлетворяя ум и эстетику вместе с этикой, удовлетворяя чувство, и страхи и упования, в их влиянии на деятельность чело века. Это не мировоззрение только, это не система знаний — это огромное настроение, бесконечно сложное по своим элементам, обнимающее собою почти все отношения индивида к среде. Соц.-демократизм тоже далеко не система знаний и только, он тоже настроение, полное надежды, радостей, боевого подъема, готовности на жертвы, и конечно Либкнехт не был ни «глупцом», ни «посредником», когда он крикнул буржуазному рейхстагу:

[¶20] "Is socialism not the highest morality, selflessness, self-sacrifice, love of one's neighbour? If, during the exceptional law against socialists, we brought the greatest sacrifices, reconciled ourselves to the destruction of our families and to the loss of our means of livelihood, parted for long years from wives and children only to serve our cause — then that was a religion, but not the religion of the priests, but the religion of humanity. It was faith in the victory of good and of the idea."

> Russian: «Разве социализм не есть самая высокая нравственность, бескорыстие, самопожертвование, любовь к ближнему? Если мы во время исключительного закона о социалистах приносили величайшие жертвы, примирялись с раз рушением семьи и с лишением средств к жизни, на долгие годы расставались с женами и детьми для того лишь, чтобы служить нашему делу, то это было религией, но не религией попов, а религией человечества. Это была вера в победу добра и идеи».

## 8. The Biological Definition of Religion

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/8/#p-N

[¶0] There is no doubt whatever that the first steps of religion are inseparably bound up with the first steps of science and of poetry. Animism — the explanation of the phenomena of the world by analogy with man, as the manifestation of wills or spirits standing behind them — is at once the religion, the poetry and the science of primitive man. Poetry and science merge in him because his hypotheses take on the living character of myth, and because he does not distinguish a hypothesis that satisfies him more or less from the truth. Mythology, that primitive poetic science, becomes religion because it not only objectively clarifies nature for man (as modern science does), and not only gives rein to fantasy (as modern art does), but establishes the mutual relations of man and the mighty beings surrounding him. It is not simple curiosity, not a simple thirst for fantasising (Lust zu fabulieren) that guides primitive man, but practical need.

> Russian: Нет никакого сомнения в том, что первые шаги религии неразрывно связаны с первыми шагами науки и поэзии. Анимизм, объяснение явлений мира по аналогии с человеком, как проявление стоящих за ними воль или духов, есть и религия и поэзия и наука первобытного чело века. Поэзия и наука сливаются у него потому, что его гипотезы принимают живой характер мифа, и потому, что он не отличает гипотезы, мало-мальски его удовлетворяющей, от истины. Мифология, это первобытная поэтическая наука, становится религией потому, что она не только объективно уясняет человеку природу (как современная наука), и не только дает волю фантазии (как современное искусство), но устанавливает взаимоотношения человека и могучих существ, его окружающих. Не простая любознательность, не простая жажда фантазировать (Lust zu fabulieren) руководит первобытным человеком, а практическая потребность.

[¶1] In order to live, in order to satisfy the tormentingly insistent voice of his needs, man must act purposively upon nature. This action afterwards proves so mighty that man (originally the higher classes of society) passed over from self-defence to the offensive. But originally labour — as the only real way of acting upon nature — seemed utterly poor and pitiful. If man had then already represented to himself nature's dead indifference to him, had then already understood that only his nervous-muscular energy is the force at his disposal, despair would have taken possession of him.

> Russian: Для того, чтобы жить, для того, чтобы удовлетворить мучительно настойчивому голосу потребностей — человек должен целесообразно воздействовать на природу. Это воздействие оказывается впоследствии настолько могучим, что человек (первоначально высшие классы общества) пере шел из самозащиты в наступление. Но первоначально труд — как единственно реальный способ воздействия на природу — казался до нельзя убогим и жалким. Если бы человек тогда уже представил себе мертвое невнимание к себе природы, тогда уже понял бы, что только его нервно-мускульная энергия есть сила, которою он располагает, — отчаяние овладело бы им.

[¶2] Cognition constitutes a necessary presupposition of human labour, for human labour is conscious, goal-positing activity. Finding his way about in nature, man interpreted it by analogy with himself. The animistic hypothesis is the simplest and most natural interpretation of nature for a wholly uncritical mind. But it took hold and acquired enormous significance precisely because it met the practical need of man. As before the strong, with whom it is vain to struggle, man goes down on his knees, as if saying: I am small, pitiful; as before him he throws himself prostrate, as if saying: I am wholly in thy will, thy thing!; as before the mighty he stretches out his hands, imploring help, as a child implores its mother; as to him he brings gifts, wishing to incline his soul towards him — so man behaves in relation to the great and mighty spirits governing the course of material events, on which his well-being and his very existence depend.

> Russian: Познание составляет необходимую предпосылку человеческого труда, ибо человеческий труд есть сознательная, целеполагающая деятельность. Разбираясь в природе, человек истолковал ее по аналогии с собою. Анимистическая гипотеза самое простое и естественное толкование природы для совершенно некритического ума. Но оно укрепилось и приобрело огромное значение именно потому, что шло на встречу практической потребности человека. Как перед сильным, с кото рым тщетно бороться, человек становится накалены, как бы говоря: я маленький, жалкий; как перед ним, он кидается ниц, как бы говоря: я в твоей воле весь, твоя вещь! как перед могучим, он протягивает руки, умоляя о помощи, как дитя умоляет мать; как ему, он приносит дары, желая склонить к себе его душу, — так поступает человек и по отношению к великим и сильным духам, управляющим ходом материальных событий, от которых зависит его, благополучие и самое существование.

[¶3] Only this living relation of man to God, to the divine, to the spiritual in nature, gives birth to the special phenomenon — religion, which thus clothes itself in animistic forms.

> Russian: Только это живое отношение человека к богу, к божественному, к духовному в природе порождает особое явление-религию, которая одевается таким образом в анимистические формы.

[¶4] Religion presupposes above all needs and sufferings which man feels himself impotent to assuage. This, and only this, leads him beyond the limits of the individual, compels him to seek connection outside himself, allies, protectors. Religion is "connection".

> Russian: Религия предполагает прежде всего потребности и страдания, утолить которые человек чувствует себя бессильным. Это, и только это выводит егоза пределы индивида, заставляет его искать связи вне себя, союзников, покровителей. Религия — «связь».

[¶5] Need naturally entails a more or less vague or clear representation of the state that would follow upon its satisfaction. Hunger gives birth to the desire for food, to the dream of being full. So long as man has not gone far from the animal, he does not yet abstract or generalise either his sufferings or his dreams. Hungry, he prays to God for the sending down of fruits or game, because he feels himself dependent on causes he does not understand, and counts good fortune the benevolence of a higher will. But as soon as man learns to generalise — he generalises his griefs: want, labour, sickness, death; he states that life is bad, or in any case is not such as it ought to have been for him to be happy. He pictures to himself a blessed life as the aggregate of all the conditions of his happiness. His fantastic dream, dictated by unsatisfied needs, he refers to the past, or to the future, or considers to exist somewhere nearby. He gives himself up to reflections on how one must influence the will of the gods in order to enter paradise, in order that paradise may return, or come at last upon the earth. The ideal is a dream, but not every dream — a dream engendered by indestructible needs. Religion links the ideal and actuality, seeks the paths from the latter to the former. Thus it becomes idealised, for it becomes more complex. At first religion links a given need with its satisfaction, afterwards all needs in general with their final, eternal satisfaction. It resolves the longing of the organic, the living, for the fullness of life, for happiness. Because need, and consequently suffering, and consequently — at least in embryo — the representation of their assuagement, are proper to organic life in general. For the organism, life, has its own laws, which painfully collide with the laws of the environment. St Paul therefore hits upon the essence of religion with genius when he says: "The sufferings of this present time are not worthy to be compared with the glory which shall be revealed in us. For the earnest expectation of the creature waiteth for the manifestation of the sons of God. For the creature was made subject to vanity, not willingly, but by reason of him who hath subjected the same in hope, because the creature itself also shall be delivered from the bondage of corruption into the glorious liberty of the children of God. For we know that the whole creation groaneth and travaileth in pain together until now. And not only they, but ourselves also, which have the firstfruits of the Spirit, even we ourselves groan within ourselves, waiting for the adoption, to wit, the redemption of our body." (Romans 8.18–24.)[E12]

> Russian: Потребность естественно ведет за собою более или менее смутное или ясное представление о том состоянии, которое наступило бы по ее удовлетворении. Голод рождает желание пищи, мечту о сытости. Пока человек не далеко ушел от животного, он еще не абстрагирует, не обобщает ни страданий своих, ни мечтаний своих. Голодный он молит Бога о ниспослании плодов или дичи, потому что чувствует себя в зависимости от непонятных ему причин, и удачу считает благосклонностью высшей воли. Но как только человек научается обобщать — он обобщает свои горести: нужду, труд, болезни, смерть; он констатирует, что жизнь дурна, или во всяком случае не такова, какою должна была бы быть для того, чтобы он был счастлив. Он рисует себе блаженную жизнь, как совокупность всех условий своего счастья. Фантастический сон свой, продиктованный неудовлетворенными потребностями, он относит к прошлому, или к будущему, или считает существующим где-то рядом. Он предается размышлениям, как нужно повлиять на волю богов, чтобы войти в рай, чтобы рай вернулся, или пришел, наконец, на землю. Идеал есть мечта, но не всякая мечта, а мечта, порожденная неразрушимыми потребностями. Религия связывает идеал и действительность, отыскивает пути от последней к первому. Так она идеализируется, ибо усложняется. Сначала религия связывает данную потребность с ее удовлетворением, потом все вообще потребности с их окончательным, вечным удовлетворением. Она разрешает тоску органического, живого по полноте жизни, по счастью. Потому что потребность, а следовательно страдание, и следовательно, хотя бы в зародыше, и представление об утолении их, свойственны органической жизни во обще. Ибо организм, жизнь имеет свои законы, которые болезненно сталкиваются с законами среды. Гениально подходит поэтому к сущности религии ап. Павел, когда говорит: «Нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас. Ибо Тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божиих. Потому что тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего ее, в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих. Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне; и не только она, но и мы сами, имея начато к Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего» (Римл. 8. 18-24).

[¶6] Summarising all that has been said, and extracting from primitive science and primitive poetry the essentially religious element, we may define religion as follows: — religion is such thinking about the world, and such world-feeling, as psychologically resolves the contrast between the laws of life and the laws of nature. This is the general definition of religion. It does not embrace all its essential sides, but its further properties can be derived from this definition.

> Russian: Резюмируя все сказанное и выделяя из первобытной науки и первобытной поэзии элемент существенно религиозный, мы можем определить религию следующим образом: — религия есть такое мышление о мире и такое миро-чувствование, которое психологически разрешает контраст между законами жизни и законами природы. Это общее определение религии. Оно не охватывает всех существенных ее сторон, но дальнейшие ее свойства могут быть выведены из этого определения.

[¶7] Animism gave nourishment, material and form to the primitive religion thus understood. For man, still terribly weak in cognition and labour, it created the possibility of hope — for cognition was replaced by mythological creation, and labour by magism: prayer, rite, incantation.

> Russian: Анимизм давал пищу, материал и форму для понятой таким образом первобытной религии. Он создавал для человека, еще страшно слабого познанием и трудом — возможность надеяться, ибо познание заменилось мифологическим творчеством, труд — магизмом: молитвой, обрядом, заклинанием.

[¶8] But new times came. Man gradually became more self-confident. Mythological creation was replaced by metaphysics and at last by exact science; faith in magism collapsed and was replaced by faith in labour. In place of animism there now stands scientific energeticism, in place of magism modern technology. But has this changed anything in the religious essence of the human soul? Has man attained happiness? Do desires no longer live in his soul? Have his dreams of true happiness grown paler, his ideals dimmer and nearer?

> Russian: Но пришли новые времена. Человек мало-по-малу стал самоувереннее. Мифологическое творчество сменилось мета физикой и наконец точной наукой, вера в магизм рухнула и заменилась верой в труд. На месте анимизма стоит теперь научный энергетизм, на месте магизма-со временная техника. Но изменило ли это что-нибудь в религиозной сущности души человеческой? Разве человек добился счастья? Разве в душе его не живет больше же ланий? Разве его мечты об истинном счастье стали бледнее, его идеалы тусклее и ближе?

[¶9] If that were so, Hartmann would be right. It would mean that humanity had become "positive" — that is, commercially calculating, easily satisfied, creeping, decrepit.

> Russian: Если бы это было так, то Гартман был бы прав. Это значило бы, что человечество стало «положительным», т. е. коммерчески расчётливым, удовлетворимым, ползучим, дряхлым.

[¶10] But everything is the other way about: never has man's pride been so great as now. His greed has become bottomless; what would have seemed happiness to a savage seems pitiful to modern man; he is drawn eternally forward, he is insatiable — and Carlyle, with horror but accurately, defined his essence: "Do you see that collier? You think a hundred shillings are enough to make him content? And I tell you: if the Lord God gave him half the world, he would begin to want the other half."

> Russian: Но ведь все наоборот: никогда еще гордость человека не была так велика, как теперь. Жадность его стала без донной, то, что показалось бы счастьем дикарю, жалко со временному человеку, его влечет вечно вперед, он ненасытен, и Карлейль с ужасом, но верно определил его сущность: «видите вы этого угольщика? Вы думаете, ему достаточно сотни шиллингов, чтобы быть довольным? А я вам говорю: если бы Господь Бог дал ему пол мира, он стал бы желать другой половины».

[¶11] That greed, that conquering dream which the Greeks considered a sin and the source of unhappiness, we consider the best thing in man; with pride we speak of our eternal dissatisfaction, which the titans of the new poetic dream — Faust, Manfred — reflected in themselves. The longing is alive in man, and whoever cannot think the world religiously is condemned to pessimism — unless he is a plain philistine, ready along with Chekhov's schoolmaster to repeat: "I am content, I am content."

> Russian: Ту жадность, ту завоевательную мечту, которую греки считали грехом, источником несчастья, мы считаем лучшим в человеке, с гордостью говорим мы о нашей вечной неудовлетворенности, которую отразили в себе титаны новой поэтической мечты — Фауст, Манфред. Тоска жива в человеке, и кто не умеет мыслить мир религиозно-тот осужден на пессимизм, если только он не простой филистер, готовый вместе с Чеховским учителем повторять: «Я доволен, я доволен».

[¶12] If the longing of primitive man is a thirst for life to continue, to defend itself against the attacks of the environment, then the new longing is a thirst to dominate nature. That is the great change that has taken place in man's religious feeling.

> Russian: Если тоска первобытного человека есть жажда жизни продолжаться, защитить себя от нападений среды, то новая тоска есть жажда господствовать над природой. Вот великая перемена, совершившаяся в религиозном чувствовании человека.

[¶13] So the need has grown, the ideal has become more majestic. Meanwhile the hope of allied forces has collapsed; in nature there is no spirit other than man. So what does it mean to have a religion? It means being able to think and feel the world in such a way that the contradictions between the laws of life and the laws of nature are resolved for us. Scientific socialism resolves these contradictions by setting forth the idea of the victory of life, of the subjugation of the elements to reason by means of cognition and labour, science and technology.

> Russian: Итак потребность выросла, идеал стал величествен нее. Между тем надежда на союзные силы рухнула, в природе нет иного духа, кроме человека. Итак, что же значит иметь религию? Это значит уметь мыслить и чувствовать мир таким образом, чтобы противоречия законов жизни и законов природы разрешались для нас. Научный социализм разрешает эти противоречия, выставляя идею победы жизни, покорения стихии разуму путем познания и труда, науки и техники.

[¶14] Thus we assert that religion is alive and will live, but that it has completely changed its forms. In essence the former religions too expressed the thirst for happiness, and the former ones too strove towards it by cognition and labour. But now cognition has at last been purified, and labour has been purified too. This purification of man's great instruments from slag, from absurd hypotheses and false procedures, could only raise religion to a new height, and in no way destroy it.

> Russian: Итак мы утверждаем, что религия жива и будет жить но что она совершенно изменила свои формы. В сущности и прежние религии выражали жажду счастья, и прежние стремились к нему познанием и трудом. Но теперь познание наконец очистилось, очистился и труд. Это очищение великих орудий человека от шлаков, нелепых гипотез и ложных приемов-могло лишь возвести религию на новую высоту, но никак не уничтожить ее.

[¶15] In confirmation of this, let us consider the same question from yet another side.

> Russian: В подтверждение этого рассмотрим тот же вопрос еще и с другой стороны.

[¶16] I have already said that the individual who could satisfy his need by his own powers would not need religion: between his ideal and his actuality there would be no abyss impassable for the individual. Religion — that is, a thinking and feeling of the world which resolves the contradiction of ideal and actuality — arises only where this contradiction is keenly felt. The pig before its trough and the philistine in his house — a "full cup" on the one side and the "gods" on the other — may have no religion. True, the blessed equilibrium of the former is shaky, which they fail to feel only through the stupidity proper to them; and the solid blessedness of the latter is a non-existent thing! The needs of a more or less psychically developed individual considerably exceed his powers, and further development makes the ideal grow far more quickly than it improves actuality.

> Russian: Я уже сказал, что индивид, который мог бы сам, своими силами удовлетворить свою потребность, не нуждался бы в религии: между его идеалом и его действительностью не было бы непереходимой для индивида пропасти. Религия, т. е. мышление и чувствование мира, разрешающее противоречие идеала и действительности, возникает только там, где противоречие это ярко чувствуется. Свинья перед корытом и филистер в «доме — полной чаше» с одной стороны и «боги» с другой — могут не иметь религии Правда блаженное равновесие первых шатко, чего они не чувствуют лишь по глупости им присущей, а прочное блаженство вторых вещь несуществующая! Потребности индивида мало-мальски психически развитого значительно превосходят его силы, и дальнейшее развитие растит идеал еще гораздо быстрее, чем улучшает действительность.

[¶17] Dietzgen too keenly noticed this side of the matter and expressed it in the words: "the place of belief in God in democracy is taken by the consciousness of the impotence of the individual… cultured human society — that is the highest being in which we believe." Science, system — has no relation whatever to the feeling of love, to hope. The world is not only cognised, not only is work produced, but the whole labour process is in its turn valued. But to value means to place what is valued in connection with our living needs. Science, system — is the business of the head and satisfies the head; science answers the questions "how?" and "what?", it ought not to answer the questions "is it good? is it bad?" Religion answers these questions and draws a practical conclusion. It states the evil in the world and seeks victory over it, and finds it in hope.

> Russian: Эту сторону дела чутко подметил и Дицген и выразил ее словами: «место веры в бога в демократии занимает сознание бессилия отдельного человека… Культурное человеческое общество — вот высшее существо, в которое мы веруем». … Наука, система-не имеет никакого отношения к чувству любви, к надежде. Мир не только познается, не только производится работа, но и весь трудовой процесс опять таки оценивается. Но оценивать значит ставить оцениваемое в связь с нашими живыми потребностями. Наука, система-дело головы и удовлетворяет голову, наука отвечает на вопросы «как? и что?», она не должна отвечать на вопросы «хорошо-ли? дурно-ли?» Религия же отвечает на эти вопросы и делает практический вывод. Она констатирует зло в мире и ищет победы над ним, и находит ее в надежде.

[¶18] Dr Koigen, in his somewhat unclear book The World-View of Socialism — in places very far from our outlook, but deep — beautifully draws, so to speak, the emotional picture and defines the value of religion. He says of religion:

> Russian: Красиво рисует, так сказать, эмоциональную картину и определяет ценность религии д-р Койген в своей несколько неясной, местами очень далекой от нашего воззрения, но глубокой книге «Мировоззрение социализма». Он говорит о религии:

[¶19] "Invisibly it comes, it raises and unites, widens and reconciles us with the royally rolling waves of the world-stream. Powerfully and tenderly it awakens the feeling of true life, to a deep immediacy, to prayer to the world. The gaze opens to all that is truly valuable and great, to what is worthy of desire and necessary; and all the past and the future, 'yesterday' and 'tomorrow', become an unending present, a continuing 'today'. This happens not by force of forgetfulness, not as a consequence of romantic fantasy, but exclusively by force of a new socially-creative act. Friend, sister, brother, neighbour, nature, the hope of victory over the minus of life, dominion over the world and its re-creation into a world of inexhaustible creativity — everything begins joyfully to move, everything radiates and shines, everything receives its meaning and its destination. Once again one can look at the world directly and confidently; once again the immortality of life smiles." 13

> Russian: «Невидимо приходит она, поднимает и объединяет, расширяет и примиряет нас с царственно катящимися волнами мирового потока. Мощно и нежно будит оно чувство настоящей жизни, к глубокой непосредственности, к молитве миру. Открывается взор для всего истинно ценного и великого, для достойного желания и необходимого, и все прошедшее и будущее, «вчера» и «завтра», становится не с кончаемым настоящим, продолжающимся «сегодня». Это происходит не в силу забвения, не вследствие романтической фантазии, но исключительно в силу нового социально творческого акта. Друг, сестра, брат, ближний, природа, надежда на победу над минусом жизни, господство над миром и пересоздание его в мир неиссякаемого творчества — все начинает радостно двигаться, все лучится и светится, все получает свое значение и назначение. Опять можно прямо и уверенно глядеть на мир, опять улыбается бессмертие жизни». 13

[¶20] The solution of the world's religious problem presupposes the admission of a higher force akin to the individual, close to him, upon which he can place his hopes.

> Russian: Решение религиозной проблемы мира предполагает допущение высшей силы, родственной индивиду, близкой ему, на которую он может возложить свои упования.

[¶21] For the old religious man this is spirits, gods or God: they express the super-individual element of religion. For the newly religious man there exists only what he finds in experience; the super-experiential he rejects. But in experience two great super-individual magnitudes are given: the cosmos and humanity. It is upon these that the new religious thought comes to rest.

> Russian: Для старого религиозного человека это духи, боги или бог: они выражают собою сверхиндивидуальный элемент религии. Для ново-религиозного человека существует лишь то, что он находит в опыте, сверхопытное он отвергает. Но в опыте даны две великие сверхиндивидуальные вели чины: космос и человечество. На них и останавливается новая религиозная мысль.

[¶22] We shall speak of cosmism later. For the present let us note that scientific socialism is anthropological — to use Feuerbach's expression. 14

> Russian: О космизме мы будем говорить еще. Пока отметим, что научный социализм — антропологичен, употребляя выражение Фейербаха.

14

[¶23] The old religions are characterised by the idea of the individual immortality of the human spirit in its creations. The super-individual principle in the old religions came down to the recognition of a sort of patronage of a higher being over the individual, but the individual himself was in fact proclaimed eternal. If the thirst for individual immortality were a law of life, then religion would become impossible, once irrefutable proof had been obtained that the conception of the soul is merely a necessary and natural error. But together with this there would remain a place only for pessimism — that is, for the stating of the complete irreconcilability of ideal and actuality, and consequently for the unconditional condemnation of the world. One would have to say: "the world is evil, and will remain evil, for in it there is and will remain death, with which life is irreconcilable." But in fact life is reconcilable with death14a; man can conquer death and does conquer it — unconsciously, by sexual love, reproduction, care for children; consciously, by love for his species and for his culture. But love for the species and for the culture in which the "spiritual" personality of man is preserved, while his body dissolves into the material universe — true, deep, ardent, living love — is a feeling infinitely more irrational from the standpoint of "sound egoism" than love for a God who guarantees individual immortality and blessedness. For the individualist, this transfer of the centre of gravity from himself to the species, and above all to those mediating super-individual magnitudes which further the development of the species — school, party, class — is always bound up with a certain sad feeling of resignation. The sorrowing Michael Kramer, raising his son to the sky, said "not I, but thou; not I, but perhaps — thou!" And in those words of the father there was resignation, and sorrow, and despair, and hope.

> Russian: Старым религиям присуща идея индивидуального бессмертия духа человеческого в его творениях. Сверхиндивидуальный принцип сводился в старых религиях к признанию своего рода патроната высшего существа над индивидом, но индивид сам фактически провозглашался вечным. Если бы жажда индивидуального бессмертия была законом жизни-то религия стала бы не возможной, раз получено неопровержимое доказательство того, что концепция души есть лишь необходимое и естественное заблуждение. Но с тем вместе оставалось бы место лишь для пессимизма, т. е. констатирование полной непримиримости идеала и действительности, стало быть для безусловного осуждения мира. Пришлось бы сказать: «мир есть зло, и пребудет злом, ибо в нем есть и пребудет смерть, с которою жизнь непримирима». Но на самом деле жизнь примирим а со смертью , человек может победить смерть и побеждает ее — бессознательно — половой любовью, размножением, заботою о детях, — сознательно любовью к своему виду и к своей культуре. Но любовь к виду и к культуре, в которых «духовная» личность человека сохраняется, в то время, как тело его расплывается в материальной вселенной-истинная, глубокая, горячая, живая любовь, — чувство бесконечно более иррациональное с точки зрения «здравого эгоизма», чем любовь к богу, гарантирующему индивидуальное бессмертие и блаженство. Для индивидуалиста в этом перенесении центра тяжести с себя самого на вид и прежде всего на те посредствующие сверхиндивидуальные величины, которые способствуют развитию вида — школа, партия, класс — всегда связана с некоторым грустным чувством резиньяции. Скорбный Михаил Крамер, подымая к небу своего сына говорил «не я, но ты, не я, но, может быть — ты!» И в этих словах отца была резиньяция, и скорбь, и отчаяние, и Надежда. 14a

[¶24] But for the true socialist there is no resignation here at all. He has penetrated deeply into the essence of the relations of individual and species; for him reality is the species, humanity, and the individual is only a particular expression of that essence. Socialism is cooperation in time and space. But in rejecting himself for the sake of the species, the individual finds himself tenfold stronger. Thus the socialist is more religious than the old religious man. M. Gorky expressed this beautifully in his reply to the questionnaire of the journal Mercure de France: "The unconditional consciousness of the presence of progress," says the famous writer, "must awaken in man a religious feeling — that is, a complex creative feeling of faith in his own powers, of hope in victory, of love for life"; and further: "socialism means competition with the past and the future in science and art… a feeling of connection with the past and the coming; this religious feeling must grow."

> Russian: Но для истинного социалиста тут нет никакой резиньяции. Он глубоко проник в сущность отношений индивида и вида, для него реальность — вид, человечество, а индивид лишь частное выражение этой сущности. Социализм есть кооперация во времени и пространстве. Но отвергая себя ради вида, индивид находит себя удесятерено сильным. Таким образом социалист религиозное старо религиозного человека. Это прекрасно выразил М. Горький в своем ответе на анкету журнала Мercure dе Еrance: «Безусловное сознание наличности прогресса, говорит знаменитый писатель, должно возбуждать в человеке религиозное чувство, т. е. сложное творческое чувство веры в свои силы, надежды на победу, любви к жизни» и далее: «социализм означает соревнование с прошлым и будущим в науке и искусстве… чувство связи с прошлым и грядущим; это религиозное чувство должно расти».

## 9. Faith and Doubt

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/9/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/9/#p-N

[¶0] But the Koigen mentioned above will introduce us to one further question, in the discussion of which we shall perhaps be abandoned by those who agreed with us about the possibility of a religion without God. Koigen equates the religious feeling with "spiritual-worldly assurance". This assurance he calls "the ferment of every religion". If that is so, then I am the first to declare that I am not religious, and that a scientifically thinking Social Democrat cannot be religious. Koigen says:

> Russian: Но упомянутый нами Койген введет нас еще в один вопрос, при обсуждении которого нас покинут пожалуй те, кто согласился с нами в возможности религии без бога. Койген приравнивает религиозное чувство-«духовно-мировой уверенности». Эту уверенность он называет «ферментом всякой религии». Если это так, то я первый заявляю, что я не религиозен, и что научно-мыслящий социал-демократ не может быть религиозен. Койген говорит:

[¶1] "As the fundamental value of culture, religion corresponds with all the other kinds of value in the cosmos. It penetrates them in its own way. To thought it grants faith in the world's meaning. To the living man it always points to the perfection of life on the heights of meta-historical consciousness; it introduces into lifeless world-causality and world-identity the eternal breath of life. Man's vital assurance in the world as such is also its business." 15

> Russian: «Как основная ценность культуры, религия корреспондирует со всеми остальными видами ценностей в космосе. Она проникает их по своему. Мысли она дарит веру в мировой смысл. Живому человеку она всегда указывает на совершенство жизни на высотах метаисторического сознания, она вносит в безжизненную мировую при чинность и мировое тождество вечное дыхание жизни. Жизненная уверенность человека в мире, как таковом, также ее дело». 15

[¶2] Faith in the world's meaning? That is, faith that the universe has a human meaning? Is it not so? For if it is not a human meaning, then man will neither understand nor accept it. But this is a terrifying kind of anthropomorphism, against which all science cries out. We are not idealists — we are materialists — in the sense that we find nothing in common between the laws of the physical world and our truths and ideals, our moral world. Laas is quite right in considering liberation from "Platonism" — that is, from the representation of moral forces supposedly governing the world — the chief condition of honest cognition. With faith in the world's meaning we most happily return to animism, only in less crude forms. In essence, whoever says "world meaning" says "God". Together with Nietzsche we say: "man! your business is not to seek the meaning of the world, but to give the world meaning." And that means — to subject the world to the spirit in its concrete form of human society; whereas faith in an already existing meaning of the world presupposes its subjection to a supernatural spirit. Man's vital assurance in the world as such — does that mean: assurance that some world catastrophe will not destroy humanity? Harald Høffding, in his in many respects magnificent Philosophy of Religion, defines religion profoundly as care for the fate of values. Science leads us to the law of the eternity of energy, but this energy, remaining quantitatively equal to itself, may differ in the sense of value for man. The death of a man — of Lassalle and Marx, let us say, of Raphael, of Georg Büchner — changes nothing in the energy equations, but it is registered as a grief, as a loss, in the world of feeling, in the world of values.

> Russian: Вера в мировой смысл? Т. е. вера в то, что вселенная имеет человеческий смысл? Не так-ли? Ибо, если это не человеческий смысл, то человек и не поймет и не примет его. Но это ужасающий вид антропоморфизма, против которого кричит вся наука. Мы не идеалисты — мы материалисты — в том смысле, что не находим ничего общего между законами физического мира и нашими истинами и идеалами, нашим миром моральным. Лаас совершенно прав, считая освобождение от «платонизма», т. е. представления о моральных силах, якобы правящих миром, главным условием честного познания. С верой в смысл мира мы преблагополучно возвращаемся к анимизму, только в менее грубых формах. В сущности кто говорит «мировой смысл» — говорит «Бог». Вместе с Ницше мы говорим: «человек! твое дело не искать смысла мира, а дать миру смысл». А это значит — подчинить мир духу в его конкретной форме человеческого общества: вера же в готовый уже смысл мира предполагает его подчинение супра-натуральному духу. Жизненная уверенность человека в мире как таковом — значит ли это: уверенность в том, что какая-нибудь мировая катастрофа не погубит человечества? Гарольд Геффдинг в своей великолепной во многих отношениях «Философии религии» глубоко определяет религию, как заботу о судьбе ценностей. Наука приводит нас к закону вечности энергии, но энергия эта, оставаясь количественно равна себе самой, может разнствовать в смысле ценности для человека. Смерть человека, например скажем, Лассаль и Маркса, Рафаэля, Георга Бюхнера, ни чего не изменяет в энергетических уравнениях, но она констатируется как горе, как утрата в мире чувства, в мире ценностей.

[¶3] Progress is above all the growth of the quantity and the height of cultural values. Is progress an immanent law of nature? In answering "yes!" we are pure metaphysicians, for we assert what science does not guarantee us.

> Russian: Прогресс есть прежде всего рост количества и высоты культурных ценностей. Является ли прогресс имманентным законом природы? Отвечая «да!» — мы являемся чистыми метафизиками, ибо утверждаем то, чего не гарантирует нам наука.

[¶4] In essence science in general carries within it no guarantee of the absoluteness of its laws. Mill is right on this point. When we say: the earth will go on revolving on its axis in ten years and in a hundred — we express only the highest degree of probability. The probability that the laws of nature are unshakeable is so great that when facts contradict them we say: we formulated the laws badly, and we formulate them anew so that they may embrace the exception. For the "law of lawfulness" — that is, for the proposition "identical conditions produce an identical result" — the whole mass of human experience speaks. In essence it is only this property of nature that makes it possible for life and thought to exist.

> Russian: В сущности наука вообще не имеет в себе гарантий безусловности своих законов. Милль прав в этом отношении. Говоря: земля и через 10 и через 100 лет будет вращаться вокруг своей оси — мы выражаем лишь величайшую степень вероятности. Вероятность того, что законы природы незыблемы, настолько велика, что когда факты противоречат им, мы говорим: мы дурно формулировали законы, и формулируем их снова так, чтобы они обняли исключение. За «закон закономерности», т. е. за положение: «одинаковые условия вызывают одинаковый результат» говорит вся громада человеческого опыта. В сущности только это свойство природы и дает возможность жизни и мысли существовать.

[¶5] But science never gives assurance, always only a probability, though often one practically equal to assurance. What applies to science in general applies in an incomparably greater measure to complex scientific forecasts: about the fate of the world, of the earth, of humanity.

> Russian: Но наука никогда не дает уверенности, всегда одну вероятность, хотя часто практически равную уверенности. То, что относится к науке вообще, в еще несравненно большей мере относится к сложным научным прогнозам: о судьбе мира, земли, человечества.

[¶6] Benedetto Croce speaks beautifully of this: "The future society of which we speak with such assurance — not as our supposition but as something whose coming is determined by science — carries within it no subjective character of necessity. The forecasts of history, even of scientific socialism, can never have that character. In history we always have to do with forces indefinite both in quantity and in intensity; here only an estimate of probability is possible. This estimate gives birth in us to a living feeling of hope, when it reinforces our ideal strivings; in order to arrive at more, that is, at practical tactics, we must have the conviction of the significance of personal and collective efforts as an element coordinating external forces and cooperating with them."

> Russian: Прекрасно говорит об этом Бенедетто Кроче: «Будущее общество, о котором мы говорим с такою уверенностью не как о нашем предположении, но как о чем-то, наступление чего определено наукой — вовсе не имеет в себе субъективного характера необходимости. Прогнозы истории, даже научного социализма, никогда не могут иметь этого характера. В истории мы всегда имеем дело с силами неопределенными и по количеству и по интенсивности; здесь возможен лишь учет вероятности. Этот учет рождает в нас живое чувство надежды, когда он подкрепляет наши идеальные стремления: чтобы прийти к большему, т. е. к практической тактике, надо, чтобы мы имели убеждение в значительности личных и коллективных усилий, как элемента координирующего внешние силы и кооперирующего с ними».,

[¶7] But if socialism as the future, thanks to Marx's analysis of the tendencies of capitalist society, possesses a probability bordering on certainty, then in the more general question — whether life, organic matter, reason will conquer in their self-affirmation before the face of senseless matter, of nature, ready like Chronos to destroy its own children — in this question science is rather against us. No, the elemental course of things will not halt in order to spare values. Archimedes before his death asked his murderers not to disturb his drawings. In vain would humanity implore the deaf elements not to erase its cultural beginnings; they would not halt in their sweep, as the sun could not halt at a man's command.[E13]

> Russian: Но если социализм, как будущее, благодаря Марксову анализу тенденций капиталистического общества, обладает вероятностью, граничащей с достоверностью, то в более общем вопросе о том, победят ли жизнь, органическая материя, разум — в их самоутверждении перед лицом бессмысленной материи, природы, подобно Хронос у готовой истребить детей своих, в этом вопросе — наука скорее против нас. Нет, стихийный ход вещей не остановится ради того, чтобы пощадить ценности. Архимед перед смертью просил убийц не спутывать его чертежей. Напрасно человечество стало бы умолять глухие стихии не стирать его культурных начинаний, они не остановились бы в своем размахе, как солнце не могло остановиться по приказу человека.

[¶8] But the same Archimedes who with the feeble gesture of an old man's trembling hand covered his drawings from the crude monsters of muscle and steel who had come to kill him, proudly declared that he would have turned the earth if he had found a point of support. There are no limits to cognition, nor to the technology founded upon it. Think of the psychical life of the mollusc — our ancestor — and of the wireless telegraph! Meanwhile the psychical life of a descendant, perhaps not so distant, given the pace of progress, will as monstrously surpass ours as the brain-power of a Faraday or a Marconi surpasses the power of the nerve-cell of a protozoon. There is no limit to the power of thought — that is, to the purposive self-organisation of the social nervous-cerebral system, and with it to the progress of technology.

> Russian: Но тот же Архимед, который немощным жестом закрыл дрожащею рукой старика свои чертежи от грубых чудищ из мускулов и стали, пришедших убить его, гордо заявлял, что повернул бы землю, если бы на шел точку опоры. Нет пределов для познания и основанной на нем техники. Подумайте о психической жизни моллюска — нашего предка, и о беспроволочном телеграфе! Между тем психическая жизнь потомка не столь далёкого, быть может, прибеги прогресса, так же чудовищно пре взойдет нашу, как сила мозга Фарадея, Маркони превосходит силу нервной клетки протозоа. Нет предела для силы мысли, т. е. для целесообразной самоорганизации общественной нервно-мозговой системы, а с нею вместе и для прогресса техники.

[¶9] We can say only that a struggle lies ahead. This struggle will begin with a new and unprecedented sweep precisely after the victory of the socialist principles of society. Socialism is the organised struggle of humanity with nature for its complete subjection to reason: in the hope of victory, in striving, in the straining of forces — the new religion. Together with St Paul we may say: "we are saved in hope" (Romans 8:24a)[E14]. The new religion cannot lead to passivity, to which in essence every religion that gives an unconditional guarantee of the triumph of the good leads; the new religion goes wholly into action. "Man is born not for contemplation," said Aristotle, "but for action"; and the principle of tender contemplation is now expelled from religion and replaced by the principle of untiring activity. The new religion, the religion of humanity, the religion of labour, gives no guarantees. But I hold that even without God and without guarantees — masks of that same God — it remains a religion.

> Russian: Мы можем сказать лишь, что предстоит борьба. Эта борьба начнется с новым небывалым размахом именно после победы общественных принципов социализма, Социализм это организованная борьба человечества с Природой для полного ее подчинения разуму: в надежде на победу, в стремлении, напряжении сил — новая религия. Мы вместе с ап. Павлом можем сказать: «мы спасены в надежде». Новая религия не может вести к пассивности, к которой в сущности ведет всякая религия, дающая безусловную гарантию в торжестве добра, — новая религия вся уходит в действие. «Человек рожден не для созерцаний», говорил Аристотель, «а для действия», и начало умиленного созерцания изгоняется теперь из религии и заменяется началом неустанной активности. Новая религия, религия человечества, религия труда, не дает гарантий. Но я полагаю, что и без бога и без гарантий — маски того же бога — она остается религией.

### Chapter II. The Origin of Religion and the Chief Stages of Its Development

[¶11] Starting from our definition of religion, the question of its origin by no means coincides with the question of the origin of belief in spirits, and we need not dwell in detail on this side of the matter, which has been admirably elucidated by Tylor, Lippert, Spencer and others.

> Russian: Исходя из нашего определения религии — вопрос о ее происхождении вовсе не совпадает с вопросом о происхождении веры в духов, и мы можем не останавливаться подробно на этой стороне дела, прекрасно выясненной Тэйлором, Липпертом, Спенсером и др.

[¶12] Disputes over whether we are dealing with a simple explanation of natural phenomena by analogy with our own actions, or with a faulty induction which, through a series of false inferences, led to belief in an immortal soul and in hosts of shades of the dead swarming everywhere, lie, one might say, outside the scope of our task. For us this is a particular question belonging to the history of humanity’s intellectual development. Of course these primitive hypotheses nourished religious myth and religious ritual, but the root of religion does not lie here.

> Russian: Споры о том, имеем ли мы дело с простым разъяснением явлений природы по аналогии с собственными нашими поступками, или с плохою индукцией, рядом ложных наведений приведшей к вере в бессмертную душу и роящиеся повсюду сонмы теней умерших — лежат, можно сказать, вне пределов нашей задачи. Для нас это частный вопрос, относящийся к истории умственного раз вития человечества. Конечно, эти примитивные гипотезы давали пищу религиозному мифу, религиозному ритуалу, но не здесь лежит корень религии.

[¶13] By this we by no means wish to deny the enormous role played in the development of religion by belief in the dead, probably the earliest form of animism, although, despite all Lippert’s numerous and ingenious arguments, we think that simple analogy, instinctively animating the elements, also played its part. We insist only that animism in itself is not yet religion, but, like materialism, for example, is merely a philosophy of nature. Speaking abstractly, a man can be equally irreligious or equally religious while adhering to either of these two philosophies of nature. Certain exceptional cases confirm our abstract assertion.

> Russian: Мы не хотим отнюдь отрицать этим огромной роли, которую сыграла в развитии религии вера в мертвецов, бывшая, вероятно, первейшей формой анимизма, хотя, не смотря на все остроумные и многочисленные доводы Лип перта — мы думаем, что и простая аналогия, инстинктивно одушевлявшая стихии, также имела место. Мы настаиваем только на том, что анимизм, сам по себе, не есть еще религия, а наравне с материализмом, напр., есть лишь натурфилософия. Абстрактно говоря, человек может быть одинаково нерелигиозным и одинаково религиозным при обеих, например, названных натурфилософиях. Некоторые исключительные случаи подтверждают наше абстрактное утверждение.

[¶14] Epicurus, for example, is one of the most irreligious men in human history. Like Lucretius, he is a stranger not only to hopes of divine assistance, but also to the great hopes both of the immortality of the soul and of progress. The very essence of Epicurean morality consists precisely in purifying the soul not only of superstitions, but also of great passions and hopes: life is merely individual existence between the cradle and the funeral urn; let us try to make it bearable, and not spoil it with fictions. And yet the utterly irreligious Epicurus is an animist, insofar as he admits the existence of gods, who, however, have no concern for men, just as men, in essence, have none for them.

> Russian: Эпикур, напр., является одним из самых нерелигиозных людей человечества, ему, как и Лукрецию, не только чужды надежды на помощь божества, но и великие надежды, как на бессмертие души, так и на прогресс. Самая суть морали эпикурейцев заключается именно в том, чтобы очистить душу не только от суеверий, но и от великих страстей и упований: жизнь есть только индивидуальное существование между колыбелью и погребальной урной — постараемся ее сделать сносной, не будем ее портить вы маслами. И тем не менее не-религиознейший Эпикур — анимист, поскольку он допускает существование богов, которым, впрочем, нет дела до людей, как в сущности и людям до них.

[¶15] On the other hand, Strauss, almost a materialist, demanded pious reverence before all-mother matter and its laws with such fervour that Nietzsche rightly noted the affinity between this enthusiastic worship, which forbids criticism, and the inquisitorial reverence before God the Spirit that characterised the Catholic clergy.

> Russian: С другой стороны, почти материалист НПтраус с таким жаром требовал благочестивого преклонения перед все матерью материей и ее законами, что Ницше справедливо отметил близость этого энтузиастического поклонения, воспрещающего критику, с инквизиторским благоговением перед Богом-Духом, отличавшим католическое духовенство,

[¶16] The centre of gravity lies in man’s felt connection with this or that object, rather than in the manner of intellectually interpreting it. Where this living connection is absent, even hosts of spirits will not prove the presence of religion; where it exists, religion exists too, even though there may be no trace of spiritualism.

> Russian: Центр тяжести лежит в чувственной связи человека с тем или другим объектом, а не в способе головного толкования этого объекта. Где нет этой живой связи, там и сонмы духов не докажут присутствия религии; где она есть, там есть и религия, хотя бы не чувствовалось и запаха спиритуализма.

[¶17] The roots of religion lie even deeper than the roots of animism.

> Russian: Корни религии лежат ещё глубже, чем корни анимизма

## 10. Organism and Environment. The First Solution of the Religious Problem

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/10/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/10/#p-N

[¶0] The whole life of the organism, as modern biology teaches (especially the profoundly deep theory of the greatest of modern biologists, Le Dantec), is the interchange of energy and matter between the environment and the organism. The environment forms the organism. If we consider any act of the organism, we shall see that it is a chemical-mechanical reaction to the influences of the environment. The causes conditioning the form of this reaction lie partly in the environment, partly in the organism itself. But the organs which by their structure determine the character of the organism's reaction to the influences of the environment are themselves the result of preceding functions; they are themselves, so to speak, the crystallised solution of this or that task which nature sets, for these tasks are for the most part of a very categorical character: adapt yourself — that is, manage to preserve life under the new condition — or be destroyed, die — that is, cease to be an integral organism, disintegrate into your constituent elements. Whatever continued to live — that, then, solved the riddle of the Sphinx. The organism is thus wholly a product of external forces. Its new modifications of the cerebral system, or of this or that organ, are indeed determined by its own properties prior to the onset of the new conditions that called forth those modifications; but these original properties of its own are likewise not given of themselves, but have come about by the same process. And yet the organism is something entirely particular, sharply standing out against the background of inorganic nature: the very essence of the living organism consists precisely in this, that it is wholly — a striving to live, to remain itself, to preserve the coordination of all its parts. This is an objective bio-psychological fact for the outside observer. But we have no right to represent the organism to ourselves as a self-preserving automaton: it is given to us also as a feeling subject.

> Russian: Вся жизнь организма, как учит современная биология (особенно глубокая теория крупнейшего из современных биологов Ле-Дантека), есть взаимообмен энергии и вещества между средою и организмом. Среда формирует организм. Если мы рассмотрим любой акт организма — мы увидим, что он является химико-механической реакцией на воздействия среды. Обусловливающие форму этой реакции причины лежат частью в среде, частью в самом организме. Но органы, определяющие своею структурой характер реакции организма на воздействия среды-сами являются результатом предшествовавших функций, они сами, так сказать, кристаллизировавшееся решение тех или иных задач, которые ставит природа, ибо задачи эти имеют большею частью весьма категорический характер: приспособишь, т. е. сумей сохранить жизнь при новом условии, или разрушься, умри, т. е. перестань быть целостным организмом, распадись на составные элементы. Что продолжало жить — то, стало быть, разрешало задачу Сфинкса. Организм есть таким образом целиком продукт внешних сил. Новые видоизменения его мозговой системы, или того или другого органа определяются правда его свойствами до наступления новых, вызвавших эти изменения условий, но ведь эти его исходные свойства тоже не даны сами по себе, а произошли путем того же процесса. И тем не менее организм есть нечто совершенно особое, резко выделяющееся на фоне неорганической природы: самая сущность живого организма в том именно и заключается, что он весь есть — стремление жить, остаться самим собою, сохранить координацию всех своих частей. Это объективный биопсихологический факт для стороннего наблюдателя. Но ведь мы не имеем права представлять себе организм само сохраняющимся автоматом, он дан нам и как чувствующий субъект.

[¶1] The organism suffers when external forces, invading it, disturb the harmony of parts and processes established within it; it suffers when it does not find outside itself the conditions necessary for the continuation of its planned and many-sided functioning; it takes pleasure when it again finds the relative harmony of its functions — and if for this even a rather deep change of the brain, or of this or that organ, was required, it continues to feel itself itself; it feels itself changed, that is, in the very change it affirms its identity. And between these facts of self-feeling and the physiological facts objectively observed there exists a complete parallelism and functional interdependence (that is, with a change in one series of phenomena a definite change in the other series is given).

> Russian: Организм страдает, когда внешние силы, вторгаясь, нарушают установившуюся в нем гармонию частей и процессов; он страдает, когда не находит условий во вне, необходимых для продолжения планомерного и всестороннего своего функционирования, он наслаждается, когда вновь находит относительную гармонию своих функций и, если для этого потребовалось даже довольно глубокое изменение мозга, или того или другого органа — он продолжает ощущать себя собою, он чувствует себя изменившимся, т. е. в самом изменении утверждает свое тождество. И между этими фактами самочувствия и фактами физиологическими, объективно наблюдаемыми, существует полная параллельность и функциональная взаимозависимость (т. е. с изменением одного ряда явлений дано определенное изменение другого ряда).

[¶2] A complex organism is an organism adapted to very numerous reactions of self-preservation. But if a complex organism is capable of complex self-defence, then on the other hand it presents complex demands upon the environment for its full, many-sided development. All its numerous organs must necessarily function in order to grow in the epoch of the organism's general growth, and to be maintained once it has reached its full development. For every organism we could construct a "best of worlds" in which its life might attain the highest fullness possible for it. In fact organisms in the overwhelming majority of cases are by no means in ideal conditions. The environment is hard and obeys its own laws, which take no account of the organism.

> Russian: Сложный организм — это организм, приспособленный к весьма многочисленным реакциям самосохранения. Но если сложный организм способен на сложную самозащиту, то с другой стороны он представляет сложные требования к среде для полного, все стороннего своего развития. Все многочисленные органы его необходимо должны функционировать для того, чтобы росте в эпоху общего роста организма и поддерживаться по достижении своего полного раз вития. Для каждого организма мы могли бы конструировать «наилучший из миров», в котором жизнь его могла бы достигнуть наивысшей для него полноты. На самом деле организмы в подавляющем большинстве случаев отнюдь не находятся в идеальных условиях. Среда жёстка и повинуется собственным законам, не считающимся с организмом.

[¶3] The struggle for existence between individuals of the same species and of different species, together with all the needs and calamities of the inorganic environment, press upon the organism and, if they do not destroy the organism itself, destroy the possibility of full development for this or that organ or aptitude, and direct its narrowed life more or less one-sidedly — whereby, under changed conditions, precisely this one-sidedness leads to destruction. The organism constantly and naturally feels upon itself the oppression of the environment. All that lives suffers. Under more or less favourable circumstances — that is, with abundance of nourishment and many-sided exercise (diversity of the environment's influences) — the organism and the species progress hereditarily, that is, they develop to a considerable degree the strength and purposive perfection of their organs. In this the power of life shows itself. But in the majority of cases the struggle for life has an oppressive character, permitting no many-sided development, no fullness of life, no maximum of self-affirmation.

> Russian: Борьба за существование между индивидами одного и того же вида и разными видами, совместно со вся кими нуждами и напастями неорганической среды, давят на организм и если не уничтожают его самого, то уничтожают возможность полного развития для тех или других органов или навыков, направляют его суженную жизнь более или менее односторонне, причем при изменившихся условиях эта именно односторонность приводит к гибели. Организм постоянно и естественно чувствует на себе гнет среды. Все живое страдает. При мало мальки благоприятных обстоятельствах, т. е. при обилии питания и разностороннего упражнения (разнообразии воздействий среды) организм, вид наследственно прогрессируют, т. е. развивают до значительной степени силу и целесообразное совершенство своих органов. В этом сказывается сила жизни. Но в большинстве случаев борьба за жизнь имеет угнетающий характер, не допускающий всестороннего раз вития, полноты жизни, максимума самоутверждения.

[¶4] Let us note here that precisely those species and individuals which unfold a great diversity of strong and definite organs and aptitudes produce upon man a natural impression of beauty (harmoniousness, strength, grace, health, intelligence). Of course here too beauty, and the cheerfulness of life inwardly answering to it, are relative. We repeat — ideal conditions of environment are extremely rare, and therefore almost every species and every individual in nature has its vices, defects and limitations. When Plato represented to himself the perfect idea of the horse, the bird and so on, he was following in the footsteps of the Greek idealism that had already expressed itself in myth and sculpture — an idealism that consciously expressed the possibility of life latent in all of us living beings, the elemental thirst for fullness of life, for the full development of those potentialities which only imperfectly develop in all of us living beings under the influence of a blind "nature" far removed from purposiveness.

> Russian: Отметим здесь, что именно те виды и особи, которые развертывают большое разнообразие сильных и определенных органов и навыков — производят на человека естественное впечатление красоты (стройность, сила, грация, здоровье, ум). Конечно, и тут красота и внутренне отвечающая ей жизнерадостность — относительны. Повторяем — идеальные условия среды крайне редки и потому почти всякий вид и всякая особь в природе имеют свои пороки, недостатки, ограниченности. Когда Платон представлял себе совершенную идею лошади, птицы и. т. д., он шел потопам греческого идеализма, уже сказавшегося в мифах и скульптуре, идеализма, сознательно выразившего возможность жизни, таящуюся во всех нас, живых существах, стихийную жажду полноты жизни, полноты развития тех задатков, которые лишь несовершенно развиваются во всех нас, живых существах, под влиянием далекой от целесообразности, слепой «природы»,

[¶5] A chain of clearly conscious separate sufferings and deprivations, and a general feeling of the non-correspondence of the inner laws (of the potentialities thirsting for development) with the external environment — that is the lot of the organically living in the overwhelming majority of cases. This non-correspondence of the laws of life and the laws of the environment is first consciously perceived by man, and by no means in the first years of his existence on earth. At first only separate cases are consciously perceived, as by animals too, and the same purely animal elements are present: pain or deprivation, the striving to remove the pain, to assuage hunger and thirst, the sexual need, the need for exercise and so on; and where this is impossible — the dream, that is, the imagined image, illuminated by desire, of the object necessary for the solution of the life-task. But man is besides a social being, that is, a cooperating one. When he feels thirst he does not only look about him seeking, say, a fruit; he looks about him also seeking a stick with which he might knock the fruit from too high a tree (a tool). He looks about him seeking a man who would give him food, or help him to obtain it by pointing out its whereabouts or assisting him in obtaining it. Yet another man seems to his fellow only a weak support. Another man, and even a tribe, do not definitively (or even approximately) resolve the contradiction, increasingly noticeable to him, between his needs and his surroundings. The less noticeable this contradiction, the less place there is for religion, of course. But the reverent attitude of certain savages to the commune, to the tribe, to the "world", already bears a religious tinge. Not I, but thou. I cannot — but thou, the "world", canst; the commune is more important, higher than I. Reverence and self-sacrificing love (as the result of valuing oneself and the commune) in relation to the tribe, the state (πόλις) or kingdom, empire — patriotism — is in an incomparably greater degree a religion, even if the supernatural colouring is entirely secondary, than, for instance, the fetishist's relation to his little block of a god, whom he does not at all revere as higher than himself, but merely counts a talisman capable of magically helping him to attain something, as a key, for instance, can open a locked chest.

> Russian: Цепь ясно сознаваемых отдельных страданий, лишений, и общее чувство несоответствия внутренних законов (жаждущих развития задатков) и внешней среды — вот участь органически живого в подавляющем большинстве случаев. Это несоответствие законов жизни и законов среды сознается впервые человеком, и далеко не в пер вые годы его существования на земле. Сперва сознаются лишь отдельные случаи, как и животным, и налицо имеются те же чисто животные элементы: боль или лишения стремление устранить боль, утолить голод, жажду, потребность половую, потребность в упражнении и т. п. ; при не возможности — мечту, т. е. освещенный желанием воображаемый образ необходимого для разрешения жизненной задачи объекта. Но человек кроме того существо социальное, т. е. сотрудничающее. Когда он испытывает жажду — он не только оглядывается, ища, скажем, плода, он оглядывается также, ища палки, которою мог бы сбить плод со слишком высокого дерева (орудие). Он оглядывается, ища человека, который дал бы ему пищу или бы помог добыть ее, указав ее местонахождение, или содействуя ему в добывании. Однако, другой человек кажется своему собрату лишь слабой подмогой. Другой человек и даже племя не разрешают окончательно (или даже приблизительно) все более заметного для него противоречия между его потребностями и окружающим. Чем менее заметно это противоречие, тем меньше места и для религии, конечно. Но благоговейное отношение некоторых дикарей к общине, к племени, к «миру», уже носит на себе оттенок религиозный. Не я, но ты. Я — не могу, ноты — «мир» — можешь, община важнее, выше меня. Благоговение и самоотверженная любовь (как результат оценки себя и общины) по отношению к племени, государству (Пада;) или царству, империи, — патриотизм — в несравненно большей степени религия, если даже сверхнеестественная окраска является совершенно второстепенной, — чем напр. отношение фетишиста к своему богу чурбанчику, которого он вовсе не почитает во обще выше себя, а лишь считает талисманом, способным магически помочь достигнуть чего-либо, как ключ, напр., может отпереть запертый сундук.

[¶6] I think therefore that it is a mistake to exclude from the history of religion the history of patriotism, of the communal feeling, and to include in it all the minutiae of fetishism (magism). But in any case for primitive man, as for the barbarian, and even for the "barbarian of our own day", society is too weak a helper. Man could not stop at a real patriotism as religion, and chiefly for two reasons. First, society was rapidly decomposing, disintegrating into mutually hostile classes and individual families; the consciousness of its integrity remained perhaps only in the minds of its ruling class, and even then only in the flourishing season of the aristocracy — hence the decline of the tribal and afterwards of the state religions, which, however, never occupied the whole field of humanity's religious consciousness. And this for the second reason. Namely: man, analysing nature and arriving at animism, extended the possibility of organised cooperation and help beyond the limits of the human world to the elements, or rather to the wills acting in them, infinitely and obviously surpassing in their might the human will: for them, for those wills, everything is possible. When man is able to formulate his religious feeling in general propositions, he will say: "the world is badly made from my point of view, life in it is suffering. But this contradiction can be completely removed, blessedness can be granted. By whom? — by the gods, man-like wills governing the world." Such is the first solution of the human religious problem.

> Russian: Я думаю поэтому, что ошибкой является устранение из области истории религии — истории патриотизма, общинного чувства и включение в нее всех мелочей фетишизма (магизма). Но во всяком случае для первобытного человека, как и для варвара, и даже для «варвара наших дней», общество является слишком слабым помощником. Остановиться на реальном патриотизме, как религии, человек не мог и, главным образом, по двум причинам. Во-первых, общество быстро разлагалось, распадалось на взаём о враждебные классы и индивидуальные семьи, сознание его целостности оставалось разве в умах его правящего класса, да и то в цветущую пору аристократии; отсюда падение родовых, а потом и государственных религий, которые, впрочем, никогда не занимали всего поля религиозного сознания человечества. И это по второй причине. Именно: человек, анализируя природу, придя к анимизму, расширил возможность организованного сотрудничества и помощи за пределы человеческого мира, на стихии, или вернее на действующие в них воли, бесконечно и очевидно превосходящие своим могуществом Волю людскую: для них, для тех воль все возможно. Когда человек сумеет формулировать в общих положениях свое религиозное чувство, он скажет: «мир создан с моей точки зрения дурно, жизнь в нем есть страдание. Но это противоречие может быть совершенно устранено, может быть даровано блаженство. Кем? — богами, человекоподобными волями, правящими миром». Таково первое решение человеческой религиозной проблемы.

## 11. The Significance of Primitive Religion for Man

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/11/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/11/#p-N

[¶0] 1) The peculiar fatalism, or harmonism, which supposes that all the facts of cultural history were rational for their time and necessary from the point of view of development, must be rejected as a kind of metaphysics. The social destinies of humanity unfold with the same blind purposelessness and wastefulness as purely elemental processes. Man's conscious governance of his own destinies is a matter for the future.

> Russian: 1) Своеобразный фатализм, или гармонизм, предполагающий, будто все факты культурной истории были разумны для своего времени, были необходимы с точки зрения раз вития — должен быть отброшен, как род метафизики. Социальные судьбы человечества развертываются с той же слепой нецелесообразностью и расточительностью, что и процессы чисто стихийные. Сознательное управление чело веком своими судьбами — дело будущего.

[¶1] But of course, if by no means everything in human history was necessary in the teleological sense, if much was superfluous or even pernicious from the point of view of development, then to make up for it everything down to the minutest detail was necessary from the genetic point of view — that is, absolutely determined and inevitable. That is why there is nothing more naive than grief or approval concerning the past, and constructions of the history that ought to have been. Not only the religious problem itself but its theological solution were inevitable. Criticism in the proper sense of the word is out of place here! One can only lay bare the path by which men came to an error inevitable for them, and point out wherein this error in fact furthered and wherein it harmed man's development.

> Russian: Но, конечно, если далеко не все в истории человечества было необходимо в смысле телеологическом, если многое было излишне или даже пагубно с точки зрения развития, то за то все до мелочей было необходимо с точки зрения генетической, т. е. абсолютно детерминировано и не из бежно. Вот почему нет ничего наивнее скорби и одобрения по поводу прошлого и построений истории, какою она должна была бы быть. Не только сама религиозная проблема, но и ее теологическое решение были неизбежны. Критика в собственном смысле слова тут неуместна! Можно только вскрыть путь, которым люди пришли к неизбежному для них заблуждению, и указать на то, в чем это заблуждение способствовало фактически и в чем вредило развитию человека.

[¶2] Nietzsche remarks that the imperfection of the sense-organs was on the whole advantageous for man. He explains this paradox by pointing out that the generalisation of the individual into a general concept became possible only thanks to the impossibility, for primitive man, of grasping the whole abyss of differences between one man and another, one tree and another, and so on. A somewhat vague general outline, an indistinct similarity, lay at the foundation of human logic. Otherwise the living being would have lost itself in the differences, which would have screened similarity from it, and it would not have worked out general reactions for a whole class of objects or phenomena at once. Whether this is so or not, errors and illusions undoubtedly often play a preservative role. Primitive man — a child — lived in a fairy-tale world; he peopled nature with man-like beings. Of course relations between people (of different tribes) were not such that the representation of a man-like being equalled the representation of a friendly being. And besides the "behaviour" of predatory beasts and implacable phenomena of nature at once suggested the thought that spirits and gods were far from good-natured beings, that they were rather inclined to torment man for guilt and without guilt. And yet with them a compact was possible, as with men of other tribes. The worship of the crocodile, the tiger, the wind, the sun, the thunder, was in essence a more or less systematised attempt to enter into a compact with these beings, to extend to these most mighty allies as well the network of mutual "covenants" that bound clans and tribes to one another.

> Russian: Ницше замечает, что несовершенство органов чувств было в общем выгодно для человека. Этот парадокс он разъясняет, указывая на то, что обобщение индивидуального до общего понятия стало возможным лишь благодаря невозможности для первобытного человека уловить всю бездну различий одного человека от другого, одного дерева от другого и т. д. Несколько смутное общее очертание, неотчетливое сходство легло в основу человеческой логики. Иначе живое существо потерялось бы в различиях, которые заслонили бы от него сходство, и не выработало бы общих реакций для целого класса предметов или явлений сразу. Так это или не так, но заблуждения, иллюзии несомненно часто играют роль предохранительную. Первобытный человек-дитя жил в мире сказочном, он населял природу человекоподобными существами. Конечно, отношения между людьми (разно племенными) были не таковы, чтобы представление о существе человекоподобном равнялось бы представлению о существе дружеском. Да и «поведение» хищных зверей и неумолимых явлений природы сразу наводило на мысль, что духи, боги — далеко не добродушные существа, что они скорее склонны мучить человека за вину и без вины. И все же с ними был возможен договор, как и с иноплеменниками. Обожание крокодила, тигра, ветра, солнца, грома были в сущности более или менее систематизированной попыткой войти в договор с этими существами, расширить и на этих столь мощных союзников сеть взаимных «заветов», связывавших между собою роды и племена.

[¶3] The compacts often led to nothing; they were broken by the gods. But even here man was inclined to increase the capital of his hope, preferring gradually to assure himself that the gods very rarely, or never, break the compact with a pious, God-fearing man who performs all the rites. And the consciousness of the possibility of such a compact made life itself more possible; it hid, in man's infancy, from his already opening eyes the horror of his position, the horror of his abandonment amid blind and deaf, heartless and mindless, measureless elements.

> Russian: Договоры часто ни к чему не вели, они нарушались богами, но и тут человек склонен был увеличить ка питал своей надежды, предпочитая постепенно увериться, что боги весьма редко, или никогда даже не нарушают договора с благочестивым богобоязненным человеком, исполняющим все обряды. И сознание возможности такого договора делало самую жизнь возможнее, скрывало в младенчестве человека от его раскрывающихся уже глаз ужас его положения, ужас его заброшенности среди слепых и глухих, бессердечных и безумных, безмерных стихий.

[¶4] The possibility of a compact — that is what followed from the mythically animistic interpretation of nature. This illusion led to a whole abyss of wild actions and absurdities, but it gave man confidence. Were it not for that, had man understood that what surrounded him was a desert alien to him, perhaps he would not at that time have borne the weight of that pessimism, and would have perished. The idea of losing the "covenant", of finding oneself outside the compact with the gods, always evoked in the mentally immature man a great horror. A compact with the gods is impossible as a compact of equals with equals: it is dependence. Therefore, approaching God and demanding something of him, men express by every sign their abasement and submission; besides which, gifts are made to the gods, tribute is paid, sacrifices are brought.

> Russian: Возможность договора — вот что вытекало из мифически анимистического толкования природы. Эта иллюзия вела к целой бездне диких поступков, нелепостей, но она давала человеку уверенность. Не будь ее, пойми человек, что его окружает чужая ему пустыня, быть может он в то время не перенес бы тяжести этого пессимизма и погиб бы. Идея потерять «завет», оказаться вне договора с богами всегда вызывала у незрелого умственно чело века — великий ужас. Договор с богами невозможен, как договор равных с равными: это зависимость. По этому, приближаясь к богу, требуя у него чего-нибудь, выражают всеми знаками свою униженность и покорность, кроме того, богам делают подарки, платят дань, приносят жертвы.

[¶5] At first the relation to God is characterised by a certain simplicity still. A strong man is approached without bowing yet, asked without a tremor in the voice. In case of refusal a fight is perhaps possible. To the primitive mind of the savage of the commune, God appears stronger than man, but in the same way as, for instance, the crocodile or the tiger. Originally the spirit is probably a dead man, endowed, it is true, with many superhuman properties. If the representation of spirits other than human shades does arise, they are still thought of as fairly analogous. But society develops; chiefs appear, and at last kings. The society of spirits differentiates too — and there too appear spirit-kings, gods in the proper sense. Let them even be the ancestors of the reigning house: the distance between them and the king himself grows in proportion as the distance between the king and the aristocracy, and the aristocracy and the people, grows. There appears that "pathos of distance" which Nietzsche glorified and which is the vilest psychic trait of man, the most repulsive of all the socio-psychical diseases man has lived through.

> Russian: Сначала отношение к богу характеризуется еще некоторой простотой. К сильному человеку подходят еще не сгибаясь, просят без дрожи в голосе. В случае отказа пожалуй возможна и драка. Первобытному уму дикаря общинника бог представляется сильнее человека, но так же как, напр., крокодил или тигр. Первоначально дух — это вероятно умерший человек, одаренный, правда, многими сверхчеловеческими свойствами. Если представление о духах, иных, кроме человеческих теней, и возникает, то все же мыслятся они довольно аналогичными. Но развивается общество, появляются вожди, наконец цари. Общество духов тоже дифференцируется–и там появляются духи — цари, боги в собственном смысле. Пусть они даже предки царствующего дома — расстояние между ними и самим царем растет по мере роста расстояния между царем и аристократией, аристократией и народом. Появляется тот «пафос дистанции», который прославлял Ницше и который является подлейшей психической чертой чело века, отвратительнейшей из пережитых человеком социально-психических болезней.

[¶6] The sacrifices become colossal. The old god was satisfied with food from the table — that was the hungry shade of a "dead brother". The new god, like the king, needs rivers of blood, hecatombs — more than that: to prove his submission further, man must sacrifice what is dearest to him; only then will the compact be firm. Self-castration and self-mortification before the face of God are constantly renewed, in token of one's devotion, for the sake of attaining favour. Of course the spread of this terrible custom beyond narrow sects would have led to the death of nations, and self-castration is replaced by circumcision, its softened sign. Long and widely the sacrifice of first-born children, of children in general, rages. The Jewish God, who has now turned into a silver-bearded loving Father of all, did not stay Jephthah's hand when he doomed to death the young daughter who knew not marriage. His ear was not softened by those songs she sang in the mountains with her friends, mourning her unwedded youth. How much blood and how many tears man drew from himself and from others in fulfilment of custom: the most majestic tragedy of the world, the Oresteia,[E15] has at its foundation the weeping, the sorrow and the wrath of the human heart around the sacrificial pyre of Iphigenia.

> Russian: Жертвы становятся колоссальными. Старый бог удовлетворялся пищей со стола, это была голодная тень «мертвого брата». Новому богу, как и царю, нужны реки крови, гекатомбы-больше того: чтобы доказать еще свою покорность, человек должен жертвовать самым дорогим для себя: только тогда договор будет прочен. Возобновляются постоянно само-кастрировано и самоистязания перед лицом бога, в ознаменование преданности своей, ради достижения благосклонности. Конечно, распространение этого ужасного обычая за пределы узких сект повело бы к смерти на родов, и самокастрирование заменяется обрезанием, его смягченным знаком. Долго и широко свирепствует жертвоприношение первенцев, детей вообще. Иудейский бог, который превратился теперь в сребробородого любящего Отца всех, не остановил руки Пеффая, когда он обрек на смерть юную дочь, не знавшую брака. Его слух не умилостивился теми песнями, которые она пела в горах со своими подругами, оплакивая свою безбрачную молодость. Сколько крови и слез исторгал человек у себя и других во исполнение обычая: величественнейшая трагедия мира «Орестэйа» имеет в своей основе плач, скорбь и гнев человеческого сердца вокруг жертвенного костра Ифигении.

[¶7] But the bloodthirsty kings and kinglets are outliving their time; an aristocratically constitutional or democratic order grows up again. Man gradually rises against the bloodthirstiness of the gods. He begins to value himself more, and the labour-power of another man, and human dignity in general. The gods are compelled to moderate their venality and gradually to exchange Isaacs for rams, rams for incense and flowers. The gods become vegetarians. They make a virtue of necessity, and the reform is ascribed to them themselves. But even here there are relapses. The Carthaginians in a difficult moment repented that they had fed the god on the flesh of slave children, and hurled hundreds of their own children into the glowing belly of Moloch.[E16]

> Russian: Но кровожадные цари и царьки отживают свое время росте вновь аристократически конституционный или демократический строй. Человек мало по малу восстаёт против кровожадности богов. Он начинает больше ценить себя и рабочую силу другого человека и достоинство человека вообще. Боги вынуждены смягчить свое взяточничество и променять постепенно Исааков на овнов, овнов на благоухания и цветы. Боги становятся вегетарианцами. Они делают добродетель из нужды, и реформа приписывается им самим. Но и тут не обходится без возвратных взрывов. Карфагеняне в трудную минуту раскаялись, что кормили бога детским мясом рабов, и ввергли в раскаленное чрево Молоха сотни своих собственных детей.

[¶8] But humanity has preserved an ironic memory of how it cheated the gods — in fairy tales. The solemn myths speak of an angel staying Abraham's hand, of Zeus's lightning on the heads of the man-eating Korybantes; but the fairy tale says something else. Formerly, at important buildings, compacts with the gods were renewed by human sacrifice. Afterwards it was decided that an animal was enough for the gods. And look — the bridges, towers and canals did not turn out the worse for it. The fairy tale substitutes Satan for God (Satan generally replacing the old gods in Christian fairy tales); about every old bridge, chuckling slyly, it tells of a hermit who bought from the devil the right to build a bridge for the first soul that should come to him; the hermit sent a great black cat across the bridge.[E16]

> Russian: Но человечество сохранило ироническую память о том, как оно обмануло богов — в сказках. В торжественных мифах говорится об ангеле, останавливающем руку Авраама, о молнии Зевса на головы антропофагов Корибантов, а сказка говорит другое. Прежде при важных по стройках возобновляли договоры с богами путем человеческих жертвоприношений. Потом решили, что с богов достаточно и животного. И смотри-ка мосты, башни, каналы, не стали от этого хуже. Сказка подменяет бога сатаной (вообще заменяющим старых богов в христианских сказках); по поводу каждого старого моста, лукаво посмеиваясь, она повествует об отшельнике, купившем у дьявола право на постройку моста за первую душу, кото рая придёт к нему; отшельник пустил по мосту большущего черного кота.

[¶9] The Chinese and the Egyptians went further. The former sacrifice people… made of paper; the latter drew all their richest offerings… on the walls of temples and tombs. Thus man freed himself from the heavy tribute to the gods, but stubbornly preserved the very thought of the compact. And to this day they still promise to set candles before the saints and the Lord God, and burn incense. However, who knows? The great Pythagoras, who preached so divinely beautifully against bloody sacrifice, forgot, they say, his wise vegetarianism out of joy at the discovery of his famous "trousers" (the theorem on the right-angled triangle) and sacrificed a hundred bulls to the Muses. Do you think the nine beautiful sisters bathed in bull's blood or devoured such a mountain of roast meat? No, it was eaten in glory of the Muses — by the priests, those, as Nietzsche put it, "devourers of beefsteaks". If heaven now needs only a candle and some incense, it nonetheless loves those who sacrifice to the clergy and the monasteries more substantial goods. Sacrifices to the gods, sacrifices to the priests — all these are sacrifices made by man to an illusion dear to him and necessary to him in the early stages: the possibility of a compact with the almighty wills governing nature. But the first religious form (theology) does humanity good service not by this illusion alone. Though its other good services are paid for at a dear price.

> Russian: Китайцы и Египтяне пошли дальше. Первые приносят в жертву людей… из бумаги; вторые все свои богатейшие приношения… рисовали на стенах храмов и гробниц. Так освобождался человек от тяжелой дани богам, но упорно хранил самую мысль о договоре. Идо сих пор еще обещают ставить свечи святым и Господу Богу, и курят лада ном. Впрочем, как знать? Великий Пифагор, так божественно-прекрасно проповедовавший против кровавых жертвоприношений, позабыл, говорят, свое премудрое вегетарианство от радости по поводу открытия своих знаменитых «штанов» (теорема о прямоугольном треугольнике) и принес в жертву музам сто быков. Думаете ли вы, что 9прекрасных сестер купались в бычачьей крови или пожрали такую гору жаркого? Нет, его сели во славу Муз — жрецы, эти, как выразился Ницше — «пожиратели бифштексов». Если небо теперь нуждается лишь в свечке да ладане, то оно все же любит тех, кто жертвует на духовенство и монастыри и более существенные блага. Жертвы богам, жертвы жрецам — все это жертвы человека дорогой для него, необходимой ему на первых ступенях — иллюзии: возможности договора со всемогущими волями, правящими природой. Но первая религиозная форма (теология) служит добрую службу человечеству не одной этой иллюзией. Хотя и другие добрые службы ее оплачиваются дорогой ценой.

[¶10] 2) The theory which derives the whole of religion from belief in the souls of the dead and from the veneration of ancestors seems to me one-sided. According to Lippert, for instance, it follows that the crocodile was venerated because it devoured corpses and was therefore a living grave. On this pattern he tries to construct all the veneration of animals, reducing to nothing the valuation of those animals as dangerous or useful forces. The sun, according to Lippert, is venerated only because the representation arose of the transmigration of the souls of ancestors into the sun. The strain is obvious. This does not, however, refute the fact that the veneration of ancestral spirits had an enormous influence on primitive religious consciousness. The spirit of a man, especially of a significant man, a man having power, could do much harm and much good. One must not forget his rights, or leave him after death without food and prayer; one must not transgress his commands either. Old men everywhere are naturally the guardians of customs and aptitudes, the living tradition of the tribe. The transmission of the experience of the clan, of the rudiments of technique and hygiene, was of course of enormous significance, especially in the absence of any somewhat perfected writing. The dead elders remained fantastic guardians of custom, and the properties of a spirit — omnipresent, invisible but mighty — made them more terrible zealots of worldly wisdom and of the primitive law than they had been in life. 16 The psychic accumulation and transmission of experience, as distinct from heredity, is a new, purely human force in the struggle of organic life with the environment. And originally it could not, without great harm, possess that mobility and flexibility which it possesses now. Custom is at first imperious, categorical, like instinct, though it is not innate. Custom is in the beginning, as it were, the instinct of the clan or tribe, which categorically commands individuals with the voice of the elders. Religion renders enormous assistance to the force of tradition, for thanks to it tradition becomes holy, sacred, mysterious: it teaches that the spirits stand guard over it, and that a man outside a compact with them is condemned to destruction. The bad side of this phenomenon is obvious at once. If tradition helps, and everything that strengthens it is useful, then on the other hand it also fetters new living forces. It shares the properties of physiological instinct: instinct, with which many animals are richly endowed at birth, greatly shortens painful experience — it is, as it were, ready-made hereditary capital — but it also leaves too little room for further development; whereas the human infant, far less rich in instinct and therefore utterly helpless at its birth, is by that very fact able to adapt itself infinitely more variously and flexibly to its particular environment. At the lower stages of development a religiously ossified tradition is, as it were, the instinct necessary for the stability of the commune; further on it becomes a clear obstacle to the rich mobility acquired along with social differentiation, and humanity has to wage a heavy struggle with the inheritance of its fathers: at first the dead man supports — then with his strong skeleton hand he seizes and holds the living.

> Russian: 2) Теория, выводящая всю религию из веры в души умерших и из почитания предков, представляется мне односторонней. По Липперту выходит напр., что крокодила почитали потому, что он пожирал трупы и был стало быть живой могилой. По этому типу он старается по строить все почитание животных, сводя на нет оценку этих животных, в качестве опасных или полезных сил. Солнце почитается по Липперту только потому, что возникло представление о переселении душ предков на солнце. Натяжка очевидна. Это не опровергает однако того факта, что почитание духов предков имело огромное влияние на первобытное религиозное сознание. Дух чело века, особенно человека значительного, власть имеющего, мог много повредить и помочь. Нельзя забывать его прав, оставлять его по смерти без пищи и молитвы, нельзя также нарушить его повеления. Старики повсюду естественно являются хранителями обычаев и навыков, живой традицией племени. Передача опыта рода, начал техники и гигиены, имела конечно огромное значение, особенно при отсутствии сколько-нибудь усовершенствованного письма. Умершие старцы оставались фантастическими хранителями обычая, и свойства духа, вездесущего, незримого, но мощного делают их более страшными ревнителями жизнен ной мудрости, первобытного закона, чем какими они были при жизни!). Психическое накопление и передача опыта в отличие от наследственности — новая, чисто человеческая сила в борьбе органической жизни со средой. И первоначально она не могла без большего вреда иметь ту подвижность, гибкость, которую она имеет теперь. Обычай первоначально повелителен, категоричен, как инстинкт, хотя он и не врожден. Обычай есть в начале как бы инстинкт рода или племени, который категорически повелевает индивидам голосом старшин. Религия оказывает огромную помощь силе традиции, ибо благо даря ей традиция становится святой, священной, таинствен ной: она учит, что на страже ее стоят те духи, вне до говора с которыми человек осужден на гибель. Дурная сторона этого явления сама бросается в глаза. Если традиция помогает, и все, что укрепляет ее — полезно, то она с другой стороны и сковывает новые живые силы. Она разделяет свойства физиологического инстинкта: инстинкт, которым богато одарены многие животные при самом рождении, сильно сокращает болезненный опыт, это как бы готовый наследственный капитал, но он же оставляет слишком мало места для дальнейшего раз вития, и человеческий младенец, гораздо менее богатый инстинктом и потому совершенно беспомощный при своем рождении — благодаря этому может бесконечно разнообразнее и гибче приспособляться к своей частной среде. На низших ступенях развития религиозно-окостенелая традиция является как бы инстинктом, необходимым для стой Кости общины; в дальнейшем она становится явным препятствием к богатой подвижности, приобретаемой вместе с социальной дифференциацией, и человечеству приходится вести тяжелую борьбу с наследием отцов: мертвый сначала поддерживает — потом хватает и держит живого своею крепкою рукою скелета. 16

[¶11] But here too we observe a curious phenomenon, the same that was noticed in the development of sacrifice. Living needs compel new procedures of labour, customs, clothing, food — but man is afraid to break with the gods, to violate his compact with them; and so he preserves the old ways in his addresses to the spirit, declaring them sacred. All peoples bring the gods food long since gone out of use; the Egyptians strictly forbade burying the dead in any but the old garments — of linen and of a particular cut; in sacrifice they used stone knives, and so on. And even now the Orthodox priest wears, in the street and especially in church, courtly Byzantine dress, believing that this is more pleasing to the Lord God than a frock coat. Heaven is conservative with respect to dress as with respect to language. There they speak only dead languages. It was not always possible happily to circumvent ritual prescriptions ready to embrace a man's every step; the struggle is sometimes ferocious and bloody, the innovators perish, and if they do not conquer — the whole nation congeals and inwardly rots, until a neighbour who has outgrown it subdues it.

> Russian: 2) Но и тут мы наблюдаем любопытное явление, которое заметили в развитии жертвоприношения. Живые потребности вынуждают к новым приемам труда, обычаям, одежде, пище, но человек боится порвать с богами, нарушить свой договор с ними, и вот он сохраняет старину в своих обращениях к духу, объявляя ее священной. Все народы приносят в жертву богам пищу, давно вышедшую из употребления; Египтяне строго воспрещали хоронить мертвых в иных одеждах, чем одежды старины-льняных и особого покроя; при жертвоприношении употребляют каменные ножи и т. д. И теперь еще право славный священник носит и на улице и особенно в церкви придворную византийскую одежду, полагая, что таковая угоднее Господу Богу, нежели сюртук. На небе консервативны в отношении одежды, как и в отношении языка. Там говорят только на мертвых языках. Не всегда удавалось счастливо обходить ритуальные предписания, готовые охватить каждый шаг человека, борьба бывает жестока, кровава, новаторы гибнут, а если они не побеждают — вся нация застывает и внутренне гниет, пока ее не покорит переросший ее сосед.

[¶12] 3) Even at the early stages of human experience, conflicts are possible between the commune and the instincts of the individual. With the further differentiation of society this possibility increases. Law is above all the expression of the centripetal force, of the interests of the commune. There is no doubt whatever that the commune with the wisest laws — that is, organising its inner life most purposively under the given conditions, the commune in which absolute obedience is the general rule — is the strongest one in the struggle with its enemies too. Public opinion, so-called morality, serves as a supplement to law. But what gives it particular might in the struggle with the centrifugal forces, with the individual's striving to violate the interests of his neighbour or of the whole commune for the sake of his own pleasure or advantage — that is religious sanction. The gods, guardians of compacts, stand invisibly on eternal guard. 17 The all-seeing one sits at the very top of the sky (Varuna, Uranios, Dios-pater) and hurls the smiting lightning at the breaker of oaths. The deeply implanted fear of nature and its forces is thus taken into police service — by way of a moral-mythical interpretation of natural phenomena. The sun all-seeing, the stars as eyes, the lightning that smites — all these are witnesses and judges, as are the hosts of spirits hovering around living men.

> Russian: 3) Уже на ранних ступенях человеческого опыта возможны конфликты между общиной и инстинктами индивида. С дальнейшей дифференциацией общества возможность эта увеличивается. Закон-это прежде всего выражение центростремительной силы, интересов общины. Нет ни какого сомнения, что община с наиболее мудрыми законами, т. е. наиболее целесообразно при данных условиях организующая свою внутреннюю жизнь, община, где абсолютное повиновение-общее правило, является наиболее сильной и в борьбе со своими врагами. Общественное мнение, так называемая мораль, служит дополнением к закону. Но что придает ему особенную мощь в борьбе с силами центробежными, с стремлением индивида нарушить интересы ближнего или всей общины ради собственного наслаждения или выгоды, — это религиозная санкция. Боги, хранители договоров, стоят незримо на вечной страже. Всевидящий сидит на самом верху неба (Варуна, Ураниос, Диос-патер) и бросает разящую молнию в нарушителя клятв. Глубоко внедрившийся страх перед природой и ее силами берется таким образом на полицейскую службу, — путем морально-мифического истолкования явлений природы. Солнце-всевидящее, звезды-очи, молния разящая-все это свидетели и судьи, как и сонмы духов, реющих вокруг живых людей. 17

[¶13] When society disintegrates into classes, the laws of the state become clearly unjust. Their wisdom can no longer come down merely to the purposive organisation of labour, marriage and military self-defence; it must further, while neglecting those aims as little as possible, secure the unpunished and widest possible exploitation of the lower by the higher. Religion in the overwhelming majority of cases (though, as we shall see, not always) takes the side of the law, even where the law is clearly a class one. The gods become the gods of the masters. They either despise the commoner and the slave and punish him for his offences with the same cold cruelty as the law, or they glorify the meekness and non-resistance of the slave as a virtue, promising reward for it in another world. Cementing class society and becoming a support of the ruling classes — religion becomes a counter-revolutionary force, sometimes fatal to society. "How shall I raise my hand against my master, is not the dazzling Marduk, father of his fathers, standing behind him, and with him all his angels?" so thinks the Babylonian commoner, adding a fictitious chain to his real ones, a chain more paralysing than all the rest.

> Russian: Когда общество распадается на классы — законы государства становятся явно несправедливыми. Мудрость их не может сводиться больше, только к целесообразной организации труда, брака, военной самозащиты, она должна еще, по возможности не пренебрегая этими целями, обеспечить безнаказанную и возможно более широкую эксплуатацию низших высшими. Религия становится в подавляющем большинстве случаев (хотя, как увидим, не всегда) на сторону закона, хотя бы то и явно классового. Боги становятся богами господ. Они либо презирают простолюдина и раба и карают его за проступки с тою же холодной жестокостью, что и закон, либо прославляют кротость и непротивление раба, как добродетель, обещая за то награду в ином мире. Спаивая классовое общество, становясь поддержкой господствующих, — религия становится контр революционной силой иногда гибельной для общества, «Как подыму руку на господина, разве не стоит за ним ослепительный Мардук, отец его отцов, а с ним все его ангелы», так думает Вавилонский простолюдин, прибавляя к реальным цепям мнимую, более всех парализующую его.

[¶14] "How shall I raise my hand against my master, is it not God's will that he should rule and I obey, and shall not he that endureth to the end be saved?" So thinks the Christian slave.[E17]

> Russian: «Как подниму руку на господина, не Божья ли воля на то, чтобы он господствовал, а я повиновался, и не спасется ли претерпевший до конца?» Так думает раб христианин.

[¶15] But religion is not always counter-revolutionary. Rebellious slaves may have a god of their own. It may be the god of their homeland, if they are an enslaved tribe, or some deity especially venerated by the lower strata of the people. By a peculiar confluence of circumstances, the Jewish God — Jehovah, Sabaoth — was for long predominantly the god of the rebellious lower classes in all the religiously coloured European revolutions. Even in the French revolutions (the Great one and the later ones) and in the Italian revolution, Jehovah, somewhat reworked by his latest prophets Rousseau and Mazzini, tried to put himself at the head of the revolutionary people. It is hard to doubt that the cry "God is with us!" was inspiring, and therefore intensified the onset of the revolt. Yet even the most revolutionary god, as we shall see below, brings with him his own great misfortunes.

> Russian: Но не всегда религия контр-революционна. Восставшие рабы могут иметь своего бога. Им может явиться бог их родины, если они порабощенное племя, или какое-нибудь божество, особенно почитаемое низшими слоями народа. Благодаря особенному стечению обстоятельств — еврейский бог — Иегова, Саваоф, долго был по преимуществу богом восставших низших классов во всех религиозно-окрашенных европейских революциях. Даже во французских революциях (Великой и позднейших) и в революции итальянской — Иегова, несколько переработанный своими новейшими пророками Руссо и Мадзини-пытался стать во главе революционного народа. Трудно сомневаться в том, что клич «С нами бог!» был воодушевляющим, стало быть усиливающим натиск бунта. Однако даже наиреволюционнейший бог, как мы увидим ниже, несет с собою свои великие невзгоды.

## 12. The Priest

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/12/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/12/#p-N

[¶0] One of the results of social differentiation (the division of labour first, the disintegration into classes afterwards) was the appearance of the independent figure of the priest. The priest takes upon himself intercourse with the gods, mediation between them and men. He knows how to transmit human entreaties to the gods in due form. And this becomes ever less possible for the layman, for the gods understand, or willingly listen to, only the ancient language, the language of the ancestors — for they are themselves our ancestors, or the ancestors of kings. The priest also knows how to bring sacrifice as it should be brought. The science of correct prayer and correct sacrifice, the knowledge of incantations and rites, constitutes a whole complex course of magism — that is, of direct influence upon the gods (the wills guiding nature) instead of feeble labour — influence, so to speak, upon the body of nature. Without faith in magism man would feel himself terribly helpless.

> Russian: Одним из результатов общественной дифференциации (разделения труда сначала, распада на классы потом) яви лось и появление самостоятельной фигуры жреца. Жрец берет на себя сношение с богами, посредничество между ними и людьми. Он умеет по всей форме передавать мольбы людские богам. А это все менее воз можно для профана, ибо боги понимают, или охотно слушают только старинный язык, язык предков, ведь они сами предки наши и, или предки царей. Жрец умеет также как следует принести жертву. Наука правильной молитвы и правильного жертвоприношения, знание заклинаний и об рядов составляет целый сложный курс магизма, т. е. прямого влияния на богов (воли, руководящие природой), вместо немощного труда — воздействия, так сказать, на тело природы. Без веры в магизм человек почувствовал бы себя страшно беспомощным.

[¶1] The magician always has a thousand loopholes for evading responsibility for the failure of his manipulations; but in case of success he can become a downright miracle-worker.

> Russian: Маг всегда имеет тысячу лазеек уклониться от ответственности за неудачу своих манипуляций, зато в случае удачи — он может становиться прямо чудотворцем.

[¶2] But originally the priests hold in their hands not only the magical experience of the tribe but also its hygiene and medicine, half rational and mixed with magism, and often the whole of young science. Thus the priest is the learned intellectual of olden time. The chief role of the priest in Egypt, India and Persia is that of the scholar, whose knowledge, however, is kept in corporative secrecy, mixed with superstitious rites, myths and dogmas, and hallowed by a special halo of super-rationality.

> Russian: Но первоначально жрецы держат в своих руках не только магический опыт племени, но и его смешанную с магизмом наполовину рациональную гигиену и медицину, зачастую и всю молодую науку. Таким образом жрец — это ученый интеллигент старого времени. Главная роль жреца в Египте, Индии, Персии — это роль ученого, знание которого однако хранится в корпоративной тайне, смешано с суеверными обрядами, мифами и догматами и освящено особым ореолом сверх разумности.

[¶3] The priest early learns to draw profit from his advantageous position. Where the master's sword does not reach, there the priest's spiritual power still reaches. The master can hew bodies to pieces; the priest poisons the soul, educating man in habits of thought corresponding to the interests of his caste. He does not like to quarrel with the military caste; he submits to it as its honoured subject, or rules over it as over his strongest assistant.

> Russian: Жрец рано научается извлекать пользу из своего вы годного положения. Где недостает меча господина, туда еще хватает духовная власть жреца. Господин может изрубить тела, жрец отравляет душу, воспитывая чело века в навыках мысли, соответствующих интересам его касты. Он не любит ссориться с кастой военной, все равно подчиняется ли ей, как ее почетный подданный, или властвует над нею, как своим сильнейшим по модником.

[¶4] If the priestly caste develops, if its intellect widens and its experience grows, the priest himself loses his reverent fear of tradition. He does not break with it only because he has no wish whatever to shake his authority, established over centuries and grown with tenacious roots into men's brains. But he himself puts into the dogmas, myths and rites a new content, one reconciling the contradictions he has noticed, better answering the knowledge he has acquired and the sharpness of his mind, refined in reflection. Thus the priests develop the esoteric, secret doctrine, where the garments of the old myths conceal new truths.

> Russian: Если каста жрецов развивается, интеллект ее расширяется, опыт растет, — то жрец сам теряет благоговейный страх перед традицией. Он не порывает с ней только потому, что отнюдь не хочет колебать свой веками утвержденный, вросший цепкими корнями в мозги — авторитет. Но сам он вкладывает в догмы, мифы и обряды новое содержание, примиряющее замеченные им противоречия, более отвечающее приобретенным им по знаниям и остроте его изощренного в размышлениях ума. Так жрецы развивают эзотерическую, тайную доктрину, где одежды старых мифов скрывают новые Истины.

[¶5] Esoteric knowledge sometimes breaks through its shell, flings open the tightly locked doors, and comes out into the streets of cities and the high roads with a new preaching. But reformers of this kind, traitors to their order, do not always succeed. The old priesthood rises against them as against renegades, while the laymen are often too little prepared to receive new truths. The reform of Zoroaster apparently had precisely this form… In part this may be said of Luther's reform too… In other cases the prophets drew widely upon the esoteric wisdom of the priests without belonging to their class, being the natural products of broad social displacements of forces. Examples: Buddha, Mohammed.

> Russian: Эзотерическое знание иногда прорывает свою оболочку, распахивает наглухо запертые двери и выходит на улицы городов и большие дороги с новою проповедью. Но такого рода предатели реформаторы не всегда имеют успех. Старое жречество восстаёт против них, как против изменников, профаны же часто слишком мало подготовлены для восприятия новых истин. Реформа Зороастра имела однако провидимому именно такую форму… Отчасти это можно сказать и о реформе Лютера… В других случаях пророки широко черпали из эзотерической мудрости жрецов, не принадлежа к их классу, являясь естественными продуктами широких социальных сила перемещений. Примеры: Будда, Магомет.

[¶6] The splitting of the priest's religious service into the esoteric and the exoteric is already a kind of deception. To justify his conscience in it, the priest must have recourse either to a cynical acknowledgement of the purely political, self-interested necessity of keeping the common people, the lay folk, in darkness of ignorance and superstition, or, in the manner of the Grand Inquisitor, to assuring himself that superstition is the only food accessible to coarse minds, and that truth is hidden from them for their own good.

> Russian: Распадение религиозного служения жреца на эзотерическое и экзотерическое уже есть род обмана. Для оправдания своей совести в нем жрец должен прибегать либо к циничному признанию чисто политической, своекорыстной необходимости держать во тьме невежества и суеверия черный народ, мирской люд, либо на манер великого инквизитора уверить себя, что суеверие единственно доступная пища для умов грубых, что истина скрывается от них для их же пользы.

[¶7] Indeed the esotericism of the priests can arrive at complete freethinking, atheism and blasphemy. But the priest continues to be conscious of the possibility of his social mission: to maintain order — that is, the unpunished exploitation of the labouring masses by the aristocracy and by the priesthood itself.

> Russian: Действительно эзотеризм жрецов может прийти к полному свободомыслию, атеизму и богохульству. Но жрец продолжает сознавать возможность своей социальной миссии: поддерживать порядок т. е. безнаказанную эксплуатацию аристократией и самим жречеством трудовых масс.

[¶8] The priesthood of our own time has long since reached this stage of development in the persons of its sharpest minds. A whole series of popes understood perfectly the political abyss of Christianity, in which those popes did not believe a groat's worth. The more limited priests, sincerely believing in the truth of their dogmas and the power of their rites, are in this a weapon in the hands of a politicising church. Ruskin, a believing man and a Christian, wrote the following lines without hesitation:

> Russian: Жречество нашего времени давно уже достигло в лице своих наиболее острых умов этой стадии развития. Целый ряд пап отлично понимал политическую пропасть христианства, в которое эти папы ни на грош не верили. Более ограниченные жрецы, искренно верящие в истинность своих догм и силу своих обрядов, являются при этом оружием в руках политиканствующей церкви. Рескин, человек верующий и христианин, не колеблясь написал следующие строки:

[¶9] "The whole essence of our national religion lies in the performance of religious rites and in the teaching of soporific truths, if not of downright lies, which keep the popular masses in their black labour while we live at our pleasure."

> Russian: «Вся сущность нашей национальной религии — в выполнении религиозных обрядов и в преподавании снотворных истин, если не явной лжи, которые держат народные массы в их черном труде, покуда мы живем в свое удовольствие».

[¶10] Needless to say, governments and ruling classes, even though they have long since ceased to believe themselves, value the priest for these services and by no means dare to undertake a complete unmasking of the "soporific truths". It seems the priests hate no one with such force as two freethinking Frenchmen — Voltaire and Renan. In the eyes of the orthodox these are servants of Antichrist. But while rejecting the very essence of the Christian religion, both of them upheld it as a triumphant social institution.

> Russian: Нечего и говорить, что правительства и правящие классы, хотя бы и давно не веруя сами, ценят жреца за эти услуги и отнюдь не решаются на полное разоблачение «снотворных истин». Кажется, никого не ненавидят жрецы с такою силой, как двух свободомыслящих французов — Вольтера и Ренана. В глазах правоведов это слуги антихриста. Но отвергая самую сущность христианской религии, оба они поддерживали ее как торжествующий социальный институт.

[¶11] Voltaire says of this: "The true and chief reason why belief in God is necessary is, in my opinion, the conviction that for the common good a rewarding and punishing God is necessary. Without such a God we should remain in our misfortunes without hope, in vice without remorse. Whoever admits that belief in God holds even a few men back from crime admits that this belief ought to be accepted by all humanity."

> Russian: Вольтер говорит об этом: «Настоящая и главная причина, почему вера в Бога необходима, по моему мнению заключается в том убеждении, что для общего блага необходим Бог вознаграждающий и на указующий. Без та кого Бога мы оставались бы в бедствиях без надежды, в пороке без угрызений совести. Кто признает, что вера в Бога удерживает хоть несколько людей от преступления, тот признает, что вера эта должна быть принята всем человечеством».

[¶12] To this let us add another reflection of the great freethinker: "The people are always coarse and dull; they are oxen, who need a yoke, a drover and fodder… It seems to me necessary that there should be ignorant people. If you were a landowner as I am, you would agree with the following proposition of mine: when the rabble begins to reason — all is lost."

> Russian: К этому прибавим и такое размышление великого свободомыслящего: «Народ всегда груб и туп; это быки, которым нужны ярмо, погонщик и корм… Мне кажется необходимым, чтобы существовали невежественные люди. Если бы вы были помещиком, как я, вы бы согласились с следующим моим положением: когда чернь принимается рассуждать — все погибло».

[¶13] And here are the opinions of the sweetest Renan, so ardent a defender of the freedom of scientific thought, expressed in the preface to his book The Apostles: "let us make use of the freedom of the sons of God, but let us beware of becoming accomplices in that lowering of virtue with which the weakening of Christianity would threaten our society. What should we become without it? What could replace such schools of seriousness and piety as Saint-Sulpice, such charitable brotherhoods as the Sisters of Mercy? How not to be horrified by the pettiness and narrowness of heart ready to flood the world. Intellectually we differ from the defenders of positive religion, but in heart we are with them."[E18]

> Russian: А вот мнения сладчайшего Ренана, такого горячего за щитника свободы научной мысли, выраженное им в предисловии к его книге «Апостолы» : «будем пользоваться свободой сынов божьих, но остережемся быть сообщниками того понижения добродетели, которым грозило бы нашему обществу ослабление христианства. Чем стали бы мы без него? Чем заменить такие школы серьезности и благочестия, как Сан-Сюльпис, такие благотворительные братства, как сестры милосердия? Как не ужаснуться мелочности и узости сердца, готовым затопить мир. Научно мы расходимся с защитниками положительной религии, но сердцем мы с ними».

[¶14] One can only say that Voltaire is franker, Renan more skilful. If the priesthood is still strong even now, it is by no means through positive services to humanity — which did after all take place in the flowering of the Eastern priesthood and in the European Middle Ages — but exclusively through its service to the class summit of society.

> Russian: Можно сказать только, что Вольтер откровеннее, Ренан искуснее. Если жречество сильно еще и теперь, то уже отнюдь не положительными услугами человечеству, — что все же имело место в расцвете жречества восточного и в средние века в Европе, — а исключительно своим служением классовому верху общества.

[¶15] So-called positive religion is at present nothing but an instrument of enslavement, and the churches are organisations of enslavement. While not permitting anticlericalism to be substituted for our broad social struggle, we Social Democrats must not for a single minute forget that the priest is an implacable and serious enemy of the proletariat, and consequently of all humanity — an enemy who has not even the justification of the bourgeois, the capitalist, who is after all still necessary for socialism as the force preparing its ground. The historical role of the priest has long been wholly harmful.

> Russian: Так называемая положительная религия сейчас ничто иное, как орудие порабощения, а церкви-организации порабощения. Не позволяя подменить антиклерикализмом нашу широкую социальную борьбу, мы, социал-демократы, не должны однако ни на одну минуту забывать, что жрец — это неумолимый и серьезный враг пролетариата, а следовательно всего человечества, враг не имеющий для себя даже оправдания буржуа, капиталиста, все же еще необходимого для социализма, как сила, подготовляющая ему Почву. Историческая роль жреца давно уже целиком вредна.

## 13. The Prophet

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/13/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/13/#p-N

[¶0] The compact with the gods, or with God, is the foundation of the life of human societies of the old religious type. The whole world is regarded as a society, and therefore alliance with the strongest elements of the world-society — the rulers of the elements — is valued terribly. Laws and customs are hallowed not only by the compact between men but by the compact, the "covenant", of men with the deities. Religion is interwoven with real life inseparably. If society develops, if a upheaval is ripening in its depths, if it disintegrates into warring classes — all this must necessarily be reflected in the sphere of religion, must take on a religious colouring. The exponents of the contending tendencies in societies of a secular character are orators and publicists; in religious societies they are called prophets.

> Russian: Договор с богами или богом — основа жизни человеческих обществ старо-религиозного типа. Весь мир рассматривается как общество и поэтому страшно ценится союз с самыми сильными элементами мирового общества — властителями стихий. Законы и обычаи освещаются не только договором между людьми, но и договором, «заветом» людей с божествами. Религия переплетается с реальной жизнью неразрывно. Если общество развивается, если в недрах его назревает переворот, если оно распадается на враждующие классы — то все это должно необходимо отразиться в области религии, принять религиозную окраску. Выразителями борющихся тенденций в обществах светского характера бывают ораторы, публицисты, в обществах религиозных они называются пророками.

[¶1] The prophet demands a revision of the compact with God, and such a revision is always also a revision of social relations. In the prophet there is expressed a new understanding of the truth about nature and society on the part of new, or grown and strengthened, elements of society. But prophets ordinarily appeal to the past; they call their reforms a return to the primordial truth, and the doctrines and customs they consider pernicious they try to depict as pernicious innovations.

> Russian: Пророк требует пересмотра договора с богом, а такой пересмотр всегда является пересмотром и социальных отношений. В пророке выражается новое понимание правды о природе и обществе новых, или выросших и окрепших элементов общества. Но пророки обыкновенно апеллируют к прошлому, они называют свои реформы возвратом к исконной истине, а вредоносные по их мнению учения и нравы стараются изобразить, как пагубные новшества.

[¶2] Only at the higher stages of social development does tradition lose its charm and prophets begin to be conscious of the novelty of their truths and to speak of a new covenant. But even here a connection with the past is carefully established. Jesus said that he came to fulfil, and not to abolish, the law of the old covenant. Mohammed leaned on Moses and Jesus. The Eternal Gospel of the Holy Spirit, which arose in the thirteenth century, leaned on them too, though it claimed the role of the third, most recent covenant.[E19]

> Russian: Лишь на более высоких ступенях обществен наго развития традиция теряет свое обаяние и пророки начинают сознавать новизну своих истин и говорить о новом завете. Но и тут заботливо устанавливается связь с прошлым. Иисус говорил, что пришел исполнить, а не нарушать закон ветхого завета. Магомет опирался на Моисея и Иисуса. Вечное Евангелие Св. Духа, возникшее в ХП веке, опиралось на них же, хотя и претендовало на роль третьего, наиновейшего завета.

[¶3] For a long time publicistic writing had the form of prophecy, both in the pre-Christian and in the Christian world. Here prophecy fell into two types: true and epigraphic.

> Russian: В течение долгого времени публицистика имела форму пророчества как в до христианском, так и в христианском мире. При этом пророчество распадалось на два типа: истинное и эпиграфическое.

[¶4] The prophets were not in the proper sense foretellers; they were so in the same spirit as modern publicists and sociologists. The definition of the prophetic manner of predicting, given by Darmesteter, can be applied to Condorcet, to Saint-Simon or to Marx. "The prophet sees the future in its most general outlines, because, having created for himself a definite philosophical conception of history, he knows certainly the destinies of his people, according to the path that people enters upon. The general movement of facts and ideas with their necessary remote results — that is the only thing that interests him: the detail, the concrete fact, naturally escapes him; he leaves the prediction of those to charlatans." 18

> Russian: Пророки не были в собственном смысле предсказателями, они были ими в том же духе, что современные публицисты и социологи. Определение пророческого способа предсказывать, даваемое Дармштетером, может быть применено и к Кондорсэ, Сен-Симону или Марксу. «Пророк видит будущее в самых общих его чертах, потому что, создав себе известную философскую концепцию истории, он определенно знает судьбы своего народа, смотря по пути, на который народ этот вступает. Общее движение фактов и идей с их необходимыми отдаленными результатами — вот единственное, что его интересует: деталь, конкретный факт, естественно ускользает от него; он оставляет предсказание их шарлатанам». 18

[¶5] But sometimes we meet in the prophetic books unusually detailed predictions: a sign that the corresponding book, or passage of a book, was written post factum, but for the sake of lending force to publicistic ideas was illuminated with the halo of prediction, and sometimes also with some ancient and great prophetic name. The great prophets always stand at boundaries, amid seething social struggle. They give it its watchword, generalise it, peer into the future with an eagle's gaze, scourge the enemies of their idea, console its supporters.

> Russian: Но иногда мы встречаем в книгах пророческих необычно подробные предсказания: знак, что соответствующая книга или место книги написаны роst factum, но для придания силы публицистическим идеям освещены ореолом предсказания, а иногда и каким-нибудь древним и великим пророческим именем. Великие пророки стоят всегда на рубежах, среди кипучей социальной борьбы. Они дают ей лозунг, обобщают ее, орлиным взором всматриваются в будущее, бичуют врагов своей идеи, утешают сторонников.

[¶6] Two causes make the prophet a mysterious and hieratic personality: first, as we have already said, in a religious society no revolution or broad reform can take place which would not also be a revolution in the sphere of relations to God. Consequently the prophet is obliged to speak in the name of God. Social, political or moral demands put forward not as the demands of some mighty deity are unthinkable and impotent in a religious society; their appearance always signifies the fall of the theological foundations of society in general.

> Russian: Две причины делают пророка личностью таинственной и иератической: во первых, как мы уже сказали, в религиозном обществе не может совершиться революции или широкой реформы, которая не была бы также революцией в области отношений к богу. Следовательно, пророк обязан говорить именем бога. Социальные, политические или моральные требования, выдвигаемые не как требования какого-либо могучего божества в религиозном обществе немыслимы и бессильны, появление их обозначает всегда падение вообще теологических устоев общества.

[¶7] Secondly, the prophet psychologically perceives himself as an instrument of a higher will. Systematic thought and investigation are alien to man in his childhood and adolescence; man in that epoch does not think but poetically creates: conjectures, juxtapositions flash suddenly in his head; he takes by inspiration, by nervous exaltation. He does not think but sees trains of symbolic images; he does not teach but proclaims, sometimes sings. The state of nervous exaltation, of inspiration reaching to hallucinations and seizures, the state of clairvoyance, is above all else for the prophet: as by lightning there is illuminated before him at that time what had slowly ripened in his consciousness on ordinary weekdays. Poets still believe in inspirations as a kind of summons, or a kind of visitation — it is a fact of their inner experience; the publicists of the old society — the prophets — were recruited from poetic natures, not scientific ones. The phlegmatic scholar could not yet have had significance; hysterical-epileptic natures (all inspiration is a light epilepsy, a flooding of the brain with blood) were the leaders of young humanity. Inspiration is abnormal; it is a lofty disease. It is no wonder that the sick and the inspired were poorly distinguished by young man. 19

> Russian: Во вторых, пророк психологически воспринимает себя орудием высшей воли. Систематическая мысль, исследование чужды человеку в его детстве и отрочестве, чело век в ту эпоху не мыслит, а поэтически творит: до гадки, сопоставления сверкают внезапно в его голове, он берет вдохновением, нервным подъемом. Он не мыслит, а видит вереницы символических образов, он не учит, а вещает, иногда поет. Состояние нервного подъёма, вдохновения, доходящего до галлюцинаций и припадков, состояние ясновидения — выше всего для пророка: как молнией освещается в это время перед ним то, что медленно зрело в его сознании в обычные будни. Поэты до сих пор еще верят во вдохновения, как какой-то призыв, или какое-то посещение — это факт их внутреннего опыта, публицисты старого общества — пророки — вербовались из на тур поэтических, а не научных. Флегматик ученый не мог еще иметь значения, натуры истеро-эпилептическия (всякое вдохновение есть легкая эпилепсия, переполнение мозга кровью) — были руководителями юного человечества. Вдохновение ненормально, это возвышенная болезнь; неудивительно, что больные и вдохновенные плохо различались юным человеком. 19

[¶8] The prophets — publicists, teachers and revolutionaries — came out of the milieu that stood opposed to the official priesthood as popular, democratic bearers of truth; that milieu was made up of hysterics, charlatans, hypnotists, soothsayers and quacks, who went in crowds or singly from place to place. They predicted in a trance, spoke in enigmatic images, grimaced, played tricks, themselves but dimly understanding where their deception ended and where truth began. The common folk looked upon them as men of a higher order, to whom secrets were open. The priests looked askance at these usurpers of their revenues and their influence. When the popular masses, driven to despair or sensing their own strength, rose on their hind legs and came out under their own banners against the summits of the social pyramid — the God-possessed put themselves at their head, and out of their dark and pitiful milieu there emerged true prophets, political and spiritual leaders. Of course a prophet might emerge suddenly out of another milieu as well, but the marks of possession, the poetically inspired character, had necessarily to be proper to him. Poetic genius, the super-measure ability to synthesise, to unite vagrant new feelings, ideas and desires, to grasp the language of facts, the capacity to lend brilliance and heat to the new doctrine thus obtained — remains a necessary mark for the prophets of the new, secular society too; I mean for the great leaders — revolutionaries. But no longer believing in magism in social upheavals, having come right up to the understanding of reform and revolution as labour acts which for their success must rest upon cognition of social forces and tendencies, we put to our prophets not only the demands of passion, energy, the heat of love, poetic imagery of speech, the capacity to create watchwords — we demand of them also cold reflection, the restraint of the objective investigator. Can the two be united in one person? Yes. For we have been present at such a miracle: we were taught by the greatest prophet of the world — Marx.

> Russian: Пророки — публицисты, учители и революционеры, выходили из среды противостоявшей официальному жречеству, как народные, демократические носители истины — средой этой были истерики, шарлатаны, гипнотизеры, гадатели и знахари, толпами или в одиночку ходившие с места на место. Они предсказывали в трансе, говорили загадочными образами, кривлялись, фокусничали, сами неясно понимая, где кончался у них обман и где начиналась истина. Простонародье смотрело на них как на людей высшего порядка, кото рым открыты тайны. Жрецы косо смотрели на этих узурпаторов их доходов и их влияния. Когда народные массы, до веденные до отчаяния или почуявшие свои силы подымались на дыбы и выступали под своими знаменами против верхов общественной пирамиды — бог одержимые становились во главе их, и из их темной и жалкой среды выдвигались истинные пророки, политические и духовные вожди. Само со бою, пророк мог выдвинуться внезапно и из другой среды, но черты одержимости, но поэтически-вдохновенный характер должен был быть присущ ему непременно. Поэтический гений, сверхмерная способность синтезировать, объединять бродячие новые чувства, идеи и желания, постигать язык фактов, умение придать блеск и жар добытому таким образом новому учению, остается необходимым признаком и для пророков нового, светского общества, я хочу сказать для великих вождей — революционеров. Но не веруя больше в магизм в социальных переворотах, придя вплотную к пониманию реформы и революции, как актов трудовых, которые для успешности своей должны зиждиться на познании социальных сил и тенденций, — мы выдвигаем по отношению к нашим пророкам не только требования страсти, энергии, жара любви, поэтической образности речи, способности творить лозунги, — мы требуем от них еще и холодного размышления, сдержанности объективного исследователя. Может ли быть соединено в одном лице то и другое? Да. Ибо мы присутствовали при таком чуде: нас учил величайший пророк мира — Маркс.

[¶9] The upheaval in prophecy is not limited merely to the preponderance of systematic investigation and reflection beneath the stormy inspiration. The self-criticism of the leader and the clear spirit of the new humanity do not permit us to see in the new prophet a mysterious and supernatural phenomenon. The leader, the genius, remains divine in the beauty and grandeur of his experiences, but we already know that he is not an instrument of God but the ripe fruit of humanity, engendered by the long efforts of thought and feeling and by a happy confluence of biologically favourable circumstances. Nor does the prophet need any longer to appeal to God, for the new society is no longer built upon compacts with him. On the whole, faith in the immeasurably highest value of the compact with God has definitively fallen; class calculations, class struggle and class agreements within society, and international ones outside it, either come forward directly in all their nakedness, or hide beneath the cover of reasonableness, purposiveness, objective rationality, the common good and the like.

> Russian: Переворот в пророчестве не ограничивается только перевесом систематического исследования и размышления под бурным вдохновением. Самокритика вождя и ясный дух нового человечества не позволяют видеть в новом пророке таинственное и сверхъестественное явление. Вождь, гений остается божественным по красоте и величию своих переживаний, но мы уже знаем, что он не орудие бога, а зрелый плод человечества, порожденный долгими усилиями мысли и чувства и счастливым стечением биологи чески-благоприятных обстоятельств. Да и не нужно больше пророку апеллировать к богу, ибо новое общество не по строено уже на договорах с ним. В общем вера в безмерно наивысшую ценность договора с богом окончательно пала, классовые расчеты, классовая борьба и классовые соглашения внутри общества, международные вне его либо прямо выступают во всей своей обнаженности, либо прячутся под покровом разумности, целесообразности, объективной рациональности, общего блага и т. п.

[¶10] But this does not mean that the great upheavals, the great ideas that reflect them, and the bearers of those ideas — the prophets — as also the masses they inspire, cease to be a religious phenomenon. Where self-sacrifice in the name of a great goal becomes an ordinary phenomenon — there the religious spirit hovers over men's heads, there reigns the spirit of the species, the striving towards the great conquests of the future, there individuals are bound to one another in the impulse towards the coming happiness and perfection, there man makes the effort to conquer his own limitation and to create God out of himself and his brothers.

> Russian: Но от этого великие перевороты, отражающие их великие идеи, и носители этих идей — пророки, как и вдохновляемые ими массы, не перестают быть явлением религиозным. Где само пожертвование во имя великой цели становится обычным явлением — там религиозный дух веет над головами людей, там царит дух вида, устремление к великим завоеваниям будущего, там индивиды сковываются меж собою в порыве к грядущему счастью и совершенству, там человек делает усилие победить свою ограниченность и создать бога из себя и братьев своих.

[¶11] Lassalle comes forward as a true prophet when he says: "There is nothing that could set a higher seal of dignity and morality upon a class than the consciousness that it is destined to dominion, that it must raise the principle of its class to the height of the principle of its age, make its idea the guiding idea of the whole of society and thus transform that society after its own image and likeness. Workers! the high world-historical honour of your destiny must take hold of all your thoughts. Neither the vices of the oppressed nor the idle amusements of parasites suit you any longer. You are the rock upon which the church of the present must be erected!"[E20]

> Russian: Как истинный пророк выступает Лассаль, когда он говорит: «Нет ничего, что могло бы наложить на сословие высшую печать достоинства и нравственности, чем сознание, что ему предопределено господство, что оно должно поднять принцип своего класса до высоты принципа своего века, свою идею сделать руководящей идеей всего общества и таким образом преобразовать это общество по своему образу и подобию. Рабочие! высокая всемирно-историческая честь вашего назначения должна охватить все ваши мысли Вам не подходят более ни пороки угнетенных, ни праздные развлечения паразитов. Вы скала, на которой должна быть воздвигнута церковь современности» !

[¶12] And this cold positivist, Marx! Read the lines of his recently published letter to Meyer, that groan escaping from a great breast, the groan of a prophet's loving heart: "Why have I not written to you? Because I was on the edge of the grave. I had consequently to use every moment of working capacity to finish the work to which I had given my health, my happiness in life and my family. Are any further explanations needed? I laugh at the so-called practical men and their wisdom. Whoever wants to live the life of an ox can of course turn his back on the torments of humanity and concern himself with his own advantage. But I should count it the most impractical thing of all to die without finishing my book, at least in manuscript."[E21]

> Russian: А этот холодный позитивист Маркс! Прочтите-ка строки недавно опубликованного письма его к Мейеру, этот вырвавшийся из великой груди стон любвеобильного сердца пророка: «Почему я не писал вам? Потому что я был на краю могилы. Я должен был вследствие этого пользоваться каждым моментом работоспособности, чтобы закончить то дело, которому я отдал свое здоровье, счастье жизни и семью. Нужны ли еще какие либо объяснения? Я смеюсь над так называемыми практическими людьми и их мудростью. Кто хочет жить бычачьей жизнью — может конечно повернуться спиной к мукам человечества и заботиться о собственной выгоде. Но я считал бы самым непрактичным умереть, не закончи в моей книги, по крайней мере, хоть в рукописи».

[¶13] Religious are those moments when a man, or a crowd, or a class rises high above itself, in order to live in the ages, to live and die in the light of the desired future, as a soldier of a single army of conquering labour. A great epoch is being lived through; the proletariat is unfolding colossal revolutionary forces, and prophets will come to continue that long line of torches which from Moses and Zoroaster stretches in a series, lighting the separate stages of our species' difficult road and pointing in the distance to the majestic rainbow, the gates into the kingdom of reason, justice and beauty. Whatever the prophet's language, his superstitions, his errors — they are all made kin by a stately idealism and a hot love of life and of that truth for which life passionately thirsts.

> Russian: Религиозны те моменты, когда человек, или толпа, или класс поднимается высоко над собою, чтобы жить в веках, чтобы жить и умереть в свете желанного грядущего, солдатом единой армии завоевательного труда. Переживается великая эпоха, пролетариат развертывает колоссальные революционные силы, и пророки придут продолжить тот длинный ряд светочей, который от Моисея и Зороастра тянется вереницей, освещая отдельные этапы трудной дороги нашего вида и указывая вдали величественную радугу, ворота в царство разума, правды и красоты. Каков бы ни был язык пророка, его суеверия, его заблуждения — их всех роднит величавый идеализм и горячая любовь к жизни и той правде, которой жизнь страстно жаждет.

### The Moral Elevation of the Gods

[¶15] The compact of man with God as an external and enormous force carries with it a mass of the irrational — sacrifices, fasts, absurd rites, sometimes rational long ago and now bereft of their meaning, sometimes arising from the very beginning out of some error. But the further we go, the more God recedes into the background as a miracle-worker, as a helper in the struggle for life, and the more he comes forward as the guardian of men's compacts among themselves. Clans merge into tribes, tribes into peoples, and the guardian of the compact and of the gradually unfolding legislation becomes this or that deity. The specific features of the sky-god, the sun-god, the thunder-god are effaced, while the features of the god of justice stand out brightly. Of a particular justice, of course — the legality of the given tribe. In progressing societies the laws are rationalised and acquire a constitutional character — that is, the character of a compact not only between the clans and tribes composing it but also between classes. This is perhaps not so much a compact as a compromise, a modus vivendi, in the name of avoiding upheavals, always advantageous to the ruling classes, but experienced by the other classes too as an order more bearable than the calamities of immediate revolt. The guardians of this order are the gods. They are proclaimed the source and the force of the state. They it is who stand on guard over morality — that is, over the system of rules summarising the common life in relations that do not fit into the laws. Class struggle, when it is at all conscious, always takes on the character of a struggle for justice, for justice is the political and economic order most answering to the interests of this or that class. If the aristocracy grows — it strives to violate the established order, and often comes forward under the banner of new gods, as for instance the Israelite aristocracy with its attachment to the lordly and luxuriously cultured god Baal.

> Russian: Договор человека с богом, как внешней и огромной силой, несет с собою массу нерационального — жертвы, посты, нелепые обряды, иногда бывшие рациональными когда то, потерявшие свой смысл, иногда с самого начала возникшие из какого-нибудь заблуждения. Но чем дальше, тем больше отступает бог, как чудотворец, как помощник в борьбе за жизнь, на второй план, тем бо лее выступает он как хранитель людских договоров между собою. Роды сливаются в племена, племена в на роды, и хранителями договора и постепенно развёртывающегося законодательства становится то или иное божество. Специфические черты бога-неба, бога-солнца, бога-грома стираются, зато ярко выступают черты бога-справедливости. Конечно специальной справедливости, законности данного племени. В прогрессирующих обществах законы рационализируются и приобретают конституционный характер, т. е. характер договора не только между родами и племенами, входящими в его состав, но и между классами. Это не столько договор пожалуй, как компромисс, mоdus vivendi, во имя избежание потрясений, всегда выгодный господствующим классам, но испытываемый и другими классами, как порядок более сносный, чем бедствия непосредственного восстания. Хранителями этого порядка и являются боги. Они провозглашаются источником и силой государства. Они-то и стоят на страже морали, т. е. системы правил, резюмирующих общежитие в отношениях не вмещающихся в законы. Борьба классов, сколько ни будь сознательная, всегда принимает характер борьбы за справедливость, ибо справедливость — есть политический и экономический строй, наиболее отвечающий интересам того или другого класса. Если растет аристократия — она стремится нарушить установившийся порядок, и часто вы ступает под знаменем новых богов, как напр., израильская аристократия с ее приверженностью к господскому и пышно-культурному богу Ваалу.

[¶16] In these cases the old order and the old god are idealised by the democracy; it works at elaborating its own justice, and the god acquires the lofty features of philanthropy and egalitarianism. The vacillating or directly hostile position of the priests of the old religion, who do not dare to take the side of the trampled people, leads the people to a contempt for the cult and to a purely moral and social — that is, "spiritual" — interpretation of the deity.

> Russian: В этих случаях старый порядок и старый бог идеализируется демократией, она работает над выработкой своей справедливости, и бог приобретает высокие черты человеколюбия и эгалитаризма. Колеблющаяся или прямо враждебная позиция жрецов старой религии, не решающихся стать на сторону попираемого народа, приводит народ к пренебрежению культом и чисто-моральному и социальному т. е. «духовному» толкованию божества.

[¶17] A growing democracy likewise violates the compacts and comes forward under the banner of new gods; then the aristocracy passes to the defensive and punishes "godlessness". The gods of democracy deny the old ways; they appeal to the feeling and reason of the strengthened man-worker, and therefore they are always a step forward in the sense of the spiritual purity of the deity, of freedom from rites and dogmas that have become senseless. Such a character had Buddhism and early Christianity. But very often democracy in its growth carries merely a purified interpretation of the old deities and interprets their will anew. All reformations had this character. If they went to the end, the break between the old and the new image of God became so deep that the deity disintegrated into two gods. The reformers of the thirteenth century set the Holy Spirit against Christ, just as the Christian reformation of Judaism barely covered over the antagonism of Father and Son. In the age of the reformation of Christianity connected with the name of Luther, the extreme democratic sects again brought forward both breaks — the Jewish Jehovah was even declared to be the devil, while at the same time others rejected Christ for the sake of the Holy Spirit, which bloweth where it listeth.[E22] Such phenomena prove the sharpening of the social struggle.

> Russian: Растущая демократия также нарушает договоры и вы ступает под знаменем новых богов, тут аристократия переходит в оборону и карает за «безбожие». Боги демократии отрицают старину, они апеллируют к чувству и разуму окрепшего человека-работника, поэтому они всегда являются шагом вперед в смысле духовной чистоты божества, свободы от обрядов и догматов, ставших бессмысленными. Такой характер имели буддизм и первоначальное христианство. Но очень часто демократия в своем росте несет лишь очищенное толкование старых божеств, по новому истолковывает их волю. Все ре формации имели этот характер. Если они доходили до конца, то разрыв между старым и новым образом бога становился так глубок, что божество распадалось на двух богов. Реформаторы ХVI века выдвигали Святого Духа против Христа, как христианская реформа иудейства едва прикрыла антагонизм Отца и Сына. В век реформации христианства, связанной с именем Лютера — крайние демократические секты вновь выдвинули оба разрыва-иудейский Иегова объявлялся даже дьяволом, в то же время другие отвергали Христа ради Святого Духа, веющего где хочет. Такие явления доказывают обострение социальной борьбы.

[¶18] Democracy in its revolutionary periods most of all furthers the moral purification and elevation of the deity. Jehovah and the Christian God — the Good — were created by the popular masses in revolutionary struggle. The people's aspirations to freedom, equality and brotherhood, reaching to communism, become the promptings of God. God becomes the ideal of social justice. But it goes without saying that with the establishment of the new order the most revolutionary god is immediately transformed into a conservative or a moderate liberal. The new aristocracy, or the old one adapted, works over the god of the revolutionary period. A laughably clear example is the striving of the ideologues of the Italian monarchy to tame and make constitutional Mazzini's god, the god of the last Italian democratic revolution. The chief care of the adapters of revolutionary deities consists in rendering the ideal metaphysical of which the popular deity was the bearer, in replacing the ideal of justice on earth with justice in heaven. Simple and convenient. The deity does not fall morally; it happily reconciles itself to the injustices on earth: Justice becomes the crown of reward for him who more meekly bears the yoke of injustice during his brief earthly life. Thus the very moral height of God becomes a weapon in the hands of exploiters and swindlers.

> Russian: Демократия в свои революционные периоды наиболее способствует нравственному очищению и возвышению божества. Иегова и христианский Бог — Благо созданы народными массами в революционной борьбе. Аспирации на рода к свободе, равенству и братству, доходящие до коммунизма, становятся внушениями бога. Бог становится идеалом социальной справедливости. Но, само собой разумеется, с установлением нового порядка самый революционный бог немедленно превращается в консерватора или умеренного либерала. Новая или приспособившаяся старая аристократия обрабатывает бога революционного периода. До смешного ясным примером служат стремления идеологов итальянской монархии приручить и сделать конституционным бога Мадзини, бога последней итальянской демократической революции. Главная забота приспособит елей революционных божеств заключается в метафизации идеала, носителем которого было народное божество, замене идеала справедливости на земле справедливостью на небе. Просто и удобно. Божество морально не падает. но счастливо примиряется с несправедливостями на земле: Справедливость делается венцом награды тому, кто смиреннее несет иго несправедливости в течение краткой земной жизни. Так сама моральная высота бога становится оружием в руках эксплуататоров и мошенников.

[¶19] As for the transition from polytheism to monotheism, in essence only monotheists themselves can feel reverence before that process. Monotheism is led to by monarchy, by the merging of peoples into one state and of states into one world-society. A tangled syncretism — a bazaar of the deities of the whole world, jostling and mutually excluding one another — on the one hand; and on the other the work of thought upon adapting this chaos to the relative unity of society and nature established by a widened experience: those are the roots of monotheism. One cannot omit from this the natural inclination of men of thought towards philosophical monism, and also national pride striving to proclaim its tribal god the god of all gods. The Jewish national god, thanks to an amazing confluence of historical circumstances, arrived in time upon the world arena of the gods — and moreover in the form of a democratic god, protector of the oppressed. For us, in this process, which we shall describe in more detail, it is far more important that the "one god" had these features than that he was "one". All the more since his unity did not hold for long.

> Russian: Что касается перехода от политеизма к монотеизму, то в сущности благоговеть перед этим процессом могут только сами монотеисты. К монотеизму ведет монархия, слияние народов в одно государство, государств в одно мировое общество. Запутанный синкретизм, кишащий базар божеств всего мира, толкающих друг друга, взаимно устраняющих друг друга — с одной стороны, — и работа мысли над приспособлением этого хаоса к относительному единству общества и природы, устанавливаемому расширившимся опытом — с другой, — вот корни моно теизма. Нельзя не прибавить к этому естественной склонности к философскому монизму людей мысли, а также национальной гордости, стремящейся провозгласить своего племенного бога-богом всех богов. Иудейский национальный бог, благодаря изумительному стечению исторических обстоятельств, во время подоспел на всемирную арену богов, притом приняв форму демократического бога, защитника угнетенных. Для нас в этом процессе, который мы опишем подробнее, гораздо важнее то, что «единый бог» имел эти черты, чем то, что он был «един». Тем более, что единство его удержалось не на ДОЛГО.

[¶20] Scientific monism in the study of nature is equally close to and equally far from monotheism and from polytheism. Polytheism passes easily into pantheism: the representation of nature as a host of spirits and gods is soon supplemented by the representation of fate reigning over the existence and the mutual struggle of these anthropomorphised forces of nature, of eternal necessity. This world-view gives as easy a transition to scientific monism — that is, to the conception of the world as unity in infinite diversity — as does monotheism, which makes the one world the creation of one God. This God is afterwards identified by scientific thought with the aggregate of the laws of nature, and then absorbed and dissolved by the world as an order immanent in it. Scientific monism is equally far from mono- and polytheism, in so far as the mysterious representation in general is alien to it. Even pantheism, if it gives moral, man-like features to the world-order, if it tries to depict it as a moral world-order, differs toto coelo from scientific monism. The concept of an iron Moira, or the deistic concept of God as a physical arranger of the world mechanism who has withdrawn from affairs once the building was finished, is closer to science than such pantheism. Thus from the standpoint of science monotheism is by no means a step forward. Nor is it a step forward in the moral respect.

> Russian: Научный монизм в изучении природы одинаково близок и одинаково далёк от монотеизма. и от политеизма. Политеизм легко переходит в пантеизм, представление о природе, как сонмах духов и богов, скоро дополняется представлением о судьбе, царящей над существованием и взаимной борьбой этих антропоморфизированных сил природы, о вечной необходимости. Это миросозерцание дает такой же легкий переход к научному монизму, т. е. концепции мира, как единства в бесконечном разнообразии, как и монотеизм, делающий единый мир творением единого бога. Бог этот отождествляется потом научной мыслью с совокупностью законов природы, а затем поглощается и растворяется миром, как имманентный ему порядок. Научный монизм одинаково далек от моно и политеизма, поскольку ему чуждо вообще таинственное представление. Даже пантеизм, если он придает моральные, человекоподобные черты миропорядку, если он старается изобразить его как нравственный миропорядок — totо соelо отличается от научного монизма. Понятие о железной мойре или деистическое понятие о боге, как физическом устроителе мирового механизма, устранившемся по окончании по стройки от дел — ближе к науке, чем такой пантеизм. Таким образом, с точки зрения науки монотеизм вовсе не шаг вперед. Он не является шагом вперед и в моральном отношении.

[¶21] Monotheism makes God solely responsible for the whole world, and consequently for the evil undoubtedly existing in it. This has tangled religious thought beyond measure. Repeatedly men have returned to dualism — now in the form of acknowledging a black god confronting a white one, now in the form of acknowledging the "evil will" of the free human spirit. All these are limitations of absolute monotheism: with pure monotheism a high human morality is utterly irreconcilable.

> Russian: Единобожие делает бога единственно ответственным за весь мир, следовательно и за несомненно существующее в нем зло. Это запутало до нельзя религиозную мысль. Многократно возвращались люди к дуализму — то в форме признания черного бога, противостоящего богу белому, то в виде признания «злой воли» свободного человеческого духа. Все это ограничения абсолютного монотеизма: с чистым моно теизмом высокая человеческая мораль совершенно непримирима.

## 14. The Religious Contradiction and Its Reconciliation

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/14/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/14/#p-N

[¶0] In monotheism the inner contradiction of every moralised theology stands out especially brightly. God is absolute good and absolute might, and yet evil exists. That is the absurdity of theism, the source of senseless "theodicies". 20 In order to get out of it, one must inevitably go backwards in the moral respect. Morality has elaborated the concept of the absolute good — that is, of an inwardly harmonious ideal of life, utterly distinct from evil as disharmony, malice and suffering. Man's thirst for the triumph of justice made him proclaim his postulate, his dream, his programme — the good, perfection — proclaim it the king of the world. Only the assurance of the absolute might of the absolute good gave man the possibility of preserving a proud devotion to it and an unshakeable hope of its victory amid the bitter vicissitudes of historical destinies. But if the good is omnipotent — whence evil? One has to muddy again the clear abstract concepts of good and evil, elaborated with such difficulty. Now the good ceases to have the character of good, now evil turns out not to be so very black. God is good, but in his own way, not in a human way. The world is good; if it seems to us bad, that is because it must be good in God's eyes, and by no means in the eyes of limited man. But on this conception the good and love are replaced by mystery, by arbitrary will; moral criticism dies and yields its place to fatalism. The triumph of this principle, which kills culture, thought and living feeling, we see in Islam. "God wills it so." We return to the abysses of slavery. God becomes almost evil. Only the transference of retribution, of the restoration of justice, to the other world still saves God's goodness. But what a pitiful outcome. First, the reward of paradise for the painful comedy of life — and that with hell existing for the bad actors — outrages a highly developed feeling: suffering is not redeemed by subsequent blessedness; if God's omnipotence is admitted, it remains a kind of unnecessary mockery20a; secondly, the transference of the centre of gravity from life into a fantastic existence beyond the grave justifies far too much; it kills all indignation, all protest, it kills all interest in life and makes religion a conservative force, deeply hostile to progress. Saving God's omnipotence, the metaphysicians admitted that a dark principle is concealed in him too, which will, however, be conquered by the light principle. But such a deity, ceasing to be absolutely good, loses its might as well: it becomes a copy of man, and moreover not in the moments of the sensation of might and harmony, but in the moments of inner discord, of the disintegration of the will. This conception morally degrades the deity, making it not the summit of light, love and truth but the enormous shadow of a man struggling with himself. And the guarantee of victory disappears too. If in the course of infinite time the eternal God has not conquered evil, the dark principle in himself, why then should one expect that he will ever achieve the full radiance of light? Mill proposed to save all-goodness at the price of omnipotence. God then is the good in its struggle with evil. That is already frank dualism. Besides muddying the concept of the absolute, whole and pure good, the metaphysicians, in saving monotheism, have recourse also to muddying the concept of evil. Evil is not evil but a kind of good. It is needed as a shadow is needed for the light to stand out, as a purifying school, as an object of struggle that tempers moral energy, and so on. All these are moral falls from the height of absolute moral monotheism. Why is a shadow needed for the light to stand out? For we know what that shadow is — it is sufferings, diseases and death, oppression, malice, executions, tortures; it is a sea of unutterable torment flooding the history of our species and the history of all life.

> Russian: В монотеизме внутреннее противоречие всякой морализирований теологии выступает особенно ярко. Бог есть абсолютное благо и абсолютная мощь, между тем зло существует. Вот нелепость теизма, источник бессмысленных «теодицей». Для того, чтобы выйти из него, нужно непременно вернуться вспять в моральном отношении. Мораль выработала понятие абсолютного блага, т. е. внутренне гармоничного идеала жизни, совершенно отличного от зла, как дисгармонии и злобы и страдания. Жажда человека по торжеству справедливости заставила его провозгласить свой постулат, свою мечту, свою программу — благо, совершенство-провоз гласить его царем мира. Только уверенность в абсолютной мощи абсолютного блага давала человеку возможность хранить гордую преданность ему и непоколебимую надежду на его победу среди горьких превратностей исторических судеб. Но если благо всемогуще-откуда зло? Приходится вновь замутить с трудом выработанные ясные абстрактные понятия добра и зла. То благо перестает иметь характер блага, то зло оказывается не так уже черно. Бог благ, но по своему, не по человечески. Мир хорош; если нам кажется, что он дурен, то это потому, что он должен быть хорош в божьих глазах, а вовсе не в глазах ограниченного человека. Но при этой концепции — благо, любовь заменяются тайной, произволом, моральная критика умирает и уступает свое место фатализму. Торжество этого начала, убивающего культуру, мысль и живое чувство, мы видим в Исламе. «Так хочет бог». Мы возвращаемся в пучины рабства. Бог становится почти злым. Только перенесение воздаяний, восстановления справедливости на тот свет спасает еще благость божию. Но какой жалкий исход. Во первых, награда раем за мучительную комедию жизни, да еще при существовании ада для дурных актеров, возмущает высоко развитое чувство, страдание не искуплено последующим блаженством, оно остается при признании всемогущества бога каким-то ненужным издевательством; во вторых, перенесение центра тяжести из жизни в фантастическое загробное существование оправдывает слишком многое, оно убивает всякое негодование, всякий протест, оно убивает всякий интерес к жизни и делает религию силой консервативной, глубоко враждебной прогрессу. Спасая всемогущество бога, метафизики допускали, что в нем скрывается и темное начало, которое, однако, будет побеждено началом светлым. Но такое божество, переставая быть абсолютно благим теряет к тому же и свое могущество: оно делается копией с человека, да еще не в моменты ощущения мощи, гармонии, а в моменты внутреннего разлада, распада воли. Эта концепция принижает морально божество, делая его не вершиной света, любви и правды, а огромной тенью борющегося с собою самим человека. Исчезает и гарантия победы. Если в течение бесконечного времени предвечный бог не победил зла, темного начала в себе, то почему же надо ждать, что он добьется когда-либо полного сияния света? Милль предложил спасти все благость ценою всемогущества. Бог тогда — добро в его борьбе со злом. Это уже откровенный дуализм. Кроме замутнения понятия абсолютного, цельного чистого блага, метафизики, спасая монотеизм, прибегают и к замутнению понятия зла. Зло не есть зло, а род блага. Оно нужно, как тень, для выделения света, как очистительная пкола, как предмет борьбы, закаляющей нравственную энергию и т. д. Все это моральные падения с высоты абсолютного морального монотеизма. Почему тень нужна для выделения света? Ведь мы знаем, что это за тень — это страдания, болезни и смерть, угнетение, злоба, казни, пытки, это море несказанной муки, заливающее историю нашего вида и историю всей жизни. 2020a

[¶1] To say that all this is necessary precisely for the greater shining of the good beside it — means, instead of solving the religious question (the question of happiness, perfection and harmony of life), simply to remove it; it means calling the world the best of worlds, in defiance of man's passionate cry: "I do not accept this world." A purifying school, a tempering of energy! But why did God not create everything at once pure and tempered? We shall not forgive him the streams of tears and blood, wherever he may lead us. The doctrine was a great ruse: God suffers himself together with you. To what end? If he is omnipotent, then this is a kind of sport, for he could have attained the goal without suffering, by the simple motion of his boundless will. But if he can attain the preordained goal only at the price of real suffering, then he is not omnipotent — for this precisely is the essence of "non-omnipotence", that the goal cannot be attained without suffering and struggle. And again they return from omnipotence to sufficient might. The good is mighty enough to conquer, but for that struggle is needed. Let this be a dualism with the preponderance of light over darkness. But the question remains: why, if the good is stronger, has it not already conquered in billions of centuries, in the infinity of the past? And one must either stupidly come up against the darkness, at the moment of the origin of the world of struggle and development and of the gods themselves out of something else, or out of nothing, or accept a rotation of the Empedoclean kind: an eternal attainment of the summits of light and a casting down again headlong into the abyss of darkness. And that is already a final dualism, and a hopeless one at that. Why then does human thought beat so fruitlessly? This is easy to understand: the real terms of the dilemma are given us. Man struggles for his ideals against the forces and obstacles standing in the way. That is the indubitable dualism of life. But the instinct of life thirsts for assurance of victory: hence the idea of the omnipotence of the good. Religious assurance of victory sharply contradicts the continuing hard struggle. The religious contradiction is the longing for assurance of victory which cannot be given, for that assurance is guaranteed only by actual victory. Therefore a victory of the good is invented which would be compatible with the continuing struggle.

> Russian: Сказать, что все это так и надо для пущего возлияния рядом добра-значит вместо того, чтобы решить религиозный вопрос — вопрос о счастье, совершенстве и гармонии жизни, — просто устранить его, это значит назвать мир лучшим из миров, вопреки страстному воплю человека: «не приемлю мира сего». Очистительная школа, закалённые энергии! Но почему бог не создал всего сразу чистым и закаленным? Мы не простим ему потоков слез и крови, куда бы он не привел нас. Великой уловкой было учение: бог страдает сам вместе с вами. Для чего? Если он всемогущ, то это какой-то спорт, ибо он мог бы достичь цели и не страдая, простым движением своей безграничной воли. Если же лишь ценою реального страдания может он достичь представленной цели, — — то он не всемогущ, ибо в этом-то и суть «не все могущества», что цель не может быть достигнута без страданий, борьбы. И вновь возвращаются от всемогущества к достаточному могуществу. Добро достаточно могуче, чтобы победить, но для этого нужна борьба. Пусть это дуализм с преобладанием света над тьмою. Но остается вопрос, почему если добро сильнее, оно уже не победило в миллиардах веков, в бесконечности прошлого? И надо либо тупо упереться в тьму, в момент происхождения мира борьбы и развития и самих богов из чего то другого, или из ничего, либо принять вращение вроде Эмпедокловского: вечное достижение к вершинам света и низвержение вновь вниз головой в пучину мрака. А это уже окончательный дуализм, притом беспросветный. Почему же так бесплодно бьется человеческая мысль? Это легко понять: реальные термины дилеммы даны нам. Человек борется за свои идеалы с силами и препятствиями, стоящими на пути. Вот несомненный дуализм жизни. Но инстинкт жизни жаждет уверенности в победе: от сюда идея всемогущества блага. Религиозная уверенность в победе резко противоречит длящейся тяжкой борьбе, Религиозное противоречие есть тоска по уверенности в по беде, которая не может быть дана, ибо уверенность эта гарантируется только фактической победой. Поэтому выдумывается такая победа добра, которая бы совмещалась с продолжающейся борьбу.

[¶2] A mind logically ripened, and a proud feeling that permits no domineering over it and no arbitrary will, can preserve religion only by replacing the thirst for assurance with hope and with a tragic affirmation of life as a task, with all its difficulties and doubts.

> Russian: Ум, логически созревший, и гордое чувство, не допускающее помешательства собою и произвола, могут сохранить религию, лишь заменив жажду уверенности — надеждой и трагическим утверждением жизни, как задачи, со всеми ее трудностями и сомнениями.

## 15. The Theory of Redemption

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/15/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/15/#p-N

[¶0] Having become guardians of social justice, the gods — at first elementally ferocious — themselves become ever more and more just. They are transformed at last into a perfect and beneficent world-government. Polytheism is either hierarchised and receives a monarch, or yields its place to monotheism.

> Russian: Став стражами социальной справедливости — боги, первоначально стихийно свирепые, сами становятся все более и более справедливыми. Они превращаются наконец в со вершенное и благостное миро управление. Политеизм либо иерархизируется и получает монарха, либо уступает место монотеизму.

[¶1] The joyful representation, elevating the human soul, of the gods or God as the best, most worthy, highest being that a given people in a given epoch can think out — the ideal beauty of God — must not and cannot be stained with responsibility for the evil and horror of life. God is just — that is the passionate postulate of a man who has fallen in love with himself in the person of his God, his own illumined reflection in the mirroring sky of fantasy. If man suffers despite God's justice — then he himself is to blame. Better to accuse oneself, as a real man, than God — ideal humanity. The most beneficent sovereign, the most perfect republic — they punish for offences and crimes, they inflict suffering as punishment. So: the evil of life, the sufferings of this world — these are punishment for sin.

> Russian: Радостное и возвышающее душу человека представление о богах или боге, как самом лучшем, достойном, высоком существе, до какого может додуматься данный народ в данную эпоху, идеальная красота бога — не должна, не может быть запачкана ответственностью за зло и ужас жизни. Бог справедлив — это страстный постулат чело века, влюбившегося в себя самого в лице бога своего, про светленного своего отражения в зеркальном небе фантазии. Если человек страдает, несмотря на справедливость бога значит он сам виноват. Лучше обвинить себя, как человека реального, чем бога, — человечность идеальную. Самый благостный государь, самая совершенная республика — карают за проступки и преступления, причиняют страдание, как наказание. Итак: зло жизни, страдания мира сего — это наказание за грех.

[¶2] Realistic Judaism, having stated the fact of suffering and death even of infants who had not managed to commit any sin, easily arrived at the idea of responsibility for the sins of parents. Two circumstances especially strongly supported this conception: the indubitable fact of heredity and degeneration, and the collective, clan responsibility for crimes. From of old the clan, and later the family, answered for the deeds of its member. Man was not yet regarded separately as a self-standing individual. And nature in reality too bound him firmly to his ancestors and descendants by the mighty law of heredity. So we are hereditarily sinful. The crimes of the fathers lie upon us, and we pile new "shameful deeds" upon them, for we are a spring infected at the source, our bodies are corrupted, we are fallen beings. The first man and the first woman committed the first terrible sin. 21[E23]

> Russian: Реалистическое иудейство, констатировав страдание и смерть даже младенцев, не успевших совершить никакого греха, легко пришло к идеи ответственности за грехи родителей. Два обстоятельства особенно сильно поддержи вали эту концепцию: несомненный факт наследственности, вырождения, и круговая родовая ответственность за преступления. Издавна уже род, а потом семья отвечала за деяния своего члена. Человек еще не рассматривался от дельно как самостоятельный индивид. Природа же и в действительности связывала его прочно с его предками и потомками могучим законом наследственности. Итак, мы наследственно греховны. На нас лежат преступления отцов, и мы громоздим на них новые «студёные дела», ибо мы источник, зараженный у истока, тела наши испорчены, мы существа падшие. Первый мужчина и первая женщина совершили первый ужасный грех. 21

[¶3] Still bolder and more beautiful is the thought of the fallen angels — pure and beautiful spirits locked up for their crimes in human bodies subject to torment. The earth is the hell of the angels, bodily man is the prison of an angel punished by the Lord for sin before his face.

> Russian: Еще более смела и красива мысль о падших ангелах, чистых и прекрасных духах, заключенных за свои преступления в подверженные мукам тела человеческие. Земля — ад ангелов, телесный человек — темница ангела, наказанного Господом за грех перед лицом его.

[¶4] To the weight of sufferings and hardships, to the weight of remorse for one's own offences before the face of one's conscience, the opinion of fellow citizens and the powers that be, there was joined the consciousness of the primordial sinfulness of the world; an enormous dark shadow of sin, self-abasement and shame lay upon the countenance of humanity — but in exchange the summits of the mountains rising into the heavens could burn the brighter, and at that price the unstained justice of the deities was bought.[E24]

> Russian: К тяжести страданий и невзгод, к тяжести угрызений за собственные проступки перед лицом своей совести, мнения сограждан и властей предержащих, присоедини лось сознание изначальной греховности мира; огромная мрачная тень греха, самоунижения, стыда легла на лик человечества; зато тем ярче могли гореть вершины уходящих в небеса гор, зато этою ценою была куплена незапятнанная справедливость божеств.

[¶5] But that is not all: with the doctrine of man's radical sinfulness, all the shortcomings of life, the limitedness of man's power over the elements, his fragility and sickliness, his inertia and poverty — acquired a purely moral character as well. All physical hardships are punishments; and if so, they will all cease, and life will turn into pure joy and the earth into paradise, when sin is redeemed. Attempts to create redemptive rites quickly led to disillusionment. No religion could of course devise a redemption that would really put an end to evil. The hopes had to be transferred to the future. At some time a redemptive act would be accomplished, an act of man's reconciliation with God and of the cessation of evil. Thus messianism is born. Sometimes this or that historical fact — the appearance of a great and pious king or an outstanding prophet — was taken by humanity, thirsting and craving salvation, for the onset of the kingdom of peace, good and truth. But new disillusionments followed. The supposed messiah was demoted to the rank of forerunner, or the hopes connected with him were transferred to his second coming. Of the special forms of messianism — Persian, Jewish, Hellenic and Buddhist — we shall speak in later chapters. For the moment let us note only the following. Humanity created a radiant deity of power, beauty, wisdom and truth. By this it in essence raised itself to the ideal; it grasped itself in its embryonic grandeur, expressed in a great theological myth life's aspirations towards full and exultant flowering, towards harmony and absolutely victorious might and eternity. But humanity did not enter into this illumined portrait of itself in all that was precious and beautiful in it. In such a God there is no place for suffering. To make the king and judge of the world, the ideal of might and blessedness, suffer would be to distort the glory of the victory, fantastically pre-imaged, mythically foretasted. But man had already, at a certain height of his development, recognised the value of suffering — namely the value of innocent and purposive suffering. Is man's capacity for self-sacrifice not divine? The capacity of the hero to live and die for his people, of the mother for her child. Two great sorrows humanity raised to the sky: the sorrow of the mother for her child, the sorrow of the hero for men and his suffering for his own kind. Humanity bowed down before the sacrifice of the mother and the sacrifice of the hero.

> Russian: Но мало того, с доктриной о коренной греховности человека — все недостатки жизни, ограниченность власти человека над стихиями, его хрупкость и болезненность, инертность и нищета-приобретали тоже чисто моральный характер. Все физические невзгоды — наказания, а если так, то все они прекратятся, и жизнь превратится в чистую радость, земля в рай, когда грех будет искуплен. Попытки создать искупительные обряды быстро привели к разочарованию. Ни одна религия не могла конечно приду мать такого искупления, которое реально прекратило бы зло. Приходилось переносить надежды в будущее. Когда-то совершится искупительный акт, акт примирения человека с богом и прекращения зла. Так зарождается мессианизм. Иногда тот или другой исторический факт, по явление великого и благочестивого царя или выдающегося пророка признавались алчущим и жаждущим спасения человечеством за наступление царства мира, добра и правды. Но следовали новые разочарования. Мнимого мессию низводили до ранга предтечи, или переносили связанные с ним надежды на его второе пришествие. О специальных формах мессианизма: персидской, иудейской, эллинской и буддийской мы будем говорить в дальнейших главах. Сейчас отметим лишь следующее. Человечество создало сияющее божество силы, красоты, мудрости и правды. Этим оно в сущности возвело себя самого в идеал, оно постигло себя в своем зачаточном величии, выразило в великом теологическом мифе аспирации жизни к пол ному и ликующему расцвету, к гармонии и абсолютно-победоносной мощи и вечности. Но человечество не во всем своем ценном и прекрасном вошло в этот просветленный портрет свой. В подобном боге нет места страданию. Заставить страдать царя и судию мира, идеал силы и блаженства — значило бы исказить славу победы, преображённой фантастически, мифически предвкушаемой. Но человек признал уже на известной высоте своего развития цену страдания, а именно цену страдания невинного и целесообразного. Разве не божественна способность чело века к самопожертвованию? Способность героя жить и умереть для своего народа, матери — для своего ребенка. Две великие скорби подняло человечество к небу: скорбь матери о своем ребенке, скорбь героя о людях и страдания его за свой род. Человечество преклонилось перед жертвой материи жертвой героя.

[¶6] If humanity is ever forgiven, it will be for these two great sacrifices. The preserver of the species, the Great Mother in general, who in sorrows and torments gives birth to life and guards it, who mourns its sufferings and defends its rights — and the hero, innocently taking upon himself the weight of sin, the hero going to a deed of death — these are man's intercessors before the highest gods; these, we would say, are documents of nerves and blood testifying to man's divinity and permitting him to look, without blinking, into the face of God — the ideal, the sun of most luminous humanity in its apotheosis.

> Russian: Если человечество будет когда-нибудь прощено, то за эти две великие жертвы. Хранительница вида, Великая Мать вообще, в скорбях и муках рождающая жизнь и охраняющая ее, оплакивающая ее страдания и отстаивающая ее права, — и герой, невинно берущий на себя тяжесть греха, герой, идущий на смертный подвиг, — вот заступники человека перед всевышними богами, вот, сказали бы мы, документы из нервов и крови, свидетельствующие о божественности человека и позволяющие ему не моргая смотреть в лицо богу — идеалу, солнцу пре светлой человечности в ее апофеозе.

[¶7] Osiris, Vishnu, Buddha, Adonis, Zagreus, Prometheus, Heracles, Baldr, Christ, Ali, Isis, Dea Mater, the Mother of God — Fatima, and others — are symbols of humanity in its redeeming, innocent and self-sacrificingly purposive suffering. And boldly humanity proclaimed: suffering heroism — that too is God. It seated its loving suffering, the torment of love, beside the throne of God, at the right hand of omnipotence.[E25]

> Russian: Озирис, Вишну, Будда, Адонис, Загрей, Прометей, Геракл, Бальдер, Христос, Али, Изида, Пa Мater, Богородица, — Фатима, и др. — символы человечества в его иступляющем, безвинном и самоотверженно-целесообразном страдании. И смело человечество провозгласило: страдающий героизм — это тоже бог. Оно посадило свое любящее страдание, муку любви, рядом с престолом бога, одесную всемогущества.

[¶8] But by this, in its own eyes, it emptied its own soul. All its best it raised to the sky; on earth nothing remained. Redeeming heroism became a stranger from the heavens, a hand stretched out from heaven, and not an impulse of the earth towards the heavens.

> Russian: Но этим оно в глазах своих опустошило свою душу. Все свое лучшее подняло оно до неба, на земле не оста лось ничего. И скопляющий героизм стал пришельцем небес, рукой, протянутой с неба, а не порывом земли к небесам.

[¶9] Where the redeemer remained a hero — he began to outgrow God and to cast reproaches at him for injustice and cruelty. Where he became a god himself — the tragedy of redemption threatened to turn into a monstrous tragicomedy: a God assuaging his own wrath by his own sufferings, a God forgiving men for his own merits, a God sacrificing to himself his own first-born. The marvellous myth of the highest life, thinkable in the period of the struggle for perfection, was distorted by contact with theological logic, and turned into a tangled, incomprehensible dogma.

> Russian: Там, где искупитель оставался героем — он начинал перерастать бога и бросать ему упреки в несправедливости, в жестокости. Там, где он становился богом сам — трагедия искупления грозила превратиться в чудовищную трагикомедию: бог, утоляющий свой гнев собственными страданиями, бог, прощающий людей за собственные свои заслуги, бог, приносящий себе в жертву собственного первенца. Чудесный миф о наивысшей жизни, мыслимый в период борьбы за совершенство, — исказился от соприкосновения с логикой богословской, превратился в запутанный, непостижимый догмат.

[¶10] And meanwhile the logic of common sense drove theological logic forward. Man raised his God ever higher. If an absolute, then an absolute. Before his glittering perfection everything vanished, nature became the work of his hands, and the religious contradiction began to cut the eyes. St Paul teaches with enthusiasm in the Epistle to the Romans: "The scripture saith unto Pharaoh, Even for this same purpose have I raised thee up, that I might shew my power in thee, and that my name might be declared throughout all the earth. Therefore hath he mercy on whom he will have mercy, and whom he will he hardeneth." But suddenly a question arises: "Thou wilt say then unto me, Why doth he yet find fault? For who hath resisted his will?"[E26] What is the theologian to answer? "Nay but, O man, who art thou that repliest against God? Shall the thing formed say to him that formed it, Why hast thou made me thus? Hath not the potter power over the clay, of the same lump to make one vessel unto honour, and another unto dishonour?"[E26] Will such an answer satisfy the proud heart of the new man? Where is thy justice, God? Thou art turning again into a capricious tyrant!

> Russian: А между тем логика здравого смысла гнала вперед логику богословия. Человек все выше поднимал своего бога. Уж абсолют, так абсолют. Перед его сверкающим совершенством исчезало все, природа становилась делом рук его, и религиозное противоречие начинало резать глаза. Ап. Павел восторженно учит в послании к Рим лянам: «Писание говорит Фараону: для того самого я и поставил тебя, чтобы показать над тобою силу мою, и чтобы проповедано было имя мое по всей земле. Итак кого хочет милует, а кого хочет ожесточает. Но вдруг возникает вопрос: «Ты скажешь мне: за что же еще обвиняет? Ибо кто противостанет воле его?» Что ответить богослову. «А ты, кто человек, что споришь с богом. Изделие скажет ли сделавшему, зачем ты меня так сделал. Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного употребления, а другой для низкого?» Удовлетворит ли подобный ответ гордое сердце нового человека? Где твоя справедливость, Бог? Ты вновь превращаешься в капризного тирана!

[¶11] Monarchy, with its arbitrary self-will, its flattery, its prohibition on reasoning — has befouled the countenance of the Godhead. Instead of the ideal Father we constantly meet the King. But God the Father is unthinkable beside a world lying in evil, and God the King is unacceptable to the grown conscience of man.[E27]

> Russian: Монархия с ее самоуправством, лестью, запретом рассуждать — изгадила лик Божества. Вместо идеального Отца мы постоянно встречаем Царя. Но Бог-Отец немыслим рядом с миром, лежащим возле, Бог-Царь неприемлем выросшей совестью человеческой.

[¶12] "The gods are human feelings, placed by men into nature. When man noticed that nature does not have his feelings — the gods died. But their death is a sign that humanity no longer needs them." These are the words of the Belgian poet Verhaeren. They are deep. Humanity struggles in the nets of its theological riddle; so long as the gods are needed by it, it seeks a way out, it exclaims in semi-despair: Credo quia absurdum. Having lost God before the time, the heart bleeds away. A marvellous specimen of the poetry born of grief for a prematurely dead god are the poems and letters of Lenau. 22

> Russian: «Боги это человеческие чувства, вложенные людьми в природу. Когда человек заметил, что природа не имеет его чувств-боги умерли. Но смерть их знак, что они не нужны больше человечеству». Это слова бельгийского поэта Верхарна. Они глубоки. Человечество бьется в сетях своей богословской головоломки, пока боги нужны ему, оно ищет исхода, оно в полу отчаянии восклицает: Сredo quiа absurdum. Потеряв бога раньше времени, сердце истекает кровью. Чудесным образчиком поэзии, рождаемой горем по преждевременно умершему богу, являются поэмы и письма Ленау. 22

[¶13] But at last humanity can let the gods go in peace. They have served their time.

> Russian: Но наконец человечество может отпустить богов с миром. Они отслужили.

## 16. Götterdämmerung. The Second Solution of the Religious Problem

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/16/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/16/#p-N

[¶0] The fundamental cause of the dying of the gods is the growth of human self-confidence before the face of nature. The victory of thought is insufficient for the final defeat of prejudices. What does it matter that the thought of Democritus grasps the world without a creator, and the phenomena of nature without spirits hiding behind them? What does it matter that Epicurus founds a purely human morality, reducing it to the rules of the happiest personal life? What does it matter that Lucretius conquers the fear of death and utters the great words:

> Russian: Основной причиной умирания богов является рост человеческой самоуверенности перед лицам природы. По беда мысли недостаточна для окончательного поражения предрассудков. Что из того, что мысль Демокрита постигает мир без творца, и явления природы без скрывающихся за ними духов? Что из того, что Эпикур основывает мораль чисто человеческую, сводя ее к правилам наиболее счастливой личной жизни? Что из того, что Лукреций побеждает страх смерти и произносит великие Слова:

[¶1] Nec pietas ulla est velatum saepe videri

Vorti ad Cupidem, at que omnes accedere ad aras —

Sed mage facuta posse omnia mente tueri. 23

> Russian: Nec pietas ulla est velatum saepe videri
Vorti ad Cupidem, at que omnes accedere ad aras —
Sed mage facuta posse omnia mente tueri.

23

[¶2] These lofty ideas remained the possession of a handful of philosophers. During the lifetime of the sages named, superstition raged; and after their death humanity still had to plunge headlong into a mysticism hostile to life. Only labour, and the philosophy of labour — natural science — durably destroys the age-old structure, because they simultaneously prove its logical fragility, its contradiction of the facts, and its uselessness, which is the chief thing. Man's growing labour, and chiefly industrial, urban labour, teaches man the lawfulness of nature. And not the mysterious succession of phenomena which the astronomer and the husbandman state, but mechanical lawfulness. The tools of the workshop, strictly calculated procedures of work, and a result always exactly foreseen — that is the pledge of a mechanical world-view. The world is a mechanism. That is the great discovery of handicraft labour, expressed anew by the lips of Leucippus, Democritus and Lucretius, and far more durably, with the rebirth and growth of manufactories and factories, by Gassendi, Descartes, La Mettrie, Holbach and the newest materialism, and finally by the energeticist philosophy of nature. But a "mechanism" torn away from labour has in it something even disconsolate. The world is a mechanism. What is good about that? "The king of heaven is overthrown, the thrones of earth totter, the world has become a republic, hierarchy is struck at the root, the fear of the supernatural which held men in chains has scattered like smoke" — rejoices the ideologue of materialism. "It has become dull, grey, hard, cold in the world," says the poet. "It has become terrible, senseless. We with our reason live in the maw of a soulless devil who will crush us with his indestructible teeth and indifferently decompose in his glowing belly into chemical elements our thought, our beauty, love and ideal. Terrible!" says the idealist.

> Russian: Эти высокие идеи оставались достоянием горсти философов. Во время жизни названных мудрецов суеверия свирепствовали, а после их смерти человечеству пред стояло еще с головой окунуться в жизни враждебный мистицизм. Прочно разрушает вековую постройку только труд и философия труда — естествознание, потому что они одновременно доказывают ее логическую хрупкость, ее противоречие фактам и ее ненужность, что главное. Растущий труд человеческий, и главным образом индустриальный, городской, научает человека закономерности природы. И не загадочной смене явлений, какую констатирует астроном и земледелец, а закономерности механической. Инструменты мастерской, строго рассчитанные приемы работы и всегда точно предугадываемый результат — вот залог механического мировоззрения. Мир есть механизм. Вот великое открытие ремесленного труда, все вновь выражаемое устами Леузиппа, Демокрита, Лукреция, и гораздо прочнее, по мере возрождения и роста мануфактур и фабрик — Гассенди, Декартом, Ламеттри, Гольбахом и новейшим материализмом, наконец энергетической натурфилософией. Но оторванный от труда «механизм» имеет в себе даже нечто безотрадное. Мир есть механизм. Что же тут хорошего? «Низвергнут царь неба, шатаются троны земли, мир стал республикой, убита в корне иерархия, рассеялся, как дым, страх перед сверхъестественным, дер жавший людей в оковах» — радуется идеолог-материалист. «Скучно, серо, жестко, холодно стало в мире», говорит поэт. «Страшно стало, бессмысленно. Мы с нашим разумом живем в пасти бездушного Диавола, который размозжит нас своими несокрушимыми зубами и равно душно разложит в своем раскаленном чреве на химические элементы нашу мысль, нашу красоту, любовь и идеал. Страшно!» говорит идеалист.

[¶3] But labour is not daunted. A "mechanism" bound up with labour acquires a quite different character. So the world is lawful; in it one can foresee; in it no incomprehensible forces lurk; one can count on it, and act confidently upon it, resting on cognition. To know the laws of the mechanism — does that not mean being able to control it?

> Russian: Но труд не робеет. Связанный с трудом «механизм» приобретает совсем другой характер. Итак, мир закономерен, в нем можно предвидеть, в нем не таятся на постижимые силы, можно рассчитывать, опираясь на познание, уверенно воздействовать. Познать законы механизма не значит ли суметь управлять им?

[¶4] And where the contemplative type saw despair, the active, economic type discerned its own coming kingdom. "If there is no God," it said, "then I can become one." — "The elements are mighty, but they are slaves of necessity; I am small, but reasonable. I shall subjugate space and time, making of swift-flying electricity my Mercury, my charioteer; Vulcan and Neptune will be my workmen; I shall conquer and order the earth, and perhaps stretch out a hand to the moon… And beyond? If I send my word across the ocean of water, why should I not conquer the ethereal ocean too? All is possible for labour resting upon cognition."

> Russian: И там, где созерцательный тип увидел отчаяние, тип активный, экономический, усмотрел свое грядущее царство. «Если бога нет», сказал он, «значит я могу стать им». — «Стихии могучи, но они рабы необходимости, я — мал, но разумен. Я покорю пространство и время, сделав моим Меркурием, моим возницей быстролетное электричество; Вулкан и Нептун будут моими работниками, я завоюю и устрою землю и пожалуй протяну руку к луне… Атам… Если я посылаю свое слово через водный океан, отчего не покорить мне и океан эфирный? Все возможно для труда, опирающегося на познание».

[¶5] Similar exultation already rings from the pages of Bacon's New Atlantis. But a new enemy lies in wait for humanity. The progress of its royal power, the creation of steel slaves breathing steam and animated by electricity, was accompanied by the enslavement and ruin of millions of men. Greed, the merciless and cruel exploitation of man by man, the sudden squalls of crises, harmful competition, the all-powerful faceless stock exchange, the triumph of cotton, coal, steel and of their master gold over man — nearly killed the joyful impulse of the Mores, the Bacons and the Condorcets.

> Russian: Подобное ликование несется уже со страниц Бэконовой Антлантиды. Но новый враг подстерегает человечество. Прогресс его царственной власти, создание стальных рабов, дышащих паром, одухотворенных электричеством, сопровождался порабощением и разорением миллионов людей. Жадность, беспощадная, жестокая эксплуатация чело века человеком, внезапные шквалы кризисов, вредоносная конкуренция, всевластная безликая биржа, торжество хлопка, угля, стали, и господина их золота над чело веком, едва не убили радостного порыва Моров, Бэконов и Кондорсэ.

[¶6] But Saint-Simon, giant of thought, great prophet before the face of humanity, calls forward just as loudly and joyfully. To the howls of the petty-bourgeois economists, to the curses against capital, he answers with a great answer — organise! Suffering comes from individualism, private property, the fragmentation of economy, egoistic strivings; the task of industry, agriculture and trade, the economic practical task of humanity, is to organise its forces fraternally. And Saint-Simon boldly called this commercial-industrial task a religious one. But that was already the dawn of a religion without God.

> Russian: Но все также громко и радостно зовет вперед Сен-Симон, гигант мысли, великий пророк перед лицом человечества. На вопли мещанских экономистов, на проклятия капиталу, он отвечает великим ответом — организуйтесь! Страдание происходит от индивидуализма, част ной собственности, разорванности хозяйства, эгоистических стремлений; задача промышленности, земледелия, торговли, хозяйственная практическая задача человечества-организовать братски свои силы. И Сен-Симон смело назвал эту торгово-промышленную задачу религиозной. Но это уже была заря религии без Бога.

[¶7] Labour grows. With it grow science and technology, as the understanding of the lawfulness of nature and the ability to make use of that understanding. With it grows socialism, as the understanding of the necessity of organising all-human forces for further victories, for further growth. The secrets of social disorder have been grasped. The old false procedures — appeals to enlightened monarchs and millionaires, the revolts of conspirators aiming at the seizure of power, the organisation of model communes — are abandoned: the enemy is naked, the fighter is armed, the true representative of labour, labour incarnate — the proletariat of all peoples — has taken the banner of the ideal into its own hands. With its victory the gods will die definitively, and man will ascend to Olympus to dictate laws to the world. Redemption will disclose its secret: it is the secret of labour, and of its international and classless organisation.

> Russian: Труд растёт. С ним растёт наука и техника, как понимание закономерности природы и умение пользоваться этим пониманием. С ним растёт социализм, как понимание необходимости организации всечеловеческих сил для дальнейших побед, для дальнейшего роста. Тайны общественной неурядицы постигнуты. Старые ложные приемы призыв к просвещенным монархам и миллионерам, бунты заговорщиков с целью захвата власти, организация примерных коммун — оставлены: враг обнажен, боец вооружен, истинный представитель труда, воплощенный труд — пролетариат всех народов, взял в свои руки знамя идеала. С его победой боги умрут окончательно, и человек взойдет на Олимп диктовать миру законы. Искупление раскроет свою тайну: это тайна труда и его и международной и бесклассовой организации.

[¶8] At a certain public debate, one of the outstanding representatives of the progressive clergy came forward as opponent against the present writer. In an extremely vivid speech, full of images, this priest developed his thoughts on the significance of religion for humanity. He ended approximately as follows: "Human life appears to me as a great chamber, into which air, warmth and light penetrate through several windows: the window of science, the window of philosophy, the window of art, the window of religion. They want to board up this last window. But I say — leave it; the more light, warmth and free air bursts into our chamber, the easier it will be to breathe, the more joyful to live. But they object to me: do you not hear that from the fourth window there blows no scent of garden or sea, that a putrid spirit penetrates through it? — That is true, I say, but look: there lies carrion by the window and is decomposing; take it away and healthy air will pour in through the window again. That carrion is slavish churchliness, the triumph of police religiosity, the kingdom of the deadening letter, the humiliation of the church before men of violence, all the filth of official vileness accumulated over the centuries. Take it away, but do not board up the window."[E28]

> Russian: На одном публичном диспуте оппонентом против пишущего эти строки выступил один из выдающихся представителей прогрессивного духовенства. В чрезвычайно яркой и полной образов речи священник этот развил свои мысли о значении религии для человечества. Закончил он приблизительно таким образом: «Жизнь человеческая представляется мне большой храминой, куда воздух, тепло и свет проникают через несколько окон: окно науки, окно философии, окно искусства, окно религии. Хотят заколотить это последнее окно. Я же говорю — оставьте; чем больше света, тепла и вольного воздуха будет врываться в нашу храмину — тем легче будет дышать, тем радостнее жить. Но мне возражают: да разве не слышите вы, что из четвертого окна не веет ароматами сада или моря, что тлетворный дух проникает сквозь него. — Это верно, говорю я, но шосмотрите: вот у окна лежит падаль и разлагается, уберите ее долой и в окно вновь польется здоровый воздух. Эта падаль — рабья церковность, торжество полицейской религиозности, царство мертвящей буквы, унижение церкви перед насильниками, вся накопившаяся веками нечисть официальной скверны. Уберите ее, но не заколачивайте окна».

[¶9] Answering the opponent, the author of these pages said among other things: "I too am a partisan of all four windows, and I too wish to help remove the corpse that has blocked the fourth window with its dead mass. But, with my respected opponent's permission, I shall express a thought that will perhaps shock him, perhaps be too bold for his ears, but is true for me. He was mistaken about the great dead man; he enumerated for us the worms swarming upon him: it is a dead god that lies at the window of religion; it is the idea of the deity that must be removed, so that through the windows the shining horizons of progress and the sun of the pure ideal may become visible. We almost agreed in defining the influence of religion as a system of feelings that raise man high above his everyday level, above self-interest, petty calculation, solitude and cowardice — up to that plateau where the wind of freedom blows, where hearts beat in unison and strain forward and upward, and the wings of creative dream grow, and hands grow strong as steel for the accomplishment of great things. But in one thing, essential and central, we differ irreconcilably: I do not accept God; he is not needed; this illusion, on the contrary, is harmful.

> Russian: Отвечая оппоненту автор этих страниц сказал между прочим: «Ия сторонник всех четырех окон, и я хочу по мочь убрать труп, загромоздивший своей мертвой массой четвертое окно. Но, с позволения моего уважаемого оппонента, я выскажу мысль, быть может, шокирующую его, быть может слишком дерзкую для его ушей, но истинную для меня. Он ошибся в определении великого мертвеца, он перечислил нам червей, копошащихся на нем: это мертвый бог лежит у окна религии, это идею божества нужно убрать, чтобы в окна стали видны сияющие горизонты прогресса и солнце чистого идеала. Мы почти сошлись в определении влияния религии, как системы чувств, высоко подымающих человека над его будничным уровнем, над корыстью, мелкой расчетливостью, одиночеством, трусостью — до того плоскогорья, где веет ветер свободы, где сердца бьются в унисон и рвутся вперед и вверх, и растут крылья творческой мечты, и крепнут, как сталь, руки для совершения великого. Но в одном, существен ном, центральном мы расходимся непримиримо: я не приемлю бога, он не нужен, эта иллюзия напротив-вредна.

[¶10] All the height of religion remains, but the world ceases to be a tyranny, as it also ceases to be an enlightened monarchy, for which they stubbornly wish to take it, despite all the torments of humanity. Humanity is left to itself. Man is God to man. Let us have no other gods; let us not bow down to them nor serve them."[E29]

> Russian: Вся высота религии остается, но мир перестает быть тиранией, как перестает быть и просвещенной монархией, за которую его упорно хотят принимать, несмотря на все муки человечества. Человечество предоставлено себе. Человек человеку бог. Да не будут нам боги иные, не поклонимся им и не послужим им».

[¶11] Taking the floor again, the opponent declared that he did not wish "with his little cane to prop up Mont Blanc", that "much has already been said about the death of God, and he is alive and well", that "we shall long be gone, and God will still be alive".

> Russian: Взявши вновь слово, оппонент заявил, что не желает «своей тросточкой поддерживать Монблан», что «много уже говорили о смерти бога, а он здравствует себе», что «нас давно не будет, а бог еще будет жив».

[¶12] The priest did well to refrain from propping up Mont Blanc with a cane, because the cane would of course have broken pitifully under the weight of the fatally collapsing Mont Blanc. And it is collapsing.

> Russian: Священник хорошо сделал, что воздержался от под пиранья Монблана тростью, потому что, конечно, трость жалко сломилась бы под тяжестью фатально рушащегося Монблана. А он рушится.

[¶13] The appeal to God's tenacity is unconvincing. Against private property too they have spoken, it seems, for as long as it has existed, and it still binds humanity with its strong knots. But my respected opponent, it seems, is by no means inclined to infer its eternity from that. We have already spoken of the causes destroying faith in the deity. Opposite causes conserve it: the technical backwardness of the countryside, the extreme dependence of the husbandman on the weather with the weak development of meteorology as a science, and still more as an applied art. But the development of machine agriculture, the development of strictly scientific chemical fertilisation of the soil, a system of irrigation and, very possibly, the art of calling up and stopping rain, snow and hail (certain experiments with the use of artillery have already been made in this direction), or of completely paralysing the harmful consequences of uneven precipitation — all this will tear the husbandman too out of dependence on the caprices of nature, and make him too a real master of his production. The broad wave of culture, which will wash away the remnants of the wildness of the dark countryside, will complete the rest.

> Russian: Ссылка на живучесть бога неубедительна. Против частной собственности говорили тоже, кажется, столько же времени, сколько она существовала, а она все еще вяжет человечество своими крепкими узлами. Но уважаемый оппонент, кажется, отнюдь несклонен умозаключить отсюда к ее вечности. Мы говорили уже о причинах, разрушающих веру в божество. Противоположные причины ее консервируют: техническая отсталость деревни, крайняя зависимость земледельца от погоды при слабом развитии метеорологии, как науки, тем более как прикладного искусства. Но развитие машинной агрикультуры, развитие строго научного химического удобрения почв, система орошения и, очень может быть, искусства вызывать и прекращать дождь, снег, град, (некоторые опыты с применением артиллерии уже сделаны в этом направлении) или совершенно парализовать вредные последствия неравномерного выпадения осад ков, — вырвет и земледельца из зависимости от капризов природы, сделает и его настоящим хозяином своего производства. Широкая волна культуры, которая смоет остатки одичалости темной деревни, довершит остальное.

[¶14] Another bulwark of the religion of God is woman, so long consigned to a closed life and ignorance, finding joy and the elevation of the soul only in the unhealthy atmosphere of the church and the confessional. She will be conquered by the new culture even more easily. Only the base desire of the bourgeoisie to keep woman in ignorance and prejudice, in order to possess her as a slave, and the reprehensible indifference of the majority of proletarians to the cast of mind of their wives — give the clergy the possibility of holding in their paws a woman's soul that thirsts for poetry, but stands ready to fling itself wide open to meet the new religion.

> Russian: Другой оплот религии бога — женщина, так долго предоставленная замкнутой жизни и невежеству, находившая радость и возвышение души только в нездоровой атмосфере церкви и исповедальни. Она будет завоевана новой культурой еще легче. Лишь подлое желание буржуазии держать женщину в невежестве и предрассудках, для того, чтобы владеть ею как рабой, и достойное осуждения равнодушие большинства пролетариев к образу мыслей своих жен — дают возможность духовенству дер жать в своих лапах женскую душу, жаждущую поэзии, но готовую широко распахнуться навстречу новой религии.

[¶15] But the most important cause of the durability of mysticism is the economic disorganisation of society; it strikes the peasant, the small tradesman and the artisan alike, it creates the vicissitudes of fate for the middle, intermediate class, it rules even over the big bourgeoisie, and the proletariat itself scarcely overcomes it, resting on its clear understanding of the real causes of that dark "chance", fate, destiny and so on, which brings about great and small catastrophes in the ocean of social life.

> Russian: Но самой важной причиной прочности мистицизма является хозяйственная дезорганизация общества, она бьет и крестьянина и мелкого коммерсанта и ремесленника, она создает превратности судьбы для среднего, промежуточного класса, она властвует даже над кружной буржуазией, и самый пролетариат едва побеждает ее, опираясь на свое отчетливое понимание реальных причин того темного «случая», рока, судьбы и т. д., который вершит крупные и мелкие катастрофы в океане социальной жизни.

[¶16] Paul Lafargue explained excellently the cause of religion's durability — it is the elemental character of the phenomena of social life, not yet grasped and not yet regulated by man. I borrow from him the characterisation of the social mysticism of the bourgeoisie: "In the economic life of the bourgeois all is full of inexplicable mysteries, with whose insolubility the economists have reconciled themselves. The capitalist who has succeeded, thanks to his scientists, in making use of the forces of nature, halts in such fright before the incomprehensible actions of economic forces that he acknowledges them inaccessible to investigation, like his God, and counts it most reasonable to relate with submission to misfortune when it overtakes him, and with gratitude to good fortune when the latter comes. He speaks like Job: 'The Lord gave, and the Lord hath taken away; blessed be the name of the Lord.' Economic forces appear to his fantasy as good and evil genii. The terrible uncertainty in the social world that surrounds the bourgeois, not letting him know why and how everything happens, meets him in his industry, his trade, his property, his well-being, his life. It frightens him as the incomprehensible in nature frightened the savage, exciting and inflaming his vivid fantasy.[E30]

> Russian: Поль Лафарг прекрасно разъяснил причину прочности религии, — это стихийность явлений социальной жизни, еще не постигнутая и не регулируемая человеком. Заимствую у него характеристику общественного мистицизма буржуазии: «В экономической жизни буржуа все полно необъяснимыми тайнами, с не разрушаемостью которых примирились экономисты. Капиталист, которому удалось, благодаря своим ученым, воспользоваться силами природы, останавливается в таком испуге перед непонятными действиями экономических сил, что признает их недоступными для исследования, подобно своему богу, и считает наиболее разумным относиться с покорностью к несчастью, когда оно постигает его, и с благодарностью к счастью, когда последнее приходит. Он говорит, как Иов: «Господь дал, Господь и взял, да будет прославлено имя его». Экономические силы в его фантазии представляются ему добрыми и злыми гениями. Ужасная неизвестность в социальном мире, которая окружает буржуа, не давая ему познать, почему и как все происходит, встречает его в его промышленности, его торговле, имуществе, благосостоянии, его жизни. Она его так же пугает, как дикаря непонятное в природе, которое возбуждало и разжигало его яркую фантазию.

[¶17] Anthropologists ascribe primitive man's belief in witches, his belief in the soul, in spirits and in God, to his ignorance of nature; the same explanation can be applied to civilised man, whose spiritualist ideas and belief in God depend on his ignorance of the social world."

> Russian: Антропологи приписывают веру в ведьм первобытного человека, его веру в душу, в духов и Бога его незнанию природы; то же объяснение можно приложить и к цивилизованному человеку, спиритуалистические идеи которого и вера в бога зависят от его незнания социального мира».

[¶18] "Uncertainty as to the duration of his well-being makes the bourgeois, like the savage, acknowledge in advance the existence of higher beings who govern social phenomena at their whim, making them further or hinder, as was also declared by Theognostus and in the Old Testament. And in order to dispose them favourably towards himself, he gives himself up to the crudest superstition, lights candles before the images of the saints, and prays to the Christian triune God or to the single God of the philosophers."

> Russian: «Неуверенность в продолжительности своего благосостояния заранее заставляет буржуа, так же как и дикаря, признать существование высших существ, которые управляют социальными явлениями по своей прихоти, заставляя их содействовать или не благоприятствовать, как это и вы сказывалось еще Феогностом и в Ветхом Завете. И, чтобы настроить их благоприятно по отношению к себе, он пре дается грубейшему суеверию, зажигает свечи перед образами святых и молится христианскому тройственному Богу или единому Богу философов».

[¶19] A whole series of causes prepares in the proletariat the natural soil for unbelief, for the consolidation of a realistic world-view. Lafargue says:

> Russian: Ряд причин подготовляет в пролетариате естественную почву для неверия, для упрочения реалистического миросозерцания. Лафарг говорит:

[¶20] "Work in the workshop at machines puts the worker face to face with such terrible forces of nature as the peasant has no conception of; but it is not they who rule over him — he controls them. The gigantic object of steel and iron that fills the factory and sets it in motion like an automaton, the object that sometimes swallows, maims and crushes him, nevertheless does not evoke in him a feeling of superstitious horror, as thunder does in the peasant; it does not touch him, does not frighten him; because he knows that the separate parts of this metallic monster were made and assembled by his comrades, that he need only shift a belt to set it in motion or stop it. Despite all its power and its marvellous productive capacity, the machine contains nothing mysterious for him. The worker at the electric station, who need only turn a handle to set the street trams in motion at a distance or light up the streets of the city, can say, like God in the first book of Moses: 'Let there be light!' and there will be light.[E31] He has never thought about fantastic wizardry, since this wizardry is for him something simple, quite simple, ordinary. It would throw him into great astonishment if he were told that God could at will stop the machines or put out the lamps. He would answer that this anarchic God is nothing but a broken part of the machine or a torn wire. Practical work in the modern workshop teaches the worker scientific determinism, although he has not undertaken the theoretical study of philosophy." Marx in the first volume of Capital sketched, in passing and briefly, but with genius clarity, the picture of the religious development of humanity.

> Russian: «Работа в мастерской при машинах ставит рабочего лицом к лицу с такими ужасными силами природы, о которых крестьянин не имеет понятия; но не они над ним господствуют, а он их контролирует. Гигантский предмет из стали и железа, заполняющий фабрику, при водящий ее в движение, как автомат, тот предмет, который его иногда поглощает, калечит, давит, все же не вызывает в нем чувства суеверного ужаса, как гром у крестьянина, не трогает его, не пугает; потому что он знает, что отдельные части этого металлического чудовища были сделаны и собраны его товарищами, что ему стоит только переложить ремень, чтобы привести его в движение или остановить. Несмотря на всю силу и чудесную производительную способность, машина для него не заключает в себе ничего таинственного. Рабочий на электрической станции, которому требуется только повернуть ручку, чтобы на далеком расстоянии привести в движение уличные трамваи или осветить улицы города, может сказать, как Бог в первой книге Моисея: «Да будет свет»! и свет будет. Он никогда не думал о фантастическом волшебстве, так как это волшебство для него нечто простое, совсем простое, обыкновенное. Его бы повергло в большое удивление, если бы ему сказали, что Бог при желании может остановить машины или потушить лампы. Он бы ответил на это, что этот анархический Бог ничто иное, как сломанная часть машины или порванный про вод. Практическая работа в современной мастерской обучает рабочего научному детерминизму, хотя он и не пред принимал теоретического изучения философии». Маркс в первом томе «Капитала» мимоходом и коротко, но с гениальной ясностью набросал картину религиозного развития человечества.

[¶21] "The religious world is nothing but the reflection of the real world. For a society in which the products of labour ordinarily take the form of commodities, in which, consequently, the most ordinary relation between producers consists in their comparing the values of their products, and under the guise of such a comparison of objects, in the reduction of their private individual labour to the measure of homogeneous human labour — for such a society Christianity, with its cult of the abstract man, and especially in its bourgeois development in Protestantism, deism and so on, represents the most corresponding form of beliefs. In the ancient Asiatic, antique and other modes of production, the transformation of products into commodities, and consequently the transformation of men into commodity-producers, plays a subordinate role, which, however, becomes the more decisive the more the communal economy approaches its dissolution. True trading peoples exist only in the crevices of the world, like the gods of Epicurus or the Jews in the pores of Polish society.[E32]

> Russian: «Религиозный мир есть ничто иное, как отражение мира действительного. Для общества, в котором продукты труда принимают обыкновенно форму товаров, в котором, стало быть, наиболее обычное отношение между производителями заключается в сравнении ими стоимостей их продуктов, и под видом такого сравнения предметов, в приведении своего частного индивидуального труда к мерке однородного человеческого труда, — для такого общества христианство с его культом абстрактного чело века, и в особенности, в его буржуазном развитии в протестантстве, деизме, и т. д. представляет наиболее со ответственную форму верований. В древне-азиатских античных и т. п. способах производства превращение продуктов в товар, стало быть, превращение людей в то вар производителей, играет подчиненную роль, которая однако становится тем решительнее, чем более общинное хозяйство приближается к своему разложению. Настоящие торговые народы существуют только в расщелинах мира, подобно богам Эпикура или евреям в порах польского общества.

[¶22] These ancient social organisations of production are incomparably simpler and clearer than bourgeois society, but they rest either on the undeveloped state of the individual man, who has not yet torn himself from the umbilical cord binding him by a natural clan tie to the other men of the commune, or on relations of direct domination and subordination. They arise and exist only where the productive forces of labour are still at a very low level of development, where consequently the social relations in the sphere of material life — both of men among themselves and of man to nature — are correspondingly very limited.

> Russian: Эти старинные общественные производи тельные организации несравненно проще и яснее буржуазного общества, но они основываются или на не развитии индивидуального человека, который еще не оторвался от пуповины, связывающей его естественной родовой связью с остальными людьми общины, или на отношениях непосредственного господства и подчинения. Они возникают и существуют только там, где производительные силы труда находятся еще на очень низком уровне развития, когда следовательно общественные отношения в области материальной жизни, как людей между собою, так и человека к природе, соответственно очень ограничены.

[¶23] Such limitedness is reflected in thought in the ancient worship of nature and in other forms of popular belief. The reflection of the real world in beliefs can in any case disappear only when the conditions of labour and of practical life present to man clear and reasonable relations; only then will the world be freed from the mysterious fog wrapping it about, when life becomes the production of men freely united into a society, acting consciously and according to a definite plan. But for this society requires a definite material basis, or aggregate of material conditions of existence, which on their side are the product of a long and painful process of development."

> Russian: Такая ограниченность идеально отражается в старинных поклонениях природе и других формах народных верований. Отражение действительного мира в верованиях может в всяком случае исчезнуть лишь тогда, когда условия труда и практической жизни представят человеку ясные и разумные отношения, только тогда освободится мир от закутывающего его таинственного тумана, когда жизнь станет произведением людей свободно соединившихся в общество, действующих сознательно и сообразно определенному плану. Но для этого обществу требуется определенная материальная основа или совокупность вещественных условий существования, которые с своей стороны представляют продукт продолжительного и мучительного процесса раз вития».

[¶24] Grown labour — that is the God-killer. But it is also the creator of the new religion, for it sets as its goal victory over nature, the removal of evil, the triumph of reason over the elemental, eternally growing might, the continuous perfecting of the species — that is, the fulfilment of man's primordial desires; and all this by way of an organisation that seizes hold of individuals, binds them in space and time, makes brothers and co-workers of a Chinaman and a Frenchman, of a man of the twentieth century and the bright descendant of the thirtieth. And the new religion requires self-denial too, but only free self-denial. It wants mercy, not sacrifice; it wants loving devotion to the species. Who, if not the proletarian — reared by broad cooperation and able to hope for success only by resting on broad international unions — who, if not he, is to become the bearer of the new religion?[E33]

> Russian: Выросший труд вот бого-убийца. Но он же создатель новой религии, ибо он ставит целью победу над природой, устранение зла, торжество разума над стихийностью, вечно растущую мощь, непрерывное совершенствование вида, т. е. исполнение исконных желаний человека, и все это путем организации, захватывающей индивиды, связывающей их в пространстве и времени, делающей братьями и сотрудниками китайца и француза, человека ХХ века и свет лого потомка века ХХХ. И новая религия требует еще самоотвержения, но только свободного. Милости хочет, а не жертвы, хочет любовной преданности виду. Кому как не пролетарию, воспитанному широким сотрудничеством и могущему надеяться на успех только опираясь на широкие интернациональные союзы, кому как не ему стать носителем новой религии?

[¶25] The reconciliation of the laws of life and the laws of nature will come about through the victory of life by means of cognition and technology. Labour, broad sociality, a developed feeling for the species, hope in continuous progress — that is what gives religious consolation in our epoch. Such is the second solution of the religious problem. If there is a God here — then it is life and its highest representative, the human species. Service to science, labour and, for the present epoch, the struggle for socialism — a struggle all-sided, destroying both the decrepit order of society and the decrepit order of the soul, and creating a new society and a new soul — that is the religious task of the new man.

> Russian: Примирение законов жизни и законов природе произойдет путем победы жизни при помощи познания и техники. Труд, широкая общественность, развитое чувство вида, надежда на непрерывный прогресс — вот то, что дает религиозное утешение в нашу эпоху. Таково второе решение религиозной проблемы. Если здесь есть бог — то это жизнь и ее высший представитель — человеческий вид. Служение науке, труд и, для настоящей эпохи, борьба за социализм, борьба всесторонняя, разрушающая и ветхий строй общества и ветхий строй души и создающая новое общество и новую душу — вот религиозная задача нового человека.

## 17. The Mythology of Labour

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/17/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/17/#p-N

[¶0] The well-known investigator of the history of religions, Darmesteter, says in his book The Prophets of Israel: "On eternal Olympus only the dead are alive; the gods become matchlessly beneficent only after passing through the flame of Hades. A god with his retinue of priests, in the glory of the cult, is always an ambiguous despot, mighty alike for good and for evil. But for the gods of heaven and earth death separates the chaff and leaves the eternal grain. The gods of Homer were for the believing Greek a scandalous example: for us they are eternal teachers of beauty and joy, and the distant reflection of their halo shines in our souls. So too Jesus, the poor god, betrayed both before and after the cross, who wished the world so much good and caused so much evil — he will enter into his epiphany only on the day when in some remote village of Salzburg or Navarre the last priest finishes the last mass." 24 The beauty of the dead religions is great. Penetrating into the essence of their myths and dogmas, into their human essence, one is struck by the presentiment of its own destiny shown by the still mentally immature humanity that created them. In fanciful garments there appears to us the one and the same single human religion, which now finds its expression not in idealist philosophy, as Hegel thought, but in scientific socialism — which does not close history as an absolute, but on the contrary opens a new era, introducing at last, after a long and painful prologue, into the Divine Comedy the victory of reason over the elements once deified.

> Russian: Известный исследователь истории религий Дармштеттер говорит в своей книге «Пророки Израиля» : «На вечном Олимпе живы только мертвые, боги становятся без примерно благодетельными, только пройдя сквозь пламя Аида. Бог со свитой жрецов, во славе культа всегда двусмысленный деспот, могучий одинаково для добра и для зла. Но смерть для богов неба и земли отделяет мякину и оставляет вечное зерно. Боги Гомера для верующего грека были скандальным примером: для нас они вечные учители красоты и радости, отдаленный отблеск их ореола светит в наших душах. Так и Иисус, бедный бог, преданный и до и после креста, который же лал миру столько блага и причинил столько зла, — войдет в свою эпифауною только в тот день, когда в какой-ни будь отдаленной деревушке Зальцбурга или Наварры последний священник окончит последнюю мессу». Красота умерших религий велика. Вникая в сущность их мифов и догм, в человеческую их сущность, поражаешься тем предчувствием своей судьбы, которое про явило создавшее их незрелое еще умственно человечество. В причудливых одеждах является нам все та же единая человеческая религия, которая теперь находит свое выражение не в идеалистической философии, как думал Гегель, а в научном социализме, не замыкающем собою историю в качестве абсолюта, а открывающем, наоборот, новую эру, вводящем, наконец, после долгого и мучительного пролога — в Божественную Комедию победу разума над боготворимыми прежде стихиями. 24

[¶1] But the paradoxical veils in which infant thought wrapped the living religious instinct are often marvellously beautiful, and some, indeed very many, myths of the old religions, receiving a new meaning in the religion of labour, may — it seems to me — enter into the poetry of this new religion. What could be more beautiful, for instance, than the strange conjectures of primitive poets about the origin of sin. The primordial sin was after all thought up to justify God. But the daring thought of man, between the lines of pious legends, casts at the deity a reproach and a challenge.

> Russian: Но парадоксальные пелены, в которые младенческая мысль окутывала живой религиозный инстинкт, часто чудно хороши, и некоторые, даже очень многие, мифы старых религий, получая новый смысл в религии труда, могут войти, думается, в поэзию этой новой религии. Что может быть прекраснее, напр., странных догадок первобытных поэтов о происхождении греха. Ведь и придуман был первобытный грех для оправдания бога. Но дерзкая мысль человека между строк благочестивых легенд бросает божеству укор и вызов.

[¶2] To the tyrannical fate in the person of Zeus — ready, without shaking his mighty curls or knitting his Olympian brows, ruthlessly to destroy the human race, pitiful in his Olympian eyes — there is counterposed another, purely human deity: Prometheus. The God-universe and the God-man meet. If thou art so beautiful, Jupiter, and so much order reigns on thy white-and-rosy Olympus, and the children of chaos are driven so deep into the darkness — was it not Prometheus, was it not human cognition that created thee? The sun pierced the gloom with its arrows; but is it not dead without the rays of reason, the sun that illumines the cosmos with thought? But divine nature does not know what it owes to reason, and is ready to destroy the poor beggarly race of bipeds. Only their brother, their leader, Prometheus, took pity on them and stood up for them. He — cognition and labour, reason — gave them the possibility of subjecting to themselves the first element, fire, and opened distant paths before technology. The conquest of fire in the legend calls forth the fury of the gods. One feels that the conquest of fire will one day overthrow their divinity. He taught men agriculture, industry, the social compact. Seeing that they were mortal, he gave them, according to Aeschylus, blind hope — that is, the courage to live and struggle without assurance of victory; that hope, that boldness of carrying the torch into eternal darkness, forward and forward, which constitutes the essence of the new religious feeling. The offended Element destroys Reason; it chains him to the rock of dead matter; it sends upon him ever-renewed sufferings. But he is proud. He knows the secret of the gods. That secret says: the gods must perish. There will come one stronger than Zeus. Who is he? It is the man-labourer, Heracles; it is he who will strike off the chains of reason. The martyrs-seers, prophets, teachers, geniuses-sufferers will come down from the ledges of the rock of suffering, from their captivity, whence with a gaze undimmed amid trials they measured the misty distances and pierced the murk — they will come down, leaning on the mighty arm of the man of action, and Thought and Labour, Providence and Accomplishment, crowned with laurel and oak, will ascend together to Olympus — not as reconciled with Zeus (reconciliation was invented by pious cowardice, by an all too human timorousness) — no! — as conquerors.

> Russian: Тираническому року в лице Зевса, готового безжалостно, не тряхнув своими мощными кудрями, не сжав своих олимпийских бровей, уничтожить жалкий в глазах его, олимпийского бога, род людской-противопоставляется другое, чисто человеческое божество — Прометей. Бог-вселен ная и бог-человек встречаются. Если ты так прекрасен, Юпитер, и столько порядка царит на твоем бело розовом Олимпе, и так глубоко во тьму отогнаны дети хаоса, — не Прометей ли, не человеческое ли познание создало тебя? Солнце пронзило мрак своими стрелами, но не мертво ли оно без лучей разума, солнца, освещающего космос мыслью? Но божественная природа не знает, чем обязана она разуму, и готова сгубить бедный нищенствующий род двуногих. Только брат их, вождь их, Прометей, пожалел и отстоял их. Он — познание и труд разум, дал им возможность подчинить себе первую стихию — огонь и открыл перед техникой далекие пути. Завоевание огня в легенде вызывает ярость богов. Чувствуется, что завоевание огня когда-то низвергнет их божественность. Он научил людей земледелию, промышленности, социальному договору. Видя, что они смертны, он дал им по Эсхилу: слепую надежду, т. е. отвагу жить и бороться, без уверенности в победе, ту надежду, ту смелость нести факел в вечную тьму, вперед и вперед, которая составляет сущность нового религиозного чувства. Оскорбленная Стихия губит Разум, она приковывает его к скале мертвой материи, она посылает на него вечно возобновляющиеся страдания. Но он горд. Он знает тайну богов. Эта тайна гласит: боги должны погибнуть. Придет некто, сильнейший Завеса. Кто это? Это человек труженик, Геракл, это он раскует цепи разума. Мученики — провидцы, пророки, учители, гении — страдальцы сой дут с уступов скалы страдания, плена своего, откуда они немеркнущим среди испытаний взором меряли ту манные дали, пронзали мглу-сойдут, опираясь на могу чую руку человека дела, и Мысль и Труд, Провидение и Свершение, увенчанные лавром и дубом, взойдут вместе на Олимп, не как примирившиеся с Зевсом, — примирение создано благочестивой трусостью, слишком человеческой опаской, — нет! — как победители.

[¶3] Nietzsche strove in vain to belittle the greatness of Adam's sin — or rather Lucifer's — before the greatness of Prometheus's sin.[E34] However much the biblical poet bows before Elohim, however slavishly he kisses his hand, he seems with a kind of genius cunning to weave into the narrative of the first sin the features of a satanic revolt.

> Russian: Ницше напрасно старался принизить перед величием греха Прометея величие греха Адама, вернее Люцифера. Как ни сгибается библейский поэт перед Элогимом, как ни рабски целует его руку, но словно с каким-то гениальным лукавством вплетает он в повествование о первом грехе черты сатанинского бунта.

[¶4] The elemental god wants to rule over man; he wants to hear only praise from his lips. For this man must not cognise, must not distinguish good from evil. Did not God, having created the world, say: "And behold, it was very good"?[E35]

> Russian: Стихийный бог хочет властвовать над человеком, хочет слышать одну хвалу из уст его. Для этого чело век не должен познавать, не должен различать добра от зла. Не сказал ли Бог, создав мир: «Все добро зело».

[¶5] And suddenly the worm he himself created begins to criticise the great master.

> Russian: И вдруг червь, им же созданный, начинает критиковать великого мастера.

[¶6] Yes, eternal criticism, the light-bearing force of reason, pushes Adam and Eve towards the forbidden fruit. And they have tasted. In horror the Elohim gather their council. "If man preserves eternity together with cognition — it is the end of us; truly men will be as gods, for the hope of rivalry with the elements, which crept quietly into the human heart, did not lie." And so there fall upon man exile into ungracious lands, penal labour, sickness and death. The punishing fist, the whistling whip, the slave-man kisses, and curses the tempter, and says to his own reason, glancing timidly about him — "be silent!" But the revolt goes its own way. The Cainites serve the Light-bearer. It is their descendants who will begin to build the eternal tower of culture in proud Babylon — a city, great, passionate, suffering, gigantic All-city of mankind! — And again fear and horror and confusion in heaven.[E34][E36]

> Russian: Да, вечная критика, светоносная сила разума толкает Адама и Еву к запретному плоду. И вот вкусили. В ужасе Элогимы собирают свой совет. «Если человек сохранит вечность при познании — конец нам, воистину люди будут, как боги, ибо не солгала тихо вползшая в сердце человека надежда на соревнование со стихиями». И вот падают на человека изгнание в неприветные страны каторжный труд, болезнь и смерть. Карающий кулак, бич свистящий лобызает раб — человек и клянет искусителя и разуму своему, робко оглядываясь, говорит — «молчи!» Но бунт идет своей дорогой. Каиниты служат Светоносную. Это их потомки начнут строить вечную башню культуры в гордом Вавилоне; — город, великий, страстный, страдающий, исполинский Все город людской! — И вновь страх и ужас и смятение на небе.

[¶7] If Adam was punished with exile to penal servitude, now they resort to provocation: they stir up dissensions among men, divide them into nations. What a profound view of the essence of man's weakness: to improve the technique of labour, so that bread need not be moistened with the sweat of the face; to overcome diseases; and, above all, to unite all humanity into one — then paradise will be taken back, and heaven will be stormed, and the curse of the Elohim will lose its force. Through ages and ages men — Cainites — will read with a tremor those cunning, seemingly submissive pages, and where the Sethite sighs in contrition, there the Cainite will fall into thought with a heart beating anxiously and joyfully, with a burning head, and the breath of the Light-bearer, the Great Slandered One, the Spirit of revolt, criticism, cognition, the Architect of the Tower of Babel — will sweep over him and stir the hair on his unruly head.[E36]

> Russian: Если Адам наказан ссылкой на каторгу, то теперь пускаются на провокацию, затевают раздоры среди людей, делят их на нации. Какой глубокий взгляд на сущность слабости человека: улучшить технику труда, чтобы хлеб не смачивался потом лица, побороть болезни и, главное, соединить все человечество воедино, тогда рай будет отнят назад, и небо будет взято штурмом, проклятие Элогимов потеряет свою силу. В веках и веках с трепе том будут читать лукавые, мнимо покорные страницы люди — Каиниты, и там, где сокрушенно вздыхает Сифит, — задумается Каинит с бьющимся тревожно и радостно сердцем, с горящей головой, и дыхание Светоносца, Великого оклеветанного, Духа бунта, критики, по знания, Архитектора столпа Вавилонского —пронесется над ним и пошевелит волосы на его непокорной голове.

[¶8] Anatole France in his The White Stone relates that precisely in the epoch of the first successes of Christianity and the twilight of the Olympian gods, many pagans expected a change of kings on Olympus; there was a belief current that, according to the true prediction of Prometheus, Jupiter would have to yield his throne to his son Heracles, the deified man. With his accession justice too would come into its own. Heracles is the god of labour. Only men of labour, active classes, could create this man-god in their fantasy. The force of labour and its great prospects had already become comprehensible to the human mind. Meanwhile among the elemental gods there was one fitted beyond all others to become the representative of deified labour — the sun-god. The sun could be worshipped in the most various respects: as light-bearer and symbol of the struggle of light — culture — with gloom — barbarism; as the source of warmth now beneficent, now killing; as the fertiliser of the earth, the great male of the world. The sun's movement across the sky — rising, zenith, setting; its struggle with the clouds; its power gradually growing from winter to summer and then its decline — all this gave abundant food to mythical creation. Man noticed that the sun is the great source of energy, that it is precisely it which continuously produces a series of changes in nature, and he grasped it as a labourer too.

> Russian: Анатоль Франс в своем «Белом камне» передает, что как раз в эпоху первых успехов христианства и сумерек олимпийских богов — многие язычники ожидали смены царей на Олимпе, ходило поверье, что, согласно истинному предсказанию Прометея, Юпитер должен будет уступить свой трон сыну своему Гераклу, обожествленному человеку. С его воцарением — воцарится и справедливость. Геракл — бог труда. Только люди труда, активные классы, могли создать этого человеко-бога в своей фантазии. Уже понятна стала уму человеческому сила труда и его великие перспективы. Между тем, среди стихийных богов был один, как нельзя более приспособленный стать представителем обожествленного труда — это был бог солнца. Солнце могло быть обожаемо в различивших отношениях: как светоносен и символ борьбы света — культуры с мраком — варварством, как источник тепла то благодетельного, то убивающего, как оплодотворитель земли, великий самец мира. Движение солнца по небу — восход, апогей, закат, его борьба с тучами, его постепенно растущая от зимы к лету сила и затем ее упадок — все это давало обильную пищу мифическому творчеству. Человек подметил, что солнце есть великий источник энергии, что именно оно непрерывно производит ряд перемен в природе, и он постиг его так же, как труженика.

[¶9] Alongside radiant Apollo, Baal burning with passion, and the mysterious Osiris who dies to rise again, there arise solar deities who actively redeem man and labour for him, such as Mithras and especially Vishnu.

> Russian: Рядом с сияющим Аполлоном, раскаленным страстью Ваалом, таинственным, умирающим для воскресения Озирисом, возникают солнечные божества, активно иступляющие человека, трудящиеся для него, как Митра и особенно Вишну.

[¶10] None the less, the Greek genius surpassed the significance of all solar myths, gathering them into a singularly beautiful bouquet around Heracles, whom, following a deep instinct, it turned from a god into a man-hero.

> Russian: Тем не менее, греческий гений превзошел значительность всех солярных мифов, собрав их в своеобразно прекрасный букет вокруг Геракла, которого он, следуя глубокому инстинкту, из бога сделал человеком — героем.

[¶11] Labour, born on earth, at once meets enemies. The elemental serpents want to kill it while it is still helpless, in its infant cradle; but the child Labour succeeds in strangling them with the first exertion of its still unformed muscles. Young Labour is worthy of the royal crown and has a lawful claim to it, but false kings domineer over him and deceive him. A heavy road lies before him, from deed to deed. He struggles with wild beasts, gradually forcing them to retreat before man; he struggles too with greedy elements, draining the marshes, making them a field of grain, a garden; he cleanses morally and materially the dirty life of human settlements (the Augean stables). The enemies grow: in place of each severed head of the hydra of evil two new ones take their place, hissing with the same malice, belching the flame of hatred. But the hero is untiring. He liberates Reason, mighty in foresight but weak in struggle, groaning in chains. He summons death to battle; he descends into the mysterious depths of Tartarus to bring out from there the guardian of the kingdom of death — Cerberus — and over the graves of those dear to him he fights with Thanatos and snatches victims from the very teeth of death. And he suffers. He suffers from humiliations, enmity, cunning. They enmesh him in a poisoned garment that binds him more firmly than chains — chains he would have broken; the poisonous shirt eats his body, dries up his blood. He cannot bear this shirt of slavery upon his body: he prefers death in flame to slavery and slow torment. But lo, like the Phoenix, out of the flame of the death-struggle he comes forth for a new life, comes forth a conqueror, a god, and Youth — Hebe — hands him the cup of eternal joy, of eternal freshness, and becomes his wife.

> Russian: Родившийся на земле Труд сразу встречает врагов. Змеи стихийные хотят убить его еще беспомощного, в младенческой колыбели, но ребенку-Труду удается заду шить их первым напряжением неокрепших еще мускулов. Юный Труд достоин царского венца и имеет на него законное притязание, но ложные цари помыкают им и обманывают его. Тяжелый путь предстоит ему, от подвига к подвигу. Он борется с дикими зверями, постепенно заставляя их отступить перед человеком, он борется и с жадными стихиями, осушая болота, делая их полем хлебным, садом; он очищает морально и материально грязную жизнь человеческих поселений (Авгиевы конюшни). Враги растут, место каждой отрубленной головы гидры зла занимают две новые, столь же шипящие злобой, изрыгающие пламя ненависти. Но герой неутомим. Он освобождает Разум, мощный провидением, но слабый в борьбе, стенающий в оковах. Он вызывает смерть на борьбу, он спускается в таинственные недра тартара, чтобы вывести оттуда стража царства смерти — Цербера, и на могилах дорогих ему людей сражается с Танатосом [Thanatos] и вырывает жертвы из самых зубов смерти. И он страдает. Страдает от унижений, вражды, хи трости. Его опутывают отравленной одеждой, которая связывает его крепче цепей, цепей, которые он порвал бы, ядовитая рубашка ест его тело, сушит его кровь. Он не выносит этой рубашки рабства на своем теле: он предпочитает смерть в пламени — рабству и медлен ной муке, но вот, как Феникс, из пламени смертельного борения он выходит для новой жизни, выходит победителем, богом, и юность-Геба подает ему ку бок вечной радости, вечной свежести и становится его супругой.

[¶12] Let all these facts be interpreted as myths that arose on the soil of solar phenomena — is there not here a great consciousness of the might of labour, of its royal right, a consciousness of its fate full of suffering, a consciousness of the necessity for it of casting itself voluntarily into the fire of a purifying catastrophe, a faith in its eternal victory? The kingdom of Heracles will come. We shall yet see a temple to the human genius, a place of reflection, of festivals and of spectacles, a place of the union of men among themselves and with art for the bright moments of the enthusiastic consciousness of the unity of the Species in time and space, and of its sufferingly joyful, tormenting and victorious destiny; and at the gates of the colossal, luminous temple the new man will be met by the gigantic figures of Prometheus and Heracles, of Reason and Labour, who have given each other strong hands above the beautiful, bright door of joy.

> Russian: Пусть все эти факты могут быть истолкованы как мифы, возникшие на почве солярных явлений, — разве здесь нет великого сознания мощи труда, царственного права его, сознания его полной страданий судеб, сознания необходимости для него добровольно ввергнуться в огонь очистительной катастрофы, веры в его вечную победу? Царство Геракла настанет. Мы увидим еще храм человеческому гению, место размышлений, праздников и спектаклей, место единений людей между собою и с искусством для светлых моментов энтузиастического сознания единства Вида во времени и пространстве, и страдальчески радостной, мучительной и победоносной судьбы его: и у ворот колоссального, светлого храма встретят нового человека гигантские фигуры Прометея и Геракла, Разума, и Труда, подавших друг другу сильные руки над красивой яркой дверью радости.

[¶13] And Christ? In this legend there is too much humility, but even here a democratic feeling breaks through, and here too, in creating, it anticipates the future, catching the meaning of its own destiny.

> Russian: А Христос? В этой легенде слишком много смирения, но и здесь прорывается демократическое чувство, и здесь, творя, оно предвосхищает будущее, улавливая смысл своей судьбы.

[¶14] Here too a man is proclaimed God. And who is he, and whence? The Messiah is expected from the four corners of the world, but not from the depths of the labouring people. Yet he came out of that Nazareth of which everyone said "what good can come from there?" He is not a king, nor a military commander, nor a rich man — he is a carpenter. But sitting in the temple among the wise, he already astonishes them, though with an unripe speech. Labour is quick to ripen, and it was not for nothing that Marx spoke of the gigantic children's shoes of workers' thought. The wisest of the wise will have to recognise in the still infant Labour — the Messiah. The noble Owen, the fiery Bakunin, the profound Marx — they bowed down before the manger of the nascent proletariat. His life is full of privations, but amid humiliation, walking in his coarse clothing by the brilliant temple of civilisation, he says, in proud consciousness of his greatness: "I can destroy this temple and build it again in three days." This consciousness, on Labour's part, of its creative and destructive force overfills with malice the hearts of his enemies, the guardians of the old temple. In outbursts of wrath, did Labour not try to drive the traders and bankers out of the temple of life, in which they had established themselves as predators?[E37][E38][E39] Did it not ascend the mount of Tabor, transfigured into the garments of its future, filling the world with the unexpected radiance of its usually dark and downcast face? Were not the great days of the Commune, of the Internationale, a Tabor of the proletariat? Why does the myth coincide with actuality? Because it divines in many things the very soul of history, expresses the aspirations of man — in this case precisely of the humiliated class of antiquity; and when the appointed times of its hopes draw near, events carry in them echoes of age-old expectations.[E39]

> Russian: И здесь богом провозглашается человек. И кто же он, откуда? Мессию ожидают с четырех концов света, но не из недр трудового народа. Но он пришел из того Назарета, о котором все говорили, «что может быть доброго оттуда». Это не царь и не военачальник и не богач — это плотник. Но сидя в храме среди мудрецов, он уже поражает их хоть и незрелой речью. Труд скороспел, а Маркс недаром говорил о гигантских детских башмаках рабочей мысли. Мудрецы из мудрецов должны будут признать в еще младенческом Труде — Мессию. Благородный Оуэн, пламенный Бакунин, глубокий Маркс-склонились перед яслями рождавшегося пролетариата. Его жизнь полна лишений, но среди унижения, ходя в грубой своей одежде около блистательного храма цивилизации, он, в гордом сознании своего величия, говорит: «Могу разрушить сей храм и вновь построить его в три дня». Это сознание Трудом своей творческой и разрушительной силы переполняет злобой сердца его врагов, хранителей старого храма. В порывах гнева не пытался ли Труд гнать торгашей и банкиров из храма жизни, в котором они хищнически воцарились? Не поднимался ли он на гору Фавор, преображаясь в одежды своего будущего, наполняя мир неожиданным сиянием своего обычно темного и долу опущенного лица? Разве великие дни Коммуны, «Интернационала» не были Фавором пролетариата? Почему миф совпадает с действительностью? Потому что во многом угадывает самую душу истории, выражает аспирации человека, в данном случае как раз униженного класса древности, и когда сроки исполнения его надежд приближаются, — события несут в себе отголоски стародавних ожиданий.

[¶15] And a new Messiah ascends the mount of Golgotha; his blood flowed, they nailed him to the cross. And mocking, they said to him: "you, the liberator of the world — liberate yourself from penal servitude, prisons, and graves, into which we have laid you for your impulses." But Labour cannot be killed; it will rise again and continue its preaching, its heavy struggle; it will bear its cross again, from Golgotha to Golgotha, along a road lined with crosses, for truly the Saviour of the World does not die only once.[E40]

> Russian: И на гору Голгофу всходит новый Мессия, кровь его лилась, его пригвождали к кресту. И глумясь говорили ему: «ты, освободитель мира, освободись-ка сам из каторг тюрем и могил, куда уложили мы тебя за твои порывы”. Но нельзя убить Труд, он воскреснет и продолжит свою проповедь, свою тяжкую борьбу, он понесет снова свой крест, от Голгофы к Голгофе, по пути, уставленному крестами, ибо воистину не один раз умирает Спаситель Мира.

[¶16] But that day will come. The vindictive genius of Michelangelo unfolded its wrathful beauty on the wall of the Sistine Chapel. Ah, you await the second coming? You expect the benign Christ in white robes, with hair and beard neatly combed to either side like a young priest's, with the fragile body of a weak idealist?! — No! — he is not like that, the prophet Buonarroti cries to you in his gloomy colours — he will come as a lightning-flashing Heracles, young, smiting, avenging, a shatterer of worlds, able in three days to overthrow everything and recreate everything. And the proud rulers, slanderers, exploiters, egoists and hypocrites will be hurled into the abyss through air trembling with the ringing brass of the dread archangelic trumpets. And out of their graves will rise the predecessors of the great day, for judgment before the face of the new humanity. Blessed is he who will be honoured, and he will enter the Pantheon of a grateful posterity. Woe to him who has stained the pages of human history with his deeds. They will be fixed in the memory of the Species as repulsive monsters in its family.[E39][E41]

> Russian: Но придет оный день. Мстительный гений Микэль Анджело развернул его гневную красоту на стене Сикстинской капеллы. А, вы ожидаете второго пришествия? Вы ждете благостного Христа в белых ризах с аккуратно расчесанными на две стороны власами и бородой, как у Молодого священника, с хрупким телом слабого идеалиста?! — Нет! — он не таков, кричит вам своими мрачными красками пророк Буанаротти, — он придет молниеносным Гераклом, юным, разящим, мстящим сокрушителем миров, могущим в три дня все низвергнуть и все воссоздать. И гордые властители, клеветники, эксплуататоры, эгоисты и лицемеры низринутся в пропасть в воздухе, трепещущем от звенящей меди грозных труб архангельских. И подымится из могил предшественники великого дня для суда перед лицом нового человечества. Благо тому, кто будет почтен, и он войдет в Пантеон благодарного потомства. Горе тому, кто запачкал своими делами страницы истории человечества. Они будут закреплены в памяти Вида как отталкивающие уроды в его семье.

[¶17] The old myths, the old hopes, stretch out their hands to the new. Come, poets of the great movement, artists of tomorrow: breathe new life into the decrepit myths, create new ones — show man his clarified, his illumined image in symbols that shake the soul and seize it with delight; come to further the growth of all-human sympathy and solidarity; bind with the golden ties of art the past to the coming.

> Russian: Старые мифы, старые упования протягивают руки новым. Придите, поэты великого движения, художники завтрашнего дня: вдохните новую жизнь в ветхие мифы, творите новые-покажите человеку его уясненный, его просветленный образ в душу потрясающих, восторгом захватывающих символах, придите содействовать росту всечеловеческой симпатии и солидарности, свяжите золотыми связями художества прошлое с грядущим.

[¶18] Once I heard a gifted philologist lamenting the pitiable fate of Eros.

> Russian: Однажды я слышал, как даровитый филолог оплакивал жалкую судьбу Эроса.

[¶19] For the ancient Greek, said the philologist, Eros was the dearest of the gods; he depicted him as a tender youth, shining with the supple beauty of a young body, already strong, already manly, with a brow full of thought, eyes full of calm love, lips full of sweet enchantment. And look what became of him in the late epoch of the ancient world: he turned into a plump little Cupid armed with a toy bow; his swan's wings, made for flights to distant heavens, turned into the wings of a dove, a dragonfly, a moth. A playful spirit of amorous intrigues and pleasures! And in the form of the roguish Putto he rises again during the Renaissance. Even now one can meet him: he serves to decorate the barbarous hall of a merchant's house, interspersed with "bouquets", sprawling awkwardly over the wallpaper and the ceiling. The degeneration of love. Christianity understood love, but differently. It was the love of self-sacrifice and suffering; its touching image was the bird Alkanost, tearing open its own heart with its beak to feed its beloved nestlings with its blood. But where is the symbol of love now? Has love not died?

> Russian: Для древнего грека, говорил филолог, Эрос был самым милым из богов, он изображал его в виде а нежного юноши, блистающего гибкою красотой молодого тела, уже сильного, уже мужского, с челом полным мысли, глазами полными спокойной любви, устами полными сладкого очарования. И посмотрите, что сделалось с ним в позднюю эпоху античного мира: он превратился в толстячка купидона, вооруженного игрушечным луком, его лебединые крылья, созданные для полетов к даль ним небесам, превратились в крылья голубя, стрекозы, мотылька. Игривый дух любовных интриг и наслаждений! И в виде шаловливого проказника Путто воскресает он во время Ренессанса. Еще и теперь можно встретить его: он служит для украшения варварской залы купеческого дома вперемежку с «букетами», неуклюже барах таясь на обоях и потолке. Вырождение любви. Христианство понимало любовь, но иначе. Это была любовь самоотвержения и страдания, ее трогательный образ был — птица Альканост, клювом разрывающая свое сердце, чтобы кровью своею напоить птенцов, которых она любит. Но где теперь символ любви? Не умерла ли любовь?

[¶20] No, answered the socialist to the philologist — no, answered him the author of these lines: love has not died, but it has moved down into the lower strata of society and has not yet found, alas, its artists and poets. Its symbol is rather crude, but no less touching and deep than the former ones. On the banners of workers' unions, on the walls of labour exchanges and people's houses, one may see the symbol of the new love: two strong working hands gripping one another firmly, and two hammers crossed. The Greek's love, his Eros, was an impulse away out of the world; the idealists of classical antiquity felt that the world did not answer the demands of the human soul, the demands of conscious life, and in their free fantasy they built another world — already finished, existing alongside and above — an ideal world: the dream of it, the yearning impulse towards it, they called their highest love. In self-sacrifice, in pity, in death for a friend the Christians found it, rejecting in life everything except the deed of mutual compassion, because they believed that the crown of happiness would be laid by the Almighty Good only on heads bloodied with the crown of thorns of martyrdom.[E42]

> Russian: Нет, отвечал филологу социалист, нет, отвечал ему автор этих строк: любовь не умерла, но она пере селилась в низы общества и не нашла еще, увы, своих художников и поэтов. Символ ее грубоват, но не менее трогателен и глубок, чем прежние. На знаменах рабочих союзов, на стенах бирж труда и народных домов можно увидеть символ новой любви: это две сильные рабочие руки, крепко сжимающие друг друга, и два молота, перекрещивающиеся между собою. Любовь грека, его эрос был порывом прочь из мира; идеалисты античной древности чувствовали, что мир не отвечает запросам души человека, запросам сознательной жизни, и они, в своей вольной фантазии, построили другой, уже готовый, рядом и выше существующий, идеальный мир: мечту о нем, тоскливый порыв к нему называли они своей высшей любовью. В самоотвержении, в жалости, в смерти за друга нашли ее христиане, отвергая в жизни все, кроме подвига взаём о сострадания, потому что верили, будто венец счастья возложен будет Всесильным Добром только на головы, окровавленные терновым венцом мученичества.

[¶21] But the new man likewise builds in his love, in his imagination, an ideal of happiness and fellowship — yet he no longer sees it separated from himself by an abyss, no longer flies towards it on the bodiless wings of a mystical dream: his ideal is for him a plan, according to which he must rebuild the world. In labour, in technology he has found himself as a god, and has resolved to dictate his will to the world: with the hammer, the iron hammer, he will shatter the formless and the evil; with the same hammer he will forge his golden happiness. Blows will fall, rubble will fly, and out of the formless block there will look upon man the face of the beautiful new humanised world, freed by the hammer. But victory is possible only in cooperation. Let us cross our mighty hammers, let us grip one another's hands firmly. "In union is strength," says the new love. Not only to cognise but to remake the world, says the new love. The workers' union is truly the stone of the new church.[E43]

> Russian: Но новый человек по прежнему в любви своей, в воображении своем строит идеал счастья и содружества, но уже не видит его отделенным от себя пропастью, не летит к нему на бесплотных крыльях мистической грезы: его идеал для него план, по которому он должен перестроить мир. В труде, в технике нашел он себя как бога, и решил продиктовать миру свою волю: молотом, железным молотом разобьет он бесформенное и злое, тем же молотом будет он ковать свое золотое счастье. Посыпается удары, полетит щебень, и из бесформенной глыбы глянет на человека лицо высвобождаемого молотом прекрасного нового очеловеченного мира. Но лишь в сотрудничестве возможна победа. Скрестим могучие молоты, крепко пожмем друг другу руки. «В единении — сила», говорит новая любовь. Не только познать, но и переделать мир, говорит новая любовь. Рабочий союз воистину камень новой церкви.

[¶22] I am writing these lines and I see opposite me a strange inscription on a grey building: "Ufficio di Genio"! "The Office of Genius"… It means simply the engineering board. Almost funny. But think about it — it stirs the soul. Humanity has already come to know in technology the best fruit of its genius. Only let this great Genius move as quickly as possible under the vaults of the new church, let this Ariel cease to be a prisoner of self-interest and become a true and free friend of humanity. Not for nothing did Strauss, speaking of Christ as the prototype of humanity, allegorically acknowledge his miracle-working power; for before our eyes miracles are accomplished — the victory of reason and will over nature, the sick are healed, mountains move, the stormy oceans are crossed with ease, thought flies on the wings of electricity from one hemisphere to the other — and seeing the successes of the Genius, do we not say: who is this, that even the stormy seas obey him? Do we not sense how the god born between the ox and the ass grows strong?[E44]

> Russian: Я пишу эти строки и вижу против себя странную надпись на сером доме: «Lfficiо di Geniо» ! «Контора Гения» … Это значит — просто инженерное правление. Почти смешно. Но вдумайтесь-это волнует душу. Человечество познало уже в технике лучший плод своего гения. Надо только, чтобы этот великий Гений переселился поскорее под своды новой церкви, чтобы Ариэль этот перестал быть пленником корысти и стал истинным и свободным другом человечества. Не даром же Штраус, говоря о Христе, как прообразе человечества, аллегорически признавал чудотворную его силу, ибо на глазах совершаются чудеса победы разума и воли над природой, исцеляются больные, движутся горы, переплываются легко бурные океаны, мысль летит на крыльях электричества с одного полушария на другое, и, видя успехи Гения, не говорим ли: кто сей, что и бурные моря покоряются ему? не чуем ли, как крепнет родившийся между волом и ослом бог?

[¶23] Poets, artists, priests, heroes — understand that in the working class is concentrated the social, hygienic, economic salvation — the whole salvation of the species! Do not be troubled, but rejoice that it is young; bring it your gifts: the gold of pure science, the incense of inspired art, the myrrh of holy enthusiasm; it will take them and sow them and reap them and give back a hundredfold: a hundred talents for your talent.[E45]

> Russian: Поэты, художники, жрецы, герои, — поймите, что в рабочем классе сосредоточено спасение социальное, гигиеническое, экономическое, — все спасение вида? Не смущайтесь, а радуйтесь тому, что он молод, несите ему ваши дары; золото чистой науки, ладан вдохновенного художества, мирру святого энтузиазма, он возьмет их и посеет и пожнет и отдаст сторицею: сто талантов за талант вать.

## 18. Chapter III. Metaphysics and Historicism in Religion

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/18/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/18/#p-N

[¶0] In all the great and mature religious systems, sometimes in mixed form, sometimes appearing in greater or lesser purity, there are encountered two principles of distinguishing good from evil, in essence opposed to one another. According to which of the two principles triumphs in a given religion, life itself is valued differently. The ideal too acquires — not only in substance but even formally — a completely different character. (a) The whole world of phenomena is held to be evil; the good is salvation out of the world. Life in its fullness (sensation, thought, feeling, action) is rejected as inseparably bound up with the world (evil); only the life of the spirit in its purest manifestations (pure thought) is accepted.

> Russian: Во всех больших и зрелых религиозных системах, то в смешанном виде, то выступая в большей или меньшей чистоте, встречаются два принципа различения добра и зла, в сущности противоположные один другому. Соответственно тому, который из двух принципов торжествует в данной религии — сама жизнь оценивается различно. Также и идеал приобретает не только по существу, но даже формально, совершенно различный характер. а) Весь мир явлений почитается злом, благо — спасение из мира. Жизнь в ее полноте (ощущения, мысль, чувство, действие) отвергается, как неразрывно связанная с миром (злом), принимается лишь жизнь духа в ее чистейших проявлениях (чистая мысль).

[¶1] Since there exist in general only two places for human hopes — the future, bound up with the world, and the other-worldly, utterly different from the world, utterly spiritual — the future is rejected (acknowledged to be essentially hopeless and equal to the present), and the other-worldly is extolled. This proclamation of pure spirit and of the supersensible world corresponding to it as the single good, utterly different from the world of phenomena, makes such religious systems essentially metaphysical.

> Russian: Так как существует вообще лишь два места для надежд человеческих — будущее, связанное с миром, и потустороннее, совершенно отличное от мира, совершенно духовное — то будущее отвергается (признается существенно безысходным и равным настоящему), превозносится поту стороннее. Это провозглашение чистого духа и соответствующего ему сверхчувственного мира за единое благо, совершенно отличное от мира явлений, делает подобные религиозные системы существенно метафизическими.

[¶2] (b) In the world, everything that causes suffering, destroys life, inflicts damage upon it, is held to be evil. On the contrary, everything that corresponds to the interests of life and its development is acknowledged as good.

> Russian: б) В мире почитается злом все, что причиняет страдание, разрушает жизнь, наносит ей ущерб. Наоборот, все, что соответствует интересам жизни и ее развитию — признается за благо.

[¶3] All life in all its fullness (sensation, thought, feeling, will) is acknowledged as good. Only those passions which harm individual or social life are acknowledged as evil.

> Russian: Вся жизнь во всей полноте (ощущения, мысль, чувство, воля) 1признается благом. Злом признаются лишь те страсти, которые вредят индивидуальной или социальной жи3НИ. .

[¶4] The world is acknowledged to be improving, and man capable of actively increasing the sum of good and diminishing the sum of evil, and in the end of cleansing the world of it and bringing about the triumph of the single good, pictured as a blessed life amid an illumined nature.

> Russian: Мир признается улучшающимся, человек способным активно увеличивать сумму добра, уменьшать сумму зла, а в конечном счете очистить от него мир и доставить торжество единому благу, рисующемуся в виде блаженной жизни среди просветленной природы.

[¶5] The proclamation of the process of the ennobling of man and nature as the meaning of being makes the corresponding religions essentially historical.

> Russian: Провозглашение процесса облагорожены человека и при роды за смысл бытия делает соответственные религии существенно историческими.

[¶6] Translated into the language of pure, mature and honest realism, the metaphysical religions, which deny the whole world, of course lose their ideal (pure spirituality) and lead to the idea of death — that is, they become utterly pessimistic. In the light of science, man must either recoil in horror from the supposed ideal of "pure spirituality", or say loudly: death is better than life.

> Russian: Переведенные на язык чистого, зрелого и честного реализма — метафизические религии, отрицающие весь мир, теряют конечно свой идеал (чистые духовности) и приводят к идее смерти, т. е. становятся совершенно пессимистическими. При свете науки человек либо должен в ужасе отступить от мнимого идеала «чистой духовности», либо громко сказать: смерть лучше жизни. …

[¶7] The historical principle, on the contrary, loses nothing by being cleansed of mythology. In the light of scientific consciousness, the historical religions come down to the proclamation of life and of its servant labour as the sole divine thing in the universe.

> Russian: Принцип исторический наоборот ничего не проигрывает, очищаясь от мифологии. При свете научного сознания исторические религии сводятся к провозглашению жизни и ее слуги труда за единственно-божественное во вселенной.

[¶8] Throughout the whole religious life of humanity down to our own day (and of course this will continue in the near future too) there proceeds a struggle between the two religious principles. Christianity is an illogical, disorderly mixture of both principles, struggling with one another in its depths. It is very important to represent clearly to oneself both forms of religious world-feeling. The best means for this is acquaintance with the two religions which embodied both principles in considerable purity and powerfully influenced the development of the human genius. A brightly typical metaphysical religion is Indian religiosity (namely Brahmanism and its natural continuation, Buddhism). A bright historical religion, the first philosophy of history, is Mazdeism.

> Russian: В течение всей религиозной жизни человечества вплоть до наших дней (и конечно это продлится и в близком будущем) происходит борьба между обоими религиозными принципами. Христианство представляет из себя нелогичную, нестройную смесь обоих принципов, борющихся в его недрах меж собою. Весьма важно ясно представлять себе обе формы религиозного миро-чувствования. Лучшим средством для этого является знакомство с двумя религиями в значительной чистоте воплотившими оба принципа и мощно повлиявшими на развитие человеческого гения. Ярко типичной метафизической религией является индусская религиозность (именно брахманизм и его естественное продолжение — буддизм). Яркой исторической религией первой философией истории, является маздеизм.

## 19. Brahmanism and Buddhism

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/19/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/19/#p-N

[¶0] Nowhere in the world did the representation of pure spirit, as distinct from everything real and material, attain such a height as in India. Nowhere did it suffer such a terrible collapse.

> Russian: Нигде в мире представление о чистом духе в отличие от всего реального, вещного, не достигло такой высоты. как в Индии. Нигде оно не потерпело такого страшного крушения.

[¶1] A gifted, active race, which had created hosts of gods in its own image and likeness[E46], a race of warriors and poets, of broad natures — burst as a conquering flood out of the relatively cold lands into hot and luxurious India.

> Russian: Раса даровитая, активная, создавшая сонмы богов по образу и подобию своему, раса воинов и поэтов, широких натур — завоевательным потоком вторглась из относительно холодных стран в жаркую и роскошную Индию.

[¶2] At the head of the white people went its prince of gods — Indra. He was a soldier from head to foot. All his joy consisted in battles and carousals: a drunkard, a womaniser, a glutton, a bloodthirsty man-slayer — such is this merry god, this unbridled nature, the god of those men whom Nietzsche aptly called Blonde Bestien (blond beasts).

> Russian: Во главе белого народа шел его князь богов — Индра. Это был солдат с головы до ног. В битвах и кутежах заключалась вся его радость: пьяница, волокита, обжора, кровожадный мужеубийца — таков этот веселый бог, эта необузданная натура, бог тех людей, которых Ницше удачно назвал: Вlоnde Вestien (белокурые звери).

[¶3] They conquered the country, subdued the black-faced population with its wild religious representations, and became kings of the land of jungles, elephants, stately quiet rivers and burning sun beneath a bottomlessly blue sky. But gradually horror seized the valiant warriors. The risings of the pitiful black men, whose necks lay beneath the warriors’ feet, did not frighten them. But this oppressively hot air, this heavenly fire igniting in the blood an untiring thirst for pleasures, this invincible laziness, this sweet softening of the muscles, this deep inclination to oblivion, to sleep — frightened the warriors… Something firm, frosty, iron in them was melting, slowly dissolving in the hot, caressing, intoxicating atmosphere… Like a beautiful Circe the new burning nature kissed them, and they sank down; some terrible fall, some sleep that fettered their strength, came upon them. And alongside the poison of voluptuous phlegm, this fiery disc on the indigo dome sometimes ignited the soul with an impulse of frenzied passion that destroyed barriers, engendered fierce enmity between recent allies, tore like cobwebs the venerable, unshakeable laws of allied life — a passion that drove men to crimes.

> Russian: Они завоевали страну, подмяли под себя черномазое население с его дикими религиозными представлениями, стали царями страны джунглей, слонов, величавых тихих рек и жгучего солнца среди бездонно синего неба. Но постепенно ужас охватил мужественных воителей. Не страшны были им восстания жалких черных людей, на вые которых стояла их нога. Но этот томительно жаркий воздух, этот огонь небесный, зажигающий в крови неутомимую жажду наслаждений, но эта непобедимая лень, это сладкое размягчение мускулов, эта глубокая наклонность к забытую, ко сну — испугала воинов… Что-то крепкое, морозное, железное — таяло в них, медленно распускалось в горячей, ласкающей, пьянящей атмосфере. . Как красивая Цирцея лобзала их новая жгучая природа, и они опускались; какое-то страшное падение, какой-то сковывающий силу сон наступил. И рядом с отравой сладострастной флегмы, этот пламенный диск на индиговом куполе зажигал порою душу порывом бешеной страсти, разрушавшей препоны, порождавшей лютую вражду между недавними союзниками, разрывавшей как паутину достоуважаемые, незыблемые законы союзной жизни, страсти, толкавшей на преступления.

[¶4] The instinct of self-preservation called them to a severe life, but there was nothing to grasp at in this sea of warm fragrance. Every flower, as if quietly and sweetly laughing at the poor Aryan conqueror, censed him with poison. The northerner conquered the south, enjoyed it as an unheard-of beautiful, spicily sensual slave girl — and now he cannot rise, cannot straighten up: his bones are relaxed, his head swims, and again he falls on the soft bed, struggles in a half-sleep, calls on Indra, stretches a hand towards his heavy armour, while the slave girl, flattering, submissive, with a strange smile on her full lips, calls him again and again to pleasure.

> Russian: Инстинкт самосохранения звал к жизни суровой, но не за что было ухватиться в этом море теплого благоухания. Каждый цветок, словно тихо и сладко смеясь над бедным победителем арийцем, кадил ему ядом. Северянин покорил юг, наслаждался им как неслыханно прекрасной, пряно-чувственной рабыней — и вот не может подняться, выпрямиться — расслаблены кости, кружится голова и снова падает он на мягкое ложе, в полусне борется, зовет Индру, тянет руку к тяжелым доспехам, а рабыня, льстивая, покорная, со странной усмешкой на полных губах зовет опять и опять к наслаждению.

[¶5] By an impulse of will, a terrible wild impulse, the Aryan tore himself away. He cursed the sweet drink of life, but at a terrible price he achieved freedom. He could no longer live the life of a man, a warrior, a worker, a father. He rejected everything, in order not to perish. So as not to overeat, not to be drunk — he doomed himself to eternal hunger and eternal thirst. In asceticism he found salvation from life.

> Russian: Порывом воли, страшным диким порывом рванулся ариец. Проклял сладкий напиток жизни, но страшной ценой добился он свободы. Уж не мог жить жизнью мужчины, воина, работника, отца. Он все отверг, чтобы не погибнуть. Что бы не объедаться, не быть пьяным — он обрек себя на вечный голод и вечную жажду. В аскетизме нашел он спасение от жизни.

[¶6] Renan's remark seems to us deep: "Voluptuousness and self-renunciation are akin. The ascetic, pursued by the horror of life, exhausting himself to be free of it, belongs to the same race that revels in the sensual legend of Krishna. Krishna — the incarnation of pleasures and sensual self-oblivion — the ideal of a people gentle but deprived of strength, given over as a sacrifice to all the seductions of nature — is in essence the brother of Sakya Muni. Krishna's feasts with the shepherd girls of Brindavan have something in common with the enervating asceticism of Buddhism." 25

> Russian: Глубоким кажется нам замечание Ренана: «Сладострастие и самоотречение родственны. Аскет, преследуемый ужа сом жизни, изнуряющий себя, чтобы освободиться от него, принадлежит той же расе, которая упивается чувственной легендой о Кришне. Кришна — воплощение наслаждений и чувственного самозабвения-идеал народа крот кого, но лишенного силы, отданного в жертву всем соблазнам природы, — в сущности брат Сакиа Муни. Пиры Кришны с пастушками Бриджи имеют нечто общее с расслабляющим аскетизмом буддизма». 25

[¶7] Yes, sensuality and asceticism are two abysses into which falls weakness that has not the strength to hold on the crest of activity, struggle, labour.

> Russian: Да, чувственность и аскетизм две пропасти, куда валится слабость, которая не в силах удержаться на кряже активности, борьбы, труда.

[¶8] With the most terrifying rapidity the ruin of the proud race showed itself in this, that sensuality called for sexual mixture with the black subjects. The race darkened in skin and in soul. That is why the laws of Manu establish caste partitions with severe force. A stubborn struggle for self-preservation begins. The guardian of racial purity becomes the intellectual aristocracy, the hereditary caste of sages, the keepers of the compacts with the old gods — the caste of the Brahmins. A grey-bearded sage with his Vedas and his sacrificial knife in his hands was placed face to face with the devil, the god of this corrupting land, who had set so many golden nets everywhere.

> Russian: С наиболее ужасающей быстротой сказывалась гибель гордой расы в том, что чувственность звала к половому смешению с черными подданными. Раса темнела кожей и душой. Поэтому законы Ману устанавливают с суровой силой кастовые перегородки. Начинается упорная борьба за самосохранение. Блюстителем расовой чистоты становится умственная аристократия, родовая каста мудрецов, хранителей договоров со старыми богами, каста брахманов. Седобородый мудрец со своими Ведами и жертвенным ножом в руках поставлен был лицом к лицу с дьяволом, богом развращающей земли этой, расставившим столько золотых сетей повсюду.

[¶9] In the reverence for the Brahmin there showed itself the race's thirst to save itself. One must remember that the salvation of the race meant the preservation of its dominant position. The ruin of military superiority, as a result of the mixing of castes, would have been the ruin of the Aryan aristocracy. It rallied around the Vedas, the laws of Manu and their interpreters, the sages, as around a palladium. This gives a terrible power into the hands of the Brahmins. They grow extraordinarily in their own opinion. The rich imagination and keen thought proper to the Aryan tribe seem to swell and boil in the hot air of India; its immoderate vistas, the monstrously fertile power of its soil, the mirages of its trembling atmosphere, the horror of its black night full of sounds — all this gave food for insane mythological creation, all this hyperbolised every thought, every feeling. The Brahmin was proud of his exceptional position: keeper of the race, friend of the gods, physician and engineer — he looked down upon kings with their purple, their pearls and their sharp swords. What were those goods to him? He was king of kings. Soon he would become master of the gods themselves.

> Russian: В благоговении к брахману сказалась жажда расы спастись. Надо помнить, что спасение расы означало сохранение ее господствующего положения. Гибель военного превосходства, как результат смешения каст, был бы гибелью арийской аристократии. Она сплотилась вокруг Вед, законов Ману и их толкователей-мудрецов, как вокруг палладиума. Это дает страшную силу в руки брахманов. Они растут необычайно в собственном мнении. Бога тое воображение и острая мысль, присущая арийскому племени, как бы вздуваются и кипят в горячем воздухе Индии; ее непомерные картины, чудовищно плодородящая сила ее почвы, миражи ее трепетной атмосферы, ужас ее полной звуков черной ночи — все это дало пищу для безумного мифологического творчества, все это гиперболизировало всякую мысль, всякое чувство. Брахман был горд своим исключительным положением: хранитель расы, друг богов, врач и инженер — он смотрел сверху вниз на царей с их пурпуром, жемчугами и острыми мечами. Что ему эти блага. Он царь царей. Скоро он станет господином самих богов.

[¶10] The legend of the struggle of the Brahmin and the king is characteristic. A certain king wanted to take a cow from a Brahmin, but the Brahmin enfeebled the hands of the king's servants with a glance and did not give up the cow. The king was offended. But feeling that ordinary weapons were blunted against the magic circle drawn by wizard power around the venerable elder, he resolved to take vengeance on him by attaining magical power equal to his. And so for a year the king fasted, tasting no food. And then, proud of his ascetic merits, he threw a spear, but it fell at the venerable feet of the elder. Enraged, the king fasts for ten years, taking neither food nor drink. From all lands pilgrims flock together and marvel at the saint sitting motionless beneath the sycamore. After ten years the king rose and threw a spear at the Brahmin. At the mighty blow the mountains trembled, but the spear lay obediently at the feet of the holy elder. In the impulse of his immeasurably passionate soul the king fasts for a hundred years, taking neither food nor drink and restraining his breath. Then earth and heaven were shaken. Indra summoned the gods to council. "Have you heard of the hermit?" asked Mahadeva: "he is now stronger than we are. The stars fall to adorn his sandals, the earth trembles with reverence: nothing is impossible for him." And the king rose and went to the Brahmin, embraced his knees and, hiding his face in his garments, whispered shamefacedly: "My father, forgive me my long anger, and show me a great mercy: receive me into the holy caste, as the last of the Brahmins."

> Russian: Характерна легенда о борьбе брахмана и царя. Один царь хотел отнять корову у брахмана, но брахман взором обессилил руки слуг царевых и не дал коровы. Царь обиделся. Но чувствуя, что обычное оружие тупится о магический круг, описанный волшебною силой вокруг достопочтенного старца, он решил отомстить ему, достигши равной с ним магической силы. И вот год постился царь, не вкушая никакой пищи. И потом, гордый своими аскетическими заслугами, он бросил копье, но оно упало к достопочтенным ногам старца. Взбешенный царь постится 10 лет, не принимая ни пищи, ни питья. Со всех стран стекаются паломники и дивятся святому, недвижно сидящему под сикоморов. По истечении 10 лет встал царь и бросил копье в брахмана. От могучего удара дрогнули горы, но послушно легло копье у ног святого старца. В порыве своей без мерно страстной души царь 100 лет постится, не приемля ни пищи, ни питья и воздерживаясь от дыхания. Тогда земля и небо поколебались. Индра созвал богов на совет. «Слышали вы о пустыннике? спросил Магадева: он сильнее теперь нас. Звезды падают, чтобы украсить его обувь, земля трепещет от благоговения: нет для него ничего невозможного». И встал царь и пошел к брахману, обнял его колена и, скрыв лицо свое в одеждах его, стыдливо прошептал: «Отец мой, прости мне долгий гнев мой, и окажи мне великую милость: прими меня в святую касту, как последнего из брахманов».

[¶11] Needless to say, there is no legend in world literature more full of unbridled priestly pride. Only the Brahmin knew how to bring sacrifice to the gods. A correctly brought sacrifice, as the proud priest asserted, is always mighty. No room is left for the caprice of the gods. To the entreaties sent up in the language of the Vedas at a correctly performed sacrifice — they are compelled to submit. This proposition, this dogma, drives the Brahmin's thought onward. He already feels himself master of the world. The elemental gods are his servants. He assures others of this, and himself too. He has subjected to himself the gods of heaven and earth by the power of other gods, the gods of sacrifice: Agni, Soma, Brahman. These three are therefore stronger than all the rest. The ritual gods are higher than the cosmic gods. Agni (fire) is mysterious and pure, he is akin to spirit. Still more akin to it is Soma (the intoxicating drink). Does not some strange and merry spirit enter into a man when he drinks this wondrous liquid? But most spiritual of all is "Brahman" — the word, the power of the incantation. The Logos is already being raised to the throne of the world. The word is a creative force. Despised labour lies somewhere far from us now: no — the divined word, mighty, magical — gives the key to power over the universe. The bearer of the incorruptible, spiritual, rational Brahman-logos is the bodily Brahmin — the priest. The Logos lives in him. Who then is he? Who is this that lives in the breast, or the head, of the sage who knows the incantations before which Indra trembles? It is not the pitiful body that dies and turns to dust. It is a part of the divine Logos, a particle of the almighty, undying spirit. Where is it, in what? It is atman, breath, the invisible principle of life, the I of my I — elusive, other, utterly different from thingness, pure thought distinct from every particular thought, as a bottle is distinct from the liquid: to grasp it one must pour out every liquid and leave the vessel empty: drive, drive out thought, so that thought may remain. Do not think about this or that, about anything — but think. This is outside life; this is no longer life. This is above life. This is essence without attributes, this is form without content. A later Indian philosopher formulates thus the logical operation by which a man hopes to grasp his religion of pure spirit, to catch the state that would make him master of the world and its seductions — an operation which in fact carries him with the force of a maelstrom into the abyss of nihilism and death:

> Russian: Нечего и говорить, что в мировой литературе нет легенды, более полной необузданной жреческой гордости. Только брахман умел принести богам жертву. Правильно принесенная жертва, как утверждал гордый жрец, всегда могуча. Для каприза богов не остается места. Мольбам, воссылаемым на языке Вед при правильно совершаемой жертве — они вынуждены повиноваться. Это положение, этот догмат толкает мысль брахмана. Он уже чувствует себя господином мира. Стихийные боги его слуги. Он уверяет в этом других и себя самого. Он подчинил себе богов неба и земли силою других богов, богов жертвоприношения: Агни, Сомы, Брахмана. Эти три стало быть сильнее всех остальных. Ритуальные боги выше богов космических. Таинственен и чист Агни (огонь), он родствен духу. Еще роднее ему Сома (пьянящий напиток). Разве не вселяется какой-то странный и веселый дух в человека, когда он пьет эту диковинную жидкость? Но духовное всех «Брахман» — слово, сила заклинания. Логос уже возводится на трон мира. Слово есть творящая сила. Пренебреженный труд лежит где-то далеко от нас теперь: нет, угаданное слово, мощное, магическое — дает ключ к власти над вселенной. Носителем без тленного, духовного, разумного Брахмана-логоса является телесный брахман-жрец. Логос живет в нем. Кто же он? Кто это живет в груди, или голове мудреца, знающий заклинания, перед которыми Индра трепещет? Это не жалкое тело, которое умирает и обращается в тлен. Это часть божественного Логоса, частица духа всемогущего, неумирающего. Где она, в чем? Это Атман, дыхание, незримый принцип жизни, я моего я, неуловимое, другое, совершенно отличное от вещности, чистая мысль, отличная от всякой частной мысли, как бутылка от жидкости: чтобы постичь ее, нужно вылить всякую жид кость, оставить сосуд пустым: гони, гони мысль, чтобы осталась мысль. Не думай ни о том, ни об этом, ни о чем, но думай. Это вне жизни, это не жизнь больше. Это выше жизни. Это сущность без атрибутов, это форма без содержания. Позднейший индусский философ так формулирует логическую операцию, при помощи которой человек надеется постичь свою религию чистого духа, поймать то состояние, которое сделало бы его господином мира и его соблазнов, операцию, которая на деле несет его с силою мал стрёма в пучину нигилизма и смерти:

[¶12] "The sage rises above the idea of form; the idea of individual being disappears for him; he grasps that there are no differences; he arrives at the conclusion that there exists only infinity in space. And he stops."

> Russian: «Мудрец поднимается над идеей формы, идея индивидуального бытия исчезает для него, он постигает, что различий нет, он приходит к выводу, что существует лишь бесконечность в пространстве. Ион останавливается».

[¶13] "Having risen above the idea of space, he grasps it as a representation of the mind: all is the infinity of mind, he says. And he stops."

> Russian: «Поднявшись над идеей пространства, он постигает его, как представление разума: все есть бесконечность разума, говорит он. И останавливается».

[¶14] "Having risen above the idea of the infinity of mind, he arrives at the conclusion that nothing at all exists: All is nothing, he says. And he stops."

> Russian: «Поднявшись над идеей бесконечности разума, он приходит к выводу, что ничто абсолютно не существует: Все есть ничто, говорит он. И останавливается».

[¶15] "Having risen above the idea of absolute nothing, he arrives at the conclusion that there is neither being nor non-being. And he stops."

> Russian: «Поднявшись над идеей абсолютного ничто, он при ходит к выводу, что нет ни бытия ни не бытия, и останавливается».

[¶16] "Having risen above the level of the absence of both being and non-being, he arrives at the end of the very idea and of every movement of the spirit. Here he stops."

> Russian: «Поднявшись над уровнем отсутствия как бытия, так и небытия, он приходит к концу самой идеи и всякого движения духа. Тут он останавливается».

[¶17] But this terrible logical operation would have had no practical results if it had not been for the invincible weariness of living, struggling and thinking which had seized the Brahmanic aristocracy and the whole of India.

> Russian: Но эта страшная логическая операция не имела бы практических результатов, если бы не непобедимая усталость жить, бороться, мыслить, охватившая брахманскую аристократию и всю Индию.

[¶18] Nietzsche rightly notes, as the foundation of such a doctrine: "two physiological facts: first, an excessive irritability of sensibility, expressing itself in a refined capacity for suffering; secondly, a spiritual over-development, too long a life among concepts and logical procedures, under whose influence the personal instinct paled before the impersonal."

> Russian: Ницше правильно отмечает, как основу подобного учения: «два физиологических факта: во-первых, чрезмерную раздражимость чувствительности, выражающуюся в утонченной способности страдать, во вторых, духовное пере развитие, слишком долгую жизнь среди понятий и логических процедур, под влиянием чего личный инстинкт побледнел перед безличным».

[¶19] But Nietzsche is wrong to think that Buddhism was a reaction against Brahmanism. Nothing of the kind. The ultra-philosophical, ultra-nihilistic tirade quoted above stands precisely in the Buddhist book Saggiti sutta.

> Russian: Но Ницше неправильно думает, будто буддизм был реакцией против брахманизма. Ничуть не бывало. Выше приведенная ультра философская, ультра нигилистическая тирада находится как раз в буддийской книге «Saggiti sutta».

[¶20] Nietzsche strove to raise Buddhism above Christianity, thanks to which he introduced into his book The Antichrist an enormous confusion of concepts and historical facts. In essence, however, his characterisation of early Christianity (the Christianity of Jesus, which he moreover forcibly severs even from the Gospels, constructs quite intuitively and declares equal to Buddhism) relates only indirectly to that religion, but explains as well as could be desired the psychological side of the metaphysical religions, whose logical side is disclosed by the above passage from the Saggiti sutta.

> Russian: Ницше старался возвысить буддизм над христианством, благодаря чему он внес в свою книгу «Антихрист» огромную путаницу понятий и исторических фак тов. В сущности же его характеристика первоначального христианства (христианства Иисуса, которое он впрочем насильственно разрывает даже с Евангелиями, конструирует совершенно интуитивно и объявляет равным буддизму) лишь косвенно относится к этой религии, но как нельзя лучше объясняет психологическую сторону мета физических религий, логическую сторону которых раскрывает вышеприведенный абзац «Saggiti sutta».

[¶21] Nietzsche says: "We are acquainted with the state of morbid irritability of the sense of touch, which in this case shudders at every contact, at every touch of a solid object. Translate such a physiological habitus into the language of its ultimate logic — as an instinctive hatred of every reality, as flight into the 'incomprehensible', the 'inconceivable', as repugnance for every formula, for every concept of time and space, for everything solid, everything that constitutes custom, institution, church; as life in a world with which no reality any longer comes into contact, in an exclusively 'inner' world, the 'true' world, the 'eternal' world… 'The kingdom of God is within you' (Luke 17:21)[E47]…

> Russian: Ницше говорит: «Нам известно состояние болезненной раздражимости чувства осязания, которое в этом случае содрогается от каждого прикосновения, от каждого до трагивания до твердого предмета. Переведите себе такой физиологический Киabitus на язык его последней логики — как инстинктивную ненависть ко всякой реальности, как бегство в «непостижимое», в «непонятное», как отвращение ко всякой формуле, ко всякому понятию времени и пространства, ко всему, что прочно, что представляет собою обычай, установление, церковь, как жизнь в таком мире, с которым уже не соприкасается никакая реальность, в исключительно «внутреннем» мире, «истинном» мире, «вечном» мире… «Царство Божие в вас»…

[¶22] The Brahmins reflected their philosophical conclusions and their whole extraordinary mood into the world and gave it a marvellous interpretation. The essence of the world — the god Brahma — is that pure spirit, that thought free of all content and thinking nothing, which the Brahmin found as the centre of his soul and as a refuge from the seductions of the world, from the too noisy and too bright bazaar of life that had wearied him. Thought is absolutely divine so long as it does not think; spirit is pure and calm so long as it does not dream, does not create, does not desire. But the great Brahma — that potential imagination — filled himself with real ideas and images. This is in essence the fall of Brahma. Brahma created the drowsy dream of life, the illusory, so-called real or material world. In this world, this mirage-maya, there is much that is beautiful, but its separate beauties make it still more pernicious; they do not let the human spirit notice in time the nightmare character of the whole dream, and with a terrible effort of will reject its supposed individual being, and wake upon the bosom of Brahma, in non-being. It is not by dying an ordinary death that one must do this — that is an act within the depths of the same dream — but by tearing oneself out of its bonds with thought: that is the victory. The sacred verse says of this:

> Russian: Философские свои выводы и все свое необычайное на строение брахманы отразили в мире и дали ему изумительное толкование. Сущность мира — бог Брама — это есть тот чистый дух, та чистая от всякого содержания немыслящая мысль, которую брахман обрел, как центр своей души и как убежище от соблазнов мира, от утомившего его слишком шумного и яркого базара жизни. Мысль абсолютно божественна, пока она не мыслит, дух чист, спокоен, пока не грезит, не творит, не желает. Но великий Брама, — это потенциальное воображение, наполнил себя реальными идеями и образами. Это в сущности падение Брамы. Брама создал сонную грезу жизни, призрачный, так называемый реальный или материальный мир. В этом мире, мираже-майе, много прекрасного, но от дельные красоты ее делают ее еще более пагубной, они не позволяют духу человека заметить во время кошмарный характер всего сновидения в целом и страшным усилием воли отвергнуть мнимое свое индивидуальное бытие, проснуться на лоне Брамы, в небытии. Не умереть обыкновенной смертью надо, это акт в недрах все того же сна, а мыслью вырваться из его оков — это по беда. Священный стих говорит об этом:

[¶23] When he is freed from every desire of the heart,

The mortal enters into Brahma here, on earth, already immortal.[E48]

> Russian: Когда он освобождается от всякого желания сердца, Смертный входит в Браму здесь, на земле, уже бессмертный. (Ольденбург. Будда стр. 48).

[¶24] But is this resurrection upon the bosom of Brahma not a complete rejection of life? Of course. The Brahmin thinks he is denying as evil only a part of life — passion, desires, emotions, sensations — but leaving his spirit, his pure reason, to live the more pure a life; yet he is mistaken. His philosophy is a far-reaching extension of the gospel proposition: "if one of thy members offend thee, cut it off and cast it from thee; for it is better that one member perish, than that thy whole body should perish." (cf. Matt. 5:29–30)[E49] The Brahmin found that all the members and all the faculties of his soul offended him; he cut them all off with the spiritual knife and psychologically cast them away. An immobile spirit, he said to himself — a bodiless spirit! But here precisely lies the error. It is life itself, in its passionate impulse, that errs. Seeing that happiness is bound up with moral downfall and with suffering both moral and physical, life in the image of the Indian sage, in search of pure happiness, substituted for it repose — even absolute repose; but repose is the negation of both happiness and life.

> Russian: Но это воскресение на лоне Брамы не есть ли полное отвержение жизни? Конечно. Брахман думает, что он отрицает, как зло, лишь часть жизни — страсть, желания, эмоции, ощущения, но оставляет жить тем более чистою жизнью дух свой, чистый разум, — однако он ошибается. Его философия это “мощно распространенное евангельское положение: «если один из членов твоих соблазняет тебя — отсеки его и отбрось прочь, лучше пусть погибнет один член, чем все тело твое». Брахман нашел, что все члены и все способности души его соблазняют, он все отсек духовным ножам и психологически отбросил. Неподвижный дух, сказал он себе, бестелесный дух! Но тут — то и заблуждение. Это сама же жизнь в своем страстном порыве заблуждается. Видя, что счастье связано с моральным падением и страданием как нравственным, так и физическим, жизнь во образе индусского мудреца, в поисках чистого счастья, подменила его покоем, даже абсолютным покоем; но покой есть отрицание и счастья и жизни.

[¶25] Life as it were set itself the goal of remaining itself — of freeing itself from the body and continuing to vibrate outside the organism, the nerves, the brain; whereas a bodiless spirit does not exist, as music cannot exist without a vibrating body. An immobile spirit, no longer agitated by anything, for every agitation has become pain. But an immobile spirit is its own negation. We call spirit precisely the highest form of our mobility. In a word, here there is a terrible aberration of organic life, trampled by the monstrous results of the unusual functions of its organs. The ideal becomes at last something wholly contemptible. Renan relates: "I saw in an Egyptian village, on the border of the desert, an Eastern saint. For twenty years he had remained there, on the sand, in a sitting posture, plunged in a sombre sleep, no longer seeing, no longer hearing. His legs were dry as the bones of a skeleton. The sun, devouring his skull, had dried up in him all consciousness; he deserved the name of living being far less than a reed or a palm tree."

> Russian: Жизнь как бы поставила целью остаться — собою, освободившись от тела, продолжать вибрировать вне организма, нервов, мозга, — между тем без телесного духа не существует, как не может быть музыки без вибрирующего тела. Неподвижный дух, не волнуемый больше ничем, ибо всякое волнение стало болью. Но неподвижный дух есть собственное отрицание. Мы называем духом именно наивысшую форму нашей подвижности. Словом, тут страшная аберрация органической жизни, попранной чудовищными результатами необычных функций своих органов. Идеалом становится, наконец, нечто в полной мере презренное. Ренан рассказывает: «Я видел в одной египетской деревне, на границе пустыни восточного святого. 20 лет пребывал он здесь, на песке, в сидячем положении, погруженный в сумрачный сон, не видя больше, не слыша. Его ноги были сухи, как кости скелета. Солнце, пожирая его череп, высушило в нем всякое сознание; он гораздо менее заслуживал название живого существа, чем тростник или пальма».

[¶26] "What is the Brahmin's god?" asks Oldenberg — and answers: "The great One, before whom every human striving falls silent, where all colours fade and all sounds die away. There is neither hymn nor prayer, nor hope, nor fear, nor love. Man's gaze is invariably turned inward and strives in the depth of his own being to disclose his I as something eternal, one; in a mysterious word full of deep meaning the thinker, from before whom the veil has been lifted, discovers the secret of the unseen seer, the unheard hearer, for the knowledge of whom the Brahmins leave their property, their wives and children, and wander as homeless beggars over the wide world."

> Russian: «Что такое бог брахмана!» спрашивает Ольденбург, — и отвечает: «Великий Единый, перед которым умолкает всякое человеческое стремление, где блекнут все краски и замирают все звуки. Нет ни хвалебной песни, ни молитвы, ни надежды, ни страха, ни любви. Взгляд человека неизменно обращен внутрь себя и стремится в глубине своего собственного бытия раскрыть свое я, как что-то вечное, единое; в полном глубокого смысла, загадочном слове открывает мыслитель, перед которым было снято покрывало, тайну о не виданном зрителе, не слышанном слушателе, ради познания которого брахманы оставляют свое имущество, жен и детей и бродят без приют ними нищими по белу свету».

[¶27] It is hard to say how widely this doctrine penetrated into the masses, or whether it was widespread at all outside the Brahmin caste. In any case, by this creed only a Brahmin could be saved. Other men and animals had to attain by their merits the right — to be born again into the world in a higher form and at last as a Brahmin. The hierarchy of happiness coincided for Brahmanism completely with the zoological and social-caste hierarchy. Among the people, moreover, the Brahmins maintained all superstitions, pointing to sacrifice — rich, generous sacrifice — as the highest merit in the eyes of the gods. Wealthy people could be saved by sacrifices, Brahmins by knowledge of the Vedas and by reflection. For the rest the path of salvation was in essence closed; they were not interested in them. There was widespread, so to speak, an uncanonised conviction that even a sudra might rise high, but only at the price of unheard-of privations and self-mortifications.

> Russian: Трудно сказать, насколько широко проникло это учение в массы, вообще было ли широко распространено вне касты брахманов. Во всяком случае спастись по этому вероучению мог только брахман. Другие люди и животные должны были своими заслугами добиться права — родиться вновь на свет в высшей форме и, наконец, брахманом. Иерархия счастья совершенно совпадала для брахманизма с иерархию зоологической и социально-кастовой. Среди народа к тому же брахманы поддерживали все суеверия, указывая на жертву, богатую, щедрую, как на высшую заслугу в глазах богов. Люди состоятельные могли спастись жертвами, брахманы — знанием Вед и размышлениями. Для остальных путь спасения был в сущности закрыт; ими не интересовались. Широко распространено было, так сказать, неканонизированное убеждение, что даже сидра может высоко подняться, но только ценою неслыханных лишений и самоистязаний.

[¶28] The revolution of the Buddha was bound up with the rise of the self-consciousness of the middle and lower estates. 26

> Russian: Революция Будды была связана с подъемом самосознания среднего и низшего сословий.

26

[¶29] The Buddhists, adhering philosophically altogether to Brahmanism, first of all vulgarised this doctrine, made it fairly simple and comprehensible to everyone. The path of cognition ceased to be a privilege of the priests. Secondly, they rejected all significance in sacrifices: the path of salvation ceased to be a privilege of the rich. Thirdly, they rejected all significance in asceticism, in the mortification of the flesh: the path of salvation ceased to be a painful privilege of exceptional natures. They rejected superstitions. Far from being, as Nietzsche asserts, a fully positive religion, Buddhism nonetheless strove to fuse its metaphysical doctrine with the psychological experience of each.

> Russian: Буддисты, совершенно примыкая философски к брахманизму, прежде всего вульгаризировали это учение, сделали его довольно простым и понятным для каждого. Путь по знания перестал быть привилегией жрецов. Во-вторых, они отвергли всякое значение за жертвами: путь спасения перестал быть привилегией богатых. В-третьих, они отвергли всякое значение за аскетизмом, за само-умерщвлением плоти: путь спасения перестал быть мучительной привилегией исключительных натур. Они отвергли суеверия. Далекий от того, чтобы быть, как утверждает Ницше, вполне позитивной религией, буддизм все же стремился слить свое метафизическое учение с психологическим опытом каждого.

[¶30] As the path of salvation, leading to birth in new higher forms and at last to liberation, to nirvana, which replaced the return to the bosom of Brahma, there was recommended a poor manner of life and in general the struggle with one's own egoism.

> Russian: Как путь спасения, ведущий к рождению в новых высших формах и наконец к освобождению, к нирване, заменившей собою возвращение на лоно Брамы, рекомендовался бедный образ жизни и вообще борьба со своим Эгоизмом.

[¶31] The hierarchy of salvation ceased to coincide with the social hierarchy. On the contrary, everything was turned upside down. In his beautiful studies of Buddhism Renan says:

> Russian: Иерархия спасения перестала совпадать с общественной иерархией. Наоборот, все было поставлено вверх дном. В своих прекрасных этюдах о буддизме Ренан говорит: …

[¶32] "The success of Buddhism is explained in particular by its attractiveness for the poor. The beggars saw in the new religion a means of livelihood. 27

> Russian: «Успех буддизма объясняется в особенности его привлекательностью для бедняков. Нищие видели в новой религии средство к жизни».

27

[¶33] The monk's garment raised them up and made their poverty respectable. In a certain comedy a gambler who has lost everything consoles himself with the possibility of becoming a Buddhist — "then I shall walk along the roads, holding my head high". Becoming a Buddhist, a slave obtained freedom. A whole mass of legends strives to prove that salvation is easier for the poor man than for the rich. Even the god laments his high origin: 'For the high-born salvation and the religious life are hard, for the low-born they are easy.'" 28

> Russian: Одежда монаха подымала их, делала почтенной их нищету. В одной комедии проигравшийся игрок утешается возможностью стать буддистом — «тогда я пойду вдоль до рог, высоко держа голову». Делаясь буддистом, раб получал свободу. Целая масса легенд стремится доказать, что спасение легче для бедняка, чем для богатого. Даже бог оплакивает свое высокое происхождение: «Высоко рожденному трудны спасение и религиозная жизнь, низко рожденному — легки». 28

[¶34] In essence the thought of the Buddhist philosophers went along the same path as the thought of the Brahmins. The pessimistic nihilism of the latter was almost surpassed:

> Russian: В сущности мысль буддийских философов шла по тому же пути, что и мысль брахманов. Пессимистический нигилизм последних был чуть ли не превзойден:

[¶35] "The hermit," says a Buddhist philosophical book, "the hermit, like a bird born in the egg, breaks the shell. I have attained immortality — deep, calm, luminous, beyond thought. Silent I shall remain in the shadow of the forests, in the depth of my own nature. There is no substance. Whoever knows the chain of causes and effects knows also that there is neither being nor non-being."

> Russian: «Пустынник, говорит буддийская философская книга, пустынник, как птица, рожденная в яйце, разбивает скорлупу. Я достиг бессмертия глубокого, спокойного, свет лого, вне мысленного. Молчаливый пребуду я в тени лесов, в глубине собственного моего естества. Нет никакой субстанции. Кто знает цепь причин и следствий, знает также, что нет ни бытия, ни небытия».

[¶36] "Love, sacrifice, self-affirmation have no value whatever; this world does not exist, and the world to come does not exist either. There are no gods. Man is made of four elements; having lived his time, he gives earth to earth and water to water, fire to fire and wind to wind, while his feeling rises into the ether and disperses. Four men carry the coffin, five in all, and they burn the man according to the rites. The bones become white salt, and the body burns in the flame of the pyre. Ignoramus or sage, whoever asserts that something exists — after death you will be destroyed and annihilated."[E50] "The state of freedom resembles dreamless sleep." Hardly can such doctrines bear any other name than that of pessimistic nihilism. Nietzsche, however, finds Buddhism optimistic. On this occasion, incidentally, his opinion is not explained by his extreme subjectivism, for the same thing is striven for in his very interesting work by Prof. Oldenberg. 29

> Russian: «Любовь, жертва, ” самоутверждение не имеют никакой цены; этот мир не существует, будущего мира тоже нет. Нет богов. Человек создан из четырех элементов; прожив свое время, он отдает землю земле и воду воде, огню огонь и ветру ветер, чувство же его подымается в эфире и расплывается. Четыре человека несут гроб, итого их пять, и сжигают человека по обрядам. Кости становятся белой солью, а тело сгорает в пламени костра. Невежда или мудрец, утверждающий, что нечто существует, — после смерти ты разрушишься и уничтожишься». «Состояние свободы похоже на сон без сновидений». Вряд ли подобные учения могут иметь иное название, чем имя пессимистического нигилизма. Ницше находит однако буддизм оптимистическим. На этот раз, впрочем, его мнение объясняется не крайним его субъективизмом, потому что то же стремится доказать в своем весьма интересном труде пр. Ольденбург. 29

[¶37] The point is that, having become widely spread, Buddhism lost its purity. The goal — nirvana — receded into the background, and the path of abstinence and altruism, granting calm of spirit and relative happiness, became everything. Buddhism acquired idyllic features that make it kin to Franciscanism. It lost its tartness and impetuosity, became a slow ascent towards that same nirvana, now gone far away — an ascent not devoid of pleasantness. Its hygienic elements conquered or somewhat pushed aside its metaphysics. In its doctrine that abstinence and the suppression of all excessive emotions, as also contempt for wealth and other worldly affairs, grant a happy frame of mind, Buddhism rested on psychological experience. It is this side of it that for a time conquered almost the whole of India, and it reigns to this day in Ceylon and Indo-China. But in India the simple and harmonious doctrine of the Buddha again receded before the pressure of the higher castes on the one side and of the spirit of superstition and the passion for infinitely tangled and brightly coloured myths on the other. The civilisation of the middle class, the democratic enlightened monarchy of Asoka, collapsed. With it there collapsed, definitively now, every hope of the social and political greatness of India. Incidentally, Asoka's moral dominion too was, as his edicts show, too little warlike and too little self-conscious for that time. Perhaps that is what ruined it.

> Russian: Дело в том, что сделавшись широко распространенным, буддизм потерял свою чистоту. Цель — нирвана от ступила на задний план, путь воздержанности и альтруизма, дарующий спокойствие духа и относительное счастье, сделался всем. Буддизм приобрел идиллические черты, род нищие его с францисканством. Он потерял терпкость и порывистость, стал медленным восхождением к той же нирване, упадшей далеко, восхождением, не лишенным приятности. Его гигиенические элементы победили или не сколько отодвинули его метафизику. В своем учении о том, что воздержание и подавление всяких чрезмерных эмоций, а также пренебрежение богатством и другими делами житейскими — дарует счастливое настроение, — буддизм опирался на психологический опыт. Эта сторона его и победила на время почти всю Индию, она царит и до сих пор на Цейлоне и в Индо-Китае. Но в Индии простое и стройное учение Будды вновь отступило под напором высших каст с одной стороны, духа суеверия и страсти к бесконечно запутанным и ярко-цветным мифам — с другой. Цивилизация среднего класса, демократическая про священная монархия Асоки рухнула. С нею рухнула уже окончательно всякая надежда на социальное и политическое величие Индии. Впрочем и моральная держава Асоки была, как показывают его эдикты, слишком мало воинственна и мало-само-сознательна для того времени. Быть может, это и погубило ее.

[¶38] The spread of Buddhism among the Mongols was accompanied by an astonishing distortion of it, upon which we shall not dwell here.

> Russian: Распространение буддизма среди монголов сопровождалось поразительным его искажением, на котором мы не будем здесь останавливаться.

[¶39] A good characterisation of moderate Buddhism, more or less accommodated to life, is the following page from Renan's book, already cited by us.

> Russian: Хорошей характеристикой умеренного, более или менее приспособленного к жизни буддизма является следующая страница из цитированной уже нами книги Ренана.

[¶40] "The ideal of Asoka, that Buddhist Constantine, is a state religion in whose service there would be numerous officials governing the people for its happiness and instructing it. Respect for every life in general, the prohibition of killing — that is the basis of Asoka's morality. Absolute power is turned to the propagation of useful trees and medicinal herbs, to the planting of gardens to provide shade and rest for men and animals, to the digging of wells and ponds along the roads. The aim of the government is the happiness of men and animals. It is summarised in one of Asoka's stone edicts as follows: 'Thus speaks King Piyadasi, beloved of the gods: religion is excellent. But what is religion? The diminution of evil, the increase of good, piety, charity, truthfulness and purity of life.' Earthly happiness is not despised, though eternal salvation is preferred to it. In any case no rupture is recognised between them: what gives a calm and happy life on earth serves salvation too. In this lies the strength of moderate Buddhism, as of moderate Christianity. But both religions in their moderate expression are nonetheless deprived of creative energy, of any fighting spirit. They are religions of human defence, not of advance. The place of labour is taken by morality — and not the morality of expanding life, but of moderation and mutual pity. Nietzsche's striving to give Buddhism the advantage over Christianity could not lead him to the truth. Christianity even became more active than Buddhism, accommodating itself to the needs of more active races.

> Russian: «Идеал Асоки, этого буддийского Константина — это государственная религия, на службе которой находились бы многочисленные чиновники, управляющие народом для его счастья и поучающие его. Уважение ко всякой жизни вообще, запрет убивать — вот базис морали Асоки. Абсолютная власть обращается на распространение полезных деревьев, врачебных трав, насаждение садов для доставления тени, отдыха людям и животным, на выкапывание колодцев и прудов вдоль дороги. Цель правительства-счастье людей и животных. Оно резюмируется в одном каменном указе Асоки таким образом: «Вот что говорит царь Тядази, возлюбленный богами: религия превосходна. Но что такое религия? Уменьшение зла, увеличение добра, благочестие, благотворительность, правдивость и чистота жизни». Земное счастье не пренебрегается, хотя вечное спасение ему предпочитается. Во всяком случае между ними не признается разрыва: то, что дает спокойную и счастливую жизнь на земле — служит и ко спасению. В этом сила умеренного буддизма, как и умеренного христианства. Но обе религии в их умеренном выражении все же лишены творческой энергии, всякого боевого духа. Это религии человеческой обороны, а не наступления. Место труда занимает мораль, и не мораль расширения жизни, а умеренности и взаём сожаления. Стремление Ницше отдать пре имущество буддизму перед христианством не могло при вести его к истине. Христианство стало даже более активным, чем буддизм, приспособившись к потребностям более активных рас. …

[¶41] Indian philosophical-religious thought created, and brought to the highest purity, a peculiar device for struggling with evil by diminishing man's demands. Later a similar doctrine could be recommended as a moral-hygienic system by the Cynics and Epicureans, with no relation to religion at all. But Indian cynicism is higher and nobler than European cynicism, and more attractive to the human heart, precisely in that it is a religion. And it is not the presence of a deity (Brahma) that matters here. In pure Pali Buddhism God plays absolutely no role. What matters is nonetheless the victorious reconciliation of the laws of life and the laws of the universe. Let life have crippled its ideal by substituting repose for it: in any case the moral law of life — self-redemption, self-liberation, self-purification — is proclaimed in Buddhism the single law of the world. What is the world? — A heap of souls in various stages of salvation, at various distances from luminous repose. Deprived of this metaphysics, Indian philosophy turns into that vulgar hygiene of personal well-being by renunciation of every ideal, which is what cynicism and its forms amount to. The pessimism of Ecclesiastes, the representation of the world as vanity of vanities (Eccl. 1:2; 12:8)[E51], adjoins the philosophy of the Indians only on one side; the latter is deeper. It is after all not simple senseless vanity, but a process of self-purification. On the later philosophy of the Greeks (the Neoplatonists and Neopythagoreans) there are perhaps visible direct Indian influences, though of course the same results might have come about through independent work of thought in the terrible setting of the disintegration of the ancient world. The features of an anticosmic religion of redemption are very noticeable too in the complex and changeable physiognomy of Christianity, especially in some interesting branches of it, such as Manichaeism. The so-called pessimistic philosophy, which found its head in Schopenhauer, is in many respects modernised Buddhism. In general, metaphysical religiosity in our sense of the word raged widely among humanity.

> Russian: Индусская философски-религиозная мысль создала и до вела до высшей чистоты своеобразный прием борьбы со злом путем уменьшения требований человека. Позднее подобное учение могло рекомендоваться в качестве морально гигиенической системы циниками и эпикурейцами без вся кого отношения к религии. Но индусский цинизм тем-то и выше и благороднее цинизма европейского, тем-то и привлекательнее для сердца человеческого, что он есть религия. И не наличность божества (Брамы) важна тут. В чистом далийском буддизме бог не играет абсолютно никакой роли. Важно все-таки победоносное примирение за конов жизни и законов вселенной. Пусть жизнь искалечила свой идеал, подменив его покоем: во всяком случае моральный закон жизни — само-искупление, само освобождение, самоочищение провозглашается в буддизме единственным законом мира. Что такое мир? — Скопище душ в разных стадиях спасения, в разных расстояниях от светлого покоя. Лишенная этой метафизики индусская философия превращается в ту вульгарную гигиену личного благополучия путем отказа от всякого идеала, каким является цинизм и его формы. Пессимизм Экклезиаста, представление о мире как суете сует, лишь одной стороной примыкает к философии индусов, та глубже. Это все же не простая бессмысленная суета, а процесс самоочищения. На позднейшей философии эллинов (неоплатоники и нео-пифагорейцы) заметны, быть может, прямые влияния индусов, хотя, конечно, те же результаты могли бы получиться и путем самостоятельной работы мысли в ужасной обстановке разложения античного мира. Черты анти-космической религии искупления очень заметны и на сложной и изменчивой физиономии христианства, особенно некоторых интересных ветвей его, как напр., манихейства. Т. наз. пессимистическая философия, нашедшая своего главу в Шопенгауeре, во многом является модернизированным буддизмом. Вообще метафизическая религиозность в нашем смысле слова широко свирепствовала среди человечества.

[¶42] Summing it up briefly, one may say — it was the product of despair of transforming the real world, and therefore an impulse to free oneself from it, to save the purest part of life, called spirit, and to migrate with it by all manner of devices into another world, a world absolutely adapted to the life of this pure spirit — a world called nirvana, or by the old name of God.

> Russian: Резюмируя ее кратко, можно сказать — это был продукт отчаяния претворить мир реальный, по рыв поэтому высвободиться из него, спасти самую чистую часть жизни, названную духом, и переселиться с нею путем всяких приемов в иной мир, мир абсолютно приспособленный для жизни этого чистого духа, мир, который называли нирваной или старым именем бога.

[¶43] But it is hard for a man thirsting for living life to hold himself at the height (doubtful, incidentally) of pure spiritualism. Mongrels are born: the striving to preserve the innocence of pure spirituality and to acquire the capital of bodily pleasures. Certain of the gifts of Mammon they wish to carry over to the bosom of God — the Spirit.[E52] This is merely a fall from the height of the religious-philosophical representation of salvation to the level of the vulgar representation: the other world must resemble the earth; it must be a "rose without thorns". And by thorns they count not only sufferings and privations but also labour, struggle, effort, creation: a "rose without thorns" is perfect blessedness. Not long ago I heard an Italian Stenterello (Punch) formulate his ideal: "mangiare bene, bere meglio e fare niente" — "to eat well, drink better and do nothing". Not only the Christian bards of paradise — such as Irenaeus and Lactantius — come close to Stenterello; not only did Mohammed develop and supplement this vulgar ideal; the newest and most refined mystics and spiritualists adjoin it too — Mr Berdyaev, for instance. True, they do not trouble themselves about drink and food, but earthly pleasures in the shining heavens of salvation they are not averse to. "Metaphysics — teaches Mr Berdyaev in his new book 30 — can teach us the consciousness that world-being must be freed from the bonds of 'matter', from the oppressive lawfulness of 'nature', that space and time must disappear like a nightmare. And this fully coincides with the very latest, the most important and most mysterious idea of religious consciousness — the transfiguration of the 'earth', the transfiguration of the 'flesh'. The age-old battle goes on against primary enslavement, enserfment, which we call 'matter', against the limitedness of all space and time — but not against 'earth', not against 'flesh'. There will be an 'earth' transfigured, not shackled by material laws, liberated, timeless and spaceless; there will be a 'flesh' transfigured, not physical but full-blooded, sensuous, mystically voluptuous and eternal, freed from all material bounds. By metaphysics this mystical presentiment may be justified, but it is only in religion that this mystery is grasped. Excellent! Matter is not wanted, but let the flesh remain. Immaterial, unfleshy flesh! Mr Berdyaev is ready to renounce the body, but not sensuality; he even wants to be full-blooded, spacelessly full-blooded!… Apart from the fact that all this is nonsense at which Stenterello himself would have had his ears wither, it is very typical: we have before us the first sign of human parasitism, for the religion described above, striving to tear spirit from matter, is a symptom that, one way or another, nature has killed in these people their human-labour capacity, has made them parasites. The first sign: a rose without thorns — idle blessedness; sensuality is preserved, and very carefully, but about creation, about the growth of forces, there is silence: it will be the life of an animal (spaceless, to be sure, but very fleshy), for whose well-being the master will provide. And the very transformation of the world into a "rose without thorns" will likewise come about apart from human labour. Man's role in it is negligible.

> Russian: Но человеку, жаждущему жизни живой, трудно удержаться на высоте (сомнительной впрочем) чистого спиритуализма. Нарождаются ублюдки: стремление сохранить невинность чистой духовности и приобрести капитал телесных наслаждений. Кое-что из даров мамоны хотят перенести на лоно бога-Духа. Это только падение с высоты религиозно-философского представления о спасении до уровня вульгарного представления: мир иной должен быть похож на землю, это должна быть «роза без шипов». Шипами по читаются при этом не только страдания и лишения, но и труд, борьба, усилия, творчество: «роза без шипов» — со вершенное блаженство. Недавно я слышал, как итальянский Стентерелло (Петрушка) формулирует свой идеал, «mangiare bene, bere megliо e fare niente» «есть хорошо: пить еще лучше и ничего не делать». Не только христианские барды рая — вроде Иринея и Лактанция приближаются к Стентерелло, не только Магомет развивал и дополнял этот вульгарный идеал, к нему примыкают и самоновейшие, у точнейшие мистики и спиритуалисты, вроде напр. г. Бердяева. Правда, о питье и пище они не заботятся, но от земных наслаждений в сияющих небесах спасения они не прочь: «Метафизика — учит г. Бердяев в своей новой книге — нас может научить тому сознанию, что мировое бытие должно освободиться от уз «материи», от давящей нас закономерности «природы», что пространство и время должны исчезнуть, как кошмар. И это вполне совпадает с самой последней, с самой важной и наиболее таинственной идеей религиозного сознания о пре обряжении «земли», преображении «плоти». Идет вековечная битва с первичным порабощением, закрепощением, называемым нами «материей», с ограниченностью всякого пространства и времени, но не с «землей», не с «плотью». Будет «земля», преображенная, не скованная материальными законами, освобожденная, вневременная и внепространственная; будет «плоть» преображенная, не физическая, но полнокровная, чувственная, мистически-сладострастная и вечная, от всяких материальных граней освобожденная. Метафизикой может быть оправдано это мистическое пред чувствие, но только в религии эта тайна постигается. Превосходно! Материи не нужно, но плоть пусть останется. Нематериальная, неплотская плоть! Г. Бердяев готов отказаться от тела, но не от чувственности, он даже хочет быть полнокровным, внепространственно-полнокровным!… Помимо того, что все это чушь, от которой уши завяли бы у самого Стентерелло, это очень типично: на лицо первый признак паразитности человеческой, ибо вышеописанная религия, стремящаяся оторвать дух от материи, — симптом того, что так ли, иначе ли — природа убила в данных людях их человечески-трудовую способность, сделала их паразитами. Первый признак: роза безшиитов — праздное блаженство, сохраняется чувственность и очень заботливо, но о творчестве, о росте сил умалчивается: это будет жизнь животного (хотя и внепространственного, но весьма плотского), о благополучии которого позаботится хозяин. Самое превращение мира в «розу без шипов» так же произойдет помимо труда человеческого. Роль человека при этом ничтожна. 30

[¶44] "For man himself, torn from the Absolute Source of being, it is impossible to attain the transfiguration of the 'earth', its liberation from spaces and times, from shacklement and necessity, and the transfiguration of the 'flesh', the affirmation of its eternal, incorruptible, individual being. But for God all things are possible." (Matt. 19:26)[E53] God will take care of everything.

> Russian: «Для самого человека, оторванного от Абсолютного Источника бытия, невозможно достигнуть преображения «земли», освобождения ее от пространств и времен, от скованности и необходимости, и преображения «плоти», утверждения ее вечного, нетленного, индивидуального бытия. Но для бога все возможно». Бог обо всем позаботится.

[¶45] We shall dwell on the mongrel of metaphysical religion and historicism — on liberal idealism — elsewhere; for now let us pass to another religious representation, the ancestor of more noble modern currents.

> Russian: Мы остановимся на ублюдке метафизической религии и историзма — на либеральном идеализме в другом месте, а теперь перейдем к иному религиозному представлению, предку более благородных современных течений.

## 20. Mazdeism

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/20/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/20/#p-N

[¶0] Stenterello's ideal — "to eat, drink and do nothing" — is a vulgar ideal; it is not only, as anyone would say at first glance, an animal ideal — it is far lower than the ideal of a normal animal; it is the ideal of a parasite. There is no doubt that needs, and precisely animal needs, give rise to the movement of that higher spirit of which the spiritualists speak so reverently: needs move progress.

> Russian: Идеал Стентерелло «есть, пить и ничего не делать» — идеал пошлый, он не только, как сказал бы в первую минуту всякий — животный идеал, он гораздо ниже идеала нормального животного, это идеал паразита. Несомненно, что потребности, и именно животные потребности — рождают движение того высшего духа, о кото ром так благоговейно говорят спиритуалисты: потребности движут прогресс.

[¶1] But the needs of a healthy animal organism by no means come down to hunger and thirst. An animal in the happy conditions pictured by Punch's imagination, receiving food and drink in abundance, would find a source of unhappiness in the third condition — doing nothing. A well-nourished organism strives to function widely and freely. If there is no necessity to work, the animal frolics, plays. The expenditure of energy accumulated in potential form becomes a direct necessity, a question of life; fatness and degradation await whoever has not solved this new task of life.

> Russian: Но потребности здорового животного организма вовсе не сводятся к голоду и жажде. Животное, находящееся в счастливых условиях, рисующихся воображению Петрушки, получающее вдоволь пищи и питья-нашло бы источником несчастья третье условие — ничего не делать. Хорошо питаемый организм стремится широко и привольно функционировать. Если нет необходимости работать — животное резвится, играет. Растрата накопленной в потенциальной форме энергии становится прямой необходимостью, вопросом жизни, ожирение и деградация ждут того, кто не раз решил этой новой задачи жизни.

[¶2] The organs of the body are elaborated as instruments for the continuation of life. If life is secured without labour, the organs must still exercise themselves; therefore play is always an imitation of the hunt, of struggle, of labour and so on. Play is pleasanter than labour because there is in it no element of compulsion; it is elaborated according to a plan corresponding to the need. Yet even light fatigue, and sometimes even danger to life, are experienced as a need by an organism armed by heredity for struggle and not struggling. Recall all the forms of modern sport, and the enormous role it plays in the life of the classes freed from labour, or of those given over as a sacrifice to excessively one-sided labour.

> Russian: Органы тела выработаны, как инструменты для продолжения жизни. Если жизнь о без печена без труда — органы должны все же упражняться, поэтому игра всегда есть подражание охоте, борьбе, труду и т. д. Игра приятнее труда потому, что в ней нет элементов принуждения, она выработана по плану, соответствующему потребности. Однако и легкое утомление и иногда даже опасность жизни испытываются организмом, вооруженным наследственностью для борьбы, и не борющимся — как потребность. Припомните все формы современного спорта, и ту огромную роль, которую он играет в жизни освобожденных от труда классов, или тех, кто отдан в жертву через чур одностороннему труду.

[¶3] Only a parasite, only an animal already degraded, which like an aphid is gradually deprived of its mobility and even of its organs, having turned into a "pure stomach", feels no need of activity. In the ideal of the harmonious man, activity enters as an element of the first necessity.

> Russian: Только паразит, только деградировавшее уже животное, которое на подобие тли постепенно лишается своей подвижности и самых органов, превратившееся в «чистый желудок», не испытывает потребности в активности. В идеал гармонического человека активность входит как элемент первой необходимости.

[¶4] If play is higher than labour in its organisation, in its correspondence to given needs (for instance gymnastics), then labour is higher than play in its result. Purposive labour is evidently directed towards the attainment of some good, in general towards improvement. The attainment of a goal determined beforehand as a good gives man (and the animal too) a feeling of deep satisfaction. This feeling is also a weapon in the struggle: the moments of the joy of creation, of the joy of struggle, gradually eclipse with their radiance a multitude of other joys which man has justly called "lower". Successful labour is a source of joy that is durable, healing, developing. The thirst for creation can be erased from the human soul only by degrading man even as an animal. Man is a being armed for struggle, valuing everything as a good for himself or an evil, as something easily and pleasantly assimilated (beauty) or the contrary (ugliness). In the joy before the positive, in his capacity to exult before the good and the beautiful — that is, in the last analysis, before what furthers the growth of that same life and what testifies to a high degree of that development — life has a marvellous weapon, a constant stimulus to struggle and creation. And in the capacity to struggle and create lies the pledge of ever new joys. How far the aesthetic feeling of rapture before beauty, strength and richness is developed in man is evident from the cry of the Roman mob: "Panem et circenses!"

> Russian: Если игра выше труда по своей организованности, по своей со ответственности данным потребностям (прим. гимнастика), то труд выше ее по своему результату. Целесообразный труд направлен, очевидно, на достижение какого-либо блага, вообще на улучшение. Достижение цели, определяемой заранее, как благо, доставляет человеку (животному также) чувство глубокого удовлетворения. Это чувство тоже оружие в борьбе: моменты радости творчества, радости борьбы постепенно затмевают своим сиянием множество других радостей, которые человек справедливо назвал «низшими». Успешный труд — источник радости прочной, целебной, развивающей. Жажду творчества можно вычеркнуть из души человека, только деградировав его даже как животное. Человек, существо вооруженное для борьбы, оценивающее все как благо для себя или зло, как нечто легко и приятно усваиваемое (красота) или наоборот (безобразие). В радости перед положительным, в способности своей ликовать перед добром и красотою, т. е. в конечном счете, перед тем, что способствует росту той же жизни и тем, что свидетельствует о высокой степени этого раз вития, — жизнь имеет чудесное оружие, постоянный стимул к борьбе и творчеству. В способности же бороться и творить — залог новых и новых радостей. Насколько эстетическое чувство восторга перед красотой, силой, богатством — развито в человеке, явствует из клича Римской черни: «Рanem et circenses!»

[¶5] But here the voice of the parasite is already audible: both must be given to him. The worker and the artist want to create both for themselves and for others.

> Russian: Но здесь уже слышен голос паразита: то и другое должны ему дать. Работник и артист хотят то и другое создать для себя и других.

[¶6] So life, animal life, the organs of our body, already sketch before us in the unclear voices of their demands the ideal: nourishment, exercise, creation, rejoicing. But there is no possibility of forgetting among the other needs the need of reproduction. "Love and hunger move the world," said Schiller.

> Russian: Итак жизнь, животная жизнь, органы нашего тела уже рисуют перед нами неясными голосами своих требований — идеал: питание, упражнение, творчество, радованные. Но нет возможности забыть среди других потребностей — потребность размножения. «Любовь и голод движут миром», говорил Шиллер.

[¶7] In the philosopher of mystical parasitism there has remained of love only a mystical voluptuousness, pure physiology in its crudest form, despite the addition of the little word mystical. It is the ideal of a kind of onanist. The need of reproduction is infinitely broader. Take an ordinary animal and look: it is the need for closeness with a being of the other sex, the need to please it, to conquer rivals before it, to show off in its eyes; then it is love for offspring, the maternal and in general the family feeling. It would be superfluous to give examples here. Whoever does not know them, let him read Darwin's Sexual Selection.

> Russian: У философа мистического паразитизма от любви осталось одно мистическое сладострастие, чистая физиология в грубейшем виде, несмотря на прибавку словечка-мистическое. Это идеал какого-то онаниста. Потребность размножения бесконечно шире. Возьмите обыкновенное животное и посмотрите: это потребность в сближении с существом другого пола, потребность нравиться ему, победить перед ним соперников, красоваться в его глазах; затем это любовь к потомству, материнское и вообще семейное чувство. Было бы излишне приводить здесь примеры. Кому они неизвестны, пусть прочтет «Половой подбор» Дарвина.

[¶8] How much physical and spiritual beauty does the sexual passion generate. It creates the greatest feeling of organised matter — love in all its ramifications: unsatisfied passion, married love, fatherly and motherly love, filial, brotherly, love for offspring, for kindred, for humanity. It is the first thing to outgrow the individual: passion is stronger than the instinct of life; maternal love, and later love for offspring and for the tribe, likewise conquer egoism. If voluptuousness suffices for the parasite, then the harmonious man needs all the branches of love. Simon, the mysterious rival of Christ, said of God: He is father and son, husband and wife, brother and sister, he is himself and friend.

> Russian: Сколько красоты физической и духовной порождает половая страсть. Она создает величайшее чувство организованной материи — любовь во всех ее разветвлениях: не удовлетворению страсть, любовь супружескую, любовь отцовско-материнскую, сыновнюю, братскую, любовь к потомству, к роду, человечеству. Она впервые перерастает индивид: страсть сильнее инстинкта жизни, материнская любовь, а позднее любовь к потомству, к племени также побеждают эгоизм. Если паразиту достаточно сладострастия, то гармоничному человеку нужны все отрасли любви. Симон, таинственный соперник Христа, говорил о Боге: Он отец и сын, супруг и супруга, брат и сестра, он-сам и друг».

[¶9] Love for offspring is especially important in the religious respect. It opens distant paths to another, marvellous, and of course wholly "animal" feeling — hope. If I was not happy, then perhaps my son will be, my grandson. If I did not conquer, then a conqueror will rise out of my seed. This loving identification of oneself with the kindred, this we that conquers death and time — was especially proper to the Jewish people. It lived in them with such force that the Jew at first passed by another possibility of consolation and hope — the idea of personal immortality, of another world, an idea flowing from badly interpreted facts, hallucinations and dreams.

> Russian: Любовь к потомству особенно важна в религиозном отношении. Она открывает далекие пути другому, чудному и конечно совершенно «животному» чувству-надежде. Если я не был счастлив, то быть может сын Мой, ВНУК Мой. Если я не победил, то победитель восстанет из семени моего. Это любовное отождествление себя с родом, Это побеждающее смерть и время мы-было особенно присуще еврейскому народу. Оно жило в нем с такою силою, что еврей прошел было мимо другой возможности утешения и надежды-идеи личного бессмертия, иного мира, идеи, вытекающей из дурно истолкованных фактов, галлюцинаций и сновидений.

[¶10] "We are saved by hope," says the Apostle Paul. (Rom. 8:24)[E54] Two peoples expressed this truth with enormous force — the Israelite and the Persian. Both pictured this hope as realised by distant descendants. To this day they dispute which of these two great peoples, so closely bound by love of ancestors and descendants, is the true creator of messianism, and with it of the philosophy of history. We shall have to recall the distinguishing features of the historico-religious conception of each. The Jews undoubtedly possessed a more solid feeling for the species. This is proved by the fact that there was no people more indifferent to the life beyond the grave. Amid all his sufferings the Jew looked forward and was consoled by the radiant destiny of his grandson. To die was not terrible to him. "He died, sated with life" (cf. Gen. 25:8; 35:29)[E55] — the constant end of ideal Jews. The Bible is the best illustration of the new ideas of the esteemed Professor Mechnikov. But to die childless was terrible to the Jew. A more terrible punishment he did not know. The Persian was evidently far more individualised, religiously egoistic. He did not pass by the convenient possibility of transferring the solution of the painful questions of life — into another life.

> Russian: «Мы спасены в надежде» говорит апостол Павел. Два народа с огромной силой высказали эту истину — израильский и персидский. Тот и другой рисовали эту надежду, как осуществляемую далекими потомками. До сих пор спорят, кто из этих двух великих народов, столь тесно связавших любовью предков и потомков, является истинным создателем мессианизма, а с ним и философии истории. Нам придется напомнит черты различия историко-религиозной концепции тех и других. Евреи бесспорно обладали более прочным чувством вида. Это доказывается тем фактом, что не было народа более равнодушного к загробной жизни. Среди всех страданий еврей смотрел вперед и утешался лучезарной судьбой внука. Умереть не было ему страшно. «Умер пресыщенный жизнью» — постоянный конец идеальных евреев. Библия лучшая иллюстрация к новым идеям уважаемого профессора Мечникова. Но умереть бездетным было страшно еврею. Более страшного наказания он не знал. Перс был очевидно гораздо более индивидуализирован, религиозно эгоистичен. Он не прошел мимо удобной возможности перенести решение мучительных вопросов жизни — в жизнь иную.

[¶11] But the very proclamation of the illusion of existence beyond the grave as an "indubitable fact" takes on a different character among metaphysical peoples and among practical peoples.

> Russian: Но само провозглашение иллюзии загробного существования «фактом несомненным» принимает у народов метафизических и народов практических различный характер.

[¶12] Discouraged by the overwhelming nature of the conquered land, the Indian withdrew into himself. Another world, another life he proclaimed the only real one, and living, genuine life a mirage. The Persian counted reality the centre of the world. The conquest of nature, the transformation of blessed Iran into a flowering garden of joy, did not seem to him unattainable. He loved labour. He valued his brother — man, and his descendant, as a labour-force, as co-workers in his building — and therefore he used the life beyond the grave only as an instrument of morality and discipline: he who laboured, loved and was truthful will be happy after death; the liar, the idler and the man of violence will be punished. In beautiful images the author of the twenty-second Yashta depicts his ideal and with it his faith in retribution beyond the grave: "At the end of the third night (after death), when it begins to grow light, the soul of the believer seems to see his own conscience coming to meet him in the form of a luminous maiden, in white raiment, strong, slender, noble, with a proud bearing and as beautiful as one can possibly imagine.

> Russian: Обескураженный подавляющей природой завоеванного края индус — ушел в себя. Иной мир, иную жизнь он провозгласил единственно настоящей, а живую подлинную жизнь-миражем. Перс — действительность счел цент ром мира. Покорение природы, превращение благословенного Ирана в цветущий сад радости, не казалось ему недоступным. Он любил труд. Он ценил брата-человека и потомка своего, как рабочую силу, как сотрудников в своем строительстве, — поэтому загробную жизнь он использовал только, как орудие морали и дисциплины: трудившийся, любивший, правдивый будет счастлив после смерти; лжец, лентяй и насильник будут наказаны. В прекрасных образах рисует свой идеал и вместе свою веру в загробное воздаяние автор ХХII Яшты: «В конце третьей ночи (после смерти), когда начинает рассветать, душе верующего кажется, будто его собственная совесть идет навстречу ему в виде девы светлой, в белом одеянии, сильной, стройной, благородной, с горделивой осанкой и такой прекрасной, как только можно пред ставить себе.

[¶13] And when the soul of the believer turns to her with the question: 'Who art thou, maiden, most beautiful of all that I have ever seen?' she will answer him: 'O thou youth who thoughtest only good things, who spokest and didst only good and pious things, I am thine own conscience. All loved thee for thy greatness, goodness, tenderness, victorious strength and freedom from sorrow; as such I appear to thee. When thou sawest a man mocking (holiness) and practising idolatry, or pushing away the poor man and shutting the door on him, then thou didst sit singing psalms and glorifying the son of the Lord, and gladdening with alms the neighbour and the stranger. They loved me — thou madest me lovelier; I was beautiful — thou madest me more beautiful still by thy good thoughts, good words and good deeds. And from henceforth men worship me.'"

> Russian: И когда душа верующего обратится к ней с вопросом: «Кто ты, дева, самая прекрасная из всех, какую я когда-либо видел?» то она ответит ему: «О, ты, юноша, мысливший только о добром, говоривший и делавший только доброе и благочестивое, я — твоя собственная совесть. Все любили тебя за твое величие, доброту, нежность, победоносную силу и свободу от печали, такою же являюсь тебе. Когда ты видел человека насмехающегося (над святынею) и занимающегося идолопоклонством или отталкивающего бедного и запирающего дверь от него, тогда ты садился, воспевая псалмы и прославляя сына Господа и милостыней радуя ближнего и дальнего. Меня любили, ты сделал меня еще милее, я была пре красна, ты сделал меня еще прекраснее своими добрыми мыслями, добрыми словами и добрыми делами твоими. И отныне люди поклоняются мне».

[¶14] But the peculiarity of the Persian was the harmonious fusion of the religion of progress and the religion of immortality. Labouring and warlike progress must end in complete victory. So unshakeably did the Persian believe in the flowering season of his civilisation. Then both heaven and earth and all the laws of the world will be changed to the root. Death will be destroyed. All the dead will rise again. They will rise not in spirit but really, in the body, which will have become eternal. The Persian did not look upon matter, upon flesh, as something base. If he thirsted for a new life, it was for a real one, not a phantom one, and he created the beautiful idea of resurrection from the dead in the flesh. The Jews and the Christians undoubtedly borrowed this idea from the Persians. Universal immortality became the reward for labour. Take self-sacrificing part in the common building, and you will rise in the flesh to make use of the fruits of your hands. You build for yourself. And note — not in the heavens, but on earth.

> Russian: Но особенностью перса было гармоническое слияние религии прогресса и религии бессмертия. Трудовой и боевой прогресс должен закончиться полной победой. Так непоколебимо верил перс в цветущую пору своей цивилизации. Тогда и небо, и земля, и все законы мира будут в корне изменены. Смерть будет уничтожена. Все умершие воскреснут. Воскреснут не духом, а реально телом, ставшим вечным. Перс не смотрел на материю, на Плоть, как на нечто низкое. Если он жаждал новой жизни, то реальной, а не призрачной, и он создал красивую идею воскресения из мертвых плотью. Евреи и христиане бесспорно позаимствовали эту идею у персов. Общее бессмертие становилось наградою за труд. Участвуй самоотверженно в общем строительстве, и ты плотью воскреснешь для пользования плодами рук твоих. Ты строишь для себя. И заметьте — не на небесах, а на земле.

[¶15] Everything that furthered the building: unions, methods of labour, tools, useful animals, land, sun, rain and so on, as also all the virtues of cooperation — discipline, industriousness, truthfulness, justice, knowledge and so on — was naturally declared good; everything in the order of nature and morality that hindered labour and building was declared evil. The whole world was taken as a struggle between good and evil. Both were fixed by the Persians in hosts of spirits surrounding the luminous Ahura Mazda and the black Ahriman. Divine help was assured to the labouring man. But feeling deeply man's leading role in this struggle, the Persians made the true commander of the good, of the beneficent forces of earth and heaven, in the days of the decisive battle — man — the Saviour, the personification of the forces and capacities of generations to come.

> Russian: Все, что способствовало строительству: союзы, приемы труда, орудия, полезные животные, земля, солнце, дождь и пр., а также все добродетели сотрудничества: дисциплина, трудолюбие, правдивость, справедливость, знание, и пр. объявляли естественно добром, все в порядке природы и нравственности, мешавшее труду и строительству — объявлялось злом. Весь мир принимался за борьбу между добром и злом. То и другое персами фиксировалось в сонмах духов, окружавших светлого Атру-Мазду и черного Атру-Майнью. Божественная помощь была обеспечена за трудящимся человеком. Но глубоко чувствуя главенствующую роль человека в этой борьбе, персы сделали истинным полководцем добра, благих сил земли и неба в дни решительного сражения — человека — Спасителя персонификацию сил и способностей грядущих поколений.

[¶16] Following the victory, all rise again — all are forgiven. Evil is utterly annihilated, drowned, disappears in the ocean of light. Not only men are forgiven but the evil spirits too. They are not killed — that would be half a victory; beneath the feet of those blessed in paradise no prison of hell shudders with groans and convulsions — the evil spirits are turned to good. Only Ahriman dies. For he is the absolute minus, absolute nothing, death; he lived a phantom life so long as he could destroy, but now being, life, triumphs everywhere, and there is no corner left for darkness. Nirvana itself, so dear to the Indian, is declared phantom and definitively expelled from the universe. Maya itself — living, rosy, smiling, sweet — triumphs everywhere.

> Russian: Вслед за победой — все воскрешают, — все прощены. Зло совершенно уничтожается, утопает, исчезает в океане света. Прощаются не только люди, но и злые духи. Они не убиваются, это было бы пол-победы, под ногами блаженствующих в раю не содрогается стонами и судорогами темница ада, — злые духи обращаются на благо. Только Атра-Майнью умирает. Ведь он есть абсолютный минус, абсолютное ничто, смерть, он жил призрачной жизнью, пока мог разрушать, но теперь всюду торжествует бытие, жизнь, нет ни уголка для тьмы. Именно Нирвана, дорогая индусу, объявляется призрачною и окончательно изгоняется из вселенной. Именно Майя, живая, розовая, улыбающаяся, сладкая-торжествует по всюду. л.

[¶17] The doctrine of reward and punishment beyond the grave, developed in detail by the Persians, was evidently necessary, or at least useful, for broad social cooperation. It maintains discipline by acting on the imagination of the most vicious members of society. In our modern view this doctrine, which forms an important side of the Christian religion too, is one of the very lowest sides of religious world-feeling in general. In it we see not the flight of fantasy of a suffering man thirsting for happiness, but a calculating construction meant to paralyse vices by physical fear and the promise of reward — and incidentally to paralyse individual freedom too. The destruction of the representation of hell and paradise marks a great step forward in the development of man's inner freedom. The strengthened feelings of rejoicing before the good created wholly or partly by man's efforts, and of grief over the evil done to life and development — these prove sufficient forces; a man is deeply insulted to hear that he is to be rewarded for the first and punished with unheard-of, barbarous cruelty for the second. God the judge, God the policeman, God the executioner becomes unnecessary and at the same time repulsive.

> Russian: Учение о награде и наказании за гробом, подробно развитое персами, было очевидно необходимо, или по край ней мере полезно для широкого социального сотрудничества. Оно поддерживает дисциплину, действуя на воображение наиболее порочных членов общества. На наш современный взгляд это учение, составляющее важную сторону и христианской религии, одна из самых низших сторон религиозного миро-чувствования вообще. В нем мы видим не полет фантазии страдающего, но жаждущего счастья человека, а расчётливое построение, долженствующее физическим страхом и обещанием награды парализовать пороки, а кстати и индивидуальную свободу. Уничтожение представления об аде и рае знаменует большой шаг вперед в развитии внутренней свободы человека. О крепыши чувства раздевания перед благом, созданным всецело или отчасти усилиями человека, скорби по поводу причиненного жизни и развитию зла — оказываются силами довлеющими; человек глубоко оскорбляется, слыша, что его хотят наградить за первое и с неслыханной, варварской жестокостью карать за второе. Бог судья, бог полицейский, бог палач становится ненужным и вместе с тем отвратительным.

[¶18] Persian thought itself conquered this construction by its own higher idea of the resurrection of living flesh into eternal life and of the forgiveness of sinners.

> Russian: Персидская мысль сама победила это построение своею более высокой идеей о воскресении живой плоти в жизнь вечную и о прощении грешников.

[¶19] Mazdeism in this case is positively and indisputably higher than Christianity. It still supposes a purgatory, as a kind of bath of almost voluntary suffering to wash the filth of vice from the face of the sinner, so that he may walk without shame beside his luminous brothers the righteous; but the idea of an eternal torture-chamber Mazdeism resolutely casts aside. The loving lips of Jesus, if we believe the Gospels, uttered mercilessly cruel, bestial words about "the fire that is not quenched, the worm that dieth not" (Mark 9:48)[E56], about "gnashing of teeth" (e.g. Matt. 8:12)[E57] for eternal ages. And all this will be done by the will of the Father, whom we are to imitate[E58]. Imitating him as far as we can, we weak mortals could only roast heretics alive and boil soup from witches. The loving father was logically transformed in the Calvinists into a capricious and inexorable tormentor. Ormuzd torments no one. He leads all to the good, to happiness, to the light. If there is suffering on the way — it is because the power of evil outside oneself and in oneself must be overcome. Suffering is the purification of the world. Ormuzd himself suffers for his children and himself struggles — but he is truly good.

> Russian: Маздеизм в этом случае положительно и бесспорно выше христианства. Он еще предполагает чистилище, как своего рода баню почти добровольного страдания для омовения грязи порока с лица грешника, чтобы можно ему было не стыдясь идти рядом со светлыми братьями-праведниками, но идею вечного застенка маздеизм решительно отметает. Любвеобильные уста Иисуса, если верить Евангелиям, произнесли беспощадно — жестокие, зверские слова об «огне, который не угасает, о черве, который не умирает», о «скрежете зубовном» на вечные времена. И все это будет сделано по воле Отца, которому мы должны подражать. Посильно подражая ему, мы, слабые смертные, могли только жарить живьем еретиков и варить суп из ведьм. Любвеобильный отец логически превратился у кальвинистов в капризного и неумолимого мучителя. Ормузд никого не мучит. Он ведет всех ко благу, к счастью, к свету. Если на пути есть страдание-то потому, что надо побороть силу зла вне себя и в себе. Страдание — очищение мира. Сам Ормузд страдает за своих детей и сам борется — но он воистину благ.

[¶20] But the idea of personal resurrection too does not fit within the framework of the modern scientific world-view. For modern consciousness, the promises of religion that clearly contradict science, or are infinitely different from its language and its assertions, prove too fragile and light-weight. No educated man, strictly speaking, believes in personal resurrection, even if he tries to assure himself and others that he does. If he builds the edifice of his religion on this sand[E59], then in moments of sincere reflection, seeing how the edifice sways and creaks under the pressure of the cold waters of thought, he will live through torments worse than death — the torments of parting with a phantom of eternal life, and not with a brief life. Let us not wish those torments of poisonous doubt even on the bitterest enemies of truth.

> Russian: Но и идея личного воскресения не умещается в рамках современного научного миросозерцания. Для современного же сознания обеты религии, явно противоречащие науке или бесконечно отличные от ее языка, ее утверждений, оказываются слишком хрупкими и легковесными. Ни один образованный человек, строго говоря, не верит в личное воскресение, если даже и старается уверить себя и других, будто верит. Если он построит здание своей религии на этом песке, то в минуты искреннего раздумья, видя, как шатается и скрипит это здание под напором холодных вод размышления, он переживет муки, худ шия смерти, муки расставания с фантомом вечной жизни, а не с жизнью краткой. Не пожелаем этих мук ядовитого сомнения даже злейшим врагам истины.

[¶21] But if faith in personal resurrection is already impossible for the sceptical soul of modern man, then on the other hand it is also not necessary. The genius of Mazdeism reckoned with the organism's thirst to prolong indefinitely its own existence and to foretaste the coming sweet fruits of its labours, ripening at some time, awaiting him personally as pleasures. But the Jews, right up to their acquaintance with Persian religiosity, dreamed only of happiness for their descendants. Tribal egoism is now melting away; the international idea of the brotherhood of all men has been proclaimed by Christianity, by science, and by the grown feeling of sympathy. The coming humanity will replace the coming Jewry. The chief thing is the gradual growth of the feeling of the connection of the whole species. This feeling goes parallel with the feeling of collective building. An English proverb says: "have a child, or write a book, or plant a tree." That is the new immortality.

> Russian: Но если вера в личное воскресение невозможна уже для скептической души современной — то она с другой стороны и не необходима. Гений маздеизма считался с жаждой организма продлить неопределенно собственное существование и предвкушать грядущие, когда-то со зреющие сладкие плоды трудов своих, как наслаждения ожидания лично его. Но иудеи вплоть до знакомства с персидской религиозностью мечтали только о счастье для своего потомства. Племенной эгоизм тает теперь, интернациональная идея братства всех людей провозглашена, и христианством, и наукой, и выросшим чувством симпатии. Грядущее человечество заменит собой грядущее иудейство. Самое главное — это постепенный рост чувства связи всего вида. Чувство это идет параллельно с чувством коллективного строительства. Английская пословица говорит: «имей ребенка, или напиши книгу, или посади дерево». Вот но вое бессмертие.

[¶22] In all strong communities (among the Greeks, especially among the Romans) the personality went deeply into national building, sacrificed itself for the whole, for the future, for the City, the Empire, without effort and joyfully; our future was experienced as one's own, because the "I" was acknowledged a part of the whole. Plato, a child of decadence, despite his doctrine of the immortality of the soul, said that a noble man must leave a trace of himself either in the memory of friends or in a book. The thirst for personal immortality, the overvaluation of one's own I, grows with the decline in strength of this or that community dear to man. Individualism is the offspring of social decadence. In its great epochs, art developed organically. Artists knew how to subordinate their individuality to the common aim and elaborated a great style. The epoch of the Renaissance is considered deeply individualistic.

> Russian: Во всех сильных общинах, (у эллинов, особенно у римлян) личность глубоко уходила в национальное строительство, без усилий, радостно жертвовала со бою для целого, будущего, Города, Империи; наше будущее испытывалось как свое собственное, потому что «я» признавалось частью целого. Платон, дитя декаданса, несмотря на свое учение о бессмертии души, говорил, что благородный человек должен оставить след по себе или в памяти друзей или в книге. Жажда личного бессмертия, переоценка собственного я растет с падением силы той или иной дорогой человеку коллективности. Индивидуализм — порождение социального декаданса. В великие эпохи искусства оно развивалось органически. Художники умели подчинить свою индивидуальность общей цели и вырабатывали великий стиль. Эпоха Ренессанса считается глубоко индивидуалистической.

[¶23] Its best fruit was art: and here we see two signs of the capacity to detach oneself, not to seek originality at any cost (the vice of our art), but in collective work to be able to take one's own note harmonising with the whole choir — two signs: the existence of successively developing schools, and great architecture. The artists of the Renaissance consciously begin where the preceding generation ended; helping one another, they seriously and at times deeply self-sacrificingly concern themselves with the development of the object, of art. Beginning with Petrarch, the thirst for immortality decisively acquires the character of a thirst for glory, for good memory among posterity.

> Russian: ее лучшим плодом было искусство: и тут мы видим два признака умения от репиться от себя, не искать оригинальности во что бы то ни стало (порок нашего искусства), а в коллективной работе уметь взять свою гармонирующую со всем хором ноту, эти два признака-существование последовательно развивающихся школ и великой архитектуры. Художники Ренессанса сознательно начинают там, где кончило предыдущее поколение; помогая друг другу, они серьезно и подчас глубоко самоотверженно заботятся о развитии объекта, искусства. Начиная с Петрарки, жажда бессмертия решительно приобретает характер жажды славы, доброй памяти в потомстве. ч.

[¶24] At the present time only science really progresses; art is living through a time of discord and decline. And in science we see the same succession, the same building; and among scholars there is the greatest number of men selflessly believing in progress, living the life of their object, of science.

> Russian: В настоящее время только наука действительно прогрессирует, искусство переживает время разброда и упадка. И в науке мы видим ту же последовательность, строительство, и в среде ученых наибольшее число людей беззаветно верующих в прогресс, живущих жизнью своего объекта, науки.

[¶25] Love of the far-off and love of phantoms — that is what Nietzsche proclaimed. By phantoms he understood not chimeras in general but those super-individual beings which in the eyes of the egoist, the individualist, are phantoms, and in the eyes of the true man are essence. To live for science, art, technical progress and so on means to find one's immortality in building. Where thy treasure is, there will thy soul be also. (cf. Matt. 6:19–21)[E60] Leave then the true treasure on earth: your soul will remain on earth with it. Building the wondrous palace of culture, I commune intimately with past and future generations. Cooperating with them, I remain with them so long as their work continues. And already in this life I feel this my immortality. Think about science, its future, the theoretical and practical prospects it opens, and eternity will illuminate your soul for a moment; you will be fused really for one minute with the cognising reason and the creative building of divine humanity. That is why, with the growth of collectivism and of the collectively creative principle, the cult of the future will be cleansed of the egoistic admixture, of the fable of personal resurrection. The new religion of humanity must be free of fantastic postulates; the real prospects of science and of creation, if one enters into them, are more luxurious than any fantasy. Let us be fused with the species, let us struggle for its perfection and its immortality. It — that is thou!

> Russian: Любовь к дальнему и любовь к призракам — вот что провозглашал Ницше. Под призраками он разумел не химеры вообще, а те сверхиндивидуальные существа, которые в глазах эгоиста, индивидуалиста-призраки, а в глазах истинного человека — сущность. Жить для науки, искусства, технического прогресса и т. д. значит найти свое бессмертие в строительстве. Где сокровище твое, там и душа твоя. Оставляйте же истинное сокровище на земле: с ним пребудет на ней и ваша душа. Строя дивный дворец культуры, я интимно обыщусь с прошлым и будущим поколением. Сотрудничая с ними, я остаюсь с ними, пока труд их продолжается. И я уже в этой жизни чувствую это свое бессмертие. Задумайтесь о науке, ее будущем, теоретических и практических перспективах, которые она открывает, и вечность осветит на мгновение вашу душу, вы сольетесь реально на одну ми нуту с познающим разумом и созидающим творчеством божественного человечества. Вот почему с рос том коллективизма и коллективно-творческого начала культ грядущего очистится от эгоистической примеси, от басни о личном воскресении. Новая религия человечества должна быть свободна от фантастических постулатов; реальные перспективы науки и творчества, если вникнуть в них, роскошнее всякой фантазии. Сольемся с видом, будем бороться за его совершенство и его бессмертие. Он — это ты!

[¶26] As useful as the idea of hell and paradise and of personal resurrection was for still weak humanity, so was the idea of the help of the gods. The clear and practical mind of the Persian was equally far from cosmism, which absorbs man and subordinates him to nature, and from a harsh spiritualism that tears the universe into spirit and matter. The Mazdean Persian loves nature, reveres it, finds in it his brothers, patrons and allies — but in it too he finds evil, hostile forces. Likewise in the sphere of spirit he acknowledges as something primordial both the virtues and the vices. Of course fetishism, which exalted this or that phenomenon of nature to the rank of deity, distorted experience and the procedures of labour, abundantly mixing myths and magical practices into them. All that has definitively outlived its time. But apart from this natural distortion, faith in mighty luminous and beautiful allies, with the mysterious, loving and holy Ormuzd at their head — strengthened the confidence of warlike and agricultural Iran in its own forces in the struggle with the elements and the nomads of the country.

> Russian: Так же полезна, как идея ада и рая и личного воскресения, была для слабого еще человечества и идея по мощи богов. Ясный и практический ум перса был одинаково далек и от космизма, поглощающего человека, подчиняющего его природе и от жесткого спиритуализма, разрывающего вселенную на дух и материю. Перс маздеист любит природу, чтит ее, находит в ней своих братьев, покровителей и союзников, но в ней же находит он и зло, силы враждебные. Также и в области духа он признает за нечто изначальное как добродетели, так и пороки. Конечно, фетишизм, возвеличивавший то или другое явление природы до степени божества, искажал опыт и приемы труда, обильно примешивая к ним мифы и магические приемы. Все это окончательно отжило свое время. Но помимо этого естественного извращения вера в могучих светлых и прекрасных союзников с таинственным любящим и святым Ормуздом во главе — укрепляла доверие к своим силам воинствующего и земледельческого Ирана в борьбе со стихиями и кочевниками страны.

[¶27] Mazdeism was the religion of labour in embryonic form; this religion could not fail to be born in the membrane of mysticism. Later man will become convinced that if among the phenomena of nature there are some useful to man and some harmful, some beautiful and some ugly, then there are neither good nor evil ones, for they harm and help without any feeling and calculation. Therefore one cannot revere them, thank them and so on. Fetishism was evaporated out of the human world-view by science. But while the help of the gods was needed, such an expulsion of spirituality from earth, sun, stars, wind, sea, seemed hard and sad. Only when man's own strength began to inspire him with confidence, only in the advanced strata of present-day humanity, did the gods definitively cease to be needed and receive a clean discharge.

> Russian: Маздеизм был религией труда в зачаточной форме, религия эта не могла не родиться в пленке мистицизма. Позднее человек убедится, что если среди явлений природы есть и полезные человеку и вредные, и прекрасные, и уродливые, то нет ни добрых ни злых, ибо они вредят и помогают без всякого чувства и расчета. По этому нельзя благоговеть перед ними, благодарить их и т. п. Фетишизм выпаривался наукой из человеческого миросозерцания. Но пока помощь богов была нужна, такое изгнание духовности из земли, солнца, звезд, ветра, моря, казалось тяжелым и печальным. Только, когда собственная сила человека стала внушать ему доверие, только в передовых слоях человечества настоящего времени боги окончательно перестали быть нужными и получают чистую отставку.

[¶28] Christianity is undoubtedly lower than Mazdeism in the cultural respect. Not for nothing did the emperor Khosrow pour contempt on the Christians. For him these were haters of labour and lovers of idleness, people wallowing in filth, exhausting the flesh by abstinence from the satisfaction of natural needs, turning their life into a petty war with the petty demons that tempted them. To deny that in pure Christianity there is a condemnation of labour, of well-being, of earthly progress — only hypocritical saviours of religion can do that.

> Russian: Христианство несомненно ниже маздеизма в культур ном отношении. Недаром император Хазрой обдавал презрением христиан. Для него это были ненавистники труда и любители праздности, люди, пребывавшие в грязи, изнурявшие плоть воздержанием от удовлетворения естественных потребностей, превращавшие жизнь свою в мелкую войну с искушающими их мелкими бесами. Отрицать в чистом христианстве осуждение труда, благосостояния, земного прогресса — могут только лице мерные спасатели религии.

[¶29] All these typical Marthas, spiritual and secular[E61], exhaust themselves to reconcile Christian world-denial with their philistinism. They deprive labour of religious character, constantly raising their eyes on high and observing that of course the heavenly treasure is higher than the earthly one[E62]; and they cripple Christian consistency for the sake of the practical tasks of life. What is labour, wealth, cares, accumulation, economic activity, if it is not illuminated by the higher idea of movement towards the perfection of the species, towards widened creation, towards freedom, towards a flowering, beautiful, upright life? What are all the labours of man on earth, if they are not understood as building, as the re-creation of the world on the principles of reason for the infinitely widening enjoyment of the beautiful, strong, confident, bold, rational being that man is becoming? Outside these prospects, outside a religious-philosophical understanding of economy — they are only service to Mammon[E63], only vanity of vanities. (Eccl. 1:2; 12:8)[E64] But the angel-like Marthas are afraid to acknowledge labour and wealth as solely saving, because then labour would say: if I alone save, and the goal is in wealth — that is, in the possibility of widely satisfying needs and growing mightily, resting on goods already acquired by labour — then I am master, and wealth belongs to labour, and labour must take it for itself, this its only earthly reward.[E65] "No, no," write the pastors, the professors and the other Marthas: "above all are virtue, modesty, patience, moderation, obedience; for these you will find an incorruptible crown. (cf. 1 Cor. 9:25)[E66] And labour — that is neither here nor there, a temporary occupation in the brief moment of earthly life. One must labour not in order to become rich, to enjoy and to grow, but in order that heaven may be pleased with you. There the spirits will pay. Wealth — it is even harmful. Oh! let us pity the poor millionaires… however will they get into the kingdom of heaven?[E67]" Pitiful Marthas, busied about many things, but timidly glancing sometimes at Christ, now and then running up to him with a kindly word or a complaint against lazy Mary.[E61]

> Russian: Все эти типичные Марфы, духовные и светские, выбиваются из сил, чтобы примирить христианское миро-отрицание со своим мещанством. Труд они лишают религиозного характера, постоянно возводя очи горе и замечая, что конечно небесное сокровище выше земного, а христианскую последовательность они калечат ради практических задач жизни. Что такое труд, богатство, заботы, накопление, хозяйство, если оно не освещено высшей идеей движения к совершенству вида, к расширенному творчеству, к свободе, к цветущей, прекрасной, выпрямлен ной жизни. Что такое все труды человека на земле, если они не поняты, как строительство, как пересоздание мира на началах разума для бесконечно ширящегося наслаждения красивого, сильного, уверенного, смелого, разумного существа, каким становится человек? Вне этих перспектив, вне религиозно-философского понимания хозяйства — они только служение Мамоне, только суета — сует. Но ангела-подобные Марфы боятся признать едино спасающими труд и богатство, потому что тогда труд сказал бы: если я один спасаю, и цель в богатстве, т. е. в возможности широко удовлетворять потребности и мощно расти, опираясь на приобретенные уже трудом блага, — то значит я господин, и богатство принадлежит труду, и труд должен взять его себе, эту свою единственную земную награду. «Нет, нет» пишут пасторы, профессоры и прочие Марфы: «выше всего добродетели, скромности, терпения, умеренности, послушания, за это обрыщете венец нетленный. А труд это так себе, это временное занятие в краткий миг земной жизни. Трудиться надо не для того, чтобы стать богатым, наслаждаться и расти, а для того, чтобы на небе были тобою довольны. Там заплатят духи. Богатство — оно даже вредно. Ох! по жалеем бедных миллионеров… как-то попадут они в царство небесное?» Жалкие Марфы, пекущиеся о многом, но трусливо взглядывающие иногда на Христа, нет — нет подбегающие к нему с любезным словом или жалобой на ленивую Марию.

[¶30] But the labouring man contemptuously thrusts aside the half-hearted botching of Martha and passes by the ecstasies of the exalted Mary[E61]: he builds solidly, broadly. In the labour of building he finds his enjoyment. From the sorrow of life he flees to work, and laying stone upon stone for the royal palace of the divine grandson, his own dear, beloved scion, he says, admiring what is already done and ecstatically completing in fantasy what remains to be done: "If not I, then thou." How much that is sorrowful, dirty, infirm will pass into history when you enter life, radiant new man. But remember that your beauty grew upon my suffering. So do not rest, do not settle upon your laurels, go forward, dream of the most beautiful. There is no limit to our desires. Grow, life; let there be God in the world; let us raise the infinity of the rationally sovereign spirit before the infinite diversity of nature; let there rise upon the beautiful, unimaginable pedestal[E68] of the universe and of the past the shining figure of the man-god, whose beauty only faintly glimmers in my imagination, sweetly stirring my soul — the soul of a half-animal, the soul of your ancestor, poor, infirm, but strong in his faith, equal to you, mighty, harmonious one, equal to you in his longing for the ideal and in his self-sacrificing cry: "Ever forward!"

> Russian: Но трудовой человек презрительно отталкивает половинчатое кропание Марфы и проходит мимо экстазов экзальтированной Марии: он строит прочно, широко. В труде строительства находит свое наслаждение. От скорби жизни бежит к работе и, кладя камень на камень для царского дворца божественному внуку, своему родному, любимому отпрыску, он говорит, любуясь уже сделанным, восторженно довершая в фантазии то, что оста лось сделать; «Если не я, то ты». Как много скорбного, грязного, немощного отойдет в историю, когда ты вступишь в жизнь, сияющий новый человек. Но помни, что красота твоя выросла на моем страдании. Не успокойся же, не почий на лаврах, иди вперед, мечтай о прекрасней пим. Нет предела нашим желаниям. Расти жизнь, да будет Бог в мире; воздвигнем бесконечность разумно. властного духа перед бесконечным разнообразием при роды; да восстанет на прекрасном, необратимом пьедестале универсума и прошлого сияющая фигура человека бога, краса которого лишь слабо мерцает в моем воображении, сладко волнуя мою душу полу-животного, душу твоего предка, бедного, немощного, но сильного в своей вере равного тебе, могучий, гармоничный, равного тебе в своей тоске по идеалу и в самоотверженном кличе: «вечно вперед!» …

[¶31] No religion came so close to the nascent religion of labour as Mazdeism. Zoroaster is one of the greatest prophets of humanity. But the most precious thing in his doctrine was by no means inherited by the impostor Zarathustra;[E69] he will not replace with his beautiful and tragic coquetry the stately image of the Persian who looked far ahead, who was the first to see a new earth, a new heaven, and man as king between them[E70].

> Russian: Ни одна религия не подошла так близко к нарождающейся религии труда, как маздеизм. Зороастр один из величайших пророков человечества. Но самое ценное в его учении отнюдь не унаследовал самозванец Заратустра, он не заменит своим красивым и трагическим кокетством величавый образ перса, смотревшего далеко вперед, первым увидевшего новую землю, новое небо и царя человека меж ними.

[¶32] To find again that same thread, lost with the fall of Persian culture, one must pass by both marble Hellas and iron Rome and the dark Middle Ages and the restless Renaissance, and only in the New Atlantis of Bacon of Verulam, one of the founders of empirical science, shall we find a reflection of faith in labour and progress. Then — Condorcet, the great Saint-Simon, Marx.[E71] Growing faith in labour, in proportion as technique grows. A new posing of the question of wealth and justice. The first chord of the finale of the painful overture humanity has lived through.

> Russian: Чтобы вновь найти ту же нить, затерявшуюся с падением персидской культуры — нужно миновать и мраморную Элладу и железный Рим и темное средневековье и беспокойный Ренессанс и только в «Атлантиде» Бекона Веруламского, одного из основателей эмпирической науки, найдем мы отсвет веры в труд и прогресс. Дальше — Кондорсэ, великий Сен-Симон, Маркс. Растущая вера в труд, по мере роста техники. Новая постановка вопроса о богатстве и справедливости. Первый аккорд финала мучительной увертюры, пережитой человечеством.

[¶33] The path of progress is broken and undulating. But shall we really, once again at the threshold of the promised land, which our Moseses already see from the mountain, have to turn back into the desert for a new age-long wandering?[E72] Let us be watchful, let us be bold, let us be active. We were born to live in a critical time. In this is our curse, in this is our happiness.

> Russian: Прерывист и волнист путь прогресса. Но неужели еще раз у порога обетованной страны, которую уже видят с горы наши Моисеи, нам придется повернуть в пустыню на новое вековое странствование?. Будем зорки, будем смелы, будем деятельны. Мы родились для жизни в критическое время. В этом проклятие наше, в этом счастье наше.

## 21. Chapter IV. Anthropologism and Cosmism in Religion

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/21/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/21/#p-N

[¶0] Ludwig Feuerbach draws in his Essence of Christianity a curious parallel between the religious character of the Greeks and the Jews.

> Russian: Людвиг Фейербах проводит в своей «Сущности христианства» любопытную параллель между религиозным характером эллинов и иудеев.

[¶1] It is usually accepted that Jewish monotheism is the highest expression of mystical spiritualism: it is God the Spirit, in all absolute qualities infinitely different from limited humanity. The one God, at least in his later understanding among the prophets, is the least anthropomorphic God. On the contrary, who does not know that the Greek so assimilated the gods to men that the strange adventures and unpardonable weaknesses of the Olympians were a source of scandal to even slightly elevated minds. And yet the true representative of the anthropological type in religion, the creator of a purely human religion, was rather precisely the Jewish people; while behind the most anthropomorphic deities of Greece, as behind its later Platonic and post-Platonic God the Spirit, there was hidden in essence the same old cosmos. The Jews worshipped in their all-embracing, incomprehensible Sabaoth — human nature; the Greeks worshipped in their man-gods the laws of non-human nature. The Greek religion is in form almost man-worship, but in essence it is further from man-worship than Judaism. Judaism in form is the religion of the slave-man, a man-debasing religion, but in essence it is the first form of a purely human religion.

> Russian: Обычное принимается, что иудейский монотеизм есть высшее выражение мистического спиритуализма, это Бог Дух, по всем абсолютным качествам бесконечно от личный от ограниченного человечества. Единый Бог, по крайней мере, в его позднейшем понимании у пророков, это Бог наименее антропоморфный. Напротив, кто же не знает о том, что эллин настолько уподобил богов людям, что странные приключения и непростительные слабости олимпийцев были источником скандала для мало мальки возвышенных умов. И однако истинным представителем антропологического типа в религии, создателем чисто-человеческой религии был скорее именно иудейский народ, а за антропоморфнейшими божествами Греции, как и за ее позднейшим платоновским и после платоновским Богом — духом скрывался в сущности все тот же космос. Иудеи поклонялись в своем все объемлющем, непостижимом Саваофе — человеческой при роде; эллины поклонялись в своих человеко-богах за конам природы нечеловеческой. Эллинская религия по форме почти человек почитание, но по существу она дальше от человеко-почитания, чем иудаизм. Иудаизм по форме-религия раба-человека, человеко-унижающая религия но по существу это первая форма чисто-человеческой ре «лиги.

[¶2] In Feuerbach we find the following thought: "The study of nature is the adoration of nature — idolatry in the sense of the Israelite and Christian God; and idolatry is nothing other than man's primary contemplation of nature. The Jews, however, rose above idolatry to the cult of God, above the creature to the contemplation of the Creator — that is, they rose above the theoretical contemplation of nature, which enchanted the idolater, to a purely practical contemplation, subordinating nature to the aims of egoism. 'When thou lookest up to heaven and seest the sun, and the moon, and the stars, the whole host of heaven, fall not away from the Lord nor worship them, which the Lord thy God hath bestowed upon all nations on earth' (Deuteronomy 4.19)[E73]. Only in the unattainable depth and might of Jewish egoism was there born also the idea of the creation of the world out of nothing, the idea of creation as a simple imperative act; it contains and expresses nothing other than the command to turn nature not into an object of thought and contemplation, but into an object of use and enjoyment."[E74]

> Russian: У Фейербаха мы находим такую мысль: «Естество испытание есть обожание природы, — идолопоклонство в смысле израильского и христианского Бога, а идолопоклонство есть не что иное, как первичное созерцание человеком природы. Евреи же возвысились над идолопоклонством до культа Бога, над тварью до созерцания Творца, т. е. возвысились над теоретическим созерцанием природы, очаровывавшей идолопоклонника, до чисто-практического созерцания, подчиняющего природу целям эгоизма. «Воззрев на небо и видев солнце, и луну, и звезды, целое сонмище небес, да не отпадешь от Господа и не поклонишься им, коими Господь Бог твой одарил все народы на земле» (5 Моисея 4, 19). Лишь в недосягаемой глубине и мощи еврейского эгоизма зародилась и идея сотворения мира из ничего, идея со творения, как простого повелительного акта; она содержит и выражает собой не что иное, как повеление обращать природу не в предмет мышления и созерцания, а в объект пользования и наслаждения».

[¶3] Let us leave aside for the present the form of either religion, and attend only to the inevitable conclusion from each. Judaism is the expression of a practical need; in it man expresses such a postulate: the rational spirit must reign over nature, mightily changing it according to its will, enjoying it. Hellenism is the expression of contemplative rapture, and its practical conclusion inevitably sounds: nature is beautiful and mighty, it is its own end, its laws are sacred and invariable, man must reverently bow before them, his happiness consists in voluntarily submitting: fata volentem ducunt, nolentem trahunt. 31

> Russian: Оставим пока в стороне форму той и другой религии, обратим лишь внимание на неизбежный вывод из той и другой. Иудаизм есть выражение практической потребности, в нем человек выражает такой постулат: разумный дух должен царить над природой, могуче изменяя ее по своей воле, наслаждаясь ею. Эллинизм есть выражение созерцательного восторга, и практический его вывод неизбежно звучит: природа прекрасна и могуча, она сама себе цель, законы ее священны и непременны, человек должен благоговейно склоняться перед ними, его счастье заключается в том, чтобы добровольно подчиниться: fata volentem ducunt, nolentem trahunt. 31

[¶4] Throw out the form, the deity, the theology — and what will remain?

> Russian: Выкиньте форму, божество, теологию, и что останется?

[¶5] Pure economism with the formula: the subjection of nature to man — for Judaism; scientific fatalism with the formula: the subjection of man to the laws of being — for Hellenism. The revolutionary faith that all that is rational will become actual — for Judaism; the conservative proposition that all that is actual is rational — for Hellenism.[E75]

> Russian: Чистый экономизм с формулой: подчинение природы человеку-для иудаизма, научный фатализм с формулой: подчинение человека законам бытия-для эллинизма. Революционная вера в то, что все разумное станет действительным — для иудаизма; консервативное положение, что все действительное разумно-для эллинизма.

[¶6] So: haughty claims to kingdom and divinity — for the first; humble acknowledgement of oneself as a dependent part — for the second. Feuerbach understood this. But carried away by his love for luminous Hellas and its enormous cultural advantages, and perhaps too by his hatred of the dominant religion, the daughter of the Jewish religion, he extremely unjustly belittled Judaism before Hellenism. Here is a talented page in which an instructive parallel is drawn between them, allowing one to look deeply into the heart of both religions: "The author of the Book of Wisdom (ch. 13) says rightly that the heathen, through their wonder before the beauty of the world, did not rise to the concept of its creator.[E76] For whom nature is a beautiful being, for him it appears as its own end; he finds the cause of its being in itself, and in him the question does not arise: why does it exist? The concepts of nature and of deity are identified in his consciousness, in his world-view. Nature, as he contemplates it, has for him arisen, has formed itself, but is not created in the proper sense, in the religious sense: for him it is not a product of arbitrary will, a handiwork.

> Russian: Итак надменные претензии человека на царство и божество для первого, смиренное признание себя зависимою частью-для второго. Фейербах это понял. Но увлеченный своею любовью к светлой Элладе и ее огромным культурным преимуществам, а может быть и своею ненавистью к господствующей религии, дочери религии иудейской, — он крайне несправедливо принизил иудаизм перед эллинизмом. Вот талантливая страница, где проводится между ними поучительная параллель, позволяющая глубоко заглянуть в сердце обеих религий: «Сочинитель книги Премудрости (гл. 13) говорит правильно, что язычники вследствие удивления своего перед красотою мира не возвысились до понятия о творце его. Для кого природа есть прекрасное существо, тому представляется она целью себя, тот при чину ее бытия находит в ней самой, в том и не рож дается вопрос: почему она существует? Понятия при роды и божества отождествляются в его сознании, в его миросозерцании. Природа, созерцаемая им, для него возникла, создалась, но не сотворена в собственном смысле, в смысле религии: она для него не есть продукт произвола, изделие.

[¶7] The creative force is for him the first force; the ground of nature he considers the force of nature itself; the force that exists, that visibly acts before his eyes, he considers the cause of all things. So thinks the man who relates to nature aesthetically and theoretically (for theoretical contemplation is originally aesthetic contemplation; aesthetics is prima philosophia), identifying the concept of the world with the concept of the cosmos, of the glory of divinity. Only where such a view animated man could such a thought as Anaxagoras's — that man is born for the contemplation of the world — arise and be uttered. The starting point of theory is harmonious union with the world. But where man takes the practical standpoint and looks at the world from it, there he diverges from nature and turns it into the obedient serving-maid of his personal interests, of his practical egoism. The theoretical expression of this egoistic practical view, which acknowledges nature in itself as nothing, is this: nature or the universe is created, made: it is the product of a command. The Lord said: let there be light, and there was light (Gen. 1:3)[E77] — that is, God commanded, 'let the world be created,' and it was at once created by his command."

> Russian: Сила творческая есть для него первая сила, основанием природы он считает силу самой же природы; силу сущую, наглядно действующую перед его глазами, он считает причиной всех вещей. Так мы слит человек, относящийся к природе эстетически и теоретически (ибо созерцание теоретическое первоначально есть созерцание эстетическое, эстетика есть рrima philosofiа), отождествляющий понятие мира с понятием космоса, славы божественности. Только там, где такое воззрение о душе в лило человека, могла возникнуть и быть высказана такая мысль, как мысль Анаксагора о том, что человек рожден для созерцания мира. Исходная точка теории есть гармоническое единение с миром. Но там, где человек становится на точку зрения практическую и с неё смотрит на мир, там он расходится с природой и обращает ее в покорную служанку своих личных интересов, своего практического эгоизма. Теоретическое выражение этого эгоистического практического воззрения, признающего природу в себе за ничто, таково: природа или вселенная сотворена, создана: она есть продукт повеления. Рече Господь: да будет свет, и быстр свет, т. е. Бог приказал, «да создастся мир, и он тотчас создался по его приказу.

[¶8] "Utilitarianism, usefulness, is the governing principle of Judaism."[E74]

> Russian: «Утилизм, полезность есть главенствующий принцип иудейства».

[¶9] If it is evident that between the Jewish force of will and faith in will as an absolute force, and the Hellenic faith in law as an inflexibly sovereign force, a synthesis must be found (and this is what scientific socialism is working out), it is nonetheless clear too that the essence of the religion of the grown man, of the religion of the revolutionary and the labourer — the proletarian — will be closer to anthropologism than to cosmism. One may even say with confidence that the conservative classes must sooner or later seize upon cosmism, in order to counterpose to the revolutionary will of the labouring man the appeal to invariable laws; to the beauty of the ideal of might, solidarity and justice — the beauty of eternal order; to the untiringly active spirit — the poetry of rapture and contemplative self-renunciation.

> Russian: Если очевидно, что между иудейской силой воли и верой в волю, как силу абсолютную, и эллинской верой в закон, как силу непреклонно-повелительную, — должен быть найден синтез (который и разрабатывается научным социализмом), то ясно все же и то, что сущность религии выросшего человека, религии революционера и труженика пролетария, будет ближе к антропологизму, чем к космизму. Можно даже с уверенностью сказать, что консервативные классы должны рано или поздно схватиться за космизм, чтобы противопоставить революционной воле человека труда-ссылку на непреложные законы, красоте идеала мошци, солидарности, справедливости — красоту вечного порядка, духу неутомимо деятельному — поэзию восторга и созерцательного самоотречения.

## 22. The Tendencies of Judaism

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/22/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/22/#p-N

[¶0] Feuerbach considers the cause of the Jews' absolute monotheism to be their tribal egoism:[E74] "God, according to Philo, granted Moses power over all nature; everything obeyed him as its lord. The needs of Israel constitute the almighty world-law; they determine the destiny of the whole world. Jehovah is Israel's acknowledgement of the sanctity and necessity of its own existence — a necessity before which the being of nature and of other peoples is nothing. Jehovah is the good of the people (salus populi), the salvation of Israel, to which everything must be sacrificed; he is exclusive monarchical egoism, the all-destroying fire of wrath in the flaming eyes of vindictive Israel. In a word, Jehovah is the I of Israel, which has acknowledged itself the final end and lord of nature. Thus, glorifying nature, Israel glorified the might of Jehovah and the power of its own self-consciousness. 'Praise God. He is our helper God. God is our saviour. Jehovah, God — my strength.'" (cf. Ps. 68:19–20; Hab. 3:19)[E78]

> Russian: Причиной абсолютного единобожия иудеев Фейербах считает племенной эгоизм их: «Бог, по Филону, даровал Моисею власть над всей природой, все повиновалось ему, как своему владыке. Нужды Израиля представляют всемогущий мировой закон, — определяют судьбу всего мира. Иегова — это признание Израилем святости и необходимости его существования, необходимости, перед которой бытие при роды, других народов, есть ничто. Иегова — благо народа (salus рорuli), спасение Израиля, которому должно быть все принесено в жертву; он — исключительный монархический эгоизм, все истребляющий огонь гнева в пламенных очах мстительного Израиля. Словом, Иегова — Я Израиля, признавшего себя конечной целью и господином природы. Так, прославляя природу, Израиль прославлял могущество Иеговы и мощь собственного самосознания. «Хвалите бога. Он-бог помощник наш. Бог — спаситель наш. Иегова, бог — моя сила».

[¶1] Undoubtedly this is to a considerable degree so. The enormous self-consciousness, the almost supernatural force of life of the Jews, which has made them an eternal people despite the persecution of fate — this instinct of life, elaborated by a living tribe amid measureless deserts, unfolded in holy wars for fertile land with the settled Chaldeans, tempered under the terrible blows of conquerors — this strong, tenacious instinct of a great little people expressed itself in the monstrous form of Jehovah. The lower the people fell in reality, the higher it raised itself ideally, in its God.

> Russian: Несомненно, что это в значительной мере так и есть. Огромное самосознание, почти сверхъестественная сила жизни евреев, сделавшая их вечным народом, несмотря на гонение судьбы, этот инстинкт жизни, выработанный живым племенем среди необозримых пустынь, развернувшийся в священных войнах за плодородную землю с оседлыми халдеями, закалившийся под страшными ударами завоевателей, — этот крепкий живучий инстинкт великого маленького народа выразился в чудовищной форме Иеговы. Чем ниже падал народ реально, тем выше подымал он себя идеально, в боге своем.

[¶2] But it is not only a matter of egoism. The Semitic nomad, the man of the desert, created his gods amid a monotonous nature, neither variegated nor full of sap. The broad dome of the sky, full of solemnly moving luminaries, embracing the monotonous plain — that is the most marvellous thing he sees. And the stars are only the bright army of the god, for behold he rises, and his flaming countenance reigns majestically, alone. The sun — Baal, Moloch, Melkart — suppresses the other gods by its presence. Jehovah is their brother. A profound connoisseur of the Eastern religions, James Darmesteter, says: "Aryan and Semitic religions form two distinct groups. In the first we find everywhere, under various names, a god of the sky and a goddess of the waters; everywhere a rich polytheism, the deification of all the forces of nature; dualism, the struggle of the gods with demons, which the phenomena of the storm nourish; everywhere whole hosts of graceful or dangerous spirits. On the other side, the peoples of Semitic speech strive towards a strict unity. Everywhere Baal, Moloch or Jehovah, suppressing the rest of nature by his flaming brilliance." 32

> Russian: Но не в одном эгоизме тут дело. Кочевник семит, человек пустыни — создал своих богов среди однообразной природы, не пестрой, не полносочной. Широкий ку пол неба, полный торжественно движущихся светил, обнимающий однообразную равнину-вот самое дивное, что он видит. И звезды только светлое войско бога, ибо вот он восходит, и пламенный лик его царит величаво, один. Солнце-Ваал, Молох, Мелькарт, подавляет собою других богов. Иегова их брат. Глубокий знаток восточных религий Джемс Дармштеттер говорит: «Арийские и семитские религии образуют две отличные группы. В первой повсюду под различными именами находим бога неба и богиню воды, повсюду богатый поли теизм, обоготворение всех сил природы, дуализм, борьбу богов с демонами, которой дают пищу явления грозы, повсюду целые толпы грациозных или опасных духов. С другой стороны народы семитского языка стремятся к строгому единству. Всюду Ваал, Молох, или Перова, подавляющий остальную природу своим пламенным блеском». 32

[¶3] That Jehovah faintly resembles a sun-god proves nothing. Monotheism was created out of a broad and faceless animism. The spirits of the desert have no sharply defined individuality — they are elohim in general, the spiritual element in general, finding their lord, like the other spirits, in the phenomenon that infinitely surpasses all others — the sun. The majority of the Semites stopped at sun-worship. But the tribe that lived at the foot of Sinai (the Kenites) replaced in its religious fantasy the terrible but calm deity with another, no less majestic but more living one. Among the spirits there emerged for them the one who thunders in the terrible storms of Sinai and sends the lightning.

> Russian: То, что Иегова слабо напоминает бога-солнце, ничего не доказывает. Единобожие создавалось из широкого и безликого анимизма. Духи пустыни не имеют резко определенной индивидуальности — это Элогим вообще, вообще духовная стихия, находящая своего господина, как и остальные духи в безмерно все превосходящем явлении- — солнце. Большинство семитов остановилось на солнце почитании. Но племя, жившее у подножия Синея (Кенниты), заслонило в своей религиозной фантазии страшное, но спокойное божество, другим не менее величественным, но более живым. Среди духов выдвинулся для них тот, кто гремит в страшных грозах синайских и шлет молнии. …

[¶4] The "El" of Mount Sinai, the thunderer Yahu, the Existing One[E79] — was summoned as witness to the compact between the twelve Hebrew tribes. From that time he became the god of national unity. He inherited the majesty of the one God, acquired still more dread and living features, and became the god of the people as distinct from foreign gods and from the gods of families and clans. Jehovah's struggle for predominance would be the struggle of the principle of unity and independence of the newly formed union, of the people, against foreign and separate gods. We shall trace Jehovah's further destiny in the next chapter. For the present, what has been said suffices to clarify the primary causes of monotheism — those supports which helped Israel rise to such a conception: a spirit close to us, like us, loving us, our ally — above all the forces of nature, he can do everything. So it was necessary to glorify the god of unity; political necessity demanded it, the very life of the people. Every victory and success the Jehovists ascribed to their god, but in failures they blamed the people. The whole history was turned into a legend for the sake of saving Jehovah's might. Thus Israel elaborated a faith astonishing in its passionate intensity — that the spirit, after the image and likeness of our spirit[E80], is stronger than the elements that are alien and incomprehensible to us, that it is the creator and lord of nature. And this consoling and proud position the peoples of the world received as a gift from Israel. "What a contrast," exclaims Renan: "instead of a nature animated and living, Judaism elaborated the representation of a nature somehow dry and barren, if I may so express myself. What an enormous distance separates the harsh and simple representation of a single God torn away from the world, and of a nature created by him as a pot is by a potter[E81], from the Indo-European theogony, which animated and deified nature and understood the universe as eternal changeability."

> Russian: «Эль» горы Синая, громовержец Ягу, Сущий — был при зван в свидетели договора между 12 племенами еврейскими. С тех пор он стал богом национального единства. Он унаследовал величие единого бога, приобрел еще более грозные и живые черты и стал богом народа в отличии от богов чужестранных и богов семейств и родов. Борьба Иеговы за преобладание будет борьбу принципа единства и независимости новообразовавшегося союза, народа против чужих и сепаратных богов. За дальнейшею судьбой Иеговы мы проследим в следующей главе. Пока довольно сказанного для выяснения первопричин монотеизма, тех опор, которые помогли Израилю подняться до такой концепции: дух близкий нам, подобный нам, любящий нас, союзник наш — выше всех сил природы, он все может. Так надо было прославить бога единства, этого требовала политическая необходимость, самая жизнь народа. Всякую победу и удачу иеговисты приписывали своему богу, но при неудачах винили народ. Вся история была превращена в легенду для спасения мощи Иеговы. Так выработал Израиль порази тельную по страстности своей веру в то, что дух, по образу и подобию нашего духа, сильнее чужих и непонятных нам стихий, что он создатель и повелитель природы. И это утешительное и гордое положение народы мира приняли в дар от Израиля. «Какой контраст, восклицает Ренан: вместо натуры одухотворенной и живой, еврейство выработало представление, если смею так выразиться, какой-то сухой и бесплодной природы. Какое огромное раз стояние отделяет жесткое и простое представление о едином Боге, оторванном от мира, и о природе, созданной им, как горшок горшечником, от индоевропейской теогонии, одушевлявшей и обожествлявшей природу, понимавшей вселенную, как вечную изменчивость».

[¶5] True, this assurance of the victory of reason, of the absolute might of spirit and will, was bought at the price of its estrangement from man. Could the man of that time speak of his own reason, his own will, as of divine and sovereign super-elements? Evidently not. A myth had to be created of a super-will, a super-reason, a super-man. But it was only an enormous shadow of man cast upon the sky. And moreover in all the purity of his spirituality, his most human quality[E82], his will to might. "Israel was of course not God's chosen one," says Darmesteter: "he himself, in the sweat of his brow, created him for himself[E83]." As we shall see later, the will to might received, thanks to Israel's historical destiny, a supplement in the shape of a "thirst for justice." And here the same process took place, and Darmesteter rightly observes: "The prophets spoke in the name of Jehovah; the new world speaks in the name of human thought; but Jehovah was only the apotheosis of the human soul, the human conscience projected upon the heavens."

> Russian: Правда эта уверенность в победе разума, в абсолют ной мощи духа, воли, покупалась ценою отчуждения ее от человека. Мог ли тогдашний человек о своем разуме, своей воле говорить, как о божественных и повелительных сверх-стихиях. Очевидно нет. Надо было создать миф о сверх-воле, сверх-разуме, сверхчеловеке. Но это была лишь огромная тень человека отброшенная на небо. И при том во всей чистоте его духовности, его нечеловечной чего, его воли к мощи. «Израиль не был конечно избранником Бога, говорит Дармштеттер, он сам в поте лица создал его себе». Как мы увидим позднее, воля к мощи получила благодаря исторической судьбе Израиля дополнение в виде «жажды справедливости». И тут совершался тот же процесс, и Дармштеттер правильно замечает: «Пророки говорили именем Иеговы, новый мир говорит именем мысли человеческой, но Иегова был лишь апофеозом души человеческой, людской совестью проецированной на небеса».

[¶6] From all that has been said it is already evident that the belittling of Judaism in comparison with Hellenism, which is brightly evident in Feuerbach, cannot be acknowledged correct. It must be noted further that the force of life of the Israelite tribe showed itself not only in tenacity and in the will to might expressed in Jehovah, but also in a profound realism. Only the later, decadent, so to speak, Judaism was partly imbued with the mysticism of other Eastern religions. Into Christianity mysticism poured in a broad wave, among other things precisely out of joyous Greece. "Joyous" Greece began to decompose considerably earlier than the fatal wars of Athens and Sparta; it created, partly borrowing from the East, a cult of the life beyond the grave, even a cult of death as deliverance. We know that in this too there shows itself the thirst for life — refracted, dispersed, disfigured. But Judaism, so untiringly logical in developing its fantastic representation of the Almighty, was deeply realistic in its conception of life. The distinction of soul and body was very vague for the Jews, and the life of the soul outside and after the body did not interest them at all. And yet this was the most religious people on the globe and in human history. Renan rightly says of Judaism:

> Russian: Из всего вышесказанного уже видно, что то принижение иудаизма по сравнению с эллинизмом, которое ярко сказа лось у Фейербаха, не может быть признано правильным. Надо отметить еще, что сила жизни израильского племени сказалась не только в живучести и воли к мощи, выразившейся в Иегове, но и в глубоком реализме. Лишь позднейшее, декадентское, так сказать, иудейство отчасти прониклось мистицизмом других восточных религий. В христианство мистицизм влился широкой волной между прочим как раз из жизнерадостной Греции. «Жизни радостная» Греция начала разлагаться еще значительно раньше фатальных войн Афин и Спарты, она создала, отчасти заимствуя с востока, культ загробной жизни, даже культ смерти, как избавления. Мы знаем, что и в этом сказывается жажда жизни, переломленная, раз сеяная, обезображенная. Иудейство же столь неутомимо логичное в развитии своего фантастического представления о Вседержителе, было глубоко реалистично в своей концепции жизни. Различие души и тела было очень смутно для иудеев, а жизнь души вне и после тела их совершенно не интересовала. И тем не менее это был самый религиозный народ земного шара и человеческой истории. Ренан справедливо говорит о иудаизме:

[¶7] "A mighty tradition of idealism and of some paradoxical power of hope — a religion whose confessors went to every kind of sacrifice, while it promised them nothing beyond the limits of earthly life."

> Russian: «Могущественная традиция идеализма и какой-то парадоксальной силы упования, религия, исповедники которой шли на всевозможные жертвы, между тем как она не обещала им ничего за пределами земной жизни».

[¶8] And the Jewish religion conquered the world in its own peculiar way. Noting the Jewish origin of Christianity, Darmesteter continues:

> Russian: И еврейская религия своеобразно победила мир. Отмечая еврейское происхождение христианства, Дармштеттер про должает:

[¶9] "Mohammed, who came out of the school of the Jews and of the Jewish Christians, founds Islam, whose dogma coincides with the Jewish dogma but is lowered in accordance with the narrower mind in which it was reflected. The mythology of Islam too is rabbinical and Judaeo-Christian. Thus, beginning with the seventh century A.D., two Jewish colonies populate the region of human thought — colonies struggling with the metropolis, cursing and denying it. They not only persecute the followers of the mother religion, but — what is far worse — each distorts its principles in its own way: the Christian West retained its mythical spirit, introducing dogmas into it and thereby forcing science to silence or to blasphemy; the Arab East turned God from a law of reason into a royal arbitrary will, which soon led to passivity and ignorance."

> Russian: «Магомет, вышедший из школы иудеев и иудейских христиан, основывает Ислам, догма которого совпадает с иудейской догмой, но понижается соответственно более узкому уму, в котором она отразилась. Мифология ислама также раббиническая и иудеохристианская. Таким образом, начиная с УП века по Р. Х., две иудейские колонии заселяют область человеческой мысли, колонии, борющиеся с метрополией, проклинающие и отрицающие ее. Они не только преследуют последователей религии матери, но что гораздо хуже, искажают каждая по своему ее принципы: христианский запад сохранил свой мифический дух, внеся в него догматы и принудив тем науку к молчанию или кощунству; арабский восток превратил бога из закона разума в царственный произвол, что вскоре привело к пассивности и невежеству»

[¶10] Darmesteter decidedly disagrees with the claim that Jewry has outlived itself, that its historical mission ended with the birth of Christianity. He notes the enormous services of Jewry in the Middle Ages. It was they who preserved for us, in the fully tolerant environment of Moorish culture, the best possession of ancient thought. Their living thought stood against dogma. Darmesteter vividly depicts the fate of Jewry after the dispersion and speaks of the position of the Jew as bearer of the mother religion among Christians:

> Russian: Дармштеттер решительно не согласен с тем, будто бы еврейство пережило себя, будто его историческая миссия кончилась с порождением христианства. Он отмечает огромные заслуги еврейства в средние века. Именно они сохранили там, в полной терпимости среде мавританской культуры, лучшее достояние античной мысли. Их живая мысль противостояла догме. Дармштеттер ярко рисует судьбу еврейства после рассеяния и говорит о положении еврея, как носителя религии — матери, среди христиан:

[¶11] "The hatred of the peoples for the Jews was to a considerable degree brought up by the church, but the church also tries to protect the Jews from the storms it has itself raised. And that is because it fears the Jew and needs him: for Christianity is founded on his book — and is it not terrible that he possesses the secret of that book, that he may be the judge of the faith of his judges? Sometimes by a smile, an accidental word, he lets it be understood that he condemns it, and considers himself able to point out its defects and errors. He is a demon holding the key of the sanctuary. Hence the priest's great dream: not to burn the Jew, but to convert him."

> Russian: «Ненависть народов к евреям в значительной степени воспитана церковью, но церковь пытается также и защитит евреев от вызванных ею бурь. И это потому, что она боится еврея и нуждается в нем: ведь христианство основано на его книге, но не страшно ли, что он владеет тайной этой книги, что он может быть судью веры судей своих. Иногда улыбкой, нечаянным словом, он дает понять, что осуждает ее, и считает себя в силах указать на ее недостатки и заблуждения. Это демон, владеющий кличем от святилища. Отсюда великая мечта священника: не сжечь еврея, а обратить его».

[¶12] The historian Froissart naively relates of Louis the Saint:

> Russian: Историк Фруассир наивно рассказывает о Людовике Святом:

[¶13] "A great folly he (St Louis) committed in instituting disputations; for before those disputations ended, many Christians were shaken in the faith, being unable to disentangle themselves from the objections of the Jews. Then the king said that no one but learned clerics should dispute with a Jew; a layman, when he hears a Jew censure the faith, should not defend it with arguments, but with the sword, thrusting it into the Jew's belly as far as it will go."

> Russian: «Большую глупость сделал он (св. Людовик), учредив диспуты; ибо прежде нежели оные диспуты кончились, многие христиане пошатнулись в вере, не сумев разобраться в возражениях иудеев. Тогда король сказал, что никто кроме ученых клириков не должен спорить с евреем; светский человек, когда он услышит, что еврей порицает веру, не должен защищать ее доводами, но шпагой, погружая ее в живот еврея, насколько толь ко Она может войти».

[¶14] A living faith would not have come to such treatment of a dead faith.

> Russian: Живая вера не пришла бы к подобному обращению с верой мертвой.

[¶15] But Jewry, which had separated off from itself the branches of Christianity and Mohammedanism — two syntheses with initially alien spiritual currents — did not stop in its religious creation, astonishing the world. Spinoza was the creator of a new great religion.

> Russian: Но еврейство, отделившее от себя ветви христианства и магометанства, два синтеза с первоначально чуждыми духовными течениями, не остановилось в своем удивляющем мир религиозном творчестве. Спиноза был создателем новой великой религии.

[¶16] How could it happen that the founder of the highest form of pantheism, the first true monist, was a Jew? It seems to me that here too James Darmesteter penetrated deeply into the connection of ideas: he notes the inclination of the Jews to pantheism; every Jewish philosophy, having freed itself and outgrown belief in a personal God, arrives at pantheism: the Kabbala, Spinoza, Maimonides. "Monotheism naturally turns into naturalistic monism with the falling away of God."

> Russian: Как могло случиться, что основателем высшей формы пантеизма, первым истинным монистом был еврей? Мне кажется, что и тут Джемс Дармштеттер глубоко проник в связь идей: он отмечает склонность евреев к пантеизму; всякая еврейская философия, освободившись, переросши веру в личного бога, приходит к пантеизму: Каббала, Спиноза, Маймонид. «Монотеизм естественно обращается в натуралистический монизм с отпадением бога».

[¶17] Spinoza took an enormous step in two directions: in cleansing the heavens of the phantom born of human fantasy, and in reconciliation with nature. Causa sui was placed above the will, as caprice, as changeable arbitrariness. God's will was declared lawful. With this proclamation magic, myths and prayers fell away, the miracle was expelled: there remained the law, which can be known, and the labour of man thirsting to avoid evil and striving towards the good, which according to Spinoza is the same life in its expansion.

> Russian: Спиноза сделал огромный шаг в двух направлениях: в очищении неба от призрака, рожденного человеческой фантазией и в примирении с природой. Саusа sui была доставлена выше воли, как каприза, как изменчивого произвола. Воля божия объявлена была закономерной. С этим провозглашением падал магизм, мифы, молитвы, чудо изгонялось: оставался закон, который можно познать, и труд человека, жаждущего избегать зла и стремящегося к благу, которое по Спинозе есть та же жизнь в ее расширении.

[¶18] Nature became a part of God — not his handiwork, not his garment, but his body, his lawful side (an attribute). God was, so to speak, made lawful, and nature deified. But in Spinoza there remains still the acknowledgement of the moral character of substance; it is beneficent, and one must revere it. The identification of God's will with the laws of nature brought Spinoza's Judaism closer to cosmism. His religion is penetrated with a calm love. Man kisses the hem of the robe of the god-substance; he must know his place. The Jewish and the Hellenic reverences merge.[E84] The Jewish postulate of the triumph of the living spirit is thrown out, and so is the revolt that broke through among the Greeks from time to time.

> Russian: Природа стала частью бога, не изделием его, не одеждой его, а его телом, его правомерной стороной (атрибутом). Бог был, так сказать, о закономерен, природа обожествлена. Но у Спинозы остается еще признание морального характера субстанции, она благостна, перед нею надо благоговеть. Отождествление воли бога с законами природы приблизило иудаизм Спинозы к космизму. Его религия проникнута спокойной любовью. Человек целует полу ризы бого-субстанции, он должен знать свое место. Сливаются иудейское и эллинское благовония. Выбрасывается иудей скуй постулат торжества живого духа и, прорывавшийся от времени до времени у эллинов, бунт.

[¶19] The doctrine of Marx appeared as a still higher synthesis. It was the fifth great religion formulated by Jewry. In scientific socialism the Jewish realism found expression again, and with enormous force. In it there are not and cannot arise any transcendent representations. It is the religion of the development of the species, of striving towards might by way of organisation, science and technology. But the goal of life is seen not in the contentment and utility of Bentham with his bookkeeping of advantages and disadvantages, of which Marx spoke so contemptuously[E85], nor in well-being, but in conscious furtherance of the development of humanity.

> Russian: Учение Маркса явилось еще высшим синтезом. Это была пятая великая религия, формулированная иудейством. В научном социализме снова и с огромной силой сказался иудейский реализм. В нем нет и не может воз никнуть никаких трансцендентных представлений. Это религия развития вида, стремления к мощи путем организации, науки и техники. Но не в довольстве и пользе Бентама с его бухгалтерией выгод и невыгод, о которой так пре зрительно отозвался Маркс, не в благополучии усматривается цель жизни, а в сознательном содействии развитию человечества.

[¶20] In the end, in the eyes of scientific socialism there is nothing higher than the human species. Its successes are furthered consciously or unconsciously by the progressive classes, and individuals likewise, consciously or unconsciously, are taken up by their classes. Classes and nations are, as it were, organs and modes of all-human society, in their struggle determining its destiny; individuals are modes, living manifestations of their classes, receiving from them their mental cast, and by and large determined in their own destiny by the destiny of those classes.

> Russian: В конце концов в глазах научного социализма нет ничего более высокого, чем вид человеческий. Его успехам сознательно или бессознательно содействуют прогрессивные классы, а индивиды, также сознательно или бессознательно, захватываются своими классами. Классы и нации как бы органы и модусы всечеловеческого общества, в борьбе своей определяющие его судьбу; индивиды-модусы, живые проявления своих классов, от них получающие свой душевный склад, их судьбою в общем и целом определяемые в своей судьбе.

[¶21] That practicalism which Feuerbach detected in Judaism and condemned constitutes the essence of scientific socialism. "To make nature a serving-maid" — that precisely is the programme of socialism! The struggle of reason with the elements — that is, planned labour — is the essence of history according to Marx. Humanity at last becomes conscious of the saving significance of labour and will conduct consciously and in organised fashion that struggle which it conducted half-elementally, in disorder, at war with itself.[E86]

> Russian: Тот практицизм, который Фейербах усмотрел в иудействе и осудил, составляет сущность научного социализма. «Сделать природу служанкой» — да это и есть программа социализма! Борьба разума со стихиями, т. е. планомерный труд — это сущность истории по Марксу. Человечество наконец сознает спасительное значение труда и поведет сознательно и организованно ту борьбу, которую оно вело полу-стихийно, вразброд, враждуя само с собой.

[¶22] We shall see further that Marx in a certain sense proved the continuer of the prophets' work also as the proclaimer of the thirst for justice. 33

> Russian: Мы еще увидим, что Маркс в известном смысле явился продолжателем дела пророков и как провозгласитель жажды справедливости

33

[¶23] But Marx was far from being a pure Jew, nor could he have been one. The labour conception of life does not permit a contemptuous attitude to nature. Natural science ceases to be reverent admiration, but it loses not a hair's breadth of its theoretical depth and of the beauty of its conquests and bold constructions from the fact that it becomes conscious of itself as the daughter and vicar of labour, and gives the practical man primacy over the theoretical. Reverent natural science cannot free itself from mythological principles, from fantastic hypotheses; only practical natural science, understood as the need to orient oneself in phenomena in order to dominate them (as Ernst Mach teaches), arrives at a true realism, eliminating from science all subjective admixtures, arriving at a world-view founded on pure experience (Avenarius).

> Russian: Но Маркс далеко не был чистым иудеем, да и не мог им быть. Трудовая концепция жизни не позволяет презрительно относиться к природе. Естествознание пере стает быть благоговейным любованием, но оно ни на волос не теряет в своей теоретической глубине и красоте своих завоеваний и смелых построений оттого, что сознает себя дочерью и наместницей труда, отдает практическому человеку примат перед теоретическим. Благоговейное естествознание не может освободиться от мифологических принципов, от фантастических гипотез, — только естествознание практическое, понятое, как потребность ориентироваться в явлениях для господства над ними (как учит Эрнст Мах), приходит к истин ному реализму, устраняя из науки все субъективные при меси, приходя к миросозерцанию, основанному на чистом опыте (Авенариус).

[¶24] In the labour process, unlike magic, nature plays an enormous role. Not only must one understand it in order to be able to struggle with it and conquer it; one must also come to love it. For to love nature means being able to extract from it the maximum of enjoyments — not only the necessary though lower ones of a purely physiological kind, but also those of a purely aesthetic order. Man the master wants the earth not only economically well-ordered but beautiful. The acknowledgement of it as man's sole arena, and of the life of this our body as the only life, entails love for the earth and the body — a tender love, full of the thirst to adorn and develop. If theory in the socialist acquires a more practical character than in the idolater (that is, in the cosmic contemplator, the pantheist), the same must be said of his aesthetics: it is not the self-sacrificing love of a sigher, but the hot love of a lover, a husband. "Man is born to contemplate the world," says Cicero in his work De Natura.

> Russian: В трудовом процессе, в отличие от магизма, при рода играет огромную роль. Не только понять ее надо, чтобы уметь бороться с ней и побеждать ее, но надо и полюбить ее. Ибо любить природу значит уметь извлекать из неё максимум наслаждений, не только необходимых, но низших, порядка чисто физиологического, но и порядка чисто эстетического. Человек-хозяин хочет землю не только экономически-благоустроенной, но прекрасной. При знание ее единственной ареной человека, а жизни этого нашего тела — единственной жизнью ведет за собою любовь к земле и телу, любовь нежную, полную жажды украсить, развить. Если теория у социалиста приобретает более практический характер, чем у идолопоклонника (т. е. созерцателя космиста, пантеиста), то тоже нужно сказать и о его эстетике: это не самоотверженная любовь вздыхателя, а горячая любовь любовника, супруга. «Человек рожден, чтобы созерцать мир», говорит Цицерон в своем сочи нении «De Naturа».

[¶25] Is that not the pitiful note of a slave sitting at the threshold of his mistress's dressing-room, present at her toilet, her play, her exultation in her own beauty, and in slavish admiration not daring even to think of real love or of an attempt to win reciprocity. But Marx teaches: "not to interpret the world, but to remake it."[E87] That is the language of a man. Treacherous, soulless, mighty, brilliantly beautiful, intoxicatingly rich nature, you will yourself be an obedient slave; in you man will find his bottomless happiness, and the very explosions of your revolt, and the depth of your fatal soullessness, your treachery as an unreasoning being, lovely great goddess, the dangers of love alone with you, will ravish the masculine heart of man. It was in distance from the slave, from the humiliated brother-man, that unfortunate Nietzsche sought his pathos. This pathos will be drawn from the consciousness of the greatness of reason over what is immeasurably stronger but not rational, and therefore lies at its feet. Woman, as sister, mother and comrade, Nietzsche wanted to turn into a "dangerous plaything". No, woman will sit beside him on the throne of dominion, and the dangerous plaything, terrible and delightful, will be the universe, luxuriously spread out around the divine human pair.

> Russian: Разве это не жалкая нота раба, сидящего у порога уборной своей госпожи, присутствующего при ее туалете, ее играх, ее ликовании красотой своей, и в рабском любовании не осмеливающегося и помыслить о настоя щей любви и о попытке добиться взаимности. Но Маркс учит: «не истолковывать мир, а переделать его». Это язык мужчины. Коварная, бездушная, могучая, блистательно-красивая, упоительно богатая природа, ты будешь сама покорной рабой, в тебе найдет человек свое бездонное счастье и самые взрывы бунта твоего и глубина твоего рокового бездушия, твое вероломство неразумного существа, пре лестная, великая богиня, опасности любви вдвоем с тобой, — будут восхищать мужское сердце человека. В расстоянии от раба, брата-человека униженного, искал пафоса несчастный Ницше. Этот пафос будет почерпнут в сознании величия разума над безмерно сильнейшим, но не разумным и потому лежащим у ног. Женщину, как сестру, мать и подругу хотел Ницше превратить в «опасную игрушку». Нет, женщина сядет рядом на троне господства, а опасной игрушкой, страшной и восхити тельной будет вселенная, роскошно раскинувшаяся вокруг божественной четы человеческой.

[¶26] But the most important synthesis, which it was necessary to accomplish, grew out of the yawning contradiction between the Jewish affirmation of the freedom of the spirit and its royal rights, and the Hellenic affirmation of the limitedness of the spirit and the dependence of consciousness on being. Here beats the heart of scientific socialism. "It is not consciousness that determines being, but being that determines consciousness." — Previous philosophical systems strove to interpret the world; the new ones set as their goal to remake it.[E88] Whoever has found how these two propositions are harmoniously united in scientific socialism has penetrated to the essence of Marx's philosophy of history, of Marx's religion in my terminology. But this question is so vast, and so important in the purely practical respect (as in many ways conditioning instinct), that it demands separate treatment. The opposites — individual and society, progress and justice, freedom and determinism — were reconciled by the mighty thought of Marx.

> Russian: Но самый важный синтез, который необходимо было совершить, вырастал из зияющего противоречия иудейского утверждения свободы духа и его царственных прав и эллинского утверждения — ограниченности духа и зависимости сознания от бытия. Тут бьется сердце научного социализма. «Не сознание определяет бытие, а бытие определяет сознание» — Прежние философские системы стремились истолковать мир, новые ставят своей целью переделать его. Кто нашел, как гармонически соединяются в научном социализме эти два положения, тот проник в сущность марксовой философии истории, марксовой религии по моей терминологии. Но этот вопрос так обширен и так важен в чисто практическом отношении (как во многом обусловливающий инстинкт), что нуждается в особой трактовке. Противоположности — индивид и общество, прогресс и справедливость, свобода и детерминизм были примирены могучей мыслью Маркса.

[¶27] But occupied with seething publicistic activity and with the great task of a deep and subtle analysis of the dominant phenomena and tendencies of the epoch we are living through, Marx only cast a ray of light over the whole region of religious philosophy; he concentrated wholly on the titanic work of the genius's vivisection of capital. This work gives scientific socialism a basalt foundation. The plan of the building itself was sketched by the hand of the great teacher. The pupils must industriously and thoughtfully work over all the parts of the harmonious whole which is still being built. And let true love for Marx, enthusiastic wonder before his genius, not hinder his cause from growing. The last great religion, given by a titan-Jew to the proletariat and to humanity, cannot congeal into a dogma.

> Russian: Но занятый кипучей публицистической деятельностью и великой задачей глубокого и тонкого анализа доминирующих явлений и тенденций переживаемой нами эпохи, Маркс лишь бросил луч света на всю область религиозной философии, он весь сосредоточился на титанической работе гениальной вивисекции капитала. Эта работа дает базальтовый устой научному социализму. План самого здания набросан рукою великого учителя. Ученики должны усердно и вдумчиво обрабатывать все части гармонического целого, которое еще строится. И пусть истинная любовь к Марксу, восторженное удивление перед его гением не помешает его делу расти. Не может застыть в догму последняя великая религия, подаренная титаном-евреем пролетариату и человечеству.

## 23. The Tendencies of Hellenism

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/23/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/23/#p-N

[¶0] The Greek deified nature. That is, he loved it to the point of making it a god, of identifying it with his ideal. The Greek humanised nature, gave the cosmic deities the character of ideally human personalities. Thereby he deified man. And moreover man as body and spirit at once. Not will alone, not reason alone, as the Jew did (and later Hellenism), but the whole man, in his kalokagathia, in his beautiful body and good character.

> Russian: Грек обожал природу. Т. е. он любил ее до того, что сделал ее богом, отождествил со своим идеалом. Грек очеловечил природу, придал космическим божествам характер идеально-человеческих личностей. Тем самым он обожествил человека. И притом человека телесно-духовного. Не одну волю, не один разум, как иудей (и позднейший эллинизм), но всего человека, в его каллокагатии, в его прекрасном теле и добром характере.

[¶1] But in the present chapter it is not this positive side, flowing from an active love of life, that interests us, but the reverse, negative side. Negative, that is, in our view, of course.

> Russian: Но в настоящей главе не эта положительная сторона, вытекавшая из активной любви к жизни, интересует нас, а сторона оборотная, отрицательная. Т. е. отрицательная на наш взгляд, конечно.

[¶2] The Greek loved nature, we said. But did he not also fear it? Yes, he feared it too. He did not fear the radiant sky, nor the "curly sea", nor the blue-tinged mountains, nor the free forests, but disease, death, misfortune — in general the force of fate that sends calamities.

> Russian: Грек любил природу, сказали мы. Но не боялся ли ее также? Да, и боялся. Боялся он не лучистого неба, не «кудрявого моря», не голубеющих гор и не привольных лесов, но болезни, смерти, несчастья, вообще силы рока, посылающего беды.

[¶3] Among almost all peoples there exist myths teaching that self-conceit, pride, the striving for something better — destroys men. The Greeks too arrived at the conviction that presumption and self-conceit are the chief source of sin and unhappiness. They invented the concept of the envy of the gods. One must not be too happy, their myths teach; the gods do not like it. That which later developed into Cynicism — the striving to reduce one's needs in order to diminish suffering — lives constantly in the Greek soul. But in Cynicism moderation itself is immoderate. The Greek of the flowering period wanted moderation to be moderate too. The fear of the immeasurable, the fear of too great a passion, even of too great a wisdom — this was indeed the complete negation of what later received the name of romanticism, that is, the negation of impulse, of that aesthetics which acknowledges even ugliness as beautiful for the sake of force. Classicism holds feeling in chains. Σωφροσύνη — prudence, soundness of mind — is considered the fundamental virtue.

> Russian: Почти у всех народов существуют мифы, поучающие, что самонадеянность, гордость, стремление к лучшему — губит людей. Греки тоже пришли к убеждению, что само мнение, самонадеянность главный источник греха и не счастья. Он изобрел понятие зависть богов. Нельзя быть слишком счастливым, поучают их мифы, боги этого не любят. То, что позднее разовьется в цинизме-стремление сократить потребности, чтобы уменьшить страдание — постоянно живет в душе эллина. Но в цинизме умеренность сама безмерна. Грек же расцвета хотел и умеренности умеренной. Страх безмерности, страх слишком большой страсти, даже слишком большой мудрости это было действительно полное отрицание того, что позже по лучило имя романтизма, т. е. отрицание порыва, той эсте тики, которая признает прекрасным самое безобразие за силу. Классицизм держит чувство в оковах. Хорро обут благоразумие считается коренной добродетелью.

[¶4] The great exponent of this feeling of fear before the immeasurable, of this thirst to take one's modest place in the world and not anger the gods — Sophocles — exclaims through the lips of the chorus:

> Russian: Великий выразитель этого чувства боязни перед без мерным, этой жажды занять в мире свое скромное место и не прогневить богов — Софокл — восклицает устами хора:

[¶5] Pride begets tyrants, and many, Higher, ever higher it leads them to the cliff, and into the abyss Suddenly casts them from the heights— Into nets from which there is no escape, Into irreparable grief.

> Russian: Гордость рождает тиранов и многих,

Выше, все выше ведет их к обрыву и в пропасть

Вдруг с высоты низвергает их

В сети, откуда нет выхода,

В непоправимую скорбь.

[¶6] But if this fear of soaring too high was, as it were, the soul of Greek poetry, politics, morality and religion, does it follow that classicism is penetrated with the fear of life? By no means. Neither in Herodotus, with his philosophy of history founded on the envy of the gods, nor in Sophocles, nor in Aristotle with his "golden mean", nor in Epicurus and other greatest representatives of the truly classical spirit, is there any particularly sharp shade of sorrow or pessimism. If the Greek feared the striving towards the immeasurable, he also did not love it. He loved measure; he admired measure. Calling men to life within the bounds permitted by the gods — that is, in essence by the laws of nature, hygiene and society — he did not feel the weight of self-renunciation; on the contrary, he was proud of the sense of measure, of the capacity to establish order and voluntarily submit to it, as a sign of his superiority over the barbarians with their unbridledness.

> Russian: Но если этот страх как бы не занестись слишком высоко был душой греческой поэзии, политики, морали, религии, то не проникнут ли классицизм жизни боязнью? Отнюдь нет. Ни у Геродота с его философией истории, основанной на зависти богов, ни у Софокла, ни у Аристотеля с его «золотой серединой», ни у Эпикура и др. величайших представителей истинно-классического духа нет особенно резкого оттенка скорби, пессимизма. Если стремления к безмерному грек боялся, то он и не любил его. Он любил меру, любовался мерой. Призывая к жизни в границах дозволенного богами, т. е. в сущности законами природы, гигиены и общества, — он не чувство вал тяжести самоотречения, напротив гордился чувством меры, умением установить порядок и добровольно подчиняться ему, как признаком своего превосходства над варварами с их разнузданностью.

[¶7] The world is a beautiful order, a cosmos. Oh, if only the state too could be made as stable and harmonious. That is the dream of the greatest sages of Greece. To attain the greatest and most stable order of social relations, and then to obey the wise laws of the natural cosmos and the social cosmos, to admire the world from one's own place, determined by the common order, taking one's lawful note in the common chorale — that is happiness.

> Russian: Мир — прекрасный порядок, космос. О, если бы сделать таким же устойчивым и стройным и государство. Это мечта величайших мудрецов Греции. Достигнуть величайшего и устойчивого порядка общественных отношений и тогда повиноваться мудрым законам космоса натурального и космоса социального, любоваться миром со своего места, определенного общим порядком, беря свою законную ноту в общем хорале — вот счастье.

[¶8] The spirit of classicism is a conservative spirit, deeply opposed to the spirit of revolt. Classicism is joyful resignation, man's reconciliation with his own limitedness in the name of acknowledging the beauty of the whole — that is, of society (πόλις) and of nature.

> Russian: Дух классицизма — консервативный дух, глубоко противоположный духу бунта. Классицизм это радостная резиньяция, примирение человека с своею ограниченностью во имя признания красоты общего, т. е. общества (пада;) и Природы.

[¶9] It was against the impossibility of a social cosmos that classicism was shattered. Its ideational culminating point was Pythagoreanism, of which we shall speak in more detail. Plato through the lips of Socrates in his marvellous dialogue Gorgias, or On Rhetoric proclaims "the great, common and eternal law of harmony, order and beauty, ruling over all the parts of the universe and over its ends, wherefore it is called Cosmos. The point is not to live, but to live well — that is, in accordance with the absolute laws of the good, of justice and of order."

> Russian: О невозможность общественного космоса и разбился классицизм. Идейно-кульминационным пунктом его был пифагореизм, о котором мы будем говорить подробнее. Платон устами Сократа в своем дивном диалоге «Горгий или о реторике» провозглашает «великий, общий и вечный закон гармонии, порядка, красоты, господствующий над всеми частями вселенной и над ее целями, по чему она и названа Космос. Дело не в том, чтобы жить, но чтобы жить хорошо, т. е. сообразно абсолютным законам блага, справедливости и порядка».

[¶10] The individual's right to revolt is rejected utterly, as something ugly. Classicism is in general anti-revolutionary, which is precisely why it hates tyranny — tyranny is an unstable order: every Peisistratid finds his Harmodius, every Critias his Thrasybulus. A liberal constitution, a stable compromise between classes — that is what Greek political thought seeks. But the prospects of eternal technical progress, the bold thought of proclaiming man the future god of nature, of putting forward the laws of his life and the fundamental desires of his will as the programme of labour for the re-creation of the material world — all this is utterly alien to Hellenism. It does not even slip into those theological or semi-theological forms in which it was clothed in Judaism and Mazdeism. So: the absence of revolt, in social and cosmic ideals alike; the obedient man, voluntarily bowing down. Even his own Prometheus, Aeschylus made voluntarily bow down in the end. Order is already reason; it already triumphs. If a man does not know how to be happy — so much the worse for him. Such is the spirit of cosmism. Such it has remained.

> Russian: Право индивида на бунт отвергается совершенно, как нечто безобразное. Вообще классицизм анти-революционен, потому то он и ненавидит тиранию, тирания — не устойчивый порядок: всякий Пизистратид находит своего Гармония, всякий Критий своего Фразибула. Либеральная кон ситуация, устойчивый компромисс между классами, — вот чего ищет эллинская политическая мысль. Перспективы же вечного технического прогресса, дерзкая мысль провоз гласить человека грядущим богом природы, а законы его жизни, коренные желания его воли выдвинуть, как программу труда по пересозданию материального мира — совершенно чужды эллинизму. Они не проскальзывают даже в тех теологических или полу-теологических формах, в которые они были облечены в иудаизме и маздеизме. Итак: отсутствие бунта, как в общественных так и в космических идеалах, покорный человек, добровольно склонившийся. Даже своего Прометея Эсхил сделал добровольно склонившимся в конце концов. Порядок уже есть разум, уже торжествует. Если человек не умеет быть счастливым — тем хуже для него. Таков дух космизма. Таким он остался. …

[¶11] The eloquent representative of later cosmism, Renan, teaches:

> Russian: Красноречивый представитель позднейшего космизма

Ренан учит:

[¶12] "Mental culture eliminates belief in the supernatural even at a low level; that is indubitable. But it is equally indubitable that even at its highest stages the religious feeling in the elevated sense is not destroyed. Man does not of course depend on a capricious master, at whose will he would live, die, prosper or suffer. But he depends on the Universe, which has an aim and directs everything towards that aim. Man is a subordinate being; whatever he does, he adores and serves. Virtue consists in voluntary and joyful service of a higher aim. Evil is to serve without zeal — to be a bad soldier, who is compelled to go into the fire like everyone else but grumbles at the general meanwhile. The world is an enormous choir, in which each must hold his own note. Religion consists in doing one's business with a song on one's lips, in praising God morning and evening with cheerfulness, a fine disposition of spirit and meekness (undemandingness)."

> Russian: «Умственная культура устраняет веру в сверх естественное даже на низшем уровне, это несомненно. Но также несомненно 5 и то, что даже на высших ступенях ее не уничтожается религиозное чувство в возвышен ном смысле. Человек не зависит конечно от капризного господина, по воле которого он жил бы, умирал, процветал или страдал, бы. Но он зависит от Универса, который имеет цель и все устремляет к этой цели. Человек существо подчиненное; что бы он ни де лал, он обожает и служит. Добродетель заключается в добровольном и радостном служении высшей цели. Зло — это служить без усердия, быть плохим солдатом, который вынужден идти в огонь, как и все, но ропщет при этом на генерала. Мир-есть огромный хор, где каждый должен держать свою ноту. Религия заключается в том, чтобы делать свое дело с песней на устах, чтобы восхвалять бога утром и вечером веселостью, пре красным расположением духа и кротостью (нетребовательностью)».

[¶13] Renan is altogether in agreement with Anaxagoras and Cicero that man is born for the contemplative life. In one of his studies he declares: "Religion has an ideal aim, independent of its real utility. The task of humanity is to realise the highest form of the contemplation of the universe — that is, the adoration of God. The solution of this task inevitably, or so to speak, apart from God, leads to a mass of sufferings. To diminish their sum is of course also to do God's work. However, this work is secondary. Man was not created for a painless existence."

> Russian: Ренан совершенно согласен с Анаксагором и Цицероном, что человек рожден для созерцательной жизни. В одном из своих этюдов он заявляет: «Религия имеет идеальную цель, независимую от ее реальной пользы. Задача человечества реализовать высочайшую форму созерцания вселенной, т. е. бого-обожание. Решение этой задачи фатально, или так сказать, помимо бога приводит к массе страданий. Уменьшать их сумму конечно значит тоже делать божье дело. Однако это дело второстепенное. Человек создан не для беспечального существования».

[¶14] Is it surprising that the intelligent bourgeoisie is now clutching at this meek contemplativeness? The frank counter-revolutionary Lasserre, in his Histoire du romantisme en France, trumps with Hellas and with Wolfgang Goethe against the "rebels". Is society not a part of the world? Are its laws not determined by necessity? He calls for replacing unbridled ideals, dreams of absolute rationality and justice, with the aesthetic spirit of exulting in the "whole" and of self-sacrificing service to it. 34 Classicism in its turn enters the police service, so as to "drag" [ташшить] people into the service of the "fatherland", of M. Clemenceau and of various Majestäten, and not to "let" [пушшать] dreaming humanity rush headlong in pursuit of the "chimera of happiness".

> Russian: Удивительно ли, что за эту кроткую созерцательность хватается теперь умная буржуазия? Откровенный контр революционер Лассар в своей: «Нistoire de romantisme en France», козыряет Элладой и Вольфгангом Гете против «бунтовщиков». Разве общество не часть мира? Законы его не определены необходимостью? Он призывает заменить необузданные идеалы, мечты об абсолютной разумности и справедливости — эстетическим духом ликования «целым» и самоотверженным служением ему. Классицизм в свою очередь поступает на полицейскую службу, чтобы, «ташшить» на служение «родине», господину Клемансо и всяким Маjestat’aм и не «пушшать» мечтательное человечество зарваться в погоне за «химерою счастья». 34

[¶15] I have already said that one can be religious in a fairly crude sense of the word while being a materialist. The atheist Haeckel calls for reverence before nature and hails it as God in his recent book Religion and Evolutionism.

> Russian: Я уже говорил, что можно быть религиозным в до вольно грубом смысле слова, будучи материалистом. Атеист Геккель зовет к благоговению перед природой и величает ее богом в своей недавней книге: «Религия и эволюционизм».

[¶16] "Our monistic God," he says, "is the universal being embracing the whole of nature, the Deus-Natura of Spinoza and Goethe; he is identical with the energy that eternally quickens all things. He is far from alien or hostile to the matter filling space; he is joined with it and forms together with it the highest substance; he is omnipresent, as the Gospel also teaches.[E89] Since we know that the law of substance is absolute and universal, that the conservation of force and matter is inviolable, since we know that the continuous evolution of substance is everywhere subject to the same great and immutable, iron laws — we may conclude that God is the law of nature itself. The will of God manifests itself lawfully in a drop of rain as in the development of a crystal, in the fragrance of a rose and in the reason of man."

> Russian: «Наш монистический бог, говорит он, — универсальное существо, объемлющее всю природу, Deus-Naturа Спинозы и Гете; он идентичен с энергией, вечно животворящей все вещи. Он далеко не чужд и не враждебен материи, наполняющей пространство, он соединен с нею и образует вместе с нею высшую субстанцию: он вездесущ, как учит и Евангелие. Так как мы знаем, что закон субстанции абсолютен и универсален, что сохранение силы и материи непреложно, так как мы знаем, что непрерывная эволюция субстанции подвержена повсюду од ним и тем же великим и неизменным, железным законам, — то мы можем умозаключить, что бог-это сам закон природы. Воля божья проявляется закономерно как в капле дождя, так и в развитии кристалла, в аромате розы и разуме человека».

[¶17] Hence it is not difficult to conclude that alongside the fragrance of a rose the iron law of nature also creates the social order, and the Haeckelian can without hesitation repeat on occasion the words of Skvoznik-Dmukhanovsky: "This is established by God himself, and the Voltaireans speak against it in vain."

> Russian: Отсюда нетрудно сделать вывод, что рядом с ароматом розы железный закон природы создает и общественный строй, и геккельянец не обинуясь может при случае повторить слова Сквозника-Дмухановскаго: «Это самим Богом установлено, и вольтерьянцы напрасно против этого говорят:»

[¶18] Indeed, what is a pygmy — man — before the face of the cosmos?

Another major cosmist exclaims:

> Russian: В самом деле, что такое пигмей-человек перед лицом космоса?

Другой крупный космист восклицает:

[¶19] "To suppose, as contemporary education in the schools of France does, that there is in nature no moral and intellectual principle, that matter is soulless — means to commit a monstrous error, which will lead to a kingdom of brigands(!). Man is an inhabitant of a rather insignificant planet, heavy as a piece of lead, tiny, a million times smaller than the sun, which holds it suspended in its rays. This sun, a million times exceeding the earth in size, is merely a small atom of the stellar system. For example Sirius exceeds the sun more than a million times. But Sirius too is a speck of dust in the infinity of the stars, for the Milky Way in its equatorial condensation represents eighteen million systems. This earthly man, infinitely small upon the infinitely small, sees, hears and knows nothing. His pitiful organism is endowed with only five senses, of which four play almost no role in cognition, since they testify only to phenomena extremely close at hand. Only sight allows him to have some representation of the universe. But what a meagre representation! The optic nerve is adapted to the perception of vibrations between 400 and 765 trillion per second. Below and above this boundary nothing exists for man. He has no electric nerve, no magnetic nerve, no orienting nerve; he has not a single sense capable of putting him in direct connection with reality (?). And this insignificant atom imagines that it can judge infinity!"

> Russian: «Предположить, как это делает современное воспитание в школах Франции, будто в природе нет морального и интеллектуального принципа, будто материя бездушна значит совершить чудовищную ошибку, которая приведет к царству разбойников (!). Человек-житель довольно ничтожной планеты, тяжелой как кусочек свинца, крошечной, в миллион раз меньшей, чем солнце, которое дер жит ее повисшей в своих лучах. Это солнце, миллион раз превосходящее величиною землю, является лишь маленьким атомом звездной системы. Например Сириус более чем в миллион раз превосходит солнце. Но и Сириус пылинка в бесконечности звезд, ибо млечный путь в своем экваториальном сгущении представляет собою 18 миллионов систем. Этот земной человек без конечно малый на бесконечно малом ничего не видит, не слышит и не знает. Жалкий организм его одарен всего пятью чувствами, из которых четыре не играют почти никакой роли для познания, так как свидетельствуют лишь о явлениях крайне близких. Только зрение позволяет ему иметь некоторое представление о все ленной. Но что за скудное представление? Оптический нерв приспособлен к восприятию вибрации между 400 и 765 триллионами в секунду. Ниже и выше этой границы ни чего не существует для человека. У него нет электрического нерва, нет нерва магнетического, нет нерва ориентирующего, у него нет ни одного чувства, могущего поставить его в непосредственную связь с реальностью (?). И этот-то ничтожный атом воображает, что может судить бесконечность!»

[¶20] Here are reasons enough for extreme modesty in judgments. And since the universe is so great, is it not clear that it is rational? And how many more learned arguments can be adduced in proof of this proposition. And having been imbued with reverently trembling modesty and with the consciousness of the worthlessness of earthly life — no one will any longer become an "apache", the "kingdom of brigands" will cease to threaten us, and the kingdom of the "messieurs comme il faut" will be consolidated. In Joseph Dietzgen the feeling of the universe was developed no less than in M. Camille Flammarion, the astronomer for ladies and pillar of the church of the spiritualists, to whom the lines quoted above belong — but he knew at the same time what the spirit actually observed by us is. He says: "Whoever acknowledges reason, that lever of all systematics and lawfulness, to be the product of natural causes, cannot ignore the systematic lawfulness of nature. And yet the only spirit that exists is the spirit of man. Neither in the course of the stars nor in the eggs of the cuckoo is there consciousness; there is no understanding in the building of the hive or in the head of an ant or an ape; and only in the form of the work of human thought does consciousness deserve the name of spirit or reason. Our spirit is the highest being."

> Russian: Вот сколько причин для крайней скромности в суждениях. А раз вселенная так велика, не ясно ли, что она разумна? И сколько еще ученых аргументов можно при вести в доказательство этого положения. А проникнувшись благоговейно трепетной скромностью и сознанием ничтожности земной жизни — никто уже не сделается «апашем», нам перестанет грозить «царство разбойников», и царство «messиeurs сommе il faut» упрочится. У Иосифа Дицгена чувство универса было развито отнюдь не меньше, чем у г. Камилла Фламмариона, астронома для дам и столпа церкви спиритов, которому принадлежат выше цитированные строки, но он знал в то же время, что такое действительно наблюдаемый нами дух. Он говорит: «Кто признает разум, этот рычаг всей система тики и закономерности, продуктом естественных причин, не может игнорировать систематической закономерности природы. И все же единственный существующий дух — это дух человека. Ни в беге звезд, ни в яйцах кукушки нет сознания; нет понимания в постройке улья и в голове муравья или обезьяны; и только в форме работы человеческой мысли сознание заслуживает названия духа или разума. Наш дух это высшее существо».

[¶21] Dietzgen, true, is perhaps even excessively afraid lest man should grow proud, should tear his spirituality away from nature, should forget the real connectedness of all that exists — but he knows where the summit of the really observed, and not the romantically astronomo-spiritualist, universe lies: "Out of chaos the world developed further up to the man endowed with consciousness, upon whom there now rests a joyful obligation, and who is capable of leading our still sufficiently chaotic earth to further progress by way of the study and organisation of its forces."

> Russian: Дицген, правда, пожалуй даже чрезмерно боится, чтобы человек не возгордился, не оторвал своей духовности от природы, не забыл реальной связанности всего сущего, но он знает, где вершина реально-наблюдаемого, а не романтически — астрономо-спиритического универса: «Из хаоса мир до развился до одаренного сознанием человека, на котором теперь лежит отрадная обязанность, и который способен повести к дальнейшему прогрессу нашу еще в достаточной мере хаотичную землю путем изучения и организации ее сил».

[¶22] I shall ask only one thing: the earth only? But for a first occasion, is not the earth enough?

> Russian: Одно только спрошу: только ли землю? Но на первый раз, не правда ли, достаточно и земли.

[¶23] But if human reason is the most rational reason — what is there then for the priest to catch hold of? Even a priest of science? He wants not only to utter truths dictated to him by the universal reason, that is, revealed truths, but wants further, resting on their indisputability, to prop up the kingdom of the well-dressed over the blouses: he is so afraid of the apaches, and without God the blouse-man, as everyone knows, turns at once into a "brigand". Science, in the form of cosmism morally interpreted, is already beginning to function as a guardian of order. And it is taken into the police service. Old Bakunin long ago foresaw this danger; he scented the policeman god even under the Phrygian cap clapped on him by the prophets of Mammon[E90]. "Thus we return again backwards under the yoke of church and state. True, this new organisation, founded by idealists, philosophers and scholars, and owing its existence, like all old political organisations, to 'the grace of God'[E91], but supported this time by the supposed will of the people, will no longer be called a church but will be called a school. But who will gain by that? On the benches of this school there will not sit children; no, there will abide there eternally the chronically under-age pupil, who by general admission will never be able to pass his leaving examinations and rise to the level of his teachers and do without their drilling: this pupil is the people. The state will no longer be called a monarchy; it will be called a democratic republic, but nonetheless it will be a state, that is, the tutelage of an officially and systematically organised minority of competent people, geniuses, talents or virtuous men, who will watch over and direct the behaviour of this big, incorrigible and terrible child — the people.

> Russian: Но если человеческий разум это разум наиразумнейший, — за что тогда зацепиться жрецу? Хотя бы и жрецу науки? Он не только хочет вещать истины, продиктованные ему универсальным разумом, т. е. откровенные, но хочет еще, озираясь на их бесспорность, поддержать царство рединготов над блузами: он так боится апашей, а без бога блузник, как известно, в ту же минуту обращается в «разбойника». Наука, в форме космизма, морально истолкованного, уже начинает функционировать в качестве охранительницы порядка. И она берется на полицейскую службу. Старик Бакунин давно уже предвидел эту опасность, учуял полицейского бога даже под фригийской шашкой, нахлобученной на него пророками Мамоны. «Таким образом, мы снова возвращаемся назад под иго церкви и государства. Правда, что эта новая организация, основанная идеалистами, философами и учеными, и обязанная своим существованием, подобно всем старым политическим организациям, «милости Божией», но поддерживаемая на этот раз мнимой волей народа, не будет больше называться церковью, а будет называться школой. Но кто же от этого выиграет? На скамьях этой школы будут сидеть не дети; нет, там будет вечно пребывать хронически несовершеннолетний ученик, никогда, по общему признанию, не будущий в состоянии сдать свои выпускные экзамены и возвыситься до уровня своих учите лей и обходиться без их муштровки: этот ученик — на род. Государство не будет более называться монархией; оно будет называться демократической республикой, но тем не менее оно будет государством, то есть, опекой официально и систематически организованного меньшинства компетентных людей, гениальных, талантливых или добродетельных, которые будут блюсти и направлять по ведение этого большего, неисправимого и ужасного ребенка — народа.

[¶24] The professors of the school and the officials of the state will be called republicans; but they will nonetheless be guardians and pastors, and the people will remain what it has been until now, that is, a flock. And where there is a flock, there must necessarily be shepherds too, to shear and devour it."[E91][E92]

> Russian: Профессора школы и чиновники государства будут называться республиканцами; но они тем не менее будут опекунами и пастырями, а народ останется тем же, чем был и до сих пор, то есть стадом. А где есть стадо, там непременно должны быть и пастухи, чтобы стричь и пожирать его».

[¶25] And Paul Adam, in his reply to the journal's questionnaire — the Mercure de France — depicts the future of religion in such propositions: "1) All the religions of the past were merely stages of a single revelation; 2) the secret meaning of the vulgar legends is science; 3) let us raise a temple-museum to the whole of those beliefs thanks to which man developed from a fear-filled anthropoid into a synthetically thinking scholar; 4) in these pantheons let us restore the old cult, a kind of thanksgiving mass to the universal forces; 5) since the most ancient cult was dedicated to the sun and to fire, and the newest revelation consists in this, that the source of life is movement — light — warmth, let us raise to the lightning, interpreted by a priest-physicist, a logical, that is, a laboratory, cult; 6) on the basis of biology our preachers will speak from the pulpit about morality and solidarity; 7) for greater convenience let us try to dress these sermons and ceremonies as far as possible in the forms of the Catholic cult native to our race. Such a religion seems to me entirely acceptable and answering the needs of our time. It will have a beautiful influence on the mind and ethics of the crowd. If I rose again in a hundred years, I should not be surprised to find this cult dominant."

> Russian: А Поль Адан в своем ответе на анкету журнала «Мercure dе France» рисует будущее религии в таких положениях: «1) Все религии прошлого были лишь ступенями единого откровения; 2) тайный смысл вульгарных легенд-наука; 3) воздвигнем храм-музей всему целому тех верований, благодаря которым человек развился из полного страхом антропоида до синтетически мыслящего ученого; 4) в этих пантеонах восстановим старый культ, своего рода благодарственную мессу универсальным силам; 5) так как самый древний культ посвящен был солнцу и огню, а самое новое откровение заключается в том, что источник жизни это движение — свет — теплота, то воздвигнем молнии, истолкованной священником физиком, логический, т. е. лабораторный культ; 6) на основании биологии наши проповедники будут говорить с кафедры о морали и солидарности; 7) для большего удобства постараемся одеть эти проповеди и церемонии насколько возможно в родные для нашей расы формы католического культа. Такая религия кажется мне вполне приемлемой и отвечающей нуждам нашего времени, Она будет иметь прекрасное влияние на ум и этику толпы. Если бы я воскрес через сто лет, я не удивился бы, найдя этот культ господствующим».

[¶26] We thank you humbly. Tell me, readers, is this not exactly like what Bakunin feared? The bourgeoisie needs an indisputable hierarchy; for that an hierarchy must be established in nature too. And so man will pray on bended knee ("the form of the Catholic cult native to our race") — to movement, light and warmth. In my view it was more rational to pray to a cock, a dog, a cow. Those have at least a little reason. But warmth — there is an idol for you. And man will bow his head, full of brain, that most precious product of painful evolution, before warmth, which in the chain of other phenomena is the most elementary form of manifestation of that very energy which has attained its most complex and subtlest form in the functions of the cerebral cortex. No, the world is not a monarchy, where slave-men would have to bow down and thank the Lord, and not a republic where light, warmth and other important senators reign, before whom the little mannikin must beat his brow. The world is an anarchy, the world is a struggle of unconnected elements, the world is a chaos that rushes about and in which forces in a tenacious struggle gradually find their place, warring, advancing, being destroyed, changing. That is why the world is cruel — it is a struggle without mercy. That is why the world is beautiful — it is the elemental coexistence of victorious forms that have managed to live together in space. The world is the highest form of democracy — it is the carrière ouverte aux talents, as Napoleon used to say. And the little soldier — man — wants to be a general; he stretches his hand towards the marshal's baton and the imperial crown. Man produces on me the impression of a genius arising out of the torments and confusion of a fruitful anarchy, as geniuses were born in the disorderly, cruel, beautiful and culturally stimulating communities of Hellas and of the early Renaissance.

> Russian: Покорно благодарим. Скажите, читатели, разве это не похоже, как две капли воды на то, чего боялся Бакунин? Буржуазии нужна неоспоримая иерархия, для этого нужно установить иерархию и в природе. И вот человек будет коленопреклонённо молиться ( «родная нашей расе форма католического культа» ) — движению, свету и теплоте. Намой взгляд молиться петуху, собаке, корове было рациональнее. Утех хоть чуточку разума есть. А то теплота, — вот так идол. И человек будет склонять свою голову, полную мозгом, этим драг о ценнейшим продуктом мучительной эволюции, перед теплотой, являющейся в цепи других явлений, элементарнейшей формой проявления той самой энергии, которая достигла своей сложнейшей и тончайшей формы в функциях мозговой коры. Нет, мир не монархия, где рабы-люди должны были бы склоняться и благодарить Господа, и не республика, где царят свет, теплота и прочие важные сенаторы, перед которыми маленькому человечку надо бить челом. Мир — анархия, мир — борьба несвязных стихий, мир — хаос, который мечется и в котором силы в цепкой борьбе находят по степенно свое место, воюя, наступая, разрушаясь, изменяясь. Вот почему мир жесток — это борьба без пощады. Вот почему мир прекрасен-это стихийное сосуществование победоносных форм, смогших ужиться друг с другом в пространстве. Мир — это высшая форма демократии — это «carrиere ouverte auх talents», как говаривал Наполеон. И солдатик — человек хочет быть генералом, он тянет руку к маршальскому жезлу и императорской короне. На меня человек производит впечатление гения, возникающего из мук и смятения плодоносной анархии, как гении рождались в беспорядочных, жестоких, прекрасных и культурно стимулирующих общинах Эл лады и раннего Возрождения.

[¶27] Rise from your knees. Dare. All things are possible to man. (cf. Matt. 19:26)[E93] Perhaps death, perhaps apotheosis. Perhaps a "lord", perhaps "ruined". Physics and biology must be studied by the "crowd", in order to make use of them; but physicists and biologists who have pulled on the priest's cassock, clambered up into the church pulpit and utter "revealed" truths about the necessity for man to be modest in his desires and to conform to the order dictated by the Universal reason itself — such physicists and biologists must be driven with sticks out of the temple of freedom and development.[E94]

> Russian: Встать с колен. Дерзать. Все возможно человеку. Быть может смерть, быть может апофеоз. Быть может, пан», быть может «пропал». Физику и биологию нужно изучать «толпе», чтобы пользоваться ими, но физика и биолога, на пяливших на себя поповскую рясу, взгромоздившихся на церковную кафедру и вещающих «откровенные» истины о необходимости для человека быть скромным в своих желаниях и сообразоваться с порядком, диктуемым самим Универсальным разумом, — таких физиков и биологов гнать палками из храма свободы и развития.

[¶28] It seems clear to me that the tendencies of ethical, aesthetic and scientific cosmism, as a religion setting before man a new, inhuman God, are harmful, conservative. On the contrary, the religion of the human species, of faith in oneself and in one's brothers, of love for the coming, ever more harmonious and mighty type of man — is a revolutionary force, forming and tempering souls and welding them together.

> Russian: Мне кажется ясным, что тенденции этического, эстетического и научного космизма, как религии, ставящей перед человеком нового нечеловечного бога, — вредны, консервативны. Напротив того, религия вида человеческого, веры в себя и братьев, любовь к грядущему, все более гармоничному и могучему типу человека — есть сила революционная, формирующая и закаляющая души и спаивающая их вместе.

## 24. Chapter V. An Outline of the Development of Jewish Religiosity

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/24/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/24/#p-N

[¶0] The Jewish people was by general admission the most religiously gifted of peoples. For us this means: the people of the highest solidity of the instinct of life. The heavy conditions in which Israel was placed compelled it, for the sake of preserving its existence and self-consciousness, to embark upon peculiar and grandiose speculations, to separate its life from itself, to send it up to the heavens and magnify it there in proportion to its own humiliation, each time taking upon itself the guilt for its sufferings and clearing its god of it — that god being the law of coming, better days.

> Russian: Народ еврейский по общему признанию был религиозно одареннейшим народом. Для нас это означает: народом наивысшей прочности инстинкта жизни. Тяжелые условия, в которые был поставлен Израиль, вынудили его, ради сохранения своего существования и самосознания, пуститься в своеобразные и грандиозные спекуляции, отделить свою жизнь от себя, отослать ее на небеса и возвеличивать там в меру унижения своего, всякий раз беря на себя вину за свои страдания и очищая от нее своего бога, этот закон грядущих, лучших дней.

[¶1] Since Jewish political and externally cultural life was crushed by the neighbourhood of the great conquering powers, the intellectual and moral leadership passed to the revolutionary or semi-revolutionary leaders of the petty-propertied common people that struggled against culture. The sin that ruined Israel was indisputably acknowledged to be the attempts of the aristocracy to go along the path of secular culture, inseparably bound up for that time with the predatory accumulation of wealth and exploitation. If God ever forgives his people, it will be only perhaps for the merits of the poor man, his long-suffering and faithful slave.

> Russian: Так как еврейская политическая и внешне — культурная жизнь была раздавлена благодаря соседству великих завоевательных держав, то интеллектуальное, моральное руководство перешло к революционным или полу-революционным вождям боровшегося с культурой мелко-собственнического простонародья. Грехом, сгубившим Израиль, бесспорно были признаны попытки аристократии идти по пути светской культуры, неразрывно связанной для того времени с хищническим накоплением богатства и эксплуатацией. Если бог когда-либо простит народ свой, то только разве за заслуги бедняка, долготерпеливого и верного раба своего.

[¶2] Jewry not only created out of its life-instinct a deity unheard-of until then in its might; it not only turned it into a God who punishes sins but intends one day to forgive and console poor, guilty humanity — it further gave him the features of a partisan of democracy, of the poor. All this made of Jehovah the ideal god of the suffering "common herd" of the whole world. And he became that after the Christian paganisation, the Christian accommodation of Judaism to the concepts and feelings of the Helleno-Roman world. And the common herd proved strong enough to impose its religion on the masters. The masters, alas, proved strong enough, having colluded with the priesthood of the new religion, to twist out of it a new rope for the poor man. Wolthat wird Plage[E95]. All this history presents a profound historical and religious interest. The enthusiastic praises of some and the abuse of others directed at the creation of the great Jordan prophets already prove its cultural importance.

> Russian: Иудейство не только создало из своего жизненного инстинкта божество, до тех пор неслыханное по своему могуществу, оно не только превратило его в Бога, карающего грехи, но имеющего в виду когда-то простить и утешить бедное, виновное человечество, — оно еще придало ему черты сторонника демократии, бедноты. Все это сделало из Иеговы идеального бога страдающей «черни» всего мира. Он и стал им после христианского о язычные, христианского приспособления иудаизма к понятиям и чувствам эллино-римского мира. И чернь оказалась достаточно сильной, чтобы навязать свою религию господам. Господа же, увы, оказались достаточно сильными, чтобы, стакнувшись с жречеством новой религии, свить из неё новое вервие для бедняка. Volthat vird Рlage. Вся эта история представляет глубочайший исторический и религиозный интерес. Уже восторженные хвалы одних и ругательства других против создания великих Иорданских пророков доказывает культурную важность его.

[¶3] Characterising Judaism, Darmesteter says: "They (the prophets) proclaimed right to be a force; they made the idea a fact before which all other facts retreat. They found pity for all the dispossessed, vengeance against all oppressors, peace for all peoples. By the force of their faith in justice they gave birth to its movement in the history of humanity."

> Russian: Дармштеттер, характеризуя иудаизм, говорит: «Они (пророки) провозгласили право силой, они сделали идею фактом, перед которым отступают все другие факты. Они нашли всем жалость ко всем обездоленным, месть против всех угнетателей, мир для всех народов. Силою веры своей в справедливость они породили ее движение в истории человечества».

[¶4] And elsewhere still more enthusiastically: "They (the prophets) taught men to live without appealing to paradisal hopes. They taught that without an ideal the future hangs before a people like a rag, and that this ideal is not conquest, not might, but height of soul and the example of the best morals and laws. Amid the storms and tempests of the present they drew upon the sky the rainbow of a gigantic hope, the radiant vision of a better humanity, free from evil and from premature death, knowing neither wars nor oppression: then divine knowledge will fill the earth as waters fill the basin of the ocean.[E96] A dream that has now become the dream of many scholars."

> Russian: И в другом месте еще более восторженно: «Они (пророки) учили жить не апеллируя к райским надеждам. Они учили, что без идеала будущее висит перед народом, как лохмотья, и что идеал этот не завоевание, не могущество, но высота души и пример наилучших нравов и законов. Среди бурь и гроз настоящего они нарисовали на небе радугу исполинской надежды, лучистое видение лучшего человечества, свободного от зла и преждевременной смерти, незнающего ни войн, ни угнетения: тогда божественная наука наполнит землю, как воды наполняют чашу океана. Мечта, ставшая теперь мечтою многих ученых».

[¶5] On the other side Nietzsche thunders against the Jews: "In order to be able to say 'no' to everything that on earth represents ascending movement of life, success, might, beauty, self-affirmation, the instinct of ressentiment become genius had to invent for itself another world, from which this affirmation of life would appear to us as evil, as worthless in itself. By psychological reckoning the Jewish people is the people of the most tenacious life-force, which, having been placed in impossible conditions, voluntarily, out of the deepest prudence of self-preservation, takes the side of all the instincts of decadence — not as subject to them, but because it divined in them a might by whose help it could hold its own against the 'world'."

> Russian: С другой стороны Ницше гремит против евреев: «Что бы мочь говорить «нет» всему, что представляет собою на земле восходящее движение жизни, удачность, мощь, красоту, самоутверждение, ставший гением инстинкт геssentiment должен был измыслить себе тут другой мир, от куда это утверждение жизни являлось бы нам, как зло, как негодное само в себе. По психологическому подсчету еврейский народ есть народ самой упорной жизненной силы, который, будучи поставлен в невозможные условия, добровольно, из глубочайшего благоразумия самосохранения, принимает сторону всех инстинктов декаданса, — не как подвластный им, а потому, что он угадал в них мощь, с помощью которой можно отстоять себя против «мира».

[¶6] Both characterisations are partly right and partly not. The Jewish prophets did indeed put forward the ideal of justice with incomparable force. But the ideal of justice was in fact never "a fact before which all other facts retreat", nor a force in general: it was merely the banner, the ideology, of a definite force — namely of the oppressed, or of the classes that felt themselves oppressed. And moreover precisely of the small property-owners, since the prophets expressed mainly their interests; they never reached communism, to which the propertyless naturally incline. The prophets supplied slogans and belief in God's support to petty-bourgeois revolutionaries. Justice was a force in so far as the small property-owners themselves became a force. It of course helped them, as every ready-made, elegantly and beautifully elaborated, and moreover centuries-hallowed ideology helps.

> Russian: Обе характеристики отчасти правильны, отчасти нет. Еврейские пророки действительно с несравненной силой выдвинули идеал справедливости. Но идеал справедливости на деле никогда не был «фактом, перед которым отступают все другие факты», ни вообще силой: он был лишь знаменем, идеологией определенной силы, именно угнетенных, или чувствующих себя угнетенными классов. При том же именно мелких собственников, так как пророки выражали главным образом их интересы; до коммунизма, к которому естественно склоняются неимущие, — они не доходили. Пророки доставляли лозунги и веру в поддержку бога мелкобуржуазным революционерам. Справедливость была силой, поскольку мелкие собственники ею становились. Она конечно помогала им, как помогает всякая готовая, изящно и красиво разработанная, да к тому же веками освященная идеология.

[¶7] The ideology of the prophets consisted in the assertion that there exists a God-Justice, who is also God-Omnipotence, who unconditionally grants men complete earthly happiness if they will live according to truth — that is, on the principles of economic and political equality. But Nietzsche is right too in noting the antiprogressive character of prophecy. Progressive from the democratic standpoint, it was reactionary from the economic standpoint, and consequently from the cultural one too. But such is the position of the small property-owner, and for a Marxist there is nothing surprising or unexpected in this fact.[E97]

> Russian: Идеология же пророков заключалась в утверждении, что существует Бог-Справедливость, он же Бог-Всемогущество, который безусловно дарует людям полное земное счастье, если они будут жить по правде, т. е. на началах имущественного и политического равенства. Но прав и Ницше, отмечая анти-прогрессивный характер пророчества. Прогрессивное с точки зрения демократической, оно было реакционно с точки зрения экономической, стало быть и культурной. Но таково уж положение мелкого собственника, и для марксиста в этом факте ничего удивительного и неожиданного нет.

## 25. The Pre-Prophetic Period. The Emergence of Yahwism

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/25/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/25/#p-N

[¶0] The orthodox exegetes took the pious forgeries of later democrats and priests for good coin. And that suited their book. In their opinion the religion of the Jews came ready-made from God's hands and through the mediation of Moses was given to the Jewish people in finished form. More than that, it was itself merely the renewal of a gradation of monotheism going back to Adam himself. In fact nothing of the kind. What is called the "Pentateuch" was created by the prophets and their supporters and fixed (not without distortion) by the priests of the time of Nehemiah and of later epochs. The first book of the law was the book that now bears the name, contrary to the truth, of Deuteronomy; while the fundamental legislative part was for the most part the true "second law". Jewish religiosity developed step by step, and the history of its development is extremely interesting.

> Russian: Ортодоксальные экзегеты приняли за чистую монету благочестивые подделки позднейших демократов и священников. Да это было и на руку им. Религия иудеев вышла по их мнению готовой из рук Божиих и через посредство Моисея в законченном виде была дана народу еврейскому. Мало того, она сама была лишь возобновлением от самого Адама идущей градации монотеизма. На деле ничего подобного. То, что называется «Пятикнижием», было создано пророками и их сторонниками и за креплено (не без искажения) священниками времен Немей и позднейших эпох. Первой книгой закона была та книга, которая носит теперь противоречащее истине название Второзакония, основная же законодательная часть была истинным «Второзаконием» на большую половину. Иудейская религиозность развивалась шаг за шагом, и история ее развития крайне интересна.

[¶1] We have already spoken in the previous chapter of the emergence of Jehovah; it is somewhat obscure. What is certain is only that the Jews were at first pandemonists, that they believed in a mysterious world of spirits, now merging into one sea, now breaking into fleeting and vaguely outlined waves of individualities. Since every place remarkable for something had its own god (El), so naturally the gloomy and majestic Mount Sinai, with its summit wrapped in clouds, sometimes thundering and casting lightning, was considered the dwelling-place of a great El or Elohim (plural), whom the small but energetic tribe of the Kenites living there called either Yahu or Yahweh. This name was as indefinite as the countenance of Elohim (the spiritual element; the Slavonic word bozhestvo, "deity", partly conveys this concept by its neuter gender).

> Russian: Мы уже говорили в предыдущей главе о возникновении Иеговы, оно несколько темно. Несомненно лишь то, что иудеи сначала были пандемонистами, что они верили в таинственный мир духов, то сливавшихся в одно море, то разбивавшихся на мимолетные и неясно очерченные волны индивидуальностей. Так как каждое замечательное чем-нибудь место имело своего бога (Эль), то естественно мрачная и величавая гора Синая с ее вершиной, окутан ной облаками, иногда гремящей и бросающей молнии-считалась местопребыванием великого Эль или Элогим (множественное число), которого обитавшее там маленькое, но энергичное племя Кеннитов называло не то Ягу не то Яве. Имя это было также неопределенно, как и лик Элогим (духовной стихии; славянское слово божество от части передает своим средним родом это понятие).

[¶2] This thundering Yahweh the twelve kindred tribes that merged into a people made the witness and guardian of their covenant. Something occurred quite the same as what we see in Rome, where the merging of the tribe of Mars with the tribe of Quirinus was marked by the elevation of the god of oaths, the god sitting on high, on the mountains, seeing everything from there and striking criminals with lightning — Jupiter.

> Russian: Этого-то гремящего Яве сделали свидетелем и хранителем своего договора двенадцать родственных племен, слившихся в народ. Произошло совершенно то же, что мы видим в Риме, где слияние племени Марса с племенем Квирина ознаменовалось возвышением бога клятв, бога, сидящего вверху, на горах, все видящего оттуда и преступников поражающего молнией — Юпитера.

[¶3] It is quite possible that the consciousness of their unity, and with it the acknowledgement of Yahweh as the god of the small nationality that had formed, coincided with the tribes' struggle for liberation from Egyptian dependence. It is possible that the genius leader — Moses — and his tribe, the Levites, worked especially hard at this fusion and were particular adherents of the new god, the god of unity. But the old tribal and clan deities — the calf, the serpent, manifest totems (that is, so to speak, the heraldic designations of tribes that became the patron deities of those tribes), the teraphim, something like the Roman penates — long competed with Jehovah. The priests-diviners with their divining instrument the Urim and Thummim, and the little idols — the ephods — all this shared the people's veneration with Jehovah. Jehovah's victories were victories of the feeling of unity over separatism. But this feeling conquers in dangers, during a military storm. That is why the judges, the war-leaders who gathered the military forces of the whole tribe to repel a strong enemy, those Jewish dictators — were always adherents of Jehovah.

> Russian: Весьма возможно, что сознание своего единства и с тем вместе и признание Яве за бога образовавшейся маленькой национальности, совпало с борьбой племен за освобождение от египетской зависимости. Возможно, что гениальный вождь — Моисей и его племя — левиты особенно много поработали над этим слиянием и были особенными приверженцами нового бога, бога единства. Но старые племенные и родовые божества — телец, змий, явные тотемы, (т. е. так сказать геральдические обозначения племен, ставшие божествами-покровителями этих племен), тэрожимы, нечто вроде римских пенатов, соперничали долго с Иеговой. Жрецы -гадальщики со своим гадальным инструментом Урримом-Туммимом, и идольчики — Эфоды, — все это делило почитание народа с Иеговой. Победы Иеговы были победами чувства единства над сепаратизмом. Но это чувство побеждает в опасностях, во время военной грозы. Вот почему судьи, военачальники, собиравшие военные силы всего племени, для отражения сильного врага, эти диктаторы еврейские-были всегда сторонниками Иеговы.

[¶4] During the long wars that arose from the desire of a hitherto nomadic people to possess the land and cities of the Canaanites, Jehovah's prestige rose greatly. His holy wars, the milchamot, were victorious. He proved to be truly Sabaoth — that is, the god of armies. He was not only the Jupiter but also the Ares of the Jews.

> Russian: Во время длинных войн, которые возникли вследствие желания кочевого до тех пор народа овладеть землей и городами хананеян, престиж Иеговы сильно поднялся. Его священные войны «малехамот» были победоносны. Он оказался воистину Саваофом — т. е. богом воинств. Он был не только Юпитер, но и Арес иудеев.

[¶5] The conquest of the land did not, however, put a limit to bloodshed. The scattered tribes, which assembled only around dictators, felt the need of a more solid unity; they wished to borrow from their settled neighbours the institution of kings.

> Russian: Завоевание земли не положило однако предела кровопролитию. Разрозненные племена, собиравшиеся только вокруг диктаторов, почувствовали надобность в более прочном единстве, они захотели позаимствовать у оседлых соседей институт царей.

[¶6] Here the contradictions begin. Samuel, a convinced Yahwist of genius — that is, a nationalist — himself gives the people the youth Saul as king. At the same time, though of course according to later tradition, he thunders against royal power and depicts to the people all the calamities it will bring with it.[E98]

> Russian: Тут начинаются противоречия. Самуил, убежденный и гениальный иеговист, т. е. националист, сам дает народу в цари юношу Саула. В то же время он, по позднейшему впрочем преданию, конечно, громит царскую власть и рисует народу все бедствия, которые она с собой при несет. .

[¶7] Did the Yahwist party already then feel itself not only national but also democratic? Or did Samuel's satire on the king as a source of injustices and violences arise much later? In any case the break between Yahwistic nationalism and royal nationalism soon followed.

> Russian: Сознавала ли себя уже тогда иеговистская партия не только национальной, но и демократической? Или сатира Самуила на царя, как источник несправедливостей и насилий, возникла много позднее? Во всяком случае разрыв между национализмом иеговистическим и национализмом царским скоро воспоследовал.

[¶8] It could not have been otherwise. The kings had to concern themselves with a standing army, and consequently to levy taxes. They surrounded themselves with an aristocracy; for the sake of their own greed and the splendour of their intimates they plundered the people. And the cultivated character of their surroundings, together with the necessary political alliances and political marriages, led to the penetration of foreign, naturalistic deities.

> Russian: Иначе не могло и быть. Цари должны были заботиться о постоянном войске, следовательно взимать налоги. Они окружали себя аристократией, ради своей алчности и пышности приближенных они грабили народ. Культурность же их обстановки и необходимые политические союзы и политические браки приводили к проникновению чужеземных, натуралистических божеств.

[¶9] The Yahwists protest against the invasion of new customs destructive to the old individualist democracy. The foreign cult and the depredations of the strong merged easily and naturally in their representation. Both were elements of a commercial-industrial and military-state culture.

> Russian: Иеговисты протестуют против вторжения новых нравов, разрушительных для старой индивидуалистической демократии. Чужеземный культ и хищение сильных легко и естественно слились в их представлении. То и другое были элементы торгово-промышленной и военно-государственной культуры.

[¶10] Under King David, the taking of Jerusalem and other military successes on the one hand, and the reverence for Jehovah of this simultaneously sentimental and cruel, enthusiastic and bloodthirsty little king on the other, still concealed the abyss of class struggle.

> Russian: При царе Давиде взятие Иерусалима и другие военные удачи с одной стороны, и благоговение к Иегове со стороны этого одновременно сантиментального и жестокого, восторженного и кровожадного царька — с другой, скрывали еще про пасть классовой борьбы.

[¶11] The secular and pagan character of the state came finally to the fore under Solomon. His hundreds of wives, his palaces and gardens, armies, chariots, ships, trade and colonies, the splendour and even the rudiments of secular sensual poetry, natural science and secular moral philosophy — and on the other hand the open cult of Astarte — drove the conservative national-democratic Yahwists to indignation. But they were compelled to keep silent under him.

> Russian: Светский и языческий характер государства окончательно выступил при Соломоне. Его сотни жен, дворцы и сады, войска, колесницы, корабли, торговля и колонии, пышность и даже зачатки светской чувственной поэзии, естествознания и светской моральной философии, с другой стороны открытый культ Астарте. — приводили в негодование консервативных национал-демократов иеговистов. Но они вынуждены были молчать при нем.

[¶12] After his death the class struggle flared up into a conflagration.

> Russian: После его смерти классовая борьба разгорелась пожаром.

## 26. Class Struggle

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/26/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/26/#p-N

[¶0] Renan depicts the culture of Solomon's time in such colours: "His alliances and religious tolerance, his magnificent seraglio with seven hundred queens and three hundred concubines[E99], the order and beauty of his court, the commercial and industrial successes of his time, awakened in men's souls a taste for well-being and the joy of life, to which Israel gladly gave itself up whenever it did not feel the spur of suffering. The Song of Songs is a charming reflection of the gay, happy, subtly sensual life of Israel in the moments of its religious self-oblivion." In the struggle of the kings and the prophets Renan in many respects takes the side of the former. "On the one side," he says, "breadth of mind striving to comprehend the world, to imitate other peoples, to emerge from narrow frameworks; on the other — a conservative thought, but one with which the good of humanity was bound up, despite its narrowness." Yes, had the "broad culture" triumphed, Israel would have been one of many Semitic cultured little peoples. But it was crushed. This gave victory to the revolutionary-reactionary elements of the people.

> Russian: Ренан рисует культуру Соломонова времени такими красками: «Его союзы и религиозная терпимость, его великолепный сераль с семьюстами цариц и тремястами наложниц, порядок и красота его двора, торгово-промышленные успехи его времени, будили в душах вкус к благосостоянию и радости жизни, которым Израиль охотно предавался всякий раз, как не чувствовал шпоры страдания. Песнь Песней — очаровательное отражение веселой, счастливой, тонко чувственной жизни Израиля в моменты его религиозного самозабвения». В борьбе царей и пророков Ренан во многом становится на сторону первых. «С одной стороны, говорит он, широта ума, стремящегося постичь мир, подражать другим народам, выйти из узких рамок; с другой стороны — мысль консервативная, но с которой было связано благо человечества, несмотря на ее узость». Да, победи «широкая культура» — и Израиль был бы одним из многих семитских культурных народцев. Но она была раздавлена. Это дало победу революционно — реакционным элементам народа.

[¶1] Amos's description of "culture" drips with hatred: "Ye that put far away the evil day, and cause the seat of violence to come near; that lie upon beds of ivory, and stretch themselves upon their couches, and eat the best rams out of the flock, and the calves from rich pasture; that chant to the sound of the viol, thinking that they command a musical instrument like David; that drink wine in bowls, and anoint themselves with the chief ointments: but they are not grieved for the affliction of Joseph." (Amos 6:3–6)[E100]

> Russian: Ненавистью сочится описание «культуры» у Амоса: «Вы, которые день бедствия считаете далеким и приближаете торжество насилия, вы, которые лежите на ложах из слоновой кости и нежитесь на постелях ваших, едите лучших овнов из стада и тельцов с тучного пастбища, поете под звуки гуслей, думая, что владеете музыкальным орудием, как Давид, пьете из чаш вино, мажетесь наилучшими мастями и не болезнуете бедствию Иосифа»

[¶2] The prophets were revolutionaries because they struggled for the oppressed people and strove towards a social upheaval in the spirit of egalitarianism. They were reactionaries because they saw the ideal behind them, in the simplicity of morals and the patriarchal equality of the pastoral period, and struggled against economic progress, which proceeded through the concentration of lands and capitals.[E97]

> Russian: Пророки были революционерами, потому что боролись за угнетаемый народ и стремились к социальному перевороту в духе эгалитаризма. Они были реакционерами, по тому что видели идеал позади, в простоте нравов и патриархальном равенстве пастушеского периода, и боролись с экономическим прогрессом, шедшим через концентрацию земель и капиталов.

[¶3] The especially irreconcilable ones, the so-called Rechabites, did not wish even to settle in houses and felt an aversion to grapes and wine; they continued to live in booths, to shear and milk livestock.[E101] These austere shepherds were the support of the prophets.

> Russian: Особенно непримиримые, так называемые рехабиты, не хотели даже селиться в домах и питали отвращение к винограду и вину, они продолжали жить в кущах, стричь и доить скот. Эти суровые пастухи были опорой пророков.

[¶4] Solomon's kingdom collapsed. The primacy of the tribe of Judah was overthrown; the tribes rallied around Ephraim and formed a new kingdom — the Israelite, as distinct from the Judaean. But the dynasty of the worker, the stonemason Jeroboam, went along the path of the magnificent Solomon. The struggle boiled up in both halves.

> Russian: Царство Соломона рухнуло. Главенство племени Иуды было свергнуто, племена сплотились вокруг Ефрема и образовали новое царство — Израильское, в отличие от Иудейского. Но династия рабочего, каменщика Иеровоама, пошла по пути великолепного Соломона. Борьба закипела в обеих половинах.

[¶5] Under the talented king Ahab, who stood under strong Phoenician influence, there appears the first great prophet, "the troubler of Israel" (1 Kgs. 18:17)[E102] — Elijah. Out of the desert where he lives, half-naked, huge and menacing, this poet and tribune comes into the capital of the kings. He mocks the king's priests, he reviles the king's wife, he threatens the king himself. Attacking foreignness with all the force of his thunderous eloquence, he clearly marks out the social character of his preaching: in the typical example of Naboth's vineyard he struggles against the enrichment of some and the ruin of others, against the concentration of wealth, especially of land.[E103]

> Russian: При талантливом царе Ахаве, находившемся под сильным финикийским влиянием, появляется первый великий пророк, «смутьян Израиля» — Илия. Из пустыни, где он живет, полуголый, громадный и грозный идет этот поэт и трибун в столицу царей. Он издевается над его жрецами, он поносит его жену, он грозит ему самому. Нападая всею силою своего гомономного красноречия на чужеземщину, он ясно намечает социальный характер своей проповеди: на типичном примере виноградника Навуфея он борется против обогащения одних и разорения других, против концентрации богатства, особенно земли.

[¶6] The king is rather afraid of the terrible old man. In moments of anger he only asks him to go out of his sight, lest some harm come of it.

> Russian: Царь побаивается страшного старика. В минуты гнева он только просит его уйти с глаз, чтобы не вышло какого худа.

[¶7] But Elijah's disciple Elisha, inferior to the teacher in impressive force of speech, was harsher and more practical. Not for nothing did he give even the boys who naively mocked his venerable baldness to be eaten by a she-bear.[E104] Together with the Rechabites, with the convinced Yahwists Jehu and Jonadab, he carried out a bloody coup, an armed rising of the zealots of the old ways and the defenders of the rights of a backward but freedom-loving peasantry. The dynasty of Omri was destroyed. The beautiful and proud Jezebel was torn to pieces by dogs.[E105]

> Russian: Но ученик Илии Елисей, уступая учителю в импонирующей силе слова, был жестче и практичнее. Недаром он отдал на съедение медведице даже ребят, наивно посмеявшихся над его почтенной плешью. Вместе с рехабитами, с убежденными иеговистами Иегу и Ионадабом, он совершил кровавый переворот, вооруженное восстание ревнителей старины и защитников прав косного, но свободолюбивого крестьянства. Династия Омри была уничтожена. Прекрасная и гордая Иезавель была растерзана псами.

[¶8] But all the horrors of an Eastern revolution led to nothing. Debauchery, idolatry and the accumulation of riches at the cost of the ruin of the poor continued as before. To fight with the sword against an inexorable cultural process was evidently beyond their strength. The Israelite kingdom seethed and boiled with passions, sufferings and ideas. Power had not yet succeeded in becoming firmly established. In the country there reigned in general an anarchy. From outside terrible Asshur already threatened with its short curved sword. Debauchery at the top, the decline of prosperity at the bottom, everywhere the dominion of stupid superstitions, the official cult of foreign gods — as an index of the triumph of Phoenician culture beneath national-democratic tendencies[E106] — such was the setting in which the first true prophet began his preaching: the first and mighty political writer of Israel — Amos.

> Russian: Но все ужасы восточной революции не привели ни к чему. Разврат, идоло-служение и накопление богатств за счет разорения бедняков продолжались по старому. Бороться мечом с фатальным культурным процессом было очевидно не под силу. Израильское царство бродило и кипело страстями, страданиями и идеями. Власть не сумела еще стать прочно. В стране в общем царила анархия. Извне страшный Ассур уже грозил своим коротким кривым мечом. Разврат вверху, падение достатка внизу, повсюду господство глупых суеверий, официальный культ чужеземным богам — как показатель торжества финикийской культуры под национально-демократическими тенденциями, — вот обстановка, при которой начал свою проповедь первый истинной пророк, — первый и могучий политический писатель Израиля — Амос.

[¶9] He was a Tekoa shepherd[E107] — that is, one of those convinced economic reactionaries whose very manner of life makes them so. Wealth and power are his enemies. He drenches them in venomous contempt, burns them with fiery hatred. In the cult of Jehovah he sees the only salvation for his passionately loved people. Jehovah is the god of the poor, the god of justice — in that is his whole essence.

> Russian: Это был жокейский пастух, т. е. один из убежденных по самому образу жизни экономических реакционеров. Богатство и власть — его враги. Он обдает их ядовитым презрением, жжет их пламенной ненавистью. В культе Иеговы он видит единственное спасение для своего страстно любимого народа. Иегова — бог бедных, бог справедливости, в этом вся его суть.

[¶10] "Hear this, O ye that swallow up the needy, even to make the poor of the land to fail, saying, When will the new moon be gone, that we may sell corn? and the sabbath, that we may set forth wheat, making the ephah small, and the shekel great, and falsifying the balances by deceit? That we may buy the poor for silver, and the needy for a pair of shoes; yea, and sell the refuse of the wheat? The Lord hath sworn by the excellency of Jacob, Surely I will never forget any of their works." (Amos 8:4–7)[E108]

> Russian: «Выслушайте это, алчущие поглотить бедных и погубить нищих, — вы, которые говорите: когда то пройдет новолуние, чтобы нам продавать хлеб, и суббота, чтобы открыть житницы, уменьшить меру, увеличить цену и обманывать неверными весами, чтобы покупать неимущих за серебро и бедных за пару обуви, а высевки из хлеба продавать. Господь клянется славою Иакова- поистине во веки не забуду ни одного из дел твоих»..

[¶11] For all these crimes the god of justice will punish the Israelite nobility by destroying its culture and its kingdom. With the same Amos threatens the mighty, proud and predatory neighbours. Over the whole world of aristocratic militarism rolls the thunderstorm of outraged justice. "And they shall cut one another down with swords."[E109]

> Russian: За все эти преступления бог справедливости покарает израильскую знать разрушением ее культуры и ее царства. Тем же грозит Амос и могущественным гордым и хищным соседям. Над всем миром аристократического милитаризма гремит гроза оскорбленной справедливости. «И посекут они друг друга мечами».

[¶12] "Ye who are enemies of the righteous," cries Amos to the authorities, "ye take bribes and pervert the cases of the poor in the courts. Seek good, and not evil, that ye may live: and so the Lord, the God of hosts, shall be with you, as ye have spoken. Hate the evil, and love the good, and establish judgment in the gate: it may be that the Lord God of hosts will be gracious unto the remnant of Joseph." (Amos 5:12, 14–15)[E110]

> Russian: «Вы враги правого, кричит Амос властям, берете взятки и извращаете в судах дела бедных. Ищите до бра, а не зла, чтобы вам остаться в живых, и тогда Господь Бог Саваоф будет с вами, как вы говорите. Возненавидьте зло и возлюбите добро и восстановите у во рот правосудие, может быть Господь Саваоф помилует остаток Иосифов».

[¶13] And at last, in magnificent words, he marks out his democratic religion, expresses the very soul of his Jehovah, exclaiming: "Though ye offer me burnt offerings and your meat offerings, I will not accept them: neither will I regard the peace offerings of your fat beasts. Take thou away from me the noise of thy songs; for I will not hear the melody of thy viols. But let judgment run down as waters, and righteousness as a mighty stream." (Amos 5:22–24)[E111]

> Russian: И наконец в великолепных словах он намечает свою демократическую религию, выражает самую душу своего Иеговы, восклицая: «Если вознесете мне всесожжение и хлебное приношение, я не приму их и не призрю на благодарственную жертву и тучных тельцов ваших. Удали от меня шум песней твоих, ибо звука гуслей твоих я не буду слушать, пусть как вода течет суд, и правда как сильный поток. ”

[¶14] But this great poet, "roaring like a lion", no longer called the righteous to activity, only to patience. The sinners will by God's will be destroyed by the sword, the people will be purified by losing its proud and unjust rulers, and then better times will come.[E112] The prophet Hosea, almost a contemporary of Amos, depicts in bright colours the loveliness of a firm covenant with God: "And in that day will I make a covenant for them with the beasts of the field, and with the fowls of heaven, and with the creeping things of the ground: and I will break the bow and the sword and the battle out of the earth, and will make them to lie down safely. And I will betroth thee unto me for ever; yea, I will betroth thee unto me in righteousness, and in judgment, and in lovingkindness, and in mercies. I will even betroth thee unto me in faithfulness: and thou shalt know the Lord. And it shall come to pass in that day, I will hear, saith the Lord, I will hear the heavens, and they shall hear the earth; and the earth shall hear the corn, and the wine, and the oil; and they shall hear Israel." (Hos. 2:18–22)[E113]

> Russian: Но этот великий поэт, «рыкающий, как лев», не призывал уже праведников к активности, а лишь к тер пению. Грешники будут по воле бога истреблены мечом, народ очистится, потеряв своих гордых и несправедливых властителей, и тогда настанут лучшие времена. Пророк Осия, почти современник Амоса, яркими красками рисует прелесть прочного союза с богом: «Заключу в то время для них союз с полевыми зверями и с птицами небесными и с пресмыкающимися на земле. И лук, и меч, и войну истреблю от земли той и дам им жить в безопасности. И обручу тебя мне на век, и обручу тебя мне в правде и суде, в благости и милосердии, и обручу тебя мне в верности и ты познаешь Господа. И будет в тот день, Я услышу говорит Господь, услышу небо и оно услышит землю, и земля услышит хлеб, и вино, и елей, а сии услышат Израиль». …

[¶15] And such times had already been. The people loved Jehovah, and he led it out of Egypt and gave it Canaan. There is no salvation outside Jehovah — the god of the righteous, that is, of the supporters of the equality of the small-propertied order. Now it is otherwise: "The Lord hath a controversy with the inhabitants of the land, because there is no truth, nor mercy, nor knowledge of God in the land. By swearing, and lying, and killing, and stealing, and committing adultery, they break out, and blood toucheth blood." (Hos. 4:1–2)[E114]

> Russian: И такие времена уже были. Народ любил Иегову, и он вывел его из Египта и дал ему Ханаан. Нет спасения вне Иеговы — бога праведных, т. е. сторонников равенства мелко-собственнического строя. Теперь не то: «Суду Господа с жителями сей земли, потому что нет ни истины, ни милосердия, ни Бого-познания на земле. Клятва и обман, убийство и воровство и прелюбодейство распространились и кровопролитие следует за кровопролитием.“

[¶16] To Hosea belong also the words "for I desired mercy, and not sacrifice" (Hos. 6:6)[E115]. Amos and Hosea had already created a lofty representation of the god of righteous judgment, the hater of the rich and the oppressors, to whom justice and purity of morals are infinitely dearer than sacrifices and incense. Other prophets would vary and develop these themes, which evidently passed to Amos and Hosea from their predecessors. Prophecy, always true to itself, would nonetheless be supplemented by important features, thanks to the historical destiny of the two peoples. Yet important changes would not distort the fundamental solution of the religious question: happiness can be attained by the observance of justice; suffering comes from immorality, which draws upon itself the wrath of the Almighty Truth; and good conduct cannot but be rewarded.

> Russian: Оси и принадлежат и слова «милости хочу, а не жертвы». Амос и Осия создали уже высокое представление о боге праведного суда, ненавистнике богачей и угнетателей, которому справедливость и чистота нравов бесконечно дороже жертвоприношений и курений. Другие пророки будут варьировать и развивать эти темы, перешедшие к Амосу и Осии очевидно от их предшественников. Всегда верное себе пророчество пополнится однако важными чертами, благодаря исторической судьбе обоих народов. Важные изменения не исказят все же основного решения религиозного вопроса: счастье может быть достигнуто соблюдением справедливости, страдание происходит от безнравственности, навлекающей гнев Всемогущей Правды, добронравие не может не быть награждено.

## 27. Isaiah

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/27/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/27/#p-N

[¶0] The first great prophet of the kingdom of Judah was Isaiah. Unlike the Israelite prophets, he was not wholly opposed to the government. He succeeded in subjecting to his influence the good and pious king Hezekiah. Hence Isaiah's enormous political influence. He watches his neighbours keenly; many of his prophecies are peculiar diplomatic treatises.

> Russian: Первым великим пророком царства Иудейского был Исайя. В отличие от израильских пророков он не был до конца противников правительства. Ему удалось под чинить своему влиянию доброго и благочестивого царя Езекию. Отсюда громадное политическое влияние Исайи. Зорко следит он за соседями, многие пророчества его своеобразные дипломатические трактаты.

[¶1] But he pays due tribute to domestic politics as well. Politics, morality and religion are woven inseparably in this man, at once gifted with a practical mind, with a lofty idealism, and with a remarkable literary and oratorical talent.

> Russian: Но и внутренней политики отдает он должную дань. Политика, мораль, религия сплетаются неразрывно у этого человека, одновременно одаренного практическим умом и высоким идеализмом, а также замечательным литературно-ораторским талантом.

[¶2] Isaiah's activity ran its course in a stormy epoch. Despite his noble birth, he evidently came forward while still young (in 740 B.C.) as the leader of the democratic-national party in Judah, as a prophet, and played a leading role for forty years.

> Russian: Деятельность Исайи протекла в бурную эпоху. Несмотря на свой знатный род, он провидимому в молодых годах еще (в 740 г. до Р. Х. ) выступил как вождь демократически-национальной партии в Иудее, как пророк, и играл руководящую роль в продолжение 40 лет.

[¶3] He was witness to the criminal alliance of the Israelite king with Syria against brother Judah. That was the height of impiety. The fall of the Israelite kingdom, which followed soon after, powerfully strengthened the position of Isaiah, who had all the while preached the justice of his God. Jehovah had visibly punished Israel. Judah zealously set about purification. King Hezekiah and the official priesthood, always hostile to the prophets, fell under his guidance. Everywhere the destruction of idols began, an energetic planting of Yahwism. Isaiah's experienced hand was felt in foreign policy too. He taught that the pride of the Jewish people should by no means consist in a military mania and a ridiculous rivalry with the colossi of the military powers. The people of God must shine by the justice of its laws and the purity of its morals. Thereby it would one day conquer the world. For the present one must be cautious. Isaiah was the first to put forward the policy of alliance with Babylon, which became for a time traditional for the prophetic party. This made it possible to wage successful wars with weak neighbours. At home and abroad Isaiah saw successes. A storm had begun to gather over his head: the Assyrian Sennacherib besieged Jerusalem. But a plague that broke out in the Assyrian camp forced him to retreat. A new, dazzling triumph for Jehovah and his servant Isaiah.[E116] Isaiah's democratism is sufficiently evident from his energetic utterances: "Woe unto them that join house to house, that lay field to field, till there be no place, that they may be placed alone in the midst of the earth." (Isa. 5:8)[E117]

> Russian: Он был свидетелем преступного союза Израильского царя с Сирией против братской Иудеи. Это был верх нечестия. Последовавшее вскоре затем падение Израильского царства мощно укрепило положение Исайи, все время проповедовавшего справедливость своего Бога. Иегова видимо покарал Израиль. Иуда ревностно принялся за очищение. Царь Езекия и всегда враждебное пророкам официальное священничество подпали под его руководство. Началось повсюду истребление идолов, энергическое насаждение иеговизма. Опытная рука Исайи чувствовалась и во внешней политике. Он учил, что гордость иудейского народа отнюдь не должна заключаться в военной мании и смешном соревновании с колоссами военных держав. Народ божий должен сиять справедливостью своих законов и чистоту своих нравов. Этим он победит когда-то мир. Пока же надо быть осторожными. Исайя пер вый выдвинул политику союза с Вавилоном, которая сделалась на некоторое время традиционной для пророческой партий. Это позволяло вести счастливые войны со слабыми соседями. Внутри и во вне Исайя видел удачи. Со бралась было гроза над его головой: Ассириец Сеннахирим осадил Иерусалим. Но чума, разразившаяся в ассирийском лагере, заставила его отступить. Новое, ослепи тельное торжество Иеговы и его служителя Исайи. Демократизм Исайи достаточно явствует из его энергических выражений: «Горе вам, прибавляющие дом к дому, присоединяющие поле к полю, так что другим не остается места, как будто вы одни поселены на земле».

[¶4] "Therefore the Lord will cut off from Israel head and tail, palm and rush, in one day. The ancient and honourable, he is the head; and the prophet that teacheth lies, he is the tail." (Isa. 9:14–15)[E118]

> Russian: «И отсечет Господь у Израиля голову и хвост, пальму и трость в один день: старец и знатный это-голова, а пророк — лжеучитель есть хвост».

[¶5] Yet Isaiah managed to arrive at a practical compromise with the nobility; perhaps that is why he speaks of false-teaching prophets? Were these not the irreconcilables? Isaiah loved and magnified Hezekiah; he spoke of him in expressions which were later considered a characterisation of the Messiah: "The people that walk in darkness shall see a great light: upon them that dwell in the land of the shadow of death a light shall shine. Thou shalt multiply the nation and increase its joy: it shall rejoice before thee according to the joy in harvest, and as men rejoice when they divide the spoil. For thou shalt break the yoke that burdened him, and the staff that struck him, and the rod of his oppressor, as in the day of Midian. For unto us a child is born, unto us a son is given: and the government shall be upon his shoulder: and his name shall be called Wonderful Counsellor, The mighty lord, The everlasting Father, The Prince of Peace. Of the increase of his government there shall be no end, upon the throne of David, and upon his kingdom, to order it, and to establish it with judgment and with justice from henceforth even for ever. The zeal of the Lord of hosts will perform this." (Isa. 9:2–4, 6–7)[E119]

> Russian: Однако Исайя сумел пойти на практический компромисс со знатью; может быть потому он говорит о про роках-лжеучителях? Небыли ли это непримиримые? Исайя любил и возвеличивал Езекию, он говорил о нем в выражениях, которые позднее считали характеристикой Мессии: «Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий; на живущих в стране тени смертной свет воссияет, ты умножишь народ, увеличишь радость его. Он будет веселиться перед тобою, как веселятся во время жатвы, как радуются при разделе добычи. Ибо ярмо, тяготившее его, и жезл, поразивший его, и трость притеснителя его ты сокрушишь, как в день Мадиама. Ибо младенец родился нам — сын дан нам; владычество на раменах его, и нарекут имя ему: Чудный советник, господин креп кий, отец вечности, князь мира. Умножение владычества его и нет предела на престоле Давида и в царстве его, чтобы ему утвердить его судом и правдою отныне и до века. Ревность Господа Саваофа сделает это». …

[¶6] He answered his successes with a whole impulse of almost mad joy and hope. Judah trembled with expectation under fate's first caress. Describing the wars past and to come for Hezekiah and his descendant, "they shall fly upon the shoulders of the Philistines toward the west; they shall spoil them of the east together: they shall lay their hand upon their neighbours, and so on" (Isa. 11:14)[E120] — Isaiah suddenly rises above these prospects of the petty and predatory politics of the Jewish lucky little kings and enthusiastically draws a purely messianic picture. When the king of Judah succeeds in being just — all life will be transfigured:

> Russian: На свои успехи он ответил всем порывом почти безумной радости и надежды. Иуда трепетал упованием под первой лаской судьбы. Описывая бывшие и предстоящие Езекии и его потомку войны: «полетит на плечи филистимлян к западу, ограбят всех детей Востока, наложат руку на соседей и т. д. — Исайя вдруг подымается над этими перспективами мелкой и хищной политики иудейских удачников царьков и восторженно рисует чисто мессианическую картину. Когда царь Иудейский сумеет быть справедливым — преобразится вся жизнь:

[¶7] "And righteousness shall be the girdle of his loins, and faithfulness the girdle of his reins. The ox also shall dwell with the lamb, and the leopard shall lie down with the kid and the calf; and the calf and the young lion and the ox together; and a little child shall lead them. And the cow and the bear shall feed; their young ones shall lie down together: and the lion shall eat straw like the ox. And the sucking child shall play on the hole of the asp, and the weaned child shall put his hand on the cockatrice' den. They shall not hurt nor destroy in all my holy mountain: for the earth shall be full of knowledge, as the waters cover the sea." (Isa. 11:5–9)[E121]

> Russian: «Будет препоясанием чресл его правда и препоясанием бедр его — истина. Тогда вол будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком и теленком; и теленок и молодой лев и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицей, и детеныши их будут вместе, и лев, как вол, будет есть солому. И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою в гнездо змеи. Не будут делать зла и вреда на всей святой горе моей, ибо земля будет наполнена знанием, как воды наполняют моря».

[¶8] Of course these were only metaphors of social peace, but their very grandeur extended Isaiah's promise concerning the pious Hezekiah and his descendants and disclosed before the gaze of an enraptured humanity certain distant, azure, golden prospects. Later the grandiose Persian messianism would find fertile soil among the disciples of the great Isaiah.

> Russian: Конечно это были только метафоры социального мира, но самая грандиозность их раздвигала обетование Исайи о благочестивом Езекии и его потомстве и раскрывала передо взором восхищенного человечества какие-то далёкие, голубые, золотые перспективы. Позднее персидский грандиозный мессианизм найдет благодатную почву среди учеников великого Исайи.

[¶9] The ideal outgrew politics. Rejoicing that the Jews would plunder the sons of the east, Isaiah at the same time glorified the times of peace, rising to internationalism — and all thanks to his two fundamental theses: "there is no God stronger than Jehovah" and "Jehovah is the god of justice". Democratic nationalism was the root on which one of the greatest ideals grew. "Let us beat our swords into plowshares, and our spears into pruninghooks: nation shall not lift up sword against nation, neither shall they learn war any more." (Isa. 2:4)[E122]

> Russian: Идеал перерастал политику. Радуясь тому, как иудеи ограбят сынов востока, Исайя вместе с тем прославлял времена мира, подымаясь до интернационализма и все благодаря двум своим основным тезисам «нет Бога сильнее Иеговы» — «Иегова бог справедливости». Демократический национализм был корнем, на кото ром развивался один из величайших идеалов. «Перекуем мечи свои на орала и копья свои на серпы: не подымет народ на народ меча и не будут более учиться воевать».

[¶10] Isaiah is convinced that the guilt for wars, and for other sufferings too, falls upon the pride of the military aristocracy: "The lofty looks of man shall be humbled, and the haughtiness of men shall be bowed down, and the Lord alone shall be exalted in that day. For the day of the Lord of hosts shall be upon every one that is proud and lofty, and upon every one that is lifted up; and he shall be brought low." (Isa. 2:11–12)[E123]

> Russian: Исайя убежден, что вина войн, да и других страданий падает на гордость военной аристократии: «Поникнут гордые взгляды человека, и высокое унизится, и один Господь будет высок в тот день. Ибо грядет день Господа Саваофа на все гордое и высоко мерное и на все превознесенное, — и оно будет унижено». Если Исайя сблизился с царской властью, то потому, что она пошла к нему на службу.

[¶11] If Isaiah drew close to royal power, that was because it entered his service. The king became the instrument of the Lord in the struggle with the nobility: "The Lord will enter into judgment with the ancients of his people, and the princes thereof: for ye have eaten up the vineyard; the spoil of the poor is in your houses. What mean ye that ye beat my people to pieces, and grind the faces of the poor? saith the Lord God of hosts." (Isa. 3:14–15)[E124] In Isaiah, despite the successes of his preaching, another important note of prophecy rings out loudly too: the call of the righteous to patience — they will be rewarded, but society must first be cleansed of the foul: hence the inevitable period of suffering. — Of the righteous man Isaiah says: "Lord, in trouble he sought thee, he poured out quiet prayers when thy chastening was upon him. Like as a woman with child, that draweth near the time of her delivery, is in pain, and crieth out in her pangs; so have we been in thy sight, O Lord. We have been with child, we have been in pain, we have as it were brought forth wind; we have not wrought any deliverance in the earth; and the other inhabitants of the world are above us. Thy dead men shall live, the dead bodies shall arise. Awake and sing, ye that dwell in dust: for thy dew shall be as the dew of herbs, and the earth shall cast out the dead." (Isa. 26:16–19)[E125]

> Russian: Царь стал орудием Господа в борьбе со знатью: «Господь вступает в суд со старейшинами народа своего и с князьями его: вы опустошили виноградник; награбленное у бедных в ваших домах, что вы тесните народ мой и угнетаете бедных? говорит Господь, Господь Саваоф». У Исайи громко раз дается, несмотря на успехи его проповеди, и другая важная нота пророчества: призыв праведников к терпению, — они будут вознаграждены, но надо очистить сперва общество от скверного: отсюда неизбежная полоса страдания. — О праведнике Исаия говорит: «Господи, в бедствии он искал Тебя, изливал тихие моления, когда наказание Твое постигало его. Как беременная женщина, при наступлении родов, мучится, вопит от болей своих, так были мы перед Тобою, Господи, были беременны, мучились, — и рождали как бы ветер, спасение не доставили земле и прочие жители вселенной над нами. Оживут мертвецы Твои, восстанут мертвые тела. Воспрянете и торжествуйте, поверженные во прахе: ибо роса Твоя-роса растений, и земля извергнет мертвецов».

[¶12] All these motifs would be developed by Isaiah's heirs, especially by the great nameless prophet of the times of Cyrus, who modestly and proudly appended his genius poem of consolation to the marvellous, image-glittering legacy of the genius guide of King Hezekiah.[E126]

> Russian: Все эти мотивы разовьют наследники Исайи, особенно великий безыменный пророк времен Кира, скромно и гордо присоединивший свою гениальную поэму утешения к дивным, блещущим образами наследию гениального руководи теля царя Езекии.

### Jeremiah

[¶14] Isaiah's hopes for the descendants of Hezekiah were not destined to be fulfilled. His son Manasseh permitted an aristocratic reaction. It evoked a stormy protest from the Yahwists, who had become a great force. It is not excluded that King Josiah, the protégé of the Yahwist party, ascended the throne as the result of a forcible coup. Under this king the prophetic party, with Jeremiah, the prophetess Huldah and the high priest Hilkiah at its head, feverishly hastened to consolidate the democratic social order. Jeremiah was himself a priest. Renan characterises this man as follows in the third volume of his History of the People of Israel:

> Russian: Надеждам Исайи на потомство Езекии не суждено было сбыться. Сын его Манассия допустил аристократическую реакцию. Она вызвала бурный протест иеговистов, ставших большою силою. Не исключена возможность, что царь Иосия, ставленник партии иеговистов, взошел на престол в результате насильственного переворота. При этом царе пророческая партия с Иеремией, пророчицей Гульдой и первосвященником Хелкией во главе, лихорадочно спешила упрочить демократический социальный строй. … Иеремия был сам священником. Ренан следующим образом характеризует этого человека в третьем томе своей «Истории Израильского народа» :

[¶15] "The religious character is more sharply expressed in him: the tribune inclines towards the priest. Amos, Hosea, and sometimes Isaiah astonish us by the boldness of their thought, their love of the people, and their indifferent attitude to questions of dogma and cult. We admire their noble wrath. Seeing how unjust the world is, they are ready to smash it. They think somewhat in the spirit of our anarchists: if the world cannot be improved, it must be destroyed. Jeremiah is far less occupied with social questions and with the victory of the democrats. He is a fanatic, full of hatred for his enemies: all who do not believe in his mission are scoundrels in his eyes, and he wishes them death and announces it to them." Darmesteter, however, finds this characterisation unjust, and says:

> Russian: «Религиозный характер у него резче выражен: трибун склоняется к священнику. Амос, Осия, иногда Исайя удивляют нас смелостью своей мысли, любовью к на роду и индифферентным отношением к вопросам догматики и культа. Мы восторгаемся их благородным гневом. Видя, как несправедлив мир — они готовы разбить его. Они мыслят немного в духе наших анархистов: если нельзя улучшить мир — надо разрушить его. Иеремия гораздо меньше занят социальными вопросами и победой демократов. Это фанатик, полный ненависти к своим врагам: все, кто не верит в его миссию, для него под лица, и он желает им смерти и возвещает им ее». Дармштеттер однако находит эту характеристику несправедливой, он говорит:

[¶16] "In Jeremiah as in Isaiah, the prophet, the reformer of moral, political and social life, dominates everything else. His character is indeed unique of its kind, but the circumstances in which he lived and taught were quite exceptional too. Jeremiah is the natural and lawful heir of Isaiah, but with a tart character, iron conviction, invincible courage, full of contempt for all prejudices, however honourable and glorious they might seem — and this is what makes him a vivid personality in a vivid group of prophets. He does not live in a relatively happy time, as Isaiah did: the terrible hour had come, the hour of irreparable mistakes and final catastrophes."

> Russian: «И в Иеремии, как в Исайе, пророк реформатор моральной, политической и социальной жизни господствует над всем остальным. Характер его правда единственный в своем роде, но ведь совершенно особенны и обстоятельства, при которых он жил и учил. Иеремия естественный и законный наследник Исайи, но с терпким характером, железной убежденностью, непобедимым мужеством, полный презрения ко всем предрассудкам, какими бы Почтенными и славными они не казались — это-то и делает его яркой личностью в яркой группе пророков. Он живет не в относительно счастливое время, как Исайя: наступил страшный час, час неисправимых ошибок и окончательных катастроф».

[¶17] At first, however, Jeremiah too played the role of Isaiah under the young King Josiah. But his hopes for a solid social reform (of which see below) were not justified. Jeremiah loved the young king, and the king listened to him without contradiction. Alliance with Babylon for the salvation of the land from without, and land reform within, destined to strengthen the kingdom of Jehovah-Justice[E127] — such were the slogans of the prophetic party. When Pharaoh Necho led his troops against Babylon, he did not wish to touch Josiah. But the fiery Jeremiah considered it necessary to cement the alliance with Babylon. He believed in Jehovah's help for the pious Josiah, the hope of the righteous, and he drove him out to meet the Egyptians. In the battle with Necho Josiah was defeated and returned to die in Jerusalem amid the sobbing of the poor people. Jeremiah's grief knew no bounds. [E128]The hopes had collapsed. But the conclusion was not that Jehovah had betrayed his people — no: it was obvious to Jeremiah that it was still too early for the people to be saved, that it was too sinful, had not yet suffered enough to redeem its guilt.

> Russian: В начале однако и Иеремия играл при молодом царе Иосии роль Исайи. Но надежды его на прочную социальную реформу (о которой смотри ниже) не оправдались. Иеремия любил молодого царя, царь слушал его беспрекословно. Союз с Вавилоном во имя спасения земли извне и земельная реформа внутри, долженствующая укрепить царство Иеговы —Справедливости — вот лозунги пророческой партии. Когда Фараон Нехао повел свои войска против Вавилона, он не хотел трогать Иосию. Но пламенный Иеремия считал необходимым скрепить союз с Вавилоном. Он верил в помощь Иеговы благочестивому Иосии, надежде праведников, и погнал его навстречу египтянам. В битве с Нехао Иосия был разбит и вернулся умирать в Иерусалим при рыданиях бедного народа. Скорби Иеремии не было предела. Надежды рухнули. Вывод же был не тот, что Иегова изменил своему народу, нет: для Иеремии было очевидно, что спастись народу еще рано, что он слишком грешен, недостаточно страдал еще для искупления своей вины.

[¶18] Jehoiakim did not obey the prophets at all. His intimates inclined to Egypt and intended to rise against Babylon. Nor was there any lack of prophets who incited to revolt and promised Jehovah's help. Jeremiah hated these proud secular thoughts; he knew that Judah was going like a blind man into a pit; and when, in spite of his protest, the revolt began, was suppressed, and a new yoke of taxes settled on the people's shoulders, he burst out against the court with frenzied eloquence:

> Russian: Иоахим совсем не слушался пророков. Его приближенные тянули руку Египта и намеревались восстать против Вавилона. Не было недостатка и в пророках, под стрекавших к восстанию и обещавших помощь Иеговы. Иеремия ненавидел эти гордые светские мысли, он знал, что Иуда идет, как слепой в яму, а когда, несмотря на его протест, восстание началось, было подавлено и на плечи народа легло новое ярмо налогов, он разразился против двора с бешеным красноречием:

[¶19] "Therefore thus saith the Lord concerning Jehoiakim the son of Josiah king of Judah; They shall not lament for him, saying, Ah my brother! or, Ah sister! they shall not lament for him, saying, Ah lord! or, Ah his glory! He shall be buried with the burial of an ass, drawn and cast forth beyond the gates of Jerusalem. As I live, saith the Lord, though Coniah the son of Jehoiakim king of Judah were the signet upon my right hand, yet would I pluck thee thence; and I will give thee into the hand of them that seek thy life, and into the hand of them whose face thou fearest, even into the hand of Nebuchadrezzar king of Babylon, and into the hand of the Chaldeans. And I will cast thee out, and thy mother that bare thee, into another country, where ye were not born; and there shall ye die. But to the land whereunto they desire to return, thither shall they not return. Is this man Coniah a despised broken idol? is he a vessel wherein is no pleasure? wherefore are they cast out, he and his seed, and are cast into a land which they know not? Thus saith the Lord, Write ye this man childless, a man that shall not prosper in his days: for no man of his seed shall prosper, sitting upon the throne of David, and ruling any more in Judah." (Jer. 22:18–19, 24–28, 30)[E129]

> Russian: «Посему так говорит Господь об Иоахиме, сыне Иосии, царе иудейском: не будут оплакивать его: «увы, брат мой, и увы, сестра моя». Не будут оплакивать его: «увы, государь», и «увы, его величие». Ослиным погребением будет он погребен: вытащат и бросят его далеко за ворота Иерусалима. Живу Я, сказал Господь: если бы Иехония, сын Иоахима, царь иудейский, был перстнем на правой руке моей, то и отсюда Ясорву тебя и отдам тебя в руки ищущих души твоей и в руки тех, которых ты боишься, в руки Навуходоносора, царя Вавилонского, и в руки халдеев, и выброшу тебя и твою мать, которая родила тебя, в чужую страну, где вы не родились, и там умрете; а в землю, куда душа их будет желать возвратиться, туда не возвратится. Неужели этот человек Иехония есть создание презренное, отверженное? или он — со суд непотребный? за что они выброшены — он и племя его — и брошены в страну, которой не знали? Так говорит Господь: запишите человека сего лишенным детей, человеком злополучным во дни свои, потому что никто уже из племени его не будет сидеть на престоле Давидовом и владычествовать в Иудее».

[¶20] The reign of Zedekiah was wavering. At one time, at the insistence of the democrats, he decided to set the slaves free and to legalise henceforth their liberation after a definite term of service. But the nobility was indignant, and Zedekiah withdrew his decree. Jeremiah flung in the new king's face: "You have returned your brothers to slavery: you refused to proclaim freedom, so I in the name of Jehovah proclaim against you the freedom of the sword, of plague and of famine." (cf. Jer. 34:16–17)[E130] The break was complete. But the people too began to be indignant against Jeremiah. He preached nothing but misfortunes; he took away from the people courage and hope.

> Russian: Царствование Седекии было колеблющимся. Одно время, по настоянию демократов, он решил отпустить на волю рабов, и узаконить впредь освобождение их после определенного срока службы. Но знать возмутилась, и Седекия взял свой декрет обратно. Иеремия бросил в лицо новому царю: «Вы вернули братьев ваших в рабство: вы отказались провозгласить свободу, так уже во имя Иеговы провозглашаю против вас свободу меча, чумы и голода». Разрыв был полный. Но и народ стал негодовать против Иеремии. Он проповедовал одни несчастья, он отнимал у народа мужество и надежду.

[¶21] During the new war with Babylon Jeremiah stubbornly repeated that Jerusalem must be surrendered at once to the mercy of the victor. The war-leaders complained that amid the howling and ominous croaking of this terrible man in funeral garments it was impossible to defend the homeland. He was locked in prison, put into a cistern, sunk up to the throat in mud; he continued to prophesy countless calamities. [E131]He had broken with earthly hopes in the strong and in princes; he trusted in God alone. To suffer, suffer, suffer. That is the only path of purification. Everything into the fire, everyone into the fire… for the sake of rebirth.

> Russian: Во время новой войны с Вавилоном Иеремия упорно твердил, что Иерусалим должен быть немедленно сдан на милость победителя. Военачальники жаловались, что под вопли и зловещее карканье этого страшного человека в погребальной одежде нельзя защищать родины. Его запирали в тюрьму, сажали в колодец, погружая по горло в грязь, он продолжал пророчествовать неисчислимые беды. Он порвал с земными надеждами на сильных и князей, уповал на одного бога. Страдать, страдать, страдать. Это единственный путь очищения. Все в огонь, всех в огонь… ради возрождения.

[¶22] Everyone turned away from the frantic man who wished to destroy his own generation, to give the people over to a thousand executions for the sake of a distant and doubtful future. Jeremiah himself suffered inexpressibly from his loneliness. Cries of sorrow burst from his breast: "Woe is me, my mother, that thou hast borne me a man of strife and a man of contention to the whole earth! I have neither lent on usury, nor men have lent to me on usury; yet every one of them doth curse me. Cursed be the day wherein I was born: let not the day wherein my mother bare me be blessed. Cursed be the man who brought tidings to my father, saying, A man child is born unto thee; making him very glad." (Jer. 15:10; 20:14–15)[E132]

> Russian: Все отшатнулись от исступлённого, желавшего свое поколение погубить, отдать народ на тысячу казней ради далекого и сомнительного будущего. Иеремия сам страдал невыразимо от своего одиночества. Вопли скорби вырываются из груди его: «Горе мне, мать моя, что ты родила меня человеком, который спорит и ссорится со всею землею, никому не давал я в рост, и мне никто не давал в рост, а все проклинают меня. Проклят день, в который я родился, день, в который родила меня мать моя, да не будет благословен. Проклят человек, который принес весть отцу моему и сказал: «у тебя родился сын», и тем очень обрадовал его.

[¶23] With anguished reproach he turns to God himself: "O Lord, thou hast drawn me, and I was drawn: thou art stronger than I, and hast prevailed: I am in derision daily, every one mocketh me." (Jer. 20:7)[E133]

> Russian: С тоскливым упреком обращается он к самому богу: «Ты влек меня, Господи, — и я увлечен; Ты сильнее меня — и превозмог, и я каждый день в посмеянии, всякий издевается надо мной».

[¶24] Jeremiah laid an enormous stone in the building of the religion of redemption through suffering — the religion which was destined to become the faith of the democracy of the whole Roman world and to have a colossal influence on the destiny of humanity for two and a half thousand years and more after the preaching of a passionate patriot-sufferer in the streets of a small, agitated, besieged Jerusalem.

> Russian: Иеремия положил громадный камень в здание религии искупления страданием, религии, которой суждено было стать верой демократии всего римского мира и иметь колоссальное влияние на судьбу человечества на две с половиной тысячи лет и больше от проповеди страстного патриота страдальца на улицах маленького взволнованного, осажденного Иерусалима.

## 28. The Mosaic Legislation

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/28/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/28/#p-N

[¶0] The book of Deuteronomy was "found" by the high priest Hilkiah.[E134] 35 In other words it was compiled by the clergy, and precisely by that part of it which was imbued with the principles of Isaiah and Jeremiah.

> Russian: Книгу «Второзаконие» «нашел» первосвященник Хелкия. Другими словами она была составлена духовенством и именно той его частью, которая была проникнута принципами Исайи и Иеремии.

35

[¶1] It is not known for certain whether the Jews had any written codes of law before that time. Amos, true, says that Jehovah gave Israel "important laws", which, however, are not observed.[E135] Since ritual laws did not seem at all important to the Tekoa shepherd, one must think that these were moral and social laws, drawn up in a more ancient period and having in general a Yahwist character — that is, defending the equality of primitive agricultural economy[E136] and the patriarchal strictness of morals.[E137] 36 In any case Deuteronomy was the first complete legislative book; from it there developed the whole Mosaic legislation, written down in the books of Exodus and Leviticus probably in the times of Ezra.

> Russian: Неизвестно точно, были ли до того времени у иудеев какие-нибудь письменные своды законов. Амос, правда, говорит, что Иегова дал Израилю «важные законы», которые, однако, не соблюдаются. Так как ритуальные законы вовсе не казались важными Фокейскому пастуху, то надо думать, что это были моральные и социальные законы, составленные в более древний период и имевшие в общем иеговистский характер, т. е. защищавшие равенство первобытного культурного хозяйства и патриархальную строгость нравов. … Во всяком случае «Второзаконие» была первой законченной законодательной книгой, из него развилось все Моисеево законодательство, записанное в книгах Исход и Левит вероятно во времена Ездры. 36

[¶2] Deuteronomy is the highest of the legislative books. The spirit of Isaiah still breathes over it in all its purity. It is natural that the prophetic party, in order to give this work greater force, ascribed it to the man who had led the people out of Egypt, who had been the first great prophet of Jehovah, the patron of the whole tendency. The Mosaic legislation discloses to us the social-economic programme of the prophets. It proceeds in the ideal from the equality of landed property — that is, from its division on equalising principles. But knowing well from experience that an equalising division inevitably leads within a certain term to inequality, to the wealth and power of some and the poverty and slavery of others — the legislator adopts a series of decisive measures.

> Russian: «Второзаконие» самая высокая из законодательных книг. Дух Исайи еще веет над нею во всей своей чистоте. Естественно, что пророческая партия для придания этому произведению большей силы приписала ее тому, который вывел народ из Египта, был первым великим пророком Иеговы, патроном всего направления. Моисеево законодательство раскрывает перед нами социально-экономическую программу пророков. Оно исходит в идеале из равенства земельной собственными, т. е. из раздела их на уравнительных началах. Но прекрасно зная по опыту, что уравнительный раздел неизбежно приводит в известный срок к неравенству, богатству и власти одних и нищете и рабству других — законодатель принимает ряд решительных мер.

[¶3] It is impossible to characterise these measures better than by citing the enthusiastic praises of the leader of the supporters of the nationalisation of land in our own time.

> Russian: Невозможно охарактеризовать эти меры лучше, чем приведя восторженные хвалы вождя сторонников национализации земли в наше время.

[¶4] "Trace that cause which produces want amid abundance, ignorance amid education, an aristocracy amid democracy and weakness amid growing forces, which bends our civilisation towards a one-sided and unstable development, and you will notice that it is rooted precisely in what this great statesman already discerned and attempted to remove three thousand years ago. Moses saw that the true cause of the enslavement of the popular mass in Egypt — the cause everywhere leading to enslavement — was the passing into the ownership of one class of the land from which and on which all men must live. He saw that to admit in relation to land that very unlimited right of property which is naturally applied to the products of human labour would mean inevitably to divide the people into the very rich and the very poor; it would mean inevitably to enslave the labourers, to make a few masters over the many, whatever the forms of government might be, to evoke vice and moral degradation, whatever the religious beliefs might be.[E138]

> Russian: «Проследите ту причину, которая производит нужду среди изобилия, невежество среди образованности, аристократию среди демократии и слабость среди возрастающих сил, которая клонит нашу цивилизацию к одностороннему и непрочному развитию, и вы заметите, что она коренится именно в том, что уже усмотрел и что пытался устранить этот великий государственный муж три тысячи лет тому назад. Моисей видел, что истин ной причиной порабощения народной массы в Египте, причиной, всюду приводящей к порабощению, был пере ход в собственность одного класса земли, от которой и на которой должны существовать все люди. Он видел, что допустить по отношению к земле то самое неограниченное право собственности, которое естественно прилагается к произведениям человеческого труда, значило бы неизбежно разделить народ на очень богатых и очень бедных; значило бы неизбежно поработить трудящихся, сделать немногих господами над многими, все равно каковы бы ни были формы правления, вызвать порок и нравственное принижение, все равно каковы бы ни были религиозные верования.

[¶5] And with the foresight of a philosopher and a true statesman, who writes laws not for the needs of a single day but for an endless series of generations to come, he strives to forestall this false step by the method that seemed to him suited to the conditions of place and time. Everywhere in the statutes of Moses the land is regarded as the gift of the Creator to all His creatures without distinction, which no one has the right to seize into his exclusive possession. Nowhere is it spoken of as your estate, your property, the land which you bought or conquered, but everywhere it is called the land "which the Lord thy God giveth thee to possess" — the land "which the Lord giveth thee for an inheritance".[E139]

> Russian: И с предусмотрительностью философа и истинного государственного мужа, который пишет законы не для нужд одного только дня, а для нескончаемого ряда грядущих поколений, он стремится предупредить этот ложный шаг тем способом, какой казался ему соответствующим условиям места и времени. Всюду в законоположениях Моисея земля рассматривается, как дар Творца всем без различия Его созданиям, которой никто не вправе захватывать в свое исключительное обладание. Нигде не говорится о ней, как о вашем поместье, о вашей собственности, о земле, которую вы купили или завоевали, но всюду она называется землею, «которую Господь Бог твой дает тебе во владение» — землею, «которую Господь дает тебе в удел».

[¶6] And by way of practical legislation, with the help of enactments having the highest sanction, he tried to prevent that injustice which turned the ancient civilisations into hotbeds of despotism, that injustice which in later centuries ate the heart out of Rome, gave birth to the insane serfdom of Poland and to the terrible ruin of Ireland — the injustice which herds working families in the cities into stinking slums and fills our new states with vagabonds. He provided not only for the just division of the land among the people and for leaving the land free and in communal use every six years, but also established jubilee years and provided for the redistribution of the land every forty-nine years, thereby making its monopolisation impossible."[E140] 37

> Russian: И путем практического законодательства, при помощи постановлений, имевших наивысшую санкцию, он пытался не допустить той неправды, которая превратила древние цивилизации в рассадники деспотизма, той неправды, которая в последующие века выела сердце из Рима, породила безумное крепостничество в Польше и страшное разорение в Ирландии, — не правды, которая скучивает в городах рабочие семьи в вонючих трущобах и наполняет бродягами наши новые государства. Он позаботился не только о справедливом раз деле земли между народом, об оставлении земли свобод ной и в общественном пользовании через каждые шесть лет, но установил юбилейные годы, позаботился также о переделе земли через каждые сорок девять лет, сделав таким образом невозможной ее монополизацию» 37

[¶7] In their social-economic programme the prophets were supporters of democratic justice, even at the price of the fall of culture. Leo Tolstoy, their faithful disciple, is a pure Mosaicist. But the Socialist-Revolutionaries too are an offshoot of the same root. And it is understandable. The ideology of the small property-owner struggling against capital is always one and the same: artificially to hold back the forward course of inequality. The consciousness of the necessity of capitalism as a cultural force is inaccessible to the small property-owner: "I humbly thank you for your culture, Mr Marx, I bow to your economic rod, but I have no intention whatever of building a bridge for culture out of my own bones."[E141] But the sorrowful bridge is being built all the same. And there is no other bridge to the victory of true justice. It will come down upon the earth — or rather it will blossom on it only on the soil of wealth; and for that labour must be organised, and labour can be organised only by the colossal enterprises of private rich men, of companies or of the state. If God existed, he ought to be cursed for this one abyss alone, which humanity fills up with its own corpses. But there is no God; there is inexorable nature, which does not pander to us. It must be conquered. Sufferings are inevitable. One may try to ease them, but to go backwards, terrified by this cup[E142], is both cowardly and vain.

> Russian: В социально-экономической программе своей пророки были сторонниками демократической справедливости, хотя бы ценою падения культуры. Лев Толстой, верный ученик их, чистый Мозаист. Но и социалисты-революционеры отпрыск того же корня. И понятно. Идеология мел кого собственника, борющегося против капитала, всегда одна и та же: искусственно задержать поступательный ход неравенства. Сознание необходимости капитализма, как культурной силы, недоступно мелкому собственнику: «покорнейше благодарю за вашу культуру, г. Маркс, кланяюсь вашему экономическому жезлу, но я вовсе не намерен строить для культуры мост из своих костей». Но скорбный мост все же строится. И другого моста к победе истинной справедливости-нет. Он сойдет на землю, или вернее расцветет на ней только на почве богатства, а для этого нужно организовать труд, а труд может быть организован только колоссальными предприятиями частных богачей, компаний или государства. Если бы бог существовал, то его следовало бы проклясть за одну уже эту пропасть, которую человечество заваливает своими трупами. Но бога нет, есть неумолимая, не подслуживающаяся нам природа. Ее надо победить. Страдания неизбежны. Можно стараться облегчить их, но идти вспять, убоявшись чаши сей, и трусливо и напрасно.

[¶8] The prophets had a great justification: the culture of their time, though it had artistic and scientific value, did not promise imminent liberation.

> Russian: У пророков было великое оправдание: культура их времени, хотя и имела ценность художественную и научную, — не обещала близкого освобождения.

[¶9] For the Tolstoyans there is no such justification. They are justified only by their historico-philosophical blindness. As for the Socialist-Revolutionaries — two souls begin to struggle in their breasts in proportion as they make the object of their agitation not the peasantry alone but the proletariat too. The more intelligent, sensitive and bold will end by assimilating themselves to the supporters of scientific socialism[E143], will abandon utopias and will assist in the courageous and scientifically honest working out of the agrarian question, which is of enormous importance to socialism and still far from exhausted. The others will abide in the hopeless nets of the contradictions of the petty-bourgeois world.

> Russian: Для толстовцев нет этого оправдания. Их оправдывает лишь их историко-философская слепость. Что же касается социалистов-революционеров, — то две души начинают бороться в их груди по мере того, как они делают объектом своей агитации не одно крестьянство, но и пролетариат. Более умные, чуткие и смелые кончат тем, что ассимилируются со сторонниками научного соцреализма, забросят утопии и будут содействовать мужественной и научно-честной разработке огромного для социализма и еще далеко не исчерпанного аграрного вопроса. Другие пребудут в безысходных путах противоречий мещанского мира.

[¶10] Let us return to the precious chain of the great prophets. The series of chapters beginning with LI in the book of Isaiah[E144] was written by a great prophet-poet who lived in Babylon, whither almost the whole Jewish intelligentsia had been deported after the rout of Jerusalem.

> Russian: Вернемся к драгоценной цепи великих пророков. Ряд глав, начиная с LI в книге Исайи, написан великим пророком — поэтом, жившим в Вавилоне, ку да была отведена вся почти еврейская интеллигенция после разгрома Иерусалима.

[¶11] 150 years had passed since the day of Isaiah's death, but his spirit was alive and developing. Fortune smiled again upon the long-suffering people. King Cyrus was well disposed towards it and took it under his mighty wing. And again Israel answered with rapture to fate's caress. Are the appointed times not ending? Are the joyful days of mercy not beginning? "Comfort ye, comfort ye, comfort ye my people, saith our God." (Isa. 40:1)[E145] So begins Deuteronomy.[E145] "The voice of him that crieth in the wilderness, Prepare ye the way of the Lord, make straight in the desert a highway for our God. Every valley shall be exalted, and every mountain and hill shall be made low: and the crooked shall be made straight, and the rough places plain… O Zion, that bringest good tidings, get thee up into the high mountain; O Jerusalem, that bringest good tidings, lift up thy voice with strength; lift it up, be not afraid: say unto the cities of Judah, Behold your God! Behold, the Lord God will come with strong hand, and his arm shall rule for him." (Isa. 40:3–4, 9–10a)[E145] "Behold, his reward is with him, and his recompense before him." (Isa. 40:10b)[E145] How much joy, how much exultation!

> Russian: 150 лет прошло со дня смерти Исайи, но дух его был жив и развивался. Снова улыбнулось счастье много страдальному народу. Царь Кир благоволил к нему, взял его под могучее свое крыло. И опять восторгом ответил Израиль на ласку судьбы. Не кончаются ли сроки? Не начинаются ли радостные дни милости? «Утешайте, утешайте, утешайте народ Мой, говорит Бог наш». Так начинает Второзаконие. «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте в степи стези Богу нашему; всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизятся, кривизны выпрямятся, и неровные пути сделаются гладкими; взойди на высокую гору, благовествующий Сион. Возвысь с силою голос твой, благовествующий Иерусалим. Возвысь, не бойся; скажи городам Иудиным: вот Бог ваш. Вот Господь Бог грядет с силою и мышца Его со властью». «Вот награда Его с Ним и воздаяние Его перед лицом его». Сколько радости, сколько ликования!

[¶12] Cyrus is glorified with enthusiasm: "Who raised up the righteous man from the east, called him to his foot, gave the nations before him, and made him rule over kings? he gave them as the dust to his sword, and as driven stubble to his bow. He pursued them, and passed safely; even by the way that he had not gone with his feet. I have raised him up from the north, and he shall come: from the rising of the sun shall he call upon my name: and he shall come upon princes as upon morter, and as the potter treadeth clay." (Isa. 41:2–3, 25)[E146]

> Russian: Кир прославляется восторженно: «Кто воздвиг от востока мужа правды, призвал его следовать за собою, предал ему народы и покорил царей? Он обратил их мечем его в прах, луком его в солому, разносимую ветром. Он гонит их, идет спокойно дорогою, по ко торой никогда не ходил своими ногами. Я воздвиг его от севера, и он придет; от восхода солнца будет призывать имя Мое и попирать владык, как грязь, и топтать, как горшечник глину».

[¶13] The prophet goes with his good tidings of the opening radiant distances first of all to the poor, following the tradition of prophecy: "The Lord hath sent me to preach good tidings unto the poor; he hath sent me to bind up the brokenhearted, to proclaim liberty to the captives, and the opening of the prison to them that are bound; to proclaim the acceptable year of the Lord." (Isa. 61:1–2a)[E147]

> Russian: Пророк идет с благовести ем открывающихся сияющих далей прежде всего к бедным, следуя традиции пророчества: «Господь послал меня благовествовать нищим, послал меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, и узникам открытие темниц, проповедовать лето Господне благоприятное».

[¶14] In marvellous images he glorifies the near future of Jerusalem: "Arise, shine; for thy light is come, and the glory of the Lord is risen upon thee. For, behold, the darkness shall cover the earth, and gross darkness the people: but the Lord shall arise upon thee, and his glory shall be seen upon thee. And the Gentiles shall come to thy light, and kings to the brightness of thy rising. Lift up thine eyes round about, and see: all they gather themselves together, they come to thee: thy sons shall come from far, and thy daughters shall be carried in arms. Then thou shalt see, and rejoice, and thine heart shall fear, and be enlarged; because the abundance of the sea shall be converted unto thee, the wealth of the nations shall come unto thee. Who are these that fly as a cloud, and as the doves to their windows? Surely the isles shall wait for me, and the ships of Tarshish first, to bring thy sons from far, their silver and their gold with them, unto the name of the Lord thy God, and to the Holy One of Israel, because he hath glorified thee. And the sons of strangers shall build up thy walls, thy gates shall not be shut day nor night; that men may bring unto thee the wealth of the nations, and that their kings may be brought." (Isa. 60:1–5, 8–11, abridged)[E148]

> Russian: В дивных образах славит он близкое будущее Иерусалима: «Восстань, светись (Иерусалим); ибо пришел свет твой, и слава Господня взошла над тобой. Ибо вот тьма покроет землю и мрак-народы, а над тобою воссияет Господь и слава Его явится над тобою. И при дут народы к свету твоему, и царь — к восходящему над тобою сиянию; возведи очи твои и посмотри вокруг: все они собираются, идут к тебе; сыновья твои издалека идут и дочерей твоих на руках несут. Тогда увидишь и возрадуешься, и затрепещет и расширится сердце твое, потому что богатство моря обратится к тебе, достояние народов придет к тебе. Кто это летит, как облака, и как голуби — к голубятням своим? Так меня ждут острова и впереди их — корабли фарсисские, чтобы пере вести сынов твоих издалека и с ними серебро их и золото их, во имя Господа Бога твоего и Святого Израи лева, потому что Он прославил тебя. Тогда сыновья иноземцев будут строить стены твои, ворота не будут затворяться ни днем, ни ночью, чтобы приносимо к тебе было достояние народов и приводимы были цари их».

[¶15] Such are the prospects of the earthly greatness and economic prosperity of Jerusalem. The times of Solomon will return, a hundredfold intensified. But it will now be the reward of righteousness, and not of the injustice of a military and commercial aristocracy. Justice will flame in Jerusalem:

> Russian: Таковы перспективы земного величия и экономического благосостояния Иерусалима. Времена Соломона вернутся стократно усиленными. Но это будет уже награда праведности, а не неправды военно-торгового аристократизма. Правда будет пламенеть в Иерусалиме:

[¶16] "Behold, I create Jerusalem a rejoicing, and her people a joy. And I will rejoice in Jerusalem, and joy in my people: and the voice of weeping shall be no more heard in her, nor the voice of crying. There shall be no more thence an infant of days, nor an old man that hath not filled his days: for the hundred-year-old shall die a youth; and they shall build houses, and inhabit them; and they shall plant vineyards, and eat the fruit of them. They shall not build, and another inhabit; they shall not plant, and another eat: for as the days of a tree are the days of my people, and mine elect shall long enjoy the work of their hands. They shall not labour in vain, nor bring forth for trouble; for they are the seed of the blessed of the Lord, and their offspring with them. And it shall come to pass, that before they call, I will answer; and while they are yet speaking, I will hear. The wolf and the lamb shall feed together, and the lion shall eat straw like the bullock: and dust shall be the serpent's meat. They shall not hurt nor destroy in all my holy mountain, saith the Lord." (Isa. 65:18–25, abridged)[E149]

> Russian: «Вот, Я творю Иерусалим веселием и народ его радостью. И буду радоваться об Иерусалиме и веселиться о народе Моем, и не у слышится в нем более голос плача и голос вопля. Там не будет более малолетнего и старца, который не достигал бы полноты дней своих; ибо столетний будет умирать юношей; и будут строить дома и будут жить в них, и насаждать виноградники и есть плоды их. Не будут строить, чтобы другой жил, не будут насаждать, чтобы другой ел, ибо дни народа Моего будут, как дни дерева, и избранные мои долго будут пользоваться изделием рук своих. Не будут трудиться напрасно и рождать детей на горе; ибо будут семенем, благословенным от Господа, и потомки их с ними. И будет, прежде нежели они воззовут, я отвечу; они еще будут говорить, и Я уже услышу. Волк и ягненок будут пастись вместе, и лев, как вол, будет есть солому, а для змея прах будет пищу; они не будут причинять зла, и вреда на всей святой горе Моей, говорит Господь».

[¶17] The emphasised words clearly express the ideal of the small property-owner — the ideal of an independent labouring peasantry and petty bourgeoisie.

> Russian: Подчеркнутые слова явно выражают идеал мелко-собственнический, и дал независимого трудового крестьянства и мещанства.

[¶18] But in this is not the prophet's true greatness. His greatness lies in the marvellous conception — or rather in the extraordinarily vivid transformation of the fundamental conception of the prophets: for the humility, patience and suffering of the righteous — that is, of the poor class, the class of sufferers in a suffering people, the class innocent of the sins of pride, of acquisitiveness, of unjust judgment — for the merits of the long-suffering righteous poor man of Jewry, God will exalt his people. More than that: the measureless sufferings of the Jewish plebs will redeem all humanity. Here we meet a developed form of, so to speak, moral magic: nature depends on God, and on him therefore depends the happiness of humanity too. One must influence the will of God — that is far more important than to try to influence nature itself by labour. But to influence the will of God by sacrifices is a vain and criminal dream: not sacrifices, not rites, but the observance of social justice — that is the magical means of becoming sons of God and masters of nature.

> Russian: Но не в этом истинное величие пророка. Величие его в изумительной концепции, вернее в необычайно ярком преобразовании коренной концепции пророков: за смирение, терпение, страдание праведников, т. е. бедного класса, класса страдальцев в народе-страдальце, класса неповинного в грехах гордости, стяжании, неправедного суда, за заслуги много терпеливого праведника-бедняка еврейского Бог возвысит народ свой. Мало того, безмерные страдания иудейского плебса искупят все человечество. Тут мы встречаем развитую форму, так сказать, морального магизма: природа зависит от Бога, от него же зависит, следовательно, и счастье человечества. Надо по влиять на волю Бога, это гораздо важнее, чем пытаться влиять трудом на самую природу. Но повлиять на волю Бога жертвами — тщетная и преступная мечта: не жертвы, не обряды, а соблюдение социальной справедливости — вот магическое средство стать сынами Бога и господами Природы.

[¶19] The famous passages relating to this were later applied to Christ and partly served as the canvas that predetermined many of the supposedly biographical features of the Gospel. The suffering Messiah — that is the great idea; the beggarly, modest, humiliated Messiah, whose words will shine the brighter for it: it is the stately, world-historical form of the tale of Cinderella, or of the ugly duckling.

> Russian: Знаменитые места, сюда относящиеся, применялись по том ко Христу и отчасти послужили канвой, предреши вшей многие мнимо-биографические черты Евангелия. Мессия-страдалец, вот великая идея; нищий, скромный, униженный Мессия, слова которого засияют тем ярче: это величавая, всемирно-историческая форма сказки о Золушке или о гадком утенке.

[¶20] "Behold my servant, whom I uphold; mine elect, in whom my soul delighteth; I have put my spirit upon him: he shall bring forth judgment to the Gentiles. He shall not cry, nor lift up, nor cause his voice to be heard in the street. A bruised reed shall he not break, and the smoking flax shall he not quench: he shall bring forth judgment unto truth. He shall not fail nor be discouraged, till he have set judgment in the earth: and the isles shall wait for his law. I the Lord have called thee in righteousness, and will hold thine hand, and will keep thee, and give thee for a covenant of the people, for a light of the Gentiles; to open the blind eyes, to bring out the prisoners from the prison, and them that sit in darkness out of the prison house." (Isa. 42:1–4, 6–7)[E150]

> Russian: «Вот, отрок Мой, которого Ядержу за руку, избранный Мой, к которому благоволит душа Моя. Положу дух Мой на него, и возвестит народам суд; не возопиет и не возвысит голоса своего, и не даст услышать его на улицах; трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит; будет производить суд по истине, не ослабеет и не изнеможет, доколе на земле не утвердит суда, и на закон его будут уповать острова. Я, Господь, призвал тебя в правду, и буду держать тебя за руку и хранить тебя, и поставлю тебя в завет для народа, во свет для язычников, чтобы открыть глаза слепых, чтобы узников вывести из заключения, и сидящих во тьме- — из темницы».

[¶21] "Behold, my servant shall deal prudently, he shall be exalted and extolled, and be very high. As many were astonied at thee; his visage was so marred more than any man, and his form more than the sons of men." (Isa. 52:13–14)[E151]

> Russian: «Вот раб Мой будет благо успешен, возвысится и вознесется и возвеличится. Как многие изумлялись, смотря на тебя, — столько был обезображен паче всякого чело века лик его, и вид его — паче сынов человеческих». …

[¶22] All this relates to the righteous part of the Jewish people. But Christian messianism is already created. For Paul it remains only to concretise it: in place of the symbolic servant, the "ebed of Jehovah"[E152], to put the crucified preacher of the great truths of prophecy, identified at the same time with the Son of God, having made God himself the "sacrifice of redemption", and further to add to his merits salvation from death. Of course that is a great deal. But this great deal was merely the superimposition of Greek religious representations and traditions upon the great democratic redeemer-sufferer of Deutero-Isaiah.

> Russian: Все это относится к праведной части народа иудейского. Но христианский мессианизм уже создан. Павлу остается только конкретизировать, на месте символического отрока, «обеда Иеговы» — поставить распятого проповедника великих истин пророчества, отожествленного в то же время Сыном Божиим, сделав «жертвою искупления» самого Бога, да еще прибавить к его заслугам спасение от смерти. Конечно это много. Но это многое было лишь наслоением эллинских религиозных представлений и традиций на великом демократическом искупителе-страдальце Дев тероисайи.

[¶23] We need not follow the religious destinies of the Jews further. Beginning with Ezekiel, the priestly spirit — conservative, striving to turn everything into law and letter — takes the upper hand over prophecy. Creativity comes to a standstill. The representatives of the traditions, after the aristocrats of the sanctuary had become strongly hellenised (the Sadducees), proved to be the legalists — the Pharisees.

> Russian: Нам незачем следить дальше за религиозными судьбами иудеев. Начиная с Иезекииля, священнический дух, консервативный, стремящийся все обратить в закон и букву, берет верх над пророчеством. Творчество замирает. Представителями традиций, после того как аристократы святилища сильно эллинизировались (саддукеи), явились законники — фарисеи.

[¶24] John and Jesus were probably a late flowering of the prophetic spirit. In their preaching the notes of spiritual freedom were heard again. But they were rejected by the inert majority. And the gentiles who accepted them, thanks to a strange confluence of destinies, made them unrecognisable. But the influence of the fundamental work of the prophets — the best part of the Bible — did not cease. The Old Testament was destined to renew itself repeatedly and at last to pour its waters into the sea of the new religion, the religion of Labour.

> Russian: Иоанн и Иисус были вероятно поздним цветением пророческого духа. В их проповеди вновь послышались ноты духовной свободы. Но они были отвергнуты косным большинством. А принявшие их благодаря странному стечению судеб язычники сделали их неузнаваемыми. Но влияние коренного произведения пророков — лучшей части Библии — не прекратилось. Ветхому Завету суждено было неоднократно обновляться и, наконец, влить свои воды в море новой религии, религии Труда.

## 29. The Biblical Spirit and the Religion of Labour

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/29/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/29/#p-N

[¶0] The biblical spirit in history has come forward more on the side of the thirst for justice hidden within it than on the side of the thirst for might. God is justice, he is the opponent of the predatory rich, the partisan of the poor proprietors, the friend of equality. Therefore he grants victory to the well-behaved, moderate and industrious representatives of the lower strata of society over the depraved, magnificent, proud upper strata that have forgotten God. This conception repeatedly made Sabaoth the leader of the revolutionary peasantry. Through the whole Middle Ages there stretch individual attempts at protest against the arrogance of exploiters, both ecclesiastical and secular. In the seething and many-shaped movement of the Reformation we see numerous sects resting on biblical traditions and going further than the servant of princes, Luther.

> Russian: Библейский дух в истории выступал больше со стороны скрывавшейся в нем жажды справедливости, чем со стороны жажды мощи. Бог есть справедливость, он противник хищных богачей, сторонник бедных собственников, друг равенства. Поэтому он дарует победу добронравным, умеренным и трудолюбивым представителям низов общественных над развратными, велико лепными, гордыми, бога забывшими верхами. Эта концепция многократно делала Саваофа вождем революционного крестьянства. Через все средние века тянутся отдельные попытки протеста против заносчивости эксплуататоров, как церковных, так и светских. В кипучем и много образном движении реформации мы видим многочисленные секты, опирающиеся на библейские традиции и пошедшие дальше прислужника князей Лютера.

[¶1] Thomas Münzer is a true descendant of Elijah, an undoubted and genuine prophet. Of course the propertyless do not find in the Bible the support that the small property-owners find. They turn with great love to the communism of early Christianity[E153]. So it was too during the great Puritan movement. But the main mass of the revolutionary forces of England drew its inspiration wholly from the prophetic ideology. Jehovah rose against the rich and the noble and smote them. Yet no less sharply did he deal with the communist Levellers.[E154] Jehovah is the god of the justice of the small property-owner.

> Russian: Томас Мюнцер настоящий потомок Илии, несомненный и подлинный пророк. Конечно, неимущие не находят в Библии той опоры, что мелкие собственники. Они с большою любовью обращаются к коммунизму первоначального христианства. Так это было и во время великого пуританского движения. Но главная масса революционных сил Англии целиком черпала вдохновение в пророческой идеологии. Иегова восстал на богатых и знатных и поразил их. Однако не менее круто расправился он и с коммунистами-левеллерами. Иегова бог справедливости мелко собственнической.

[¶2] Jean-Jacques Rousseau too was a prophet in the spirit of the Bible. The thirst for justice is the centre of his social-philosophical thinking. He thunders against culture in the manner of Elijah; he establishes popular sovereignty, in which Salvador, a Jewish philosopher of the nineteenth century, rightly finds echoes of the Jewish "ideal" democratic constitution as it was expressed in the institutions of Moses. (The popular assembly, voluntarily accepting or rejecting even the proposals of God himself, which after acceptance become a categorically binding law.)[E155] Not culture but morality; not the progress of the sciences and arts but equality; not the usurer's property, growing like a snowball, but the labour property of a peasant drawn in pastoral outlines.

> Russian: Жан-Жак Руссо был также пророком в духе Библии. Жажда справедливости-это центр его социально-философского мышления. Он громит культуру на подобие Илии, он устанавливает народоправство, в котором Сальвадор, еврейский философ ХИХ века, справедливо находит отзвуки еврейской «идеальной» демократической конституции, как она выразилась в институтах Моисея. (Сходка народная, добровольно принимающая или отвергающая даже предложения самого Бога, которые после принятия становится уже категорически обязательным законом). Не куль тура, а мораль, не прогресс наук, искусств, а равенство, не растущая как снежный ком собственность ростовщика — а трудовая собственность буколически очерченного крестьянина.

[¶3] The Great Revolution was far from being only the revolution of the industrial and commercial bourgeoisie, stretching its grown limbs, numbed on the Procrustean bed of the old regime; it was a petty-bourgeois revolution, and above all a peasant one. The Jacobins, though they loved after the manner of the Girondins to show off in the togas of Roman tribunes, could not cover their prophetic garments with their purple. Robespierre could not forget Jehovah. Even the merciless spirit of the Terror bore in itself the features of biblical fanaticism: destroy, destroy the sinners, says the Lord, that my people may be saved.[E156]

> Russian: Великая Революция была далеко не одной только революцией промышленно-торговой буржуазии, расправлявшей свои выросшие, застывшие на прокрустовом ложе старого режима члены, это была революция мелко буржуазная, и прежде всего крестьянская. Якобинцы, хотя любили на манер жирондистов пощеголять в тогах римских трибунов, не могли закрыть их пурпуром свои пророческие одежды. Робеспьер не мог забыть Иегову. Даже беспощадный дух террора носил в себе черты библейского фанатизма: истребляйте, истребляйте грешников, говорит Господь, чтобы мог спастись народ мой.

[¶4] Jehus and Jonadabs, Rechabites, harsh fire-flaming Elishas, [E157]came alive again under clothing à la française. The already mentioned Salvador not without grounds sees in the principles of the Revolution the triumph of Jewish prophecy. "For long the prophets struggled with the Baals, with Zeus, with Christ — at last they see the approach of their ideal. To great Paris unhappy Jerusalem stretches out its hand."

> Russian: Иеуи и Ионадабы, рехабиты, жесткие, огне пламенные Елисеи, ожили под платьем a la francaisе. Упоминавшийся уже нами Сальвадор не без основания видит в принципах революции торжество 1удейского пророчества. «Долго боролись пророки с Вaалами, Зевсом, Христом, — наконец они видят приближение своего идеала. Великому Парижу протягивает руку несчастный Иерусалим».

[¶5] Incidentally, it was still far to the realisation of the ideals. As always and everywhere, the equalising use of land, the egalitarian parcelism which the zealots and the righteous were inclined to demand, did not take root. The peasantry itself would not go in for it — at least the prosperous part of it. The element of capital, which had never before had such alluring horizons as now, which had never felt so much living force in its muscles, stepped over the heads of the zealots, and Satan with his watchword — "enrich yourselves, rise, conquer" — again conquered the god of justice.

> Russian: Впрочем до осуществления идеалов было еще далеко. Как всегда и всюду, уравнительное землепользование, эгалитарный парцелляризм, которого склонны были требовать ревнители и праведники, не привился. Само крестьянство не шло на него, зажиточное по крайней мере. Стихия капитала, никогда еще не имевшая перед собою таких манящих горизонтов, как теперь, никогда еще не чувствовавшая столько живой силы в своих мускулах, пере шагнула через головы ревнителей, и Сатана с его кличем: «обогащайтесь, подымайтесь, завоевывайте», — вновь победил бога-справедливость. …

[¶6] The old prophetic form ceased even altogether to express justice. The ideals of Deutero-Isaiah cannot satisfy the democracy of an industrial society, for they are the ideals of an agrarian democracy.

> Russian: Старо пророческая форма перестала даже вовсе выражать собою справедливость. Идеалы Девтероисай и не могут удовлетворять демократию промышленного общества, ибо это идеалы аграрной демократии.

[¶7] But in its essential mutual relation the matter seemed not to have changed. The socialism of the first decades of the nineteenth century gladly bound itself to the Gospel of Luke[E158], and consequently to the biblical spirit.

> Russian: Но в существенном взаимоотношении дело как будто не изменилось. Социализм первых десятилетий ХИХ века охотно связывал себя с Евангелием Луки, следовательно с библейским духом.

[¶8] Socialism demanded justice at any cost. The apologists of capital answered with the word "progress". "A fine progress yours is," repeated both the pure supporters of the petty bourgeoisie like Sismondi, and the first socialists of the new type like Leroux and others. "Your progress brings ruin, exhaustion, degeneration." "And your justice will halt the forward course of the development of humanity's forces," answered the economists.

> Russian: Социализм требовал справедливости во что бы то ни стало. Апологеты капитала отвечали словом «прогресс». «Хорош ваш прогресс», твердили и чистые сторонники мелкой буржуазии вроде Сисмонди, и первые социалисты нового типа вроде Леру и др. «Ваш прогресс несет гибель, изнурение, вырождение». «А ваша справедливость остановит поступательный ход развития сил человечества», отвечали экономисты.

[¶9] This was the last phase of the struggle of Satan with God. The principle of Satan, beginning with the story of the apple, continuing with Cain and his tribe, with Nimrod and his tower[E159], with Solomon, with Ahab, with the Hellenic aristocracy of the spirit, the Roman aristocracy of the judgment seat and the sword, the divine Augustus, Lorenzo the Magnificent and the Borgias, down to the millionaires and machine-builders of modern capital — the principle of Satan, we say, was: wealth, might, beauty, science. Listening to him, man rose by trampling the backs and heads of his brothers, flourished and strove higher, drinking in with his roots the juices of the exploited mass's hearts and brains.

> Russian: Это была последняя фаза борьбы Сатаны с Богом. Принципом Сатаны, начиная с истории яблока, продолжая Каином и его племенем, Нимвродом и его столпом, Соломоном, Ахaвом, эллинской аристократией духа, римской аристократией суда и меча, божественным Августом, Лаврентием Великолепным и Борджиа, вплоть до миллионеров и машиностроителей современного капитала, принципом Сатаны, говорим мы, было: богатство, могущество, красота, наука. Слушая его, человек возвышался, топча спины и головы братьев, расцветал и стремился выше, впивая корнями соки из сердец и мозгов эксплуатируемой массы.

[¶10] The principle of God was: the bonfire lit by Savonarola; the condemnation of vanity; the cold virtue of Robespierre. God spoke through the lips of Elisha when he ordered Jezebel to be given to the dogs and the foul luxury of the unbelieving Phoenicians to be burned with fire.[E160] God spoke too through the lips of the judge Dumas when, in reply to an enumeration of Lavoisier's scientific services, he answered: "We have no need of scholars; we have need of good citizens." The weak took their stand under God's protection, putting forward the super-earthly principle of justice against the "earthly" principle of aristocratic progress. In fact the "super-earthly principle" meant the equality of men in poverty, the inertness of mind and feeling, the kingdom of pitiful, self-satisfied petty bourgeois who had renounced the power of cognition, beauty and creation for the sake of animal well-being, for the sake of a paradise with its tree of life and its prohibition on thinking[E161]. How should Adonai 38 not have striven towards this? A slavish spirit, a thirst for repose, the belittlement of man, the acknowledgement of his being for ages dependent on God — that is, on nature — lay hidden in the revolutionary in form, democratic, popular programmes of the men of justice.

> Russian: Принципом Бога были: костер, зажженный Савонаролой, осуждение суеты, холодная добродетель Робеспьера. Бог гласил устами Елисея, когда он приказывал отдать псам Иезавель и жечь огнем поганую роскошь неверных финикиян. Бог же говорил устами судьи Дюма, когда он в ответ на перечисление научных заслуг Лавуазье, ответил: «нам не нужны ученые, нам нужны добрые граждане». Под защиту Бога становились слабые, выдвигая сверх земной принцип справедливости против «земного» принципа аристократического прогресса. На деле «сверх земной принцип» означал равенство людей в бедности, косность ума и чувства, царство жалких, само довольных мещан, отказавшихся от силы познания красоты и творчества ради животного благополучия, радируя с его древом жизни и запретом мыслить. Как же Адонаи было не стремиться к этому? Рабский дух, жажда покоя, принижение человека, признание его на века зависимым от бога, т. е. природы, — таилось в революционных по форме, демократических, народных программах мужей справедливости. 38

[¶11] The consciousness of the height of human nature, the eternal striving towards might, knowledge and beauty, was proper to the best epochs of the aristocratic order. The master was more of a man. When the very hearers of the god of the poor became proud and glittering masters in purple and gold, the thought of the poor classes arrived at strange heresies which suspected the victory of Satan in the world and his imposture. The God who created this world ungracious to the poor, in which there is no justice, is not the real God at all; he is the Demiurge, who is also the Devil, who rebelled against God and became the prince of this world[E162]. And God? Why does he endure all this? Why does he not come to the rescue? Perhaps he is himself in captivity, conquered by evil? Is not the one of whom they said that he is Satan, he who languishes in hell — the Great One, the Slandered? Is not this the temporarily rejected god of justice?

> Russian: Сознание высоты природы человеческой, вечное стремление к могуществу, знанию, красоте было присуще лучшим эпохам аристократического строя. Господин был более человеком. Когда сами слушатели бога бедных стали гордыми и сверкающими пурпуром и золотом господами, мысль бедных классов дошла до странных ересей, заподозривших победу Сатаны в мире и его самозванство. Бог, создавший этот неласковый для бедных мир, в котором нет справедливости, вовсе не настоящий бог, это Демиург, он же Диавол, возмутившийся против Бога и ставший князем мира сего. А бог? Что же он все терпит? Не идет на помощь? Может быть, он сам в плену, побежден злом? Не есть ли тот, о котором говорили, будто он Сатана, кто томится в аду, — Великий, Оклеветанный? Не есть ли это временно отвергнутый бог справедливости?

[¶12] Firm was the faith in divinity, in justice, and in the accursed vileness of the "pride" of the rich, the wise and the noble.

> Russian: Крепка была вера в божественность, справедливость и проклятую мерзость «гордыни» богатых, мудрых и знатных.

[¶13] Justice acquired a reactionary character, progress an exploitative one.

> Russian: Справедливость приобрела реакционный характер, прогресс характер эксплуататорский.

[¶14] In the controversies of the Sismondists and the Ricardians the same old dispute poured itself into new forms. "Progress of wealth, even at the price of the poor man's suffering," said the Ricardians coldly. "Justice, even at the price of universal poverty," answered the Sismondists.[E163]

> Russian: В контроверзах сисмондистов и рикардианцев вы лился в новые формы все тот же спор. «Прогресс богатства, хотя бы ценою страдания бедняка», холодно говорили рикардианцы. … «Справедливость, хотя бы ценою всеобщей бедности», отвечали сисмондисты.

[¶15] Into this dispute intervened the greatest of the prophets — Karl Marx. He took the side of Satan. He rejected justice, acknowledging in it neither an ideal when it is deprived of wealth, nor a realisable programme. He acknowledged the growth of the economic forces of humanity as the most important thing, the all-justifying thing, the only path. But he proved that this path would lead precisely to the triumph of justice, to the triumph of the human spirit in both its postulates: the thirst for might and the thirst for justice.[E164] The proletariat did not reject progress after the example of former democracies; it set a high value on technology, on science and on true art. Now, on the contrary, the ruling classes try to proclaim the bankruptcy of science and are noticeably sinking into superstition and mysticism. Their progress is already turning against them; of the force of the strong, of the joy of life, of the greatness of science the proletariat speaks; of right, of heavenly reward, of the vanity of earthly things the bourgeoisie begins to mutter — and no longer only as before, for the sake of deception, but ever more sincerely, seeing the approach of death, seeing how the taut golden reins of the elements of progress are torn from its hands. Satan is placing himself at the head of the democratic columns. The new poets — Byron, Shelley, Carducci — already testify to this. Will not the last refuge of the aristocracy of money before the storm of revolution be the idea of right, of justice, the proclamation of divine providence as distinct from the vain thirst for pleasures? Will not Adonai settle definitively in the camp of the social summits? They have done so much for that! Are they not long since democrats, are they not Christians, are they not benefactors, are they not moralists? The collapse of the psychology of the masters! The best that was in that psychology the proletarian has inherited: faith in himself and in life, the thirst for progress, the consciousness of the dignity of human nature, the bold glance into the sky that discloses the phantom nature of its mythological population.

> Russian: В этот спор вмешался величайший из пророков — Карл Маркс. Он стал на сторону Сатаны. Он отверг справедливость, не признав в ней ни идеала, когда она лишена богатства, ни осуществимой программы. Он при знал рост экономических сил человечества за самое главное, все оправдывающее, за единственный путь. Но он доказал, что этот путь как раз приведет к торжеству справедливости, к торжеству духа человеческого в обоих его постулатах: жажде мощи и жажде справедливости. Пролетариат не отверг прогресса по примеру прежних демократий, он оценил высоко и технику, и науку, и истинное искусство. Теперь, наоборот, правящие классы стараются провозгласить банкротство науки и заметно погружаются в суеверие и мистицизм. Их прогресс уже обертывается против них; о силе сильного, о радости жизни, о величии науки говорит пролетариат, о праве, о небесном вознаграждении, о тщете земного начинает бор мотать буржуазия, и уже не только по прежнему, ради обмана, но все искреннее, видя приближение смерти, видя, как рвутся из рук ее туго натянутые золотые вожжи стихий прогресса. Сатана становится во главе демократических колонн. Новые поэты, Байрон, Шелли, Кардуччи, уже свидетельствуют об этом. Последним убежищем аристократии денег перед бурей революции не будет ли идея права, справедливости, провозглашение божественного промысла в отличие от суетной жажды наслаждений? Не поселится ли Адонаи окончательно в лагере верхов социальных? Ими так много сделано для этого? Не демократы ли они уже давно, не христиане ли, не благотворители ли, не моралисты ли? Падение психологии господ! Лучшее, что было в этой психологии, унаследовал пролетарий: веру в себя и жизнь, жажду прогресса, со знание достоинства человеческой природы, дерзкий взгляд в небо, открывающий призрачность его мифологического населения.

[¶16] Adonai and Satan, with all their infinitely changing masks, begin at last to merge, and prove to be two cripples — or rather two wings of the unshod genius of humanity[E165]: now he receives both wings — the genius of humanity stretches them from edge to edge of the sky — the wing of the thirst for justice and the wing of the thirst for might.

> Russian: Адонаи и Сатана со всеми их бесконечно меняющимися масками начинают наконец сливаться, оказываются двумя калеками, либо двумя крылами разу ванного гения человечества: теперь он получает оба крыла, — гений человечества протягивает их от края до края неба-крыло жажды справедливости и крыло жажды мощи.

[¶17] Wealth is recognised as a means to the eternal progress of the species. The thirst for wealth, even in its low forms, is recognised as an elemental engine of progress in the twilight of human unconsciousness. Justice is recognised as the highest form of the organisation of labour — unhappily attainable only after a painful process of humanity's preliminary, half-conscious development of its economic forces.

> Russian: Богатство познано как средство к вечному прогрессу вида. Жажда богатства, даже в его низких формах, как стихийный двигатель прогресса в сумерках человеческой бессознательности. Справедливость познана, как высшая форма организации труда, к несчастью, достижимая лишь после мучительного процесса предварительного, полусознательного развития человечеством своих экономических сил.

[¶18] Progress and justice are reconciled. The last prophet who came out of the womb of Israel, for all his enmity towards the acquisitive, historically justified them, for he valued that Babylonian tower of culture[E166] from which his distant predecessors turned away in indignation. The building was painful. On its stones is imprinted the blood of some — the baseness and brutality of others. The building is difficult even now. But outside this building there is no other path. The road to equality and brotherhood goes through exploitation and enmity; the road to freedom through slavery. Let us accept this courageously, without ridiculous, superfluous jeremiads. For this road was not laid out by any rational and just engineer. It is the road of a weak animal's struggle against a soulless element. Man walked as he could, stumbled, fell, tore himself on sharp stones, tumbled again from above into the abyss, and again began his labour of Sisyphus. And there are still cliffs, gorges and torrents before him. But the bright summit of the mountain is already visible. What zigzags the path took, how many superfluous torments! But it was dark within and without; he walked by groping, at first not even conscious of the goal, then conscious of it dimly. It is on the whole a terrible tale. Though with a good ending. If its author had been God — we should have forgiven him for it, for the sake of its ending. But… it has no author. Only blind necessity, which there is no point in cursing, and the instinct of life, which secured its good ending. The new philosophy of history is closely bound up with its first religious form.

> Russian: Прогресс и справедливость примирены. Последний про рок, вышедший из недр Израиля, при всей вражде своей к стяжателям исторически оправдал их, ибо оценил ту Вавилонскую башню культуры, от которой с не годованием отворачивались его далекие предшественники. Строительство было мучительным. На камнях запечатлена кровь одних, — подлость и зверство других. Строительство трудно еще и теперь. Но вне этого строительства нет другого пути. Дорога к равенству и братству идет через эксплуатацию и вражду, дорога к свободе через рабство. Примем это мужественно без смешных, лишних иеремиад. Ведь дорогу эту не прокладывал никакой разумный и справедливый инженер. Это дорога борьбы слабого животного против бездушной стихии. Человек шел, как мог, спотыкался, падал, терзал себя об острые камни, валился снова сверху в пропасть, и снова начинал свой труд Сизифа. И еще скалы, ущелья и потоки перед ним. Но уже видна светлая вершина горы. Какими зигзагами шел путь, сколько лишних мук! Но ведь было темно внутри и снаружи, он же ощупью, сначала даже не со знавая цели, потом сознавая ее смутно. Это в общем страшная сказка. Хотя с хорошим концом. Если бы автором ее был бог — мы ее простили бы ему за ее конец. Но… у неё нет автора. Кроме слепой необходимости, которую незачем клясть, и инстинкта жизни, который обеспечил ее хороший конец. Новая философия истории тесно связана с первой ее религиозной формой.

## 30. Anthropomorphism and Harmony

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/30/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/30/#p-N

[¶0] Is mythology, that marvellous interweaving of graceful tales, a religion? The freedom with which the poets formulated the myths, and the strange, now piquant, now comic, and sometimes scandalous character of certain myths — speak against mythology's being able to be an object of religious reverence. Yet a religious character is proper to it, only in an extraordinarily peculiar form. How did there arise the basic fund of myths common to all Aryans, which the Greeks so enriched?

> Russian: Есть ли мифология, это чудесное сплетение грациозных сказок, — религия? Свобода, с которой формулировали мифы поэты, странный, то пикантный, то комический, а иногда и скандалезный характер некоторых мифов-говорит против того, чтобы мифология могла быть предметом религиозного благоговения. Однако религиозный характер при сущей, только в чрезвычайно своеобразной форме. Как возник общий всем арийцам основной фонд мифов, который так обогатили эллины?

[¶1] Features of a deep interest in the phenomena of nature were undoubtedly proper to the Aryan. Sky, earth, water, sun, clouds interested him extremely. He, lively and impressionable, loved to convey what he saw on earth and in the sky. His language mastered the content and helped the narrator in such a way that in place of retelling there appeared creation. The Aryan's language is built entirely on analogy with the labour actions of man; every sentence has an acting subject and an action.[E167] One cannot express that the sun has as its property the radiation of light: the language says — "the sun shines". In the imagination there is immediately drawn a sun which acts, works, wants to shine. And so everywhere. All the phenomena of nature turn out to be actions and interactions of beings. But language has yet another peculiarity. Having developed out of the phenomena of human society, it created nouns possessing gender. The feminine and masculine gender, often purely accidentally, grammatically attached to this or that cosmic being, endowed it with an important human property — sex. This peculiarity of language furthered in the highest degree the development of cosmic animism. The gods very early acquired the character of man-like beings possessing sex, performing a series of actions against one another, standing in the most various relations to one another. The whims of language were transferred in the form of real representations to cosmic objects. At the root lay certain observations; the rest was poetic creation, inspired, so to speak, by the creative force of speech. And for a long time in Hellas such creation continued, often resting moreover on simple assonances. The unification of regions, the drawing together of kindred deities bearing different names, the heaping up of contradictory legends of different tribes and the attempts to reconcile them — all this gave food to fantasy and turned the cosmic animism of the ancestors into an infinitely ramified novel, into a dense forest of images.

> Russian: Черты глубокого интереса к явлениям природы несомненно присущи были арийцу. Небо, земля, вода, солнце, тучи крайне интересовали его. Он, живой, впечатлительный, любил передавать виденное на земле и небе. Его язык овладевал содержанием и помогал рассказчику таким образом, что на месте пересказа являлось творчество. Язык арийца весь построен на аналогии с трудовыми действиями человека; всякая фраза имеет действующий субъект и действие. Нельзя выразить, что солнце имеет своим свойством излучение света: язык говорит — «солнце светит». В воображении немедленно рисуется солнце, которое действует, работает, хочет светить. И так всюду. Все явления природы оказываются действиями и взаимодействиями существ. Но язык имеет еще и другую особенность. Развывшись из явлений человеческого общежития, он создал существительные, обладающие родом. Женский и мужеский род часто чисто случайно, грамматически приданный тому или другому космическому существу, наделял его важным человеческим свойством — полом. Эта особенность языка в высшей степени способствовала развитию космического анимизма. Боги уже очень рано приобрели характер существ человекоподобных, обладающих полом, производящих ряд действий друг против друга, находящихся в различивших отношениях друг к другу. Причуды языка пере носились в виде реальных представлений на космические объекты. В корне лежали кое-какие наблюдения, остальное было поэтическим творчеством, вдохновляемым, так сказать, творческой силой речи. И долго еще в Элладе продолжалось подобное творчество, часто основываясь к тому же на простых созвучиях. Объединение областей, сближение родственных божеств, носивших разные имена, нагромождение противоречивых легенд разных племен и попытки примирить их, — все это давало пищу фантазированию и превратило космический анимизм предков в бесконечно разветвленный роман, в дремучий лес образов.

[¶2] But amid all this poetic disorder one process advances unswervingly: the constant individualisation of the gods. Among the Indians the gods still merge and part easily, and a single deity turns out to be trine or sevenfold and so on in persons. Among the Romans too, for a very long time, their deities, though they had will and could act, nonetheless merged with the very phenomena of nature in their reality. The Greeks went further than all others in their anthropomorphisation of the cosmos. Speech and myths ascribed to the gods so much that was human and did not cohere with the sun, the sea, the mountain as such, that the real object and its verbal, poetic reflection tore apart. Where among the Semites there developed the representation of an indefinitely spiritual principle living in the phenomena of nature and at the head of the elements — Elohim — among the Greeks there developed the representation of an immortal and mighty man-like king in charge of each given kind of phenomena.

> Russian: Но среди всего этого поэтического беспорядка неуклонно идет вперед один процесс: постоянная индивидуализация богов. У индусов боги еще легко сливаются и разрываются, и одно божество оказывается троичным или семеричным и т. д. в лицах. Также и у римлян очень долго божества их, хотя и имели волю и могли действовать, тем не менее сливались с самыми явлениями природы в их реальности. Эллины дальше всех пошли в своей антропоморфизации космоса. Речь и мифы приписывали богам столько человеческого, наклеившегося с солнцем, морем, горой, как таковой, что реальный предмет и его словесное, поэтическое отражение разорвались. Там, где у семитов развилось представление о неопределенно духовном начале, живущем в явлениях природы и во главе стихий — Элогим, — у эллинов развилось представление о бессмертном и могучем человекоподобном царе, заведующем каждым данным родом явлений.

[¶3] Cosmic animism turned into anthropomorphic polytheism. When two deities of the same order collided in the imagination and one of them conquered, the other with all the retinue of its myths took a subordinate position, or turned into a great man, a hero, and the myths accordingly received a more realistic imprint. Renan observes on this point: "Greek mythology from one end to the other is the fruit of a continuous misunderstanding, thanks to which the gods, arising out of ancient man's admiration before the face of nature, turned into concrete individualities. And yet this continuous misunderstanding had an enormous religious significance. It led to the acknowledgement of the deep kinship of men and gods."

> Russian: Космический анимизм превратился в антропоморфный политеизм. Когда сталкивались в воображении два божества одного и того же порядка, и одно из них побеждало, другое со всей свитой своих мифов занимало подчиненное положение, или превращалось в “великого человека, героя, а мифы сообразно этому получали более реалистический отпечаток. Ренан замечает по этому поводу: «Греческая мифология от одного конца до другого есть плод сплошного недоразумения, благодаря которому боги, возникшие из восхищения древнего человека перед лицом природы, превратились в конкретные индивидуальности. И однако же это сплошное недоразумение имело огромное религиозное значение. Оно повело к признанию глубокой родственности людей и богов».

[¶4] Thus from a single root come both the gods and mortal men.[E168] Or, as a later pagan theologian expressed it, "God is an immortal man, man a mortal god." (Corpus Hermeticum X.25)[E169] In this lies the colossal service of Greek mythology to Man. Instead of animals or monstrous forms, the gods acquire the pure form of man. "To the ancient question of the Sphinx — what is a deity? — the Greek Oedipus answered: man." So says Hegel.[E170] And that is of course true, though unfortunately with great and important reservations.

> Russian: Так то единого корня и боги и смертные люди. Или, как выразился позднейший языческий теолог, «бог есть бессмертный человек, человек — смертный бог». В этом колоссальная заслуга эллинской мифологии перед Человеком. Вместо животных или чудовищных форм боги приобретают чистую форму человека. «На древний вопрос Сфинкса, что такое божество? — эллинский Эдип ответил: человек». Так говорит Гегель. И это конечно верно, хотя, к сожалению, и с большими и важными оговорками.

[¶5] The Greek deified, after all, not man but nature. But he deified it not for its might, terrible to him, as the barbarian did, but for its loveliness. The marvellous climate of Greece contributed to this, and the relative well-being attained by Greek culture and a certain degree of economic independence from nature.

> Russian: Эллин обожал все же не человека, а природу. Но обожал он ее не за страшную для него мощь, как варвар, а за ее прелесть. Этому способствовал чудный кли мат Греции и достигнутое эллинской культурой относительное благосостояние и известная степень хозяйственной независимости от природы.

[¶6] Nature is beautiful. That is the Greek's first symbol of faith. Perhaps it is often unkind, even cruel, but it is beautiful. But what is the beauty of nature? Perhaps nowhere does its purely human essence stand out so clearly as in ancient mythology. For the Greek explained the beauty of nature by translating it into human language.

> Russian: Природа прекрасна. Это первый символ веры эллина. Быть может она часто недобра, даже жестока, но она пре красна. Но что такое красота природы? Быть может нигде ее чисто человеческая сущность не выступает так ясно, как в античной мифологии. Ибо эллин разъяснил красоту природы, переведя ее на человеческий язык.

[¶7] "Before the face of the sea, for example," says Renan, "its brilliant or dark colours, the indefinite mood of sadness, infinity, terror and living loveliness rising in the Greek's soul, opened before him a whole cycle of melancholy deities, capricious, elusive shape-shifters. Other impressions and other gods are proper to mountains, earth, fire, volcano, the atmosphere and its various phenomena." So nature awakens in man purely human emotions: does the sea grieve? grow angry? caress? No, of course not. But interpreting its movements by analogy with human gestures and sounds, man endows it with his own consciousness and his own emotions. It seems to him that he has penetrated into the soul of the sea, but in fact he has endowed the sea with the riches of his own soul. We new men stop at this. Speaking of a solemn and sad sunset, we give ourselves wholly up to it.

> Russian: «Перед лицом моря, например, говорит Ренан, его блестящих или темных красок, неопределенное настроение грусти, бесконечности, ужаса и живой прелести, поднимавшиеся в душе эллина открывали перед ним целый цикл меланхолических божеств, капризных, неуловимых оборотней. Иные впечатления и иные боги присущи горам, земле, огню, вулкану, атмосфере и ее разнообразным явлениям». Итак природа возбуждает в человеке чисто человеческие эмоции: разве море грустит? гневается? ласкается? Нет, конечно. Но, истолковывая его движения посредством аналогии с человеческими жестами и звуками, человек одаряет его своим сознанием и своими эмоциями. Ему-то кажется, что это он проник в душу моря, но на деле он наградил море богатством своей собственной души. Мы, новые люди, останавливаемся на этом. Говоря о торжественном и грустном закате, мы целиком отдаемся ему.

[¶8] We forget, just as the Greek did not know, that a sunset neither grieves nor triumphs, that this phenomenon is in its essence very far from the appearance we observe — simply the turning of the earth, our point of observation finding itself at a certain angle to the sun's rays; we forget, just as the Greek did not know, that all the poetry of a sunset is the unconscious creation of our nervous-cerebral system. But in exchange the Greek saw his own reflection in the phenomenon more clearly than we do. Out of the red conflagration a suffering face looked towards him — the face of a man burning himself, who had voluntarily and solemnly ascended the funeral pyre. With exultation the Greek would greet his resurrection, when in the joyful rays of the rising sun the same man would smile at him with the smile of regained youth and resurrected happiness. All the sensuous beauty of nature man creates by his sympathy. If nature lives, plays, suffers, that means that man is already rich, that he can already strew it with the diamonds of his soul.

> Russian: Мы забываем, как грек не знал, что закат не грустит и не торжествует, что это явление по существу своему весьма далекое от той видимости, которую мы наблюдаем, просто поворот земли, нахождение нашей точки наблюдения под определенным углом к лучам солнца, мы забываем, как грек не знал, что вся поэзия заката есть бессознательное творчество нашей нервно-мозговой системы. Но за то грек видел свое отражение в явлении яснее нас. Навстречу ему из красного пожара смотрело страдающее лицо сжигающего себя человека, добровольно и торжественно взошедшего на погребальный костер. Ликуя будет эллин приветствовать его воскресение, когда в радостных лучах солнца восходящего тот же человек улыбнется ему улыбкой вновь обретенной юности и воскресшего счастья. Всю чувственную красоту природы человек создает своей симпатией. Если природа живет, играет, страдает, это значит, что уже богат человек, уже может осыпать ее алмазами своей души.

[¶9] The Greek felt so vividly these moods which he had put into nature that nature gave them back to him in the image of illumined human beings. So, deifying nature, the Greek humanised it; it was for its humanity that he deified it. And thereby he deified humanity itself. But how? Nature helped him to grasp the human in its ideal development. A man-like being whose anger expresses itself in a storm at sea or a tempest in the sky is of course infinitely mightier than the man of earth: what an enormous grandeur of strong life, but still human life, does Homer draw when he says: and in token thereof Zeus nodded with his dark brows; and the fragrant locks rose swiftly upward about the Cronian's immortal head, and he shook many-hilled Olympus. (Homer, Iliad 1.528–530)[E171] In exactly the same way the beauty of the deity hiding behind the dawn, behind spring, behind the love that pervades the world, and the wisdom hidden behind the uniform motion of the luminaries — must surpass the beauty and wisdom of earthly man. Nature, by the grandiose sweep which it gave through its manifestations to the humanity put into it, helped men to create the representation of humanity in its highest potency, to create the ideal of humanity and the great, joyful morality: "imitate God" — which for the Greek meant: develop.

> Russian: Грек так живо чувствовал эти вложенные им в природу настроения, что природа отдавала ему их назад в образе просветленных людей. Итак, обожествляя природу, грек очеловечил ее, за человечность ее он ее обожествил. И таким образом обожествил самую человечность. Но как? Природа помогла ему постичь человеческое в его идеальном развитии. Человекоподобное существо, гнев которого выражается бурей моря или грозой неба, конечно бесконечно могучее человека земли: какое огромное величие сильной жизни, но все же человеческой, рисует Гомер, говоря: И во знаменье черными Зевс помавает бровями; Быстро власы благовонные вверх поднялись у Кронида Окрест бессмертной главы, и потрясая Олимп многохолмный. Так же точно красота божества, скрывающегося за зарей, за весной, за проникающий мир любовью, мудрость, скрытые за равномерным движением светил — должны превосходить красоту, мудрость земного человека. Природа грандиозным размахом, который она давала своими про явлениями вложенной в нее человечности, помогла людям создать представление о человечности в высшей потенции, создать идеал человечности и великую, радостную мораль: «подражай богу», что у грека означало: развивайся.

[¶10] But the beauty of nature has yet another side. For man to be able to perceive at all, and still more to perceive easily, a complex multiplicity — and nature is extremely complex in its multiplicity — there is needed the presence in that multiplicity of a unifying principle. Only order is experienced as beauty. The Greek deified the force of the elemental parts of nature, the brightness and purity of their manifestations, because he sympathetically felt the happiness of a full, elementally strong life. But he deified order in nature too, having called it a cosmos already in deep antiquity, having early likened it to musical consonance — harmony. Having succeeded in discerning order in nature (to a considerable extent again introduced by himself, in his thirst to grasp and aesthetically embrace his surroundings, for the Greek's cosmos was little like our scientific universe; it was an artistic simplification of the universe) — the Greek deified it for the possibility it disclosed of admiring that marvellous multiplicity. He deified it also because the representation of order awakened in him the representation of a stately repose, of the passionless, painless existence of the gods. Disorder — that is evidently struggle, torments, convulsions, imperfection. Order — repose, blessedness, perfection. The more the idea of the cosmos grew, the further receded the passionate gods of Homer, beautiful in their strength, and the more the features of their repose were deified.

> Russian: Но красота природы имеет еще другую сторону. Для того, чтобы человек мог воспринимать вообще, а тем более легко воспринимать сложное многообразие, а ведь природа чрезвычайно сложна в своем многообразии, — необходима наличность в этом многообразии единящего принципа. Только порядок испытывается, как красота. Грек обожествил силу элементарных частей природы, яркость и чистоту их проявлений, потому что он симпатически чувствовал счастье полной, элементарно сильной жизни. Но он обожествил также и порядок в природе, уже в глубокой древности назвав ее космосом, рано уподобив ее музыкальному созвучию–гармонии. Сумев усмотреть порядок в природе (в значительной мере опять таки Внесенный им самим в жажде постичь и эстетически обнять окружающее, ибо космос грека был мало похож на наш научный универс, это было худо женственное упрощение вселенной), — грек обожествил его за открываемую им возможность любоваться этим чудным многообразием. Он обожествил его и потому, что представление о порядке будило в нем представление о величавом покое, бесстрастном, безболезненном существовании богов. Беспорядок — это очевидно борьба, муки, потуги, несовершенство. Порядок — покой, блаженство, совершенство. Чем больше росла идея космоса, тем дальше отодвигались страстные, силою своею прекрасные боги Гомера, тем более обожествлялись черты их покоя.

[¶11] The Olympians became passionless, mightily rational, strong — but having already solved all their problems, frozen in a solved perfection. The storms of the world, the sufferings of organisms remained at the foot of Olympus. They are the result of the imperfection of matter, a principle of course alien to divinity, a principle of disorder not yet entirely slain, though shackled by the forces of order.

> Russian: Олимпийцы становились бесстрастными, мощно разумными, сильными, но уже решившими все свои задачи, застывшими в разгаданном совершенстве. Бури мира, страдания организмов остались у подножия Олимпа. они — результат несовершенства материи, конечно чуждого божественности начала, начала беспорядка, еще не совсем убитого, закованного силами порядка.

[¶12] Imitate God[E172] — came to mean: raise yourself above the passions, value order above all, subject to its eternal laws the by no means divine movements of your infirm, all too human heart. The religion of harmony, the aristocratic religion of conservative plannedness and of a beautiful voluntarily accepted hierarchy — triumphed with Apollo, a god from elsewhere, but transformed and beloved by the aristocratically conservative Dorians.

> Russian: Подражай богу — стало означать: возвышайся над страстями, цени выше всего порядок, подчиняй его извечным законам отнюдь не божественные движения твоего немощного, слишком человеческого сердца. Религия гармонии, аристократическая религия консервативной планомерности и прекрасной добровольно принимаемой иерархии восторжествовала с Аполлоном, богом пришлым, но преобразованным и полюбившимся аристократически консервативным до рянам.

[¶13] Thus from the romantic cosmism of storm and onslaught, of the infinitely passionate and valorous humanised elements — gods — Hellas passed to the classical cosmism of gods — laws of order, gods the guardians of the world. The free development of the rebellious man was compressed into the beautiful, cold, marble chains of a stable ideal. But it was not enough that man was declared dependent, and that in moderation — that is, in submission — his highest good was found (Plato in the dialogue Philebus says that the first condition of the highest happiness consists in the observance of measure, the second in a beautiful proportion making a man self-sufficient)[E173]. The Greek did not conceive even deified humanity as free: the gods depend on some faceless fate, which is sometimes identified with chance. Plato, with one side of his genius already stepping beyond the framework of the genuinely ancient world-view, with the other side adjoined it closely, and his mythical illustrations to the dialogues are often characteristic. In the famous myth of the souls striving to gaze upon the ideas in their eternal and pure beauty, in the dialogue Phaedrus, he declares that the original movement of souls proceeds from perfection to imperfection. But why? Why do the good, rational and mighty Ideas not change this sad order, not prevent the fall? They cannot! It is a law of nature, a fatality (θεσμός νόμος 'Αδραστειας), it is at last all-powerful chance (σὺν τυχα τινί).[E174] So even in Plato, whose deities have attained the highest spirituality, they stand infinitely far from the almighty Yahu, the God — will that knows no limits for itself. But if such a God enslaves, he is also the pledge of the unbridled love of freedom of his creators, the pledge of a boundless will to might. Whereas the Greek instinct to limit even the gods by a sovereign fate and to enmesh them in law — was the expression of a contemplative, acquiescent spirit.

> Russian: Так от романтического космизма бури и натиска без мерно страстных и доблестных очеловеченных стихий — богов — Эллада перешла к классическому космизму богов — законов порядка, богов блюстителей мира. Вольное развитие бунтовщика человека было сжато в прекрасные, холодные, мраморные цепи устойчивого идеала. Но мало того, что человек объявлен был зависимым и в умеренности, т. е. подчинении найдено было его высшее благо (Платон в диалоге «Фалеб» говорит, что первое условие высшего счастья заключается в соблюдении меры, второе — в красивой пропорции, делающей человека довлеющим себе). Грек даже обожествленную человечность не мыслил свободной: боги зависят от какой-то безликой судьбы, которая иногда отождествляется со случаем. Платон, одною стороною своего гения выходя уже за рамки подлинного античного миросозерцания, другою стороною примыкал к нему вплотную и его мифические иллюстрации к диалогам часто характерны. В знаменитом мифе о душах, стремящихся взглянуть на идеи в их вечной и чистой красоте, в диалоге «Федр», он заявляет, что первоначальное движение душ идет от совершенства к несовершенству. Но почему? Почему благие, разумные и мощные Идеи не изменят этого печального порядка, не предотвратят падение? Не могут! Это закон природы, фатальность (θεσμός νόμος Ἀδραστείας), это наконец всесильный случай (σὺν τυχα τινί). Так даже у Платона, у которого божества достигли наивысшей духовности — они бесконечно далеко отстоят от все могущего Ягу, бога — воли, не знающей себе пределов. Но если такой бог порабощает, он является также залогом необузданного свободолюбия своих создателей, залогом без граничной воли к мощи. Между тем, как эллинский инстинкт даже богов ограничить властительной судьбой и опутать законом — был выражением созерцательного, примиряющегося духа.

[¶14] This is felt too in another line of thought which might have led to a pure religion of humanity, but froze at its threshold.

> Russian: Это чувствуется и в другой полосе мыслей, могших привести к чистой религии человечности, но замерзших у ее порога.

## 31. The Myth of the Superman

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/31/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/31/#p-N

[¶0] Many peoples who reverently worshipped the elements or their creator were at the same time characterised by wonder before humanity itself. In its mature age humanity would express this wonder even through the lips of that very Sophocles who was the prophet of peace, as the pledge of the peace of the gods: There are many mighty powers in the world, But stronger than man There is nothing on earth. (Sophocles, Antigone 332–333)[E175]

> Russian: Многим народам, восторженно поклонявшимся стихиям или их творцу, было в то же время присуще и удивление перед самим человечеством. В зрелом возрасте человечество выразит это свое удивление даже устами того самого Софокла, который был пророком мира, как залога мира богов: В мире много сил великих, Но сильнее человека Нет на свете ничего.

[¶1] The consciousness of the greatness of man's role in the world was one of the stimuli for the creation of the myth according to which man would one day render the gods the help they needed in their struggle with the forces of darkness.

> Russian: Сознание величия роли человека в мире было одним не стимулов создания мифа, согласно которому человек окажет некогда необходимую для богов помощь в их борьбе с силами мрака.

[¶2] It is curious how differently this luminous myth was reflected in the psyche of different peoples. In the greatest purity we see it among the Persians. Here the gods divide sharply into good and evil, and the man Saoshyant, resting on the help of the good deities, will save the world. Among the Indians man outgrows the gods still more sharply and definitely: to the saviour — Buddha Gautama — the gods bow down humbly. He conquers the devil. But how? Not by granting victory to life, but by annihilating life at the very root. That is a pessimism to which man said "yes", and which thus turned into a decadent optimism. Among the Germans we see in their interpretation of the myth a terrible and morbid pessimism. Cast upon the misty and cold north, the Scandinavians do not believe in the victory of the gods of light. Why then did man not help them to win it? A vague sense that he had gone along a false road, degenerated, lost his way, is expressed in the myth of Siegfried's betrayal of his true goal — beauty, wisdom, victory — Brunhild. The saviour of the world died; he saved no one. Darkness prevails. Among the Greeks we find only broken parts and memories of the myth, but these are extremely interesting.

> Russian: Любопытно, как различно отразился в психике разных народов этот светлый миф. В наибольшей чистоте мы видим его у Персов. Здесь боги резко делятся на добрых и злых, и человек Сиошиант, опираясь на помощь добрых божеств, спасет мир. У индусов человек перерастает богов еще резче и определённые: спасителю — Будде-Готаме боги поклоняются смиренно. Он побеждает диавола. Но как? не даруя победу жизни, а уничтожая жизнь в самом корне. Это пессимизм, которому чело век сказал — да, — и который таким образом обратился в декадентский оптимизм. У германцев мы видим в их толковании мифа страшный и болезненный пессимизм. Заброшенные на туманный и холодный север скандинавы не верят в победу богов света. Почему же человек не помог им одержать ее? Смутное чувство того, что он пошел по ложной дороге, выродился, заблудился, сказа лось в мифе об измене Зигфрида своей истиной цели красоте, мудрости, победе, — Брунгильде. Спаситель мира умер, он никого не спас. Мрак одолевает. У греков мы находим лишь разбитые части и воспоминания о мифе, но зато крайне интересные.

[¶3] It is asserted that the gods have already done battle with the darkness (the Titans) and conquered, thanks to the help of man — Prometheus. But there they stop. Vaguely sensing that the injustices of fate continue to reign over the world, they turn Zeus himself into a tyrant, proclaim Prometheus's revolt against him, and out of the saviour of the gods make him their enemy. And again they promise a man-saviour, now a different one, who will come and conquer the gods, saving not them but the human race from them. Then again, frightened by their own boldness, they invent a way out. The conqueror of the gods would be the son of Zeus and Thetis. Zeus learns in time of the danger threatening him and gives Thetis in marriage to a mortal: a degenerate offspring is born — Achilles. Of course he is stronger and more beautiful than all men, but how should he, short-lived, encroach upon the throne of the gods? Prometheus goes to make his submission. Achilles, after a brief brilliant period, descends into Hades and grieves there amid the murk of the kingdom of death. A complete renunciation of the struggle against the gods. And the banner of revolt had already been raised.

> Russian: Утверждают, что боги уже сразились с мраком (титаны) и победили, благодаря помощи человека — Прометея. Но останавливаются. Смутно чуя, что несправедливости судьбы продолжают царить над миром — превращают самого Зевса в тирана, провозглашают бунт Прометея против него, из спасителя богов делают его врагом их. И снова обещают человека-спасителя уже другого, который придет и победит богов, спасет не их, а род людской от них. Затем снова, испугавшись своей смелости, придумывают исход. Победителем богов был бы сын Зевса и Фетиды. Зевс во время узнает о грозящей ему опасности и отдает Фетиду замуж за смертного: рождается выродок — Ахилл. Конечно, он сильнее и прекраснее всех мужей, но где ему, кратко вечному посягать на трон богов. Прометей идет с повинной. Ахилл после короткого блестящего периода опускается в Аид и тоскует там среди мглы царства смерти. Полный отказ от борьбы против богов. А знамя бунта было уже поднят.

[¶4] The same with Heracles, who has many points of contact with the original Aryan saviour — man: though he liberates Prometheus, though he triumphs over the elements and over death itself, he penetrates Olympus only in the capacity of a kind of serving-man. Only vague rumours wander about that he will one day inherit the Cronian's throne. By the majority these rumours are rejected with indignation. Thus the reconciliation of man voluntarily bowing before the law triumphs. This is the religion of the aristocracy, of a consolidated, legalised society. The democracy was evidently unable to set against it an active, living religion.

> Russian: То же и Геракл, имеющий много точек соприкосновения с первоначальным арийским спасителем — человеком, хотя и освобождает Прометея, хотя и торжествует над стихиями и самой смертью, но на Олимп проникает только в качестве какого-то челядинца. Только туманные слухи бродят, что некогда он унаследует Крониду. Большинством эти слухи с негодованием отвергаются. Так то примирение добровольно-склонившегося перед законом человека торжествует. Это религия аристократии, упрочившегося, узаконенного общества. Демократия повидимому не в силах была противопоставить активной, живой религии.

[¶5] Yet within the limits we have indicated the Greeks developed the highest type of man (the classical), harmonious and beautiful, though all too reconciled and "self-sufficient". In the history of Greek religiosity down to the apogee of the aristocratic tendency's ideal — Apollo and Diana — we see the history of man's growth.

> Russian: Однако в указанных нами пределах эллины развили высший тип человека (классический), гармоничный и пре красный, хотя и слишком примиренный и «довлеющий себе». В истории греческой религиозности вплоть до апогея идеала аристократической тенденции — Аполлона и Дианы, мы видим историю роста человека.

[¶6] Apollo was originally a god from elsewhere, but his original features — god-warrior, god-seer, god-light — gave food to purely Greek creation. In the sixth century the Delphic Greek corporation — the bearer of Apollo — in alliance with Sparta, which found in him its ideal, triumphs in the religious world. The gods finally lose their elemental character, become ideal gods, gods of a ripened Greekness. 39

> Russian: Аполлон был первоначально пришлым богом, но его оригинальные черты: бог-воин, бог-прорицатель, бог свет, давали пищу чисто эллинскому творчеству. В 6-м веке дельфийская греческая корпорация — носительница Аполлона, в союзе со Спартой, нашедшей в нем свой идеал, торжествует в религиозном мире. Боги окончательно теряют свой стихийный характер, становятся богами идеальными, богами созревшего эллинства. 39

[¶7] "What is Apollo if not the incarnation of the Dorian genius?" says Renan. "In his cult there is nothing mystical, nothing orgiastic, not a drop of that wild enthusiasm which distinguished the Phrygian cults (Dionysus). The enemy of the agricultural and artisan gods of the Pelasgians (or perhaps simply of the democratic ones? A. L.), this ideal Dorian type considers his sole task: vengeance, protection, punishment — those are his labours; others are beneath his dignity. What is his sister, Artemis, beside him, if not the feminine incarnation of the same genius? She is a Dorian girl who has become equal to man thanks to a masculine upbringing, pure, proud, mistress over herself, desiring no other protector or master." "Physical phenomena," Renan continues, "remain only the canvas: humanity has definitively gained the upper hand."

> Russian: «Что такое Аполлон, как не воплощение дорийского гения? — говорит Ренан: — в его культе нет ничего мистического, ничего оргиастического, ни капли того дикого  энтузиазма, которым отличались культы фригийские (Дионис). Враг земледельческих ремесленных богов пеласгических (а может быть просто демократических? А.Л.) этот идеальный дорийский тип считает единствен ной своей задачей: месть, покровительство, наказание — вот его труды, иные ниже его достоинства. Что такое рядом с ним сестра его, Артемида, как не женское воплощение того же гения? Это дорийская девушка, ставшая равной мужчине благодаря мужскому воспитанию, чистая, гордая, госпожа над собой, не желающая другого покровителя или господина». «Физические феномены, — продолжает Ренан, остаются только конвою: человечность окончательно одер жала верх». .

[¶8] For the aristocrat it was of course comparatively far easier to arrive at the religion of the self-sufficient harmonious man. In the flowering epoch he was conscious of himself as the rightful leader of his state; in the life of the state he found a force diverting him more or less from thoughts of death. But these thoughts were bound to kill in his soul everything strong, in proportion as his hopes for a social cosmos collapsed. The questions of the immortality of the personal soul were then bound to come to the fore.

> Russian: Аристократу было, конечно, сравнительно гораздо легче дойти до религии себе довлеющего гармоничного человека. В цветущую эпоху он сознавал себя руководителем своего государства по праву: в жизни государства находил силу отвлекающую более или менее от мыслей о смерти. Но эти мысли должны были убить в его душе все сильное по мере того, как рушились его надежды на социальный космос. Вопросы бессмертия личной души должны были выступить тогда на первый план.

[¶9] If the slaves did not yet speak their own religious language, then most probably it was the middle class — the farmers, the free citizens of "democratic states" like Athens — that inclined away from Apollo towards another religious system borrowed from the barbarians. "The Olympian gods," says Renan, 40 "were good only for the aristocrat. Not a wrinkle on their brows, not a ray of sadness; human nature considered schematically from its noble side; grief is not taken into account. But those who suffer want their god too to suffer with them."

> Russian: Если рабы еще не говорили своим религиозным языком, то вероятнее всего, что именно средний класс — земле дельцы, свободные граждане «демократических государств», вроде Афин, склонились от Аполлона к другой религиозной системе, заимствованной у варваров. «Олимпийские боги, — говорит Ренан , были хороши лишь для аристократа. Ни одной морщины на челе их, ни луча начали; природа человеческая, рассматриваемая схемати чески с ее благородной стороны; с горем не считаются. Но страдающие хотят, чтобы и бог их страдал с ними». 40

[¶10] The appearance of the god of longing life, the god of the drunken dithyramb, the strange Bacchus-Dionysus, caused confusion in the Greek cultural world. But he drew hearts too strongly; they had to be reconciled. Incidentally, Rome at home broke the Bacchanalia by savage mass executions of "conspirators".

> Russian: Появление бога тоскующей жизни, бога пьяного дифирамба, странного Вакха-Диониса, вызвало замешательство в эллинском культурном мире. Но он слишком влек  сердца, пришлось примириться. Впрочем Рим у себя сломил вакханалии свирепыми массовыми казнями «заговорщиков». .

[¶11] The religion of Dionysus was rich in "mysteries". Here was promised the fusion of mortal man, if only for a short while, in the ecstasy of the orgy with immortal nature, beating with mad forces. Here men began to speak of purifying suffering, of another life. In the mystery of the sprouting vine they saw the pledge of immortality. The strong old wineskins of Olympian culture barely withstood the pressure of the fermenting young "spiritual wine".[E176] Despair mingled with vague joy; death struggled with life. These principles in their further development ruined Olympus — ruining also their original bearers: Apollo and Dionysus were alike declared devils.

> Russian: Религия Диониса была богата «тайнами». Здесь обещалось слияние смертного человека, хотя бы не надолго, в экстазе оргии с бессмертной, бьющей безумными силами природой. Здесь заговорили об очистительном страдании, об иной жизни. В тайне прорастания лозы видели залог бессмертия. Крепкие, старые меха олимпийской культуры едва выдерживали напор забродившего молодого «духовного вина», Отчаяние смешивалось со смутной радостью, смерть боролась с жизнью. Эти начала в дальнейшем своем развитии погубили Олимп, погубив и первоначальных своих носителей: Аполлон и Дионис одинаково были объявлены диаволами.

## 32. The Rupture of Harmony

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/32/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/32/#p-N

[¶0] In the most ancient period the Greeks, who loved life so much, related to death with a natural fear which did not, however, in the least paralyse their military courage. Homer has preserved numerous testimonies of the primitive hell of the Greeks. It greatly resembles the Sheol of the Hebrews — a disconsolate, tedious place where there is no life, but only a vague, nightmarish vegetative existence of souls. Achilles asserts that it is better to be a shepherd under the sun than a king in Hades.[E177] The souls themselves are something very pitiful: they are crowds of ghouls, to whom a little food must be given so that they do not harm men. With such pitiful colours Homer describes them:

> Russian: В древнейший период греки, столь любившие жизнь, относились к смерти с естественным страхом, не парализовавшим впрочем отнюдь их военное мужество. Гомер сохранил многочисленные свидетельства о первобытном аде эллинов. Он очень похож на Шeол евреев, безотрадное скучное место, где нет жизни, а есть какое-то смутное, кошмарное прозябание душ. Ахилл утверждает, что лучше быть пастухом под солнцем, чем царем в Аиде. Самые души нечто очень жалкое, это толпы упырей, которым нужно давать немного пищи, чтобы они не повредили людям. Гомер такими жалкими красками описывает их:

[¶1] Hermes the while, the Cyllenian god, the souls of the slain Summoned forth from the senseless bodies; and holding in his hands his Golden wand — which at his will brings upon the wakeful Sleep, and opens the eyes that sleep has closed: With it he waved, and gathering together the shades flew after Hermes With a squeak, like bats in the depths of a deep cave, Clinging in a chain to the walls — if one, breaking loose, Falls to the ground from the cliff, they squeak, fluttering in disorder,

> Russian: Ермий тем временем, бог килленейский, мужей умерщвлённых Души из трупов бесчувственных вызвал; имея в руках свой Жезл золотой — по желанью его наводящий на бодрых Сон, отверзающий сном затворенные очи у сонных: Им он взмахнул и, столпись, полетели за Ермием тени С писком, как мыши летучие, в недра глубокой пещеры, Цепью к стенам прикрепленные — если одна, оборвавшись, Свалится наземь с утеса, пищат, в беспорядке порхая,

[¶2] So squeaking flew the shades after Hermes, and he led them

Hermes, in woes the protector, to the limits of mist and corruption. (Homer, Odyssey 24.1–10)[E178]

> Russian: Так запищав полетели за Ермием тени, и вел их Ермий, в бедах покровитель, к пределам тумана и тленья.

[¶3] But now a ray of light begins to penetrate the dark kingdom. Above all it was in this direction that the thought of priests and legislators worked: to make the secrets of the life beyond the grave a source of the force of laws and morality, to extend the power of the gods, guardians of the foundations of state, society and family, to existence beyond the grave — such was their aim. The theory of retribution began to develop. Plato, who repeatedly dwells on this belief, everywhere calls it "an ancient myth". The second force that impelled, so to speak, towards a reform of the afterlife was the thirst for immortality, developed above all among people and classes deprived in this life: this thirst for immortality developed the more strongly, and the more captivated the hearts of the aristocracy itself, the more the foundations of society were shaken, the less satisfaction could be found in the life of the political whole. The third force was the strengthening representation of the soul as the mistress and disposer of the body, of a purely spiritual, rational, lofty and harmonious principle — and of a lower, inert, and finally even primordially vicious body. This representation was elaborated with love by the aristocracy, since it was in itself aristocratic. Plato likens the higher soul, the true soul in man, to the philosophers and rulers of the state; and the vicious body of the state, inclined to revolt, incapable of initiative but alas capable of base resistance — that is the demos.

> Russian: Но вот луч света начинает проникать в царство темное. Прежде всего в этом направлении работала мысль жрецов и законодателей: сделать тайны загробной жизни источником силы законов и морали, распространить могущество богов, хранителей устоев государства, общества, семьи, и на загробное существование — такова была их цель. Стала развиваться теория воздаяний. Платон, неоднократно останавливающийся на этом веровании, всюду называет его «древним мифом». Второю силою, толкавшей так сказать к реформе загробной жизни была жажда бессмертия, развывшаяся прежде всего у людей и классов обездоленных в этой жизни: эта жажда бессмертия развивалась тем сильнее и тем больше пленяла сердца самой аристократии, чем больше расшатывались устои общества, чем меньше удовлетворения можно было находить в жизни политического целого. Третьей силой было крепнувшее представление о душе, как хозяйке и распорядительнице тела, о начале чисто духовном, разумном, высоком и гармоничном и о низшем, инертном, наконец, даже изначально порочном теле. Это представление разрабатывалось с любовью аристократией, так как оно само по себе было аристократическим. Платон уподобляет высшую душу, истинную душу в человеке — философам и правителям государства, порочное и склонное к бунту тело государства, не способное на инициативу, но увы, способное на низкое со противление — это дэмос.

[¶4] All these forces contributed to the fact that the cult of the chthonic deities — that is, the gods of the earth — originally pushed aside by the Olympians, afterwards revived with enormous force. Dea Mater — the fertility of the earth; Persephone, Hades, Hermes, gods of the earth's depths; and Kore, Triptolemus, Dionysus — gods of the sprouting of plants — had long since and naturally bound together with an indissoluble bond the agricultural religion and the religion of death.

> Russian: Все эти силы способствовали тому, что первоначально оттесненный олимпийцами культ хтонических божеств, т. е. богов земли, потом воскрес с громадной силой. Деа Мater — плодородие земли, Персефона, Гадес, Гермес, боги недр земных, и Кора, Трипольем, Дионис — боги прорастания растений — издавна уже и естественно связали неразрывной связью земледельческую религию и религию смерти.

[¶5] The earth grants life; to the earth the dust returns. The earth is our mother and our grave. But the seed thrown into the earth, buried, rises again under the sun for a new, intensified life.[E179]

> Russian: Земля дарует жизнь, в землю возвращается прах.

Земля наша мать и наша могила. Но брошенное в землю, погребенное семя, восходит вновь под солнцем для новой усиленной жизни.

[¶6] That is why Demeter, who revealed to men the benefits of agricultural culture, the gentle goddess to whom man owes his whole civilisation, the true mother of all that is good, our nurse — opened our eyes at the same time to a great mystery: namely, that death is only a temporary state, a passage into another life. And it is evident that this other life will be good or bad according as we have honoured in life the covenants of the gods. Here are the rudiments of a very serious cultural religion. Apollo himself (that is, Delphi) did not venture to reject it. Its height was acknowledged by the best minds. Sophocles exclaims: "Thrice blessed is he who descends to Hades having seen the sacred rite. He alone lives in that darkness; for the rest only torments are appointed." (Sophocles, fr. 837; Plutarch, Moralia 21f)[E180]

> Russian: Вот почему Деметра, открывшая людям блага земледельческой культуры, ласковая богиня, которой человек обязан всей своей цивилизацией, истинная мать всего доброго, кормилица наша — открыла вместе с тем наши глаза на великую тайну: именно, что смерть лишь временное состояние, переход в другую жизнь. И очевидно, что эта другая жизнь будет хороша или дурна в зависимости от того, чтили ли мы в жизни заветы богов. Вот зачатки очень серьезной культурной религии. Сам Аполлон, (т. е. Дельфы) не решился отвергнуть ее. ее высоту признавали лучшие умы. Софокл восклицает: «Трижды блажен, кто нисходит в Аид, узрев священное действо. Он лишь живет в этой тьме, остальным суждены одни муки».

[¶7] Evidently by the "sacred rite" are meant the Eleusinian mysteries, to which the whole of Orphism strongly held — that is, the whole current that strove to transfer the centre of gravity of religion to hopes beyond the grave, using them at the same time to moralise earthly life. What then were these mysteries? They were the unfolding of the cult of Demeter in all its depth, by means of a peculiar symbolic spectacle in which a great crowd of the initiated took part.

> Russian: Очевидно, под «священнодействием» разумеются элевсинские таинства, за которые сильно держался весь орфизм, т. е. все течение, стремившееся перенести центр тяжести религии на загробные упования, пользуясь ими вместе с тем для морализации земной жизни. Что же такое были эти мистерии? Это было раскрытие культа Деметры во всей его глубине, при помощи свое образного символического спектакля, в котором принимала участие большая толпа посвященных.

[¶8] Many investigators believe that we have here to do with a genuine mystery. The Greek union and the Orphics in general are compared with the Freemasons. It is said that the secret was kept with such reverence that only Christian writers dared to disclose it — distorting and profaning it, of course.

> Russian: Многие исследователи полагают, что мы имеем тут дело с подлинным таинством. Сравнивают эллинский союз и орфиков вообще с масонами. Говорят, будто секрет хранился с таким благоговением, что лишь христианские писатели осмелились разоблачить его, конечно, искажая и профанируя.

[¶9] As it seems, the matter was not so mysterious nor so solemn. With certainty one can say only one thing: it was a very poetic cult, accompanied by alternations of frenzied grief and stormy joy, a direct contradiction of Apollo's equipoise; here man wept over the sorrows of life and consoled himself with hope; it was in the full sense of the word a tragic religion, reflecting real life with its uncertainty, with its impulses now of despair, now of proud joy. It seized the soul. But at the same time it introduced into life a mystical principle. The terrible vice of Orphism consisted in this, that it set out along the metaphysical path and not along the historical one; it taught individual salvation and not the victory of the species through labour: this idea, so proper to the Persians, which in a more distorted form became the centre of Judaism (not labour but virtue), was utterly alien to the Orphics.

> Russian: Как кажется, дело не обстояло так таинственно и столь торжественно. С уверенностью можно сказать лишь одно: это был очень поэтический культ, сопровождавшийся сменами исступлённого горя и бурной радости, прямое противоречие уравновешенности Аполлона; здесь человек рыдал над скорбями жизни и утешал себя надеждой, это была в полном смысле слова трагическая религия, отражавшая подлинную жизнь с ее неуверенностью, с ее порывами то отчаяния, то гордой радости. Она захватывала душу. Но вместе с тем она вносила в жизнь мистическое начало. Страшный порок орфизма заключался в том, что он направился по пути метафизическому, а не по пути историческому, он учил индивидуальному спасению, а не трудовой победе вида: эта идея, столь присущая персам, в более искаженном виде ставшая центром иудаизма (не труд, а добродетель), была совершенно чужда орфикам.

[¶10] The central myth of the Eleusinian mysteries is very rich: on one side it is a purely Greek individualisation and dramatisation of the phenomena of nature. Hades, the earth's depths, abducts the lovely "Kore of the broad hips" — that is, the fertile force. She would have dwelt there forever, in the dark and terrible depths of the earth. But Kore's mother, Demeter, another, more general personification of fertility, in terrible grief seeks her daughter. She learns that she is in Hades, and between the world below and the world above a compact is established: Kore will live part of the year in the depths, and the other part of the year will ascend to her mother, who sends light and moisture and warmth upon the fields and meadows; Kore will smile at her heavenly mother with the flowers and fruits of the earth. The heavenly and the earthly, height and depth, are bound together in the mystery of generation; plants strain towards the sky which sowed them — from the earth which raised them. During her wanderings Demeter found shelter and help with the king Triptolemus, in the little town of Eleusis: it was he whom she taught how man may further germination, and thereby laid the foundation of the highest form of culture.[E181]

> Russian: Центральный миф элевсинских таинств очень богат: с одной стороны это чисто греческая индивидуализация и драматизация явлений природы. Гадес, недра земли, похищает прелестную «Кору с широкими бедрами», т. е. плодородную силу. Она бы вечно пребывала там, в темных и страшных недрах земли. Но мать Коры, Деметра, Другая, более общая персонификация плодородия, в страшной скорби ищет свою дочь. Она узнает, что она находится в Аиде, и между миром подземных и миром над земных устанавливается договор: Кора будет часть года жить в глубинах, а другую часть года будет восходить к своей матери, посылающей на нивы и луга свет и влагу, и тепло: Кора будет улыбаться небесной матери цветами и плодами земли. Небесное и земное, высота и глубина связаны в тайне плод рождения, растения тянутся к небу, которое их посеяло — от земли, которая их вы растила. Во время своих странствий Деметра нашла приют и помощь у царя Триптолема, в маленьком Элевзисе: его то и научила она, как может человек способствовать произрастанию и тем положила начало высшей форме культуры.

[¶11] The other side of the myth, artistically merging with the first, is more mystical: the souls of men too are the offspring of the heavens; death locks them up, abducted into the prison of the grave. But the sky calls them to itself; by the power of the sky they, heavenly-earthly, will be summoned to a new life, better according to their merits. Longing on earth, men send up to the sky, like flowers, the fragrance of their prayer; they too bind depth and height. In the eternal circulation of life, she, the soul of the universe, loses not a single soul — daughter, cares for all, calls all back to herself; death is only a passage, something apparent.

> Russian: Другая сторона мифа, художественно сливающаяся с первой, более мистична: души людей тоже по рождение небес, смерть задирает их, похищенных в темницу могилы. Но небо зовет их к себе, силою неба они, нечернозёмные, будут вызваны к новой, смотря по заслугам, лучшей жизни. Тоскуя на земле, люди шлют небу, как и цветы, аромат своей молитвы, они тоже связывают глубину и высоту. В вечном круговороте жиз ни, она, душа вселенной, не теряет ни одной души — дочери, заботится обо всех, всех снова зовет к себе, смерть это лишь переход, нечто кажущееся.

[¶12] In all this there is as yet no denial of matter in the name of spirit. But later, when life satisfies both the lower and the upper strata of Greek society less and less, the longing for a wholly different order of life will grow stronger in both — though for different reasons. Orphaned, forgotten, given over to the power of elements alien to him, man will feel himself; and he will introduce a new meaning into his myth: the soul is a heavenly seed; hell is no longer death — no, it is life itself; the earth — that is hell; the body — that is the grave. A righteous life allows the soul to purify itself of the body; death will then be the deliverer; the body is a vile caterpillar, the coffin a chrysalis, the new free soul a lovely butterfly.

> Russian: Во всем этом нет еще отрицания материи во имя духа. Но позднее, когда жизнь все менее будет удовлетворять и низы и верхи эллинского общества, и там и здесь, хотя по разным причинам, будет крепнуть тоска по совершенно иному строю жизни. Осиротелым, за бытым, отданным во власть чужих ему стихий, почувствует себя человек, и новый смысл внесет он в свой миф: душа это небесное семя, ад это уже не смерть, нет, — это сама жизнь, земля — вот ад, тело — вот могила. Праведная жизнь позволяет душе очиститься от тела, смерть тогда будет избавительницей; тело это гад кая гусеница, гроб это куколка, новая свободная душа — прелестная бабочка.

[¶13] Pessimism had already struck too deep roots here: men began to renounce the joys of life in order to escape its sorrows, and they pictured the life beyond the grave the more radiantly the less bright the term of real life became. This was the beginning of the twilight of the gods of beautiful, equipoised life, the dawn of Christianity, hostile to life and destroying every equipoise. Longing conquered contentment. And that would have been well, had it not led man — having freed him from the closed circle of ancient Greek culture — along a wholly false road into infinity. It had not yet succeeded in entering upon the path of the progress of labour. It entered upon the path of the dream, then of dogma, and finally of a pitiful magism.

> Russian: Пессимизм пустил здесь уже слишком глубокие корни: начали отказываться от радостей жизни, чтобы убежать от ее скорбей, и тем лучезарнее рисовали себе жизнь загробную, чем менее светлым становился срок жизни реальной. Это начинались сумерки богов прекрасной у равно вешанной жизни, заря христианства, жизни враждебного и разрушающего всякое равновесие. Тоска победила довольство. И это было бы хорошо, если бы она не повела человека, высвободив его из замкнутого круга антично-эллинской культуры, по совершенно ложной дороге в бесконечность. Она не сумела еще вступить на путь прогресса труда. Она вступила на путь грезы, потом догмы, наконец, жалкого магизма.

[¶14] Renan, relying on German investigators, depicts the mysteries themselves rather vividly. It will not be superfluous to give this description here, since in it the above-mentioned connection of Orphism with Christianity is beautifully noted. "It was above all a long procession, interrupted by noisy scenes, purifications, vigils, fasts and explosions of joy, a nocturnal run with torches amid the darkness, terror and suddenly bright light. The profiles of a temple opened; the participants were at last led into a place of delight; voices were heard. Theatrical machines produced symbolic miracles; declamation, dance and music found their place here. They bowed before the statue of the Mater Dolorosa.

> Russian: Ренан, опираясь на немецких исследователей, рисует довольно ярко самые таинства. Не лишним будет привести здесь это описание, так как в нем прекрасно отмечена вышеуказанная связь орфизма с христианством. «Это была прежде всего длинная процессия, прерывавшаяся шумными сценами, очищениями, бдениями, постами и взрывами радости, ночной бег с факелами среди тьмы, ужас и вдруг яркий свет. Открывались профили храма: участников, наконец, вводили в место услады, слышались голоса. Театральные машины производили символические чудеса, декламация, танец и музыка находили здесь свое место. Преклонялись перед статуей Маter Dolorosа.

[¶15] Renan continues. "It is indubitable that the Eleusinian mysteries had a considerable moral and religious influence; they consoled in the present life, promised a future life, and promised reward not only for piety and purity but also for justice." If consolation in this life, the promise of another, and the preaching of reward, as also the cult of the mother mourning the death of her child, were already included in the Eleusinian mysteries, then no less remarkable features do we find in the mystery of Adonis.

> Russian: Ренан продолжает. «Несомненно, что элевсинские мистерии имели значительное моральное и религиозное влияние, они утешали в жизни настоящей, обещали жизнь будущую, обещали также награду не только за благочестие и чистоту, но и за справедливость». Если утешение в сей жизни, обетование иной и проповедь награды, а также культ матери, оплакивающей смерть детища, уже включены были в элевсинские мистерии, то не менее замечательные черты находим мы в мистерии Адониса.

[¶16] Renan speaks of this cult: Adonis is the sun, passing six months through the higher signs of the zodiac and six months through the lower; the boar that killed him is a symbol of winter; Adonis also, on the other hand, means vegetation and the periods of its withering and flowering. But what made women come running in crowds to the festival of Adonis? The desire to mourn the young god, too early snatched away by death, to see him on his deathbed, in flowers, with his beautiful head helplessly bowed, to touch him with their hands, to tear out their hair in token of grief, to groan — and then to rejoice at his resurrection.

> Russian: Ренан говорит об этом культе: Адонис это солнце, в шесть месяцев проходящее высшие знаки зодиаков и в шесть месяцев низшие; убивший его кабан символ зимы; также Адонис, с другой стороны, означает растительность и периоды ее увядания и расцвета. Но что же заставляло женщин толпами сбегаться на празднество Адониса? Желание оплакивать юного бога, слишком рано похищенного смертью, видеть его на его смертном одре, в цветах, с беспомощно опущенной прекрасной головой, трогать его своими руками, обрывать волосы в знак печали, стенать и потом радоваться его воскресению».

[¶17] Renan rightly stresses the sensuous side of the rite, but leaves aside its connection with its mystical content: at Adonis's bier man mourns his own mortality and rejoices in the illusion of his own immortality.

> Russian: Ренан справедливо подчеркивает чувственную сторону обряда, но оставляет в стороне ее связь с его мистическим содержанием; у одра Адониса человек оплакивает свою собственную смертность и радуется иллюзии своего бессмертия.

[¶18] "Profound researches," Renan continues, "show that everything in Christianity that is not evangelical is taken from the mysteries of paganism."40a But here too Renan stops half-way. No, much that is evangelical and Pauline is taken from the mysteries: can it really be that the early death of Adonis, his descent into hell and his resurrection have simply no relation whatever to the Gospel? At Christmas and at Easter, by an ancient tradition, pious Christian women are present at the celebration of the birth, death and resurrection of Adonis, themselves not knowing how close they are to their ancient sisters. To this must be added that Adonis's own brother — the sun-god Mithras — not only rises and dies but is the redeemer of humanity. The analogies between Christianity and the Mithraic mysteries were so striking that the Fathers of the Church could explain them only by a cunning anticipation of the Christian cult on the part of the devil.[E182] Let us note one more purely Orphic myth, which will at one and the same time show us one of the summits of Orphism and a new remarkable coincidence with Christianity. We are speaking of the myth of Zagreus.

> Russian: «Глубокие изыскания, продолжает Ренан, показывают, что все, что есть в христианстве не евангельского взято им из мистерий паганизма» Но Ренан и здесь останавливается на полпути. Нет, многое евангельское и павлианское взято из мистерий: не ужели ранняя смерть Адониса, его сошествие в ад и его воскресение так — таки никакого отношения и не имеют с Евангелием. На Рождество и на Пасху, по старинной традиции, благочестивые христианки присутствуют при праздновании рождения, смерти и воскресения Адониса, сами не зная, как близки они к своим античным сестрам. Надо прибавить к этому, что родной брат Адониса-солнечный бог Митра, не только воскресает и умирает, но является искупителем человечества. Аналогии между христианством и метрическими мистериями были так разительны, что отцы церкви могли объяснить их только хитрым пред восхищением христианского культа со стороны диавола. Отметим еще один чисто орфический миф, который в одно и то же время покажет нам одну из вершин орфизма и новое замечательное совпадение с христианством. Мы говорим о мифе о Загрее. 40a

[¶19] The Orphics struggled very energetically against bloody sacrifices. Evidently they had to wage no small struggle also against human sacrifices. The myth of Zagreus is, first, a ritual myth, symbolically fixing in men's minds the decline of human sacrifice. But men did not renounce bloody sacrifices without difficulty: by bringing them they became table-companions of the gods, partook of their life, their greatness. Cannibalism had much that was mystical in it: not to speak of the fact that it was the most ordinary food for the gods, especially if what was sacrificed to them was the dearest and tenderest — for instance, one's first-born — a man who has eaten the heart, the brain and other organs of another man acquires, according to ancient belief, the valour of the devoured. Hence the cannibal desire to eat, together with one's gods, someone valiant and beautiful from the camp of the enemies. Hence the boast: my god ate your god, as I, the son of my god, ate you, the son of your god. But if my gods ate another god, they have assimilated his greatness. As a table-companion of the gods, man gives them his food, they give him theirs — and man, if fortunate, can become, like his deities, a God-eater. This was a great happiness for him. He would partake of the might of the god he had eaten. Thus too the Korybantes — those half-gods, half-men, half-monsters — seized the young and lovely son and favourite of the god (Zeus), Zagreus, and devoured him. But Athena, goddess of wisdom, morality and the new culture, was horrified on seeing the feast of the Korybantes from the height of many-hilled Olympus; she turned Zeus's gaze in that direction. Zeus in an instant punished the Korybantes with a blow of consuming lightning. Of dear Zagreus there remained only a heart.[E183] But Zeus took that still-throbbing heart, warmed it on his bosom, and out of it there grew a new, beautiful and young god — the heart of the universe — Dionysus. Out of the corpses of the Korybantes there arose our material world. For, as the philosophical interpretation of this ritual myth holds — a myth that originally had only a meaning akin to that of the myth of the sacrifice of Isaac[E184] — the Korybantes are the dark elements that swallowed up the luminous and beautiful emanation of the deity — Zagreus. We therefore derive our bodies from the accursed "God-eaters", the Korybantes. That is why we are accursed. But as "God-eaters" we contain within us particles of the body and blood of God — that is, sparks of the spirit.[E185] It is they who yearn sadly back towards their radiant heart, towards Dionysus. That is why in moments of oblivion of worldly desires, in moments of the highest despair, we love Dionysus so, we strain so towards him; and he, the god-sufferer, the god with the bloodied and flaming heart in his breast, the god who from the place of torment ascended to God the Father — he loves us too, for he too feels himself kin to us, to men. He smiles amiably upon our souls, intercedes for us when, under the influence of the criminal body, the soul grows dim and sins. He will one day gather all to himself — the god blood-kin to us — and the crime of our ancestors, their deicide, will prove to be the redemption of matter, its partaking of the spirit: perhaps it too will one day be illumined; perhaps it will not be pure spirit alone that ascends up there, to the heights, but Dionysus will grant a new being to the flesh itself, grown akin to the spirit, when through suffering it is exalted.

> Russian: Орфики очень энергично боролись против кровавых жертвоприношений. По видимому, им приходилось вести еще не малую борьбу и с жертвоприношениями человеческими. Миф о Загрее, во первых, миф ритуальный, символически закрепивший в умах падение человеческих жертвоприношений. Но люди не без труда отказывались от кровавых жертв: принося их, они делались сотрапезниками богов, причащались их жизни, их величию. Людоедство имело много мистического в себе: не говоря о том, что это была самая обыкновенная пища для богов, особенно если ему жертвовали самым дорогим и нежным, напр., своим первенцам, — человек, съевший сердце, мозг и пр. органы другого человека — приобретает, по старинному верованию, доблести пожранного. Отсюда людоедское стремление вместе со своими богами съесть кого-нибудь доблестного и прекрасного из лагеря врагов. Отсюда хвастовство: мой бог съел твоего бога, как я, сын моего бога, съел тебя, сына твоего бога. Но если мои боги съели другого бога, они усвоили себе его величие. Являясь сотрапезниками богов, человек дает им свою пищу, они дают ему свою — человек при удаче может стать подобно своим божествам — богоедом. Это было великое счастье для него. Он причастился бы могуществу съеденного бога. Так и корибанты, эти полу-боги, полу-люди, полу-чудища овладели юным и прелестным сыном и любимцем бога (Зевса) Загреем и сожрали его. Но Афина, богиня мудрости, нравственности и новой культуры ужаснулась увидев пиршество корибантов с высоты много хол много Олимпа, она обратила взоры Зевса в ту сторону. Зевс мгновенно уда ром испепеляющей молнии наказал корибантов. От ми лого же Загрея осталось одно лишь сердце. Но Зевс взял это еще трепетавшее сердце согрел его на лоне своем, и из него вырос новый прекрасный и юный бог — сердце вселенной — Дионис. Из трупов же корибантов возник наш материальный мир. Ибо как полагает философское толкование этого ритуального мифа, первоначально имевшего лишь значение, родственное мифу о жертвоприношении Исаака, корибанты это темные стихии, поглотившие светлую и прекрасную эманацию божества — Загрея. Мы стало быть телами произошли от проклятых «богоедов» корибантов. Оттого мы и прокляты. Но как «богоеды» мы содержим в себе частицы тела и крови божией, т. е. искры духа. Они то тоскливо стремятся назад к своему лучезарному сердцу, к Дионису. Оттого в минуты забвения житейских желаний, в минуту высшего отчаяния мы так любим Диониса, так рвемся к нему, и он, бог — страдалец, бог, с окровавленным и пламенеющим сердцем в груди, бог, с места мучения вознесшийся к богу-отцу, он тоже любить нас, ибо и он чувствует себя родным нам, людям. Он приветливо улыбается душам нашим, заступается за нас, когда под влиянием преступного тела, душа меркнет и грешит. Он соберет некогда всех к себе — кровно родной нам бог, и преступление наших предков, их бого-убийство окажется искуплением материи, ее причастием духу: быть может и она просветится когда либо, быть может не один чистый дух вознесется туда, в горние, но Дионис дарует новое бытие самой плоти, сроднившейся с духом, когда страданием она возвысится.

[¶20] So too St Paul wavers between the direct cursing of the flesh and the dream of its transfiguration. It is terrible, and the soul must be torn out of its prison — and yet it is a pity to leave it altogether.[E186]

> Russian: Так и св. Павел колеблется между прямым проклятием плоти и мечтою о ее просветлении. И страшна она и надо вырвать душу из ее темницы, и жаль покидать ее совсем.

[¶21] In general, the analogies hardly need underlining. Like every dying and rising god, Zagreus has of course a connection with the sun, burning on the evening pyre and swallowed by the waves of the sea, to shine forth again in the sky.

> Russian: Вообще же аналогий незачем и подчеркивать. Как всякий умирающий и воскресающий бог Загрей, имеет конечно связь с солнцем, сгорающим на вечернем костре и поглощаемым волнами моря, чтобы снова засиять на небе.

[¶22] Recall the marvellous hymn of Hauptmann's Heinrich: "O sun, ancient forefather." Like a prodigal son, man must strive towards it.[E187] And so: Master Heinrich did not know how right the parallels he drew between the religion of the sun and the religion of the Risen One were.

> Russian: Припомните чудный гимн Гауптмановского Гейнриха: «О солнце, древний праотец». Как блудный сын, должен устремиться к нему человек. И вот: Мастер Гейнрих не знал, как правильны его сближения религии солнца и религии Воскресшего.

[¶23] But the interesting theme of Christ as the last solar deity cannot be developed here. I hope to devote a separate study to it.

> Russian: Но интересная тема о Христе, как последнем солнечном божестве, не может быть разработана здесь. Я надеюсь посвятить ей особый этюд.

[¶24] Orphism is the rupture of harmony. It is very possible that it had a more or less democratic origin, as its offshoot — Christianity — proves. This was perhaps originally the religion of peasants, of poor farmers. But the aristocracy went to meet it and developed, resting on Orphism, a lofty and peculiar religious philosophy.

> Russian: Орфизм есть разрыв гармонии. Весьма возможно, что он имел более или менее демократическое происхождение, как это доказывает его отпрыск — христианство. Это, быть может, была первоначально религия крестьян, бедных земледельцев. Но аристократия пошла ей навстречу и раз вила, опираясь на орфизм, высокую и своеобразную религиозную философию.

## 33. The Religious Philosophy of the Hellenes

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/33/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/33/#p-N

[¶0] At the end of the seventh and the beginning of the sixth century B.C. religious Hellas was living through an epoch which certain historians of philosophy have rather aptly called theological. Chaignet, author of a large study of Pythagoras, characterises this epoch in these words: "The mythological epoch has ended; the theological epoch has begun. It is characterised by the following tendencies: on the one hand a strengthening of speculative and rationalist thinking, on the other a sharp interest in religious questions and an almost mystical temper of mind, ready to believe everything, especially the incredible." Society strove to elaborate a subtle religion which would further its stability, on which the edifice of morality and politics could be built. Orphism was winning its victories, Delphi was strengthening its position: there appeared a whole series of thaumaturges passing themselves off as prophets, even as gods (Epimenides, Pherecydes, Empedocles and others). The first place among these prophets of the aristocracy, which strove to defend itself from the surf of the democratic current, belongs to Pythagoras. It goes without saying that in the following lines we can note only certain sides of his great and many-faceted doctrine. With the most interesting phenomenon in religious history — the aristocratic idealism of Pythagoras and Plato — we hope to deal separately in a special study.

> Russian: В конце 7 и начале 6 века до Р. Х. религиозная Элла да переживала эпоху, довольно метко названную некоторыми историками философии теологической. Шенье, автор большего исследования о Пифагоре, характеризует эту эпоху такими словами: «Эпоха мифологическая закончилась, началась эпоха теологическая. Она характеризуется следующими тенденциями: с одной стороны усилением спекулятивного и рационалистического мышления, с другой стороны острым интересом к религиозным вопросам и почти мистическим настроением умов, готовых верить всему, в особенности невероятному». Общество стремилось выработать тонкую религию, которая способствовала бы его устойчивости, на которой можно было бы построить здание морали и политики. Орфизм одерживал свои победы, Дельфы укрепляли свое положение: появился целый ряд драматургов, выдававших себя за пророков, даже богов (Эпименид, Ферекид, Эмпесдокл и др. ). Первое место среди этих пророков аристократии, стремившейся защититься от прибоя демократического течения, принадлежит Пифагору. Само собою разумеется, в последующих строках мы можем лишь отметить некоторые стороны его великого и многогранного учения. Интереснейшим явлением религиозной истории, каким является аристократический идеализм Пифагора и Платона, мы надеемся заняться отдельно в особом этюде.

## 34. The System of Absolute Order

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/34/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/34/#p-N

[¶0] Pythagoras's central idea consists in acknowledging the sublunar world — the whole "heaven", the cosmos minus the earth — as an absolute order. This beautiful, absolute order serves as a contrast to the disorder of the earth. The task of society is to divine the law of the higher order and to bring earthly life nearer to it, to harmonise the personal and social life of man with the eternal laws of the cosmos, as far as is possible for that lower belt of life which has fallen to our lot.

> Russian: Центральная идея Пифагора заключается в признании подлунного мира, всего «неба», космоса за вычетом земли, — абсолютным порядком. Этот прекрасный, абсолютный порядок служит контрастом беспорядку земли. Задача общества угадать закон вышнего порядка и приблизить к нему земную жизнь, согласовать личную и социальную жизнь человека с вечными законами космоса, насколько это воз можно для того низшего пояса жизни, который достался нам в удел.

[¶1] Being an aristocrat to the marrow, Pythagoras could not fail to discern dualism in nature, for the social struggle of terrible "anarchy" and beautiful "order" struck his eye too vividly, echoed too painfully in his heart. As in society there exists a tendency to disintegration, chaos, and, so to speak, raw human material, so does it exist in nature too: this is τὸ ἄλλο, the changeable, τὸ ἄπειρον — the infinite, that is, the unfinished. The principle of order is finishedness — πέρας, and its highest form is unity.

> Russian: Будучи аристократом до мозга костей, Пифагор не мог не усмотреть дуализма в природе, ибо слишком ярко бросалась ему в глаза, слишком болезненно отдавалась в его сердце социальная борьба ужасной «анархии» и прекрасного «порядка». Как в обществе существует тенденция к распаду, хаосу, и, так сказать, сырой человеческий материал, так существует он и в природе, это то джо, изменчивое, то дтероу — бесконечное, т. е. незаконченное. Принципом же порядка является законченность, — пéраg, и высшая его форма единства.

[¶2] The One, the unit, is the heart of the cosmos, its centre, full of living fire; it is its most divine part. But the One has conquered the whole world; it embraces the whole of it; it is both its centre and its outermost periphery, the flaming wall of the universe. Yet the universe is not simply a uniform divine sphere, as the Eleatics later taught. Between the flaming wall and Hestia, the hearth — the heart — lies a broad band in which the luminaries revolve in planned order, sounding in harmonious chorus. The last among them is the earth. It too revolves around Hestia. The idea of the central position of the earth Pythagoras rejected: how should it, steeped in sin, be at the centre? We do not even see the marvellous Hestia, for, as we revolve, we constantly turn towards her, so to speak, the earth's back, its underside, where there is nothing living. The sun is a mirror reflecting the rays of Hestia, and it is by that reflection that we live. So did Pythagoras magnify the world — yet he did not for a moment counterpose to the real world an otherworldly one. How then did this intermediate belt arise, in which a gradation from low to high reigns? Like this: the One, the fire of the universe, breathes; it draws into itself matter — that is, the nothing surrounding its sphere; this nothing, penetrating the sphere, mingles with the unit in various proportions. Some of these proportions are beautiful and luminous, others worse. The key to the proportion between the finite and the infinite, and consequently the essence of every given proportion — that is, of every thing — is number. The odd numbers are closer to the unit: they are finished. The even are further: they resemble ἄπειρον more, the unfinished. The decad (10) is also the unit in another of its manifestations: as one it generates all numbers, as ten it embraces them. So the substance of the world is numbers — that is, the law of the proportion of perfect unity and non-being; multiplicity is the offspring of number, the union of the one and the nothing. There is no evil in the world. Beyond the world is nothing; within the world everything is ensouled by numbers, and every number is holy — but in the world there is a gradation of perfection. The earthly vale is governed by the worst numbers, the proportion is most unfavourable: hence everything here is destroyed, everything is short-lived, hence here there is a confusion of movements instead of the beautiful regular geometry of the heaven. The soul of man is a number, a harmonic proportion of unity and parts. What in it is kin to unity — is immortal.

> Russian: Единое, единица есть сердце космоса, центр его, полный живого огня, это наибожественнейшая его часть, но единое победило весь мир, оно весь его объемлет, оно и центр его и крайняя его периферия, пылающая стена все ленной. Однако, вселенная не есть просто однообразный бо женственный шар, как учили позднее элейцы. Между пылающей стеной и Гостей-очагом — сердцем лежит широкая полоса, где вращаются планомерно, звуча гармоничным хором, светила. Последней среди них является земля. Она также вращается вокруг Гeстии. Идею о цен тральном положении земли Пифагор отверг: куда ей многогрешной да в центры. Мы даже не видим дивной Гестии, ибо, вращаясь, постоянно поворачиваемся к ней, так сказать, спиной земли, ее исподом, где нет ничего живого. Солнце, это зеркало, отражающее лучи Гестии, этим отражением и живем мы. Так возвеличивал Пифагор мир, но ни на минуту не противопоставлял однако реальному миру потусторонний. Как же однако возник этот промежуточный пояс, где царит градация от низкого к высокому? А вот как: единое, огонь вселенной дышит, он вбирает в себя материю, т. е. ничто, окружающее его сферу, это ничто, проникая в сферу, смешивается с едини щей в разных пропорциях. Одни из этих пропорций прекрасны и светлы, другие похуже. Кличем к пропорции между конечным и бесконечным, а следовательно сутью всякой данной пропорции, т. е. всякой вещи-является число. Нечеты ближе к единице, они закончены, четы дальше, они больше похожи на атерому, на незаконченное. Декада (10) это тоже единица в другом своем проявлении, как один-она порождает все числа, как 10 — обнимает их. Итак, субстанцией мира являются числа, т. е. закон про порции совершенного единства и небытия, множественность порождение числа, соединение единого и ничто. Зла в мире нет. За пределами мира — ничто, в пределах же мира все одушевлено числами, а всякое число свято, но в мире есть градация совершенства. Земная юдоль управляется на и худшими числами, пропорция наиболее невыгодна: оттого здесь все разрушается, все недолговечно, оттого здесь сумятица движений вместо красивой правильной геометрии неба. Душа человека — число, гармоническая пропорция единства и частей. То, что родственно в ней единству — бессмертно.

[¶3] Such is the harmonious doctrine of Pythagoras.

> Russian: Таково стройное учение Пифагора.

[¶4] Here the characteristic striving is visible: having acknowledged dualism, to fuse it in unity. Spirit has entered matter, but its foundation lies outside it; it has no wish at all to escape from its tenacious embraces (as in Plato); it does not look upon its marriage with non-being as a fall; it breathes it and creates with it beautiful proportions, harmony, cosmos. So too on earth the aristocrat has no need to despair and pine for death and the afterlife, for an ideal beyond the stars; he must be able to create a beautiful proportion out of society, harmoniously governing it. Then he will be a fellow-worker of the god-unit, the god-monad; he will raise his own soul too and will naturally rise in the scale of beings on the wings of the realised harmony of his soul, and draw near to the heart of the god-world.

> Russian: Здесь характерно стремление, признав дуализм — слить его в единстве. Дух вошел в материю, но его основа лежит вне ее, он вовсе не хочет убежать из ее цепких объятий (как у Платона), он не смотрит на свой брак с небытием, как на падение, он дышит им и создает с ним прекрасные пропорции, гармонию, космос. Так и на земле аристократу нечего отчаиваться и тосковать о смерти и загробной жизни, об идеале надзвездном, он должен суметь создать из общества прекрасную пропорцию, гармонически управляя им. Тогда он будет сот рудником бого-единицы, бого-монады, вырастит и свою душу и естественно подымится в скале существ на крыльях сознанной гармонии своей души, приблизится к сердцу бого-мира.

[¶5] The second extremely characteristic feature of Pythagorean aristocratic idealism is the glorification of finiteness and closedness as something higher than infinity. The aesthetics of development is utterly alien to Pythagoras, as is the aesthetics of the boundless: perfection is equal to itself and occupies a definite, limited space. This is an apotheosis of limitedness, in complete contrast with the reverence before the beauty of the boundless which is proper to the modern soul. Pythagoras's idealism remains still immanent, and that is good. It does not yet break the shackles of limitedness — that is bad. Plato will go further in both respects, unconsciously paving the way for Christianity, from which he would probably have recoiled in horror.

> Russian: Вторая чрезвычайно характерная черта пифагоровского аристократического идеализма это прославление конечности, замкнутости за нечто высшее чем бесконечность. Пифагору совершенно чужда эстетика развития, как и эстетика безграничного: совершенство равно себе и занимает определенное ограниченное пространство. Это апофеоз ограниченности, находящийся в полном контрасте с благоговением перед красотой безграничного, присущим современной душе. Идеализм Пифагора остается еще имманентным, и это хорошо. Он не разбивает еще оков ограниченности, это дурно. Платон пойдет дальше в обоих отношениях, прокладывая бессознательно путь христианству, от которого он вероятно отшатнулся бы, однако, в ужасе.

[¶6] A short exposition of Pythagoras's religious philosophy cannot give a correct idea of the greatness of his religious attempt. One must see the divine man in his political practice.

> Russian: Короткое изложение религиозной философии Пифагора не может дать правильного представления о величии его религиозной попытки. Надо видеть божественного мужа в его политической практике.

[¶7] Dicaearchus depicts Pythagoras as follows at his appearance in Croton: "He was a man of about forty, tall, full of grace, with a dignified manner of speaking; his figure and face were truly beautiful, so that he was at first compared, and afterwards identified, with Apollo the Hyperborean. He was always gravely serious and permitted himself neither to jest nor to smile.

> Russian: Дикеарх следующим образом рисует Пифагора при его появлении в Кротонах: «Он был мужем лет 40, высокого роста, полный грации, с достойной манерой говорить, фигура и лицо его было истинно прекрасны, так что его сначала сравнивали, потом отождествляли с Аполлоном Гиперборейским. Он был всегда важно серьезен и не позволял себе ни шутить, ни улыбаться.

[¶8] Eloquent, inspired, deeply learned, he was filled with experience gathered in travels and in conversations with the greatest sages of the whole world."[E188] At the beginning of his activity in Croton Pythagoras sought a broad influence on the masses — he shook the crowd, the effect of his speeches was magical. After his first sermon he acquired two thousand ardent adherents; the aristocratic council of a thousand, which already had to struggle with the demands of the demos, scented in the new prophet a great ally. On the proposal of the authorities Pythagoras delivered speeches to the young men, then to the women. The youth and the women of the aristocracy generally became self-sacrificing, enraptured adepts of the new doctrine. The authorities offered Pythagoras the post of chairman of the council. He declined this proposal and preferred to remain outside power and above it.

> Russian: Красноречивый, вдохновенный, глубоко ученый он был преисполнен опыта, почерпнутого в путешествиях и беседах с величайшими мудрецами всего мира.“ В начале своей деятельности в Кротонах Пифагор искал широкого влияния на массы, — он потрясал толпу, действие его речей было волшебно. После первой про поведи он приобрел 2000 пламенных приверженцев, аристократический совет 1000, которому приходилось уже бороться с требованиями демоса, почуял в новом про роке великого союзника. По предложению властей Пифагор произносит речи юношам, потом женщинам. Молодежь и женщины аристократии вообще сделались самоотверженны ми, во с хищными адептами нового учения. Власти предложили Пифагору пост председателя совета. Он отклонил это предложение и предпочел остаться в стороне от власти И над нею.

[¶9] His ideal was a moral state founded on blind obedience to the aristocracy. But the aristocracy had to be re-educated on new principles. Concluding an alliance with the existing aristocracy, Pythagoras was preparing a new one among the young, organising the chosen youth into a special educational and philosophical brotherhood. Unfortunately we cannot dwell here on the rules of the brotherhood. We can only say that it produced hardened and highly disciplined characters. To create a complete unity of temper among the elect, Pythagoras not only restored the Dorian aristocratic syssitia, the common meals, but recommended community of property — an aristocratic communism. Thus he created a terrible, half-secret force, something like a spiritual order, to which in his dreams he assigned the role of leader of humanity.

> Russian: Его идеалом было моральное государство, основанное на слепом послушании аристократии. Аристократия же должна была быть перевоспитана на новых началах. Заключая союз с наличной аристократией, Пифагор готовил среди юношей новую, организовав избранную молодежь в особое воспитательное и философское братство. К сожалению, мы не можем здесь остановиться на правилах братства. Можем лишь сказать, что оно вырабатывало закаленные и высоко дисциплинированные характеры. Для создания полного единства настроения среди избранных Пифагор не только восстановил дорийские аристократические сисситии, общие обеды, но рекомендовал единство имущества, аристократический коммунизм. Так создавал он страшную, наполовину тайную силу, нечто вроде духовного ордена, которому он в мечтах уделял роль руководителя человечества.

[¶10] At the same time, as a subtle politician, Pythagoras persuaded the ruling class that the reforms he was introducing by degrees were an ancient tradition. The Pythagorean Democleides, rejecting the demands of the demos for a series of reforms, called for living according to the precepts of the fathers.

> Russian: В то же время, как тонкий политик, Пифагору беж дал правящий класс, будто вводимые им исподволь реформы являются древней традицией. Пифагореец Демоклид, отвергая требования демоса о ряде реформ, призывал жить по заветам отцов.

[¶11] And to influence the coarse minds of the unenlightened masses, Pythagoras did not disdain cunningly staged sham miracles. Branches were established everywhere: not only Croton, but Tarentum, Heraclea, Metapontum, Sybaris and Acragas were already more or less in the hands of the aristocratic sect, terrible in its conviction and consistency.

> Russian: Для влияния же на грубые умы темных масс Пифагор не гнушался хитро обставленными мнимыми чудесами. Повсюду были заведены филиации, не только Кротоны, но Тарент, Гераклея, Метапонт, Сибарис, Агригент были уже более или менее в руках страшной своею убежденностью и последовательностью аристократической секты.

[¶12] Meanwhile the Greek world was splitting. The expulsion of the Peisistratids gave a new impulse to the democratic movement. Pythagoreanism spread in circles from Croton, democratism from Athens. The waves met. Which would conquer? The Greek love of freedom, or the Greek love of order? The democrats rose in luxurious Sybaris. Taken unawares, the Pythagoreans fled to their centre, Croton. Pythagoras understood that the decisive moment had come. A huge army of enraged Sybarites demanded the surrender of the five hundred fugitives. Croton was not ready for war. But Pythagoras staked everything. He brought into play all his influence, all his unearthly eloquence, and persuaded them to answer the rebellious rabble of Sybaris with a proud refusal. The small army of the Crotonians, under the command of the ideally handsome and strong Milo, Pythagoras's son-in-law, routed the Sybarites utterly. The victors entered the city and, in order to instil terror in all the enemies of the divine order, with the fury of fanatics destroyed the flourishing colony to its foundations.

> Russian: Между тем эллинский мир раскалывался, изгнание Пизистратидов дало новый толчке демократическому движению. Пифагореизм кругами расходился от Кротона, демократизм от Афин. Волны встретились. Что победит? Эллинское свободолюбие или эллинское порядка любые? Демократы восстали в роскошном Сибарисе. Застигнутые врасплох Пифагорейцы бежали в свой центр Кротоны. Пифагор понимал, что наступил решительный момент. Громадная армия разъяренных сибаритов требовала выдачи пятисот беглецов. Кротоны не были готовы к войне. Но Пифагор поставил все на карту. Он пустил в ход все свое влияние, все свое неземное красноречие и убедил ответить восставшей черни Сибариса гордым отказом. Маленькая армия кротоне, под ко мандой идеального красавца и силача, зятя Пифагора, Ми лона, разбила на голову сибаритов. Победители вступили в город и, дабы внушить трепет всем врагам божественного порядка, с яростью фанатиков разрушили цветущую колонию до основания.

[¶13] The Pythagoreans reached the apogee of power. Now they no longer concealed their plans and took the Crotonian people too in a tight grip. Their arrogant fanaticism seemed unbearable. The adroit orator Cylon, not admitted by Pythagoras into the order, put himself at the head of the democratic movement. The accusation he flung against the order at a huge assembly he had convened is extremely curious: "they lovingly repeat Homer's verses about the shepherd of the people," said Cylon, "the people are for them a senseless flock; only they are men, half-gods." He accused them of tyranny from behind a corner, of having ceased to convene the popular assembly. The people trembled with wrath and would not listen to justifications. All the pride of the free Greek rose against the thought of a commandment of unquestioning obedience to a higher breed of men. The storm was so strong that Pythagoras tried to calm it by condemning himself to exile. The order, with Milo at its head, deliberated by night, preparing a bloody suppression. But Cylon knew his enemies. He forestalled them himself, attacking Milo's house while the forty highest minds of the order were deliberating there. The Pythagoreans defended themselves like lions. They were locked in the house and burned. Then the slaughter of the rest began. For a decade there reigned in Croton that "storm of violence" which Pythagoras so hated — and it reigned thanks to him.

> Russian: Пифагорейцы достигли апогея могущества. Теперь они уже не скрывали своих планов, взяли в ежовые рука вицы и народ кретинский. Их заносчивый фанатизм казался невыносимым. Ловкий ритор Килон, непринятый Пифагором в орден, стал во главе демократического движения. Крайне любопытно обвинение, брошенное им против ордена на громадной, созванной им сходке: «они с любовью повторяют стихи Гомера о пастыре народа» — говорил Килон — «народ для них бессмысленное стадо, только они люди-полубоги». Он обвинял их в тирании из за угла, в том, что они перестали созывать народное собрание. Народ трепетал от гнева и не хотел слушать оправданий. Вся гордость свободного эллина восстала против мысли о заповеди беспрекословного повиновения высшей породе людей. Буря была так сильна, что Пифагор пытался унять ее, осудив себя самого на изгнание. Орден с Милоном во главе совещался по ночам, подготовляя кровавое подавление. Но Килон знал своих врагов. Он сам предупредил их, напав на дом Милона в то время, когда там совещались 40 высших умов ордена. Пифагорейцы защищались, как львы. Их заперли в доме и сожгли. Затем началось избиение остальных. На десятилетие воцарилась в Кротонах та «буря насилий», которую так ненавидел Пифагор, и воцарилась благо даря ему.

[¶14] He himself withdrew to Locri. The Locrians received him with honours and with fear, and informed him that they had no need of new laws, and begged him, a dangerous prophet, to leave the city. The great old man set out for Metapontum.

> Russian: Сам он ушел в Локры. Локрийцы встретили его с почестями и страхом и заявили ему, что они не нуждаются в новых законах и умоляют его, опасного пророка, уйти из города. Великий старик отправился в Метапонт.

[¶15] There he entered the temple of the Muses and sat upon a tripod — tall, beautiful, thoughtful and silent. The Metapontians timidly approached the entrance and looked at the motionless philosopher. When hunger and thirst had weakened him, he leaned against a column. And he sat, plunged in divine arithmetic and geometry, so long as his thought worked. And then death came. The great attempt to spread the Apollonian, Dorian-aristocratic principles, in an illumined philosophico-religious form, over the whole of Hellas — collapsed. The aristocracy begins to pine, to tear the chains of cosmic harmony, to dream of another world. The immortality of the soul was understood by Pythagoras in a peculiar way: the soul is the proportion of the body; after the death of one body it passes into another, and may rise or fall in the process. Pythagoras knows neither a pure soul nor pure matter. He accepts Orphism, which fits beautifully into his philosophy — but only the later Pythagoreans would speak of the salvation of the soul or of the body, would tear form and matter apart. For Pythagoras, number (the soul) is substance, matter is simple nothing, the bodily man an external manifestation of the number that transmutes non-being into being. The proportion is imperfect — therefore the body changes, ages, disintegrates, and the soul is compelled to create for itself a new young body, having improved or worsened the proportion according as the previous life turned out. In the golden verses, a kind of commandments of the Pythagoreans, it is said: "Purity of life will prepare you for the understanding of God and of man; you will come to value things rightly. You will see how often man runs towards danger, how often he does not see the happiness placed by the gods quite close by, does not know the medicine for his sufferings. Men are the playthings of chance." (Pythagorean Golden Verses 45–58)[E189]

> Russian: Там он вошел в храм Муз и сел на треножник, высокий, прекрасный, задумчивый и молчаливый. Метоп он тайцы робко подходили ко входу и смотрели на неподвижного философа. Когда голод и жажда обессилили его, он прислонился к колонне. И сидел, погруженный в бо женственную арифметику и геометрию, пока мысль работала. А там пришла смерть. Великая попытка распространения аполлонов ких, дорийское-аристократических начал, в просветленной философски-религиозной форме, на всю Элладу-рухнула. Аристократия начинает тосковать, рвать цепи космической гармонии, грезить о мире ином. л Бессмертие души у Пифагора было своеобразно понимаемо: душа это пропорция тела, по смерти одного тела она Переходит на другое, при чем может повыситься или понизиться. Ни чистой души, ни чистой материи Пифагор не знает. Он принимает орфизм, прекрасно умещающийся в его философию, но лишь позднейшие пифагорейцы заговорят о спасении души или тела, разорвут форму и материю. Для Пифагора число (душа)-субстанция, материя простое ничто, телесный человек внешнее проявление числа, претворяющего небытие в бытие. Пропорция несовершенна — поэтому тело изменяется, стареет, распадается, и душа вынуждена создать себе новое молодое тело, улучшив или ухудшив пропорцию, смотря по тому, как сложилась предыдущая жизнь. В золотых стихах, своего рода заповедях Пифагорийцев, говорится: «Чистота жизни под готовит тебя к пониманию бога и человека, ты станешь правильно ценить вещи. Увидишь, как часто бежит чело век на опасность, как часто не видит счастья, положенного богами совсем близко, не знает лекарства от своих страданий. Люди-игрушки случая».

[¶16] Such is the result of a bad proportion. But still the divine number, the reflection of the one, lives in us, and therefore "believe in yourself, be courageous, for man belongs to the race of the gods." (Pythagorean Golden Verses 63)[E190] He has hope, he has a path to true freedom — that is, to a firm place in the divine order. Diogenes Laertius transmits this Pythagorean doctrine: the moral life frees the soul from the chains of passion and grants freedom — that is, the triumph of the laws of its thinking and its movement.

> Russian: Таков результат дурной пропорции Но все же божественное число, отражение единого — живет в нас, и потому «верь в себя, будь мужествен, ибо человек при надлежит к роду богов». У него ест надежда, есть путь к истинной свободе, т. е. прочному месту в божественном порядке. Диоген Лаэртский передает такое учение пифагорейцев: моральная жизнь освобождает душу от цепей страсти и дарует свободу, т. е. торжество законов ее мышления и ее движения.

[¶17] Freedom is the triumph of the higher law; slavery is the freedom of human passions.

> Russian: Свобода — торжество высшего закона, Рабство — свобода человеческих страстей.

[¶18] Freedom is the triumph of the absolute aristocracy; slavery is the triumph of democracy.

> Russian: Свобода — торжество абсолютной аристократии, рабство — торжество демократии.

[¶19] Plato will say the same, but will declare the ideal unattainable, and death alone the deliverer.

> Russian: Платон скажет то же, но объявит идеал недостижимым, и одну смерть избавительницей.

## 35. The System of Longing for Perfection

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/35/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/35/#p-N

[¶0] Hellas surrounded its prophets with no less veneration than the Jews, and wrapped them in an even more mystical haze. The great philosopher and partly Pythagorean Empedocles sang of Pythagoras: "There was a man of great knowledge, of broad and mighty mind. When he strained all the forces of his spirit, his gaze penetrated far ahead; he saw innumerable things and the destiny of twenty generations." (Empedocles, DK 31 B129; Porphyry, Life of Pythagoras 30)[E191] The learned Porphyry says that Pythagoras was something intermediate between men and gods, and perhaps even an incarnation of Apollo the Pythian or the Hyperborean. The ground for proclaiming the last prophet from the banks of the Jordan as the son of God was prepared by this inclination of the Greeks to honour their prophets highly.

> Russian: Эллада окружала своих пророков не меньшим поклонением и окутала даже более мистической дымкой, чем евреи. Великий философ и отчасти пифагореец Эмпедокл пел о Пифагоре: «То был муж великого знания, широкого, могучего ума. Когда он напрягал все силы своего духа взор его проникал далеко вперед, он видел неисчислимые вещи и судьбу двадцати поколений». Ученый Порфирий говорит, что Пифагор был чем-то средним Между людьми и богами, а может быть даже воплощением Аполлона Пифийского или Гиперборейского. … Почва для провозглашения последнего пророка с берегов Иордана-сыном божиим была подготовлена этой склонностью греков высоко чтить своих пророков.

[¶1] No fewer legends circulated about Plato. The majority of the ancients were certain that he was the son of a god. One Christian writer even asserts that Plato, according to the belief of the pagans, was the son of a god by a virgin.[E192] But the prophets and Jesus himself were ideologists of an oppressed democracy; the Greek prophets — of an aristocracy disintegrating under the onslaught of the popular masses.

> Russian: О Платоне ходило не меньше легенд. Большинство древних было уверено, что он сын бога. Один христианский писатель утверждает даже, будто Платон, по верованию язычников, был сыном бога от девы. Но пророки и сам Иисус были идеологами угнетаемой демократии, пророки эллинские — распадающейся под натиском народных масс — аристократии.

[¶2] To the end of his days Plato penetrated ever deeper into the doctrine of Pythagoras. One may say that, having begun as a Socratic, he ended as a Pythagorean. But the foundations of his original doctrine are even more evident than in Pythagoras. The springs that moved his brilliant thinking were the biological instinct (which may be called the aesthetic) and social interest.

> Russian: Платон до конца дней своих глубже и глубже вникал в учение Пифагора. Можно сказать, что, начав сократиком, он кончил пифагорейцем. Но основы его оригинального учения еще явственнее чем у Пифагора. Пружинами, двигавшими его гениальною мыслью, был биологический инстинкт (могущий быть названным — эстетическим) и социальный интерес.

[¶3] Biological instinct in thinking. By Plato's time the laws of human thinking had become an object of observation for the human mind. The self-criticism of the mind had been begun by the sophists. Logic, dialectic and mathematics were beginning to be defined. One must remember, however, that they arose by no means simply empirically. The nervous-cerebral system is so constituted that it strives to work with the least expenditure of energy; it has its own law of motion, it has a tendency to correct functioning, like the heart, the stomach and so on. Life sets this little machine, which has its law in its own structure, tasks that compel it often to work incorrectly — that is, with an enormous expenditure of forces. When the mind, paying no attention to facts and using only the already "got-into-the-head", so to speak, part of them — that is, concepts — functions according to its own law, it plays and creates systems that greatly please it, perceived by it as something intelligible and gratifying. — But alas, these systems do not live together with the chaos of facts. When the mind, forgetting its rules, reflects facts like a mirror, not trying to get them into its head — that is, to introduce its own order into them, to systematise them — no system results, and the mind sadly states that the world is alien to it, capricious, accidental. Science lies in the middle. The thinking mechanism must become finer and more flexible, must embrace the diversity of facts without losing itself in that diversity, must establish in them the unity of its vital need — systematicity, regularity.

> Russian: Биологический инстинкт в мышлении. Ко времени Платона законы человеческого мышления стали предметом наблюдения человеческого ума. Самокритика ума начата была софистами. Логика, диалектика и математика начинали определяться. Надо помнить, однако, что они возникли отнюдь не просто эмпирически. Нервно мозговая система устроена таким образом, что стремится работать с наименьшей затратой энергии, ей присущ собственный закон движения, она имеет тенденцию к правильному функционированию, как и сердце, желудок и т. д. Жизнь дает этой машинке, имеющей свой закон в своем строении, задачи, вынуждающие ее часто работать неправильно, т. е. с громадной затратой сил. Когда ум, не обращая внимания на факты, пользуясь лишь уже «обмозгованной», так сказать, частью их, т. е. понятиями, функционирует следуя своему закону — он играет и создает весьма радующие его системы, воспринимаемые им, как нечто понятное и отрадное. — Но у вы системы эти не уживаются с хаосом фактов. Когда ум, забывая свои правила, как зеркало, отражает факты, не стараясь обмозговать их, т. е. внести в них свой порядок, систематизировать их, системы не полу чается, ум тоскливо констатирует, что мир чужд ему, капризен, случаен. Наука лежит посредине. Мыслящий механизм должен становиться тоньше и гибче, охватывать разнообразие фактов, но не теряясь в этом многообразии, устанавливать в них единство своей жизненной потребности-систематичность, правильность.

[¶4] Such is the enormous biological task of the brain. Lightening his thinking, man easily creates such simple representations and concepts as a body identical with itself and stable, a straight line, a point, a regular circle, equal magnitudes, and so on and so forth. All this proves the original coarseness of the senses, which did not notice changes, irregularities and inequalities where they actually existed but "did not catch the eye". It proves too the coarseness of the reason, which could reflect the world only approximately, in simplified, so to speak stylised, forms. But Plato did not think so. Obeying a strong biological (aesthetic) instinct — the joyful feeling experienced when the reason contains concepts simple and pure, when the brain functions correctly, and the bitter feeling on stating the "confused, dark, accidental" course of things — Plato proclaimed the law of his imperfect life, of his imperfect mind, to be the law of being. He might have said, had he examined himself: "I want the laws of my thought to become the laws of nature."

> Russian: Такова огромная биологическая задача мозга. Облегчая свое мышление, человек легко творит такие простые представления и понятия, как тождественное себе, устойчивое тело, прямая линия, точка, правильная окружность, равные величины и. т. п. и. т. п. Все это доказывает первоначальную грубость чувств, не замечавших изменений, неправильностей и неравенств там, где они на самом деле были, но «не бросались в глаза». Это доказывает и грубоватость разума, умевшего отразить мир лишь приблизительно в упрощенных, так сказать, стилизованных формах. Но не так думал Платон. Повинуясь сильному биологическому (эстетическому) инстинкту, радостному чувству, испытываемому при наличности в разуме понятий простых, чистых, при правильном функционировании мозга, и горькому чувству при констатировании «сбивчивого, темного, случайного» хода вещей, — Платон провозгласил закон своей несовершенной жизни, своего несовершенного ума законом бытия. Он мог бы сказать, если бы испытал себя: «хочу, чтобы законы мысли моей стали законами при роды».

[¶5] And since he could not achieve this, he, saving his life-instinct, loudly declared that this confused nature is not the real one, that there is another, real nature — the nature of ideas, whose laws coincide with the laws of the mind, and that the world is only its distorted reflection. Plato was right: the human mind must achieve the coincidence of its laws with the laws of being. He stood infinitely higher than those who renounced this religious task (the reconciliation, in this sphere, of the laws of life and the laws of nature), but the process of that reconciliation was terribly complex. It is performed by science, which, so to speak, makes facts lawful without trimming them and without cursing them when they do not lie on its Procrustean bed — instead modifying the bed itself, yet in such a way that it does not thereby lose its humanly rational character. Colossal experience has shown that, going along this path, man arrives at a firm consciousness of reality. Platonism was an aberration of the life-instinct. Striving towards the beauty of thinking, it lightened its task by substituting a world of phantoms for the real world. The imperfections of its own too rectilinear, compass-like reason it declared sacred, and transferred the accusation to the facts.

> Russian: И так как добиться этого он не мог, то, спасая свой жизненный инстинкт, он громко заявил, что эта сбивчивая природа не настоящая, что есть другая, настоящая природа, природа идей, законы которой совпадают с законами ума, и что мир лишь искаженное ее отражение. Платон был прав: человеческий разум должен добиться совпадения своих законов с законами бытия. Он стоял бесконечно выше тех, которые отказывались от этой религиозной задачи (примирения в этой области законов жизни и законов природы), но процесс этого примирения был страшно сложен. Его выполняет наука, так сказать, о узаконивающая факты, но не урезывая их и не проклиная их, когда они не ложатся на ее Прокрустово ложе, а вида изменяя самое ложе, так однако, чтобы оно не теряло при этом своего человечески разумного характера. Колоссальный опыт показал, что, идя таким путем, человек приходит к прочному сознанию действительности. Платонизм был аберрацией жизненного инстинкта. Стремясь к красоте мышления, он облегчил свою задачу, подменив настоящий мир — миром призраков. Несовершенства своего слишком прямолинейного, циркуле подобного разума он объявил священными и перенес обвинение на факты.

[¶6] All metaphysics is a similar aberration. It is right in the depth of its instinct: "I want the coincidence of the laws of reason and of the world, the transparent intelligibility of the world for reason, its rationality." But it is not right when it childishly scolds the world for being unintelligible, and having invented another, simpler and easier one, with the haughtiness of a king from a madhouse decrees it the title of a higher world.

> Russian: Вся метафизика есть подобная аберрация, она права в глубине своего инстинкта: «хочу совпадения законов разума и мира, прозрачной понятности мира для разума, разумности его.“ Но она не права, когда по ребячески ругает мир за то, что он непонятен, и выдумав другой, более простой и легкий, с надменностью короля из дома умалишенных декретом дарует ему звание высшего мира.

[¶7] We know that the philosophical thought of Hellas before Plato went by a more correct path. The Ionian school naively believed in the identity of reason and being. The Ionians did not feel the rupture; the world was whole for them. It does not yet occur to Pythagoras to construct another world and transfer his cognition from the world of real being into the world of being (of supposed being) that is ideal. For him the world is one, but it has noble parts (the luminaries), where the laws of mathematics (harmony) are easily applicable, and ignoble ones, where pure mathematics is powerless. But by way of the musical education of man, by the introduction of music — that is, of rhythm — into the life of society, Pythagoras hopes to help the mathematisation of the so to speak "vale of sorrow". This is because Pythagoras still makes heroic efforts to subordinate the social chaos (the demos) to order (the aristocracy). But Plato is utterly without hope in this respect. In this world he, the ideologist of a class evidently being squeezed out of life, has nothing to do: why spend efforts on attaining an ideal — let us turn our gaze to that shore, let us inquire about our lot beyond the grave.

> Russian: Мы знаем, что философская мысль Эллады до Платона шла более правильным путем. Понийская школа наивно верила в тожество разума и бытия. Понийцы не ощущали разрыва, мир был для них целен. Пифагору не приходит еще в голову мысль строить иной мир и переносить свое познание из мира реального бытия в мир бытия (мнимого бытия) идеального. Для него мир един, но у него есть благородные части (светила), где законы математики (гармонии) легко применимы, и неблагородные, где чистая математика бессильна. Но путем музыкального воспитания человека, внесения музыки, т. е. ритма в жизнь общества, Пифагор надеется помочь математизации так сказать «юдоли скорби». Это потому, что Пифагор делает еще героические усилия подчинить социальный хаос (демос) порядку (аристократии). Платон же совершенно безнадежен в этом отношении. В этом мире ему, идеологу явно вытесняемого из жизни класса, делать нечего: к чему же тратить усилия на достижение идеала, обратим взоры на тот берег, осведомимся о загробной нашей участи.

[¶8] Biological instinct in sensation and movement. In the Laws Plato says that every animal can move, play, develop — but to man alone is given the power to introduce rhythm and plastic beauty into his movements: to dance. Every animal loves to cry out, to wail — but man introduces rhythm and purity of sound here too: he sings. And when he sings and dances — he rejoices.[E193] The point is that not only the brain but the whole organism has its own laws, dictated by its very structure. It lives by adapting to the influences of the environment and at the same time not violating its own planned organisation. A perfect organism, developed somewhere in a world of the gods, outside the pressure of living facts, would be destroyed upon entering the life of our planet. An organism passively adapting to the environment would cease to be an organism. So Plato is right when he says: a beautiful dance and a beautiful song — those are the true gait and the true speech of men. But from the fact that in life one cannot sing and dance all the time, making song and dance a glorification of virtue, which for Plato is identified with the highest deity, Plato drew the conclusion that man has lost his way in some world alien to him. Plato despised labour, effort. Labour degrades and cripples man; it is unworthy of a free man to labour. "I want the laws of rhythm and plasticity to subjugate life to themselves." And rightly so. For us this means: to make labour pleasant, creative, a true enjoyment, and to throw purely mechanical, blunting work onto the steel shoulders of machines.[E194] But that is a whole enormous programme. It is technology that now occupies itself with this religious task (the reconciliation of the laws of life and the laws of the environment). Plato solved the task to a certain degree by dividing men into classes and throwing the economy and labour (the handicraft) onto the metics and slaves. He apparently did not notice all the monstrousness of such a solution of the task in the light of an ideal representation of human dignity. But even an aristocratism à l'outrance did not save the "master" from cares and unpleasantnesses. No, the earth was not created for blessedness.

> Russian: Биологический инстинкт в ощущении и движении. В «Законах» Платон говорит, что всякое животное может двигаться, играть, развиваться, но человеку дано вносить в свои движения ритм и пластическую красоту танцевать. Всякое животное любит кричать, голосить, но человек вносит и сюда ритм и чистоту звука — поет. И когда поет и танцует — радуется. Дело в том, что не только мозг, но и весь организм имеет свои законы, продиктованные самим его строением. Он живет, приспособляясь к воздействиям среды и в то же время не нарушая своей планомерной организованности. Совершенный организм, развывшийся где-нибудь в мире богов, вне давления живых фактов, при проникновении в жизнь нашей планеты разрушился бы. Организм, пассивно присно скопляющийся к среде, перестал бы быть организмом. Итак, Платон прав когда говорит: прекрасный танец и прекрасная песня вот настоящая походка и настоящий разговор людей. Но из того, что в жизни нельзя все время петь и плясать, делая из пения песен и пляски прославление добродетели, которая по Платону отождествляется с высшим божеством, Платон делал вывод, что человек заблудился в каком-то чужом ему мире. Платон презирал труд, усилие. Труд принижает, ка лечит человека, трудиться недостойно свободного. «Хочу, чтобы законы ритма и пластики подчинили себе жизнь.“ И правильно. Для нас это значит — сделать труд приятным, творческим, истинным наслаждением, а чисто механическую притупляющую работу сбросить на стальные плечи машин. Но это целая огромная программа. Этой религиозной задачей (примирение законов жизни и законов среды) занимается теперь техника. Платон разрешал до известной степени задачу, деля людей на классы и сбрасывая хозяйства, труд (ремесло) на метеков и рабов. Он, провидимому, не замечал всей чудовищности подобного решения задачи при свете идеального представления о человеческом достоинстве. Но и аристократизм a l’outranсе не спасал «господина» от забот и не приятностей. Нет, земля не создана для блаженства.

[¶9] The organs of perception likewise have their own laws; they too take pleasure only when they function correctly — hence the loveliness of beautiful lines, colours, sounds (easily perceivable elements). Besides which, man perceives not only with eye and ear but with his whole being, sympathetically reliving what he contemplates: hence the enjoyment of animal beauty and strength, health, intelligence, grace and so on. But does the earth favour us with the contemplation only of beautiful things? Not to speak of the deformities, old age, disease, motleyness and cacophony met with everywhere — does the most beautiful thing on earth fully satisfy us? The humanly beautiful only awakens the thought of the divinely beautiful. There is no perfection on earth — that is, we bear in our organs and nerves an ideal, not yet achieved by anyone anywhere, of the luxuriantly unfolded life of a beautiful earth. "Is this not my memory of something better once lived through?" says Plato. And if so, then this pitiful world is not worth loving, and one must concern oneself only with making it possible to penetrate into the higher world.

> Russian: Органы восприятия так же точно имеют свои законы; они тоже наслаждаются, лишь когда функционируют правильно, отсюда очаровательность красивых линий, красок, звуков (легко во приемлемых элементов). Кроме того человек воспринимает не только глазом и ухом, но всем своим существом, симпатически переживая созерцаемое: от сюда наслаждение животной красотой и силой, здоровьем, умом, грацией и т. д. Но разве земля дарит нас созерцанием лишь прекрасных вещей? Не говоря о встречаемых повсюду уродствах, старости, болезни, пестроте и какофонии, разве самое прекрасное земли вполне нас удовлетворяет? Человечески прекрасное только будит мысль о божественно прекрасном. На земле нет совершенства, т. е. мы носим в наших органах и нервах недостигнутый еще никем и нигде идеал роскошно развернувшейся жизни пре красной земли. «Не мое ли это воспоминание о когда-то пережитом лучшем»? — говорит Платон. А если да, то не стоит любить этот жалкий мир, а заботиться лишь о том, чтобы стало возможным проникнуть в мир высший.

[¶10] And Plato joyfully clutches at the metaphysical religiosity of Orphism, at the promise of a life beyond the grave.

> Russian: И Платон с радостью хватается за метафизическую религиозность орфизма, за обетование загробной жизни.

[¶11] Where we see a programme for the re-creation of the world, Plato saw only a condemnation of the real and a hope in a ready-made ideal hovering somewhere. Thus this was an aberration of life. To go along the path of creation, cognition and labour, having so high an ideal and feeling so clearly the defects of reality, is possible only with a deep faith in the might of man, in the force of labour, in progress. The withering aristocracy did not have this faith. There remained one way out: the detached idealism of declaring the dream the most actual actuality, and actuality a mirage.

> Russian: Там, где мы видим программу пересоздания мира, Платон видел лишь осуждение реального и надежду на готовое, где-то витающее идеальное. Таким образом это была аберрация жизни. Идти по пути творчества, познания, труда, имея столь высокий идеал и столь ясно чувствуя недостатки реальности, можно лишь при глубокой вере в мощь человека, в силу труда, в прогресс. У хиреющей аристократии этой веры не было. Оставался один выход — оторванный идеализм объявления грезы самой действительной действительностью, а действительности мира 2КeМ.

[¶12] Social interest. It would be wrong to say that Plato resolutely and at once gave up the real world in despair. True, in depicting his Republic he declared outright that this is a state situated in the heavens, which men ought to imitate as far as they can.[E195] Yet in the Laws he created another, no less aristocratic order, of which it was said that it is adapted to the imperfection of the earth but is not far from the ideal.

> Russian: Социальной интерес. Было бы неправильно сказать, что Платон решительно и сразу безнадежно махнул рукой на реальный мир. Правда, рисуя свою Республику, он прямо объявил, что это государство, находящееся на небесах, которому люди должны были бы по мере сил подражать. Однако, в «Законах» он создал другой, не менее аристократический строй, о котором говорили, что он приспособлен к несовершенству земли, но недалек ОТ Идеала.

[¶13] He even promised a third order, the last child of his opportunism. As a pure utopian he dreamed of a philosopher-tyrant who would forcibly drive men into the ideal order. Hating tyranny (see for instance book 9 of the Republic, where it is said that the tyrant is a consummate villain), he nonetheless travelled repeatedly to Sicily to the elder and the younger Dionysius. These journeys ended deplorably. Once Dionysius, in a rage, even sold Plato into slavery. Pythagoras's attempts are majestic and tragic; Plato's attempts are comic. As is well known, it is always so in history.

> Russian: Он обещал даже третий строй, последнее дитя своего оппортунизма. Как чистый утопист, он мечтал о тиране-философе, который насильственно вогнал бы людей в идеальный строй. Ненавидя тиранию (см. напр. 9 кн. Республики, где говорится, что тиран — законченный злодей), он тем не менее многократно ездил в Сицилию к старшему и младшему Дионисам. Эти путешествия кончились плачевно. Один раз, рассвирепевши, Дионис продал даже Платона в рабство. Попытки Пифагора величественны и трагичны, попытки Платона комичны. Как известно, так всегда бывает в истории.

[¶14] Plato's social ideal almost coincides with Pythagoras's: the rule of sages, communism for the aristocracy, complete stagnation and absolute obedience. Not for nothing are there so many striking analogies between Pythagoreanism and China, even in the philosophical respect. To consolidate order at any cost — that is, to put an end to all development; "every change is bad in itself"[E196], our philosopher teaches. To fix the inequality of men by indicating to each his place. For this one must set in motion both the fables of the sages (the pious lie of specially invented myths) and the sword of the warriors.

> Russian: Социальный идеал Платона почти совпадает с Пифагоровским: господство мудрецов, коммунизм для аристократии, полный застой и абсолютное повиновение. Недаром между Пифагореизмом и Китаем даже в философском отношении так много разительных аналогий. Упрочить во что бы то ни стало порядок, т. е. прекратить вся кое развитие; «всякое изменение дурно само по себе», учит наш философ. Закрепить неравенство людей, указав каждому его место. Для этого надо пустить в ход и басни мудрецов (благочестивую ложь специально придуманных мифов) и меч воинов.

[¶15] This time Plato's ideal has nothing in common with our ideal. We are men of progress and equality. Plato would have rejected our ideal. Progress and equality are human ideals. Plato was first of all an Athenian eupatrid, and only afterwards a man.

> Russian: На этот раз в идеале Платона нет ничего общего с нашим идеалом. Мы люди прогресса, равенства. Платон отверг бы наш идеал. Прогресс и равенство — идеалы человеческие. Платон был прежде афинский евпатрид, а потом уже человек.

[¶16] But at least in his ideal there remained something living: sociality, first — organisation as distinct from anarchic individualism, though an organisation distorted, since it was based on principles of inequality rather than on a brotherly division of labour; the high role of cognition, secondly — though a distorted cognition, since the speculative method was acknowledged the only fit one; the instinct of conquest, thirdly — though in the crude primitive form of colonial wars rather than as an illumined thirst to subjugate the elements; economic concern, fourthly — though it was acknowledged to be lower.

> Russian: Но по крайней мере в его идеале осталось хоть кое что живое: социальность, во первых, организация в отличие от анархического индивидуализма, хотя организация искаженная, ибо базирующая на принципах неравенства, а не на братском разделении труда; высокая роль познания, Во вторых, хотя познания искаженного, ибо метод умозрительный был признан единственно пригодным; завоевательный инстинкт, в третьих, хотя в грубо — примитивном виде колониальных войн, а не просветленной жажды подчинить стихии; экономическая забота, в четвертых, хотя она и была признана низшей.

[¶17] In the later idealists even these last elements, or their shadows, disappeared.

> Russian: У позднейших идеалистов исчезли и эти последние элементы, или тени их.

[¶18] The essence of Plato's religion is the longing for perfection. Perfection is the world of Ideas, inaccessible to the body, accessible only to the soul — the aristocratic principle in us. The soul no longer strives, as with Pythagoras, to master the body; it hastens to throw it off. But as an aristocrat not yet fallen wholly into decadence, Plato preaches only moderation, not the mortification of the flesh. Health, strength and beauty still seem to him steps upward. But the decadent idealists and democrats, infected with the same decadence, by a head.[E197] Plato is still a cosmist, though his cosmos is already definitively a humanised, idealised reflection of actuality, exalted above the latter. He already idealistically triumphs over actuality, already proclaims the ideal higher than reality — but the ideal itself reflects in him the real cosmos, with the representation of man as an enormous part of the whole entering into that concept. Plato's God is still the world — but the world as Plato's aesthetic and social instinct demanded it.

> Russian: Сущность религии Платона — тоска по совершенству. Совершенство-мир Идей, недоступно телу, а лишь душе — аристократическому началу в нас. Душа уже не стремится, как у Пифагора, овладеть телом, она торопится бросить его. Но как аристократ, не совсем еще впавший в декадентизм, Платон проповедует лишь умеренность, а не умерщвление плоти. Здоровье, сила, красота кажутся ему еще ступенями вверх. Но декаденты — идеалисты и демократы зараженные тем же декадансом на голову. Платон еще космист, хотя его космос есть уже окончательно очеловеченное, идеализированное отражение действительности, превознесенное над последней. Он уже идеалистически торжествует над действительностью, уже провозглашает идеал выше реальности, но самый идеал отражает у него в себе реальный космос, с привходящим в это понятие представлением о человеке, как огромной части всего целого. Бог Платона все еще мир, но мир, каким его требовал эстетический и социальный инстинкт Платона.

[¶19] Plato kindled longing in hearts, broke the shackles of the beautiful cosmos — of nature — but only in order to put upon man the imaginary shackles of an ideal cosmos.

> Russian: Платон зажег тоску в сердцах, разбил оковы прекрасного космоса — природы, но лишь для того, чтобы надеть на человека воображаемые оковы идеального космоса.

[¶20] The God of Israel is not the world at all, but spirit, and above all will — the Will to might and to justice. In this the God of Israel is higher than Plato's God. Ancient cosmism says: I bow before the world and its laws. Plato says: I do not accept the world, I build another, better world in dreams, I worship it, I reject life for the sake of the dream, I proclaim it the sole actuality.

> Russian: Бог Израиля вовсе не мир, а дух и, прежде всего, воля, Воля к мощи и справедливости. Этим бог Израиля выше бога Платона. Античный космизм говорит: преклоняюсь перед миром и законами его. Платон говорит: не приемлю мира, строю иной лучший мир в грезах, ему поклоняюсь, жизнь отвергаю ради грезы, ее провозглашаю единой действительной.

[¶21] Israel says: I do not accept the laws of the world; over the world there must reign a mighty, living, man-like will, leading it towards illumination and justice.

> Russian: Израиль говорит: не приемлю законов мира, над миром должна царить могучая, живая, человекоподобная воля, ведущая его к просветлению и справедливости.

[¶22] Let us note here that Christianity will mix both the last theses to the great detriment of each, and will then begin extricating itself from its own unbearable contradictions. The religion of labour says: accepting the world as material that ought to be worked over, we accept the ideal too as the plan of re-creation. Will and justice — or the kingdom of organised humanity — will come; but for the present it is not yet here, it is only being born in torments.[E198]

> Russian: Заметим здесь, что христианство смешает оба последние тезиса к великому ущербу того и другого и по том станет выпутываться из своих невыносимых противоречий. Религия труда говорит: приемля мир, как материал, долженствующий быть переработанным, приемлем и идеал, как план пересоздания. Воля и справедливость, или царство организованного человечества придет, но пока его нет еще, оно только в муках рождается.

[¶23] So: is Platonism progress compared with cosmism? Yes and no. And so it goes further on as well.

> Russian: Итак: прогресс ли Платонизм по сравнению с космизмом? И да и нет. Так же оно идет и дальше.

## 36. Individualist Idealism

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/36/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-rs1/36/#p-N

[¶0] Without dwelling on the pure but extraordinarily dry, religiously speaking, monotheism of the founder of scholasticism (an involuntary one, incidentally), let us pass to the later forms of Greek religious philosophy. It is approaching the fatal limit, where it must be swallowed up by democratic Christianity.

> Russian: Не останавливаясь на чистом, но необычайно сухом в религиозном отношении монотеизме родоначальника схоластики (невольного впрочем), перейдем к позднейшим формам эллинской религиозной философии. Она близится к роковому пределу, где ее должно поглотить демократическое христианство.

[¶1] On it the traces of a complete despair of any success in political life are clearly visible. The discord of the Greek states, the formation of great monarchies, the loss of independence, and finally the centralisation of the empire that kills all initiative — destroyed the political side of the human soul, of man who is according to Aristotle pre-eminently a political, that is, a social animal.[E199] Man was crippled: he was condemned to individualism. But an individualist solution of the religious question is utterly impossible outside a riot of mystical dreaming. Epicureanism was a refusal of religion in cultural forms, adapted to the manners and needs of well-to-do people. Cynicism was the same refusal in crude forms, adapted to the manners of the poor. Many Cynics, incidentally, mixed elements of Orphism into their doctrine, and even dared to call themselves Pythagoreans — though between those proud and highly cultured political aristocrats and the "barefoot monks", those "Capuchins" of the ancient world, lay a whole abyss. Aristophon 41 amusingly relates of these last descendants of Pythagoreanism who save themselves from the evils of the world, in the comedy The Pythagorean: "In the name of heaven, do you really think that those who call themselves Pythagoreans starve and wear rags of their own free choice? Do not believe it. Necessity compels them: they have nothing, and so they have found a way to invent rules of life exactly to the measure of any beggar. But give them good fish and tender meat — they will gobble it so that they bite their own fingers." (Aristophon, fr. 9; Athenaeus 4.161e–f)[E200]

> Russian: Ясно заметны на ней следы полного отчаяния в успехах жизни политической. Разлад эллинских государств, образование больших монархий, потеря самостоятельности и, наконец, убивающая всякую инициативу централизация империи — разрушили политическую сторону души человека, этого по Аристотелю по преимуществу политического, т. е. общественного животного. Человек был искалечен: он был осужден на индивидуализм. Но индивидуалистическое решение религиозного вопроса вне разгула мистической грезы совершенно невозможно. Эпикуреизм был отказом от религии в формах культурных и приспособленных к нравам и потребностям зажиточных людей. Цинизм таким же отказом в фор мах грубых, приспособленных к нравам бедноты. Многие циники впрочем вмешивали в свое учение эле менты орфизма, и даже осмеливались называть себя пифагорейцами, хотя между этими гордыми и высоко-культурными политиками-аристократами и «босоногими монахами», этими «капуцинами» античного мира, лежала целая пропасть. Забавно повествует об этих спасающихся от зол мира последышах пифагореизма Аристофон в комедии «Пифагореец»: «Во имя неба, неужели вы думаете, что те, которые именуют себя пифагорейцами, голодают и носят лохмотья по своей охоте? Не верьте этому. Нужда заставляет: у них нет ничего, вот они и нашли способ изобрести правила жизни как раз по плечу всякому нищему. Но подайте-ка им хорошей рыбы и тонкого мяса они начнут его так уплетать, что искусают себе пальцы». 41

[¶2] We see here Orphism and Pythagoreanism finally sunk into the lower strata of society. It was here that Christianity had to find its adherents. The most noble and genuinely religious form of philosophy was Stoicism. The Stoics could lay claim to the tradition of the great Samian far more than the "Pythagoreans" described above. They perfected his cosmology; following him, they bound it inseparably and strongly to theology: the deity expresses itself in the world, nature is divine. The cosmos is for them still the point of departure. But they no longer dream of organising the social cosmos after the likeness of the heavenly one: only their own soul, by way of a proud and calm self-renunciation and steadfastness in suffering, do they wish to bring into agreement with divine nature. The rule once so bright and joyful — of imitating and submitting to nature — acquired among the Stoics a tragic character, the character of that wisdom, tempered in sufferings, so to speak defensive, which down to our own day is known by the name of stoical.

> Russian: Мы видим здесь орфизм и пифагореизм окончательно опустившимися в общественные низы. Тут христианство должно было найти своих адептов. Наиболее благородной и действительно религиозной формой философии был стоицизм. Стоики гораздо более вышеописанных «пифагорейцев» могли бы претендовать на традицию великого самца. Они усовершенствовали его космологию, они, следуя ему, неразрывно и сильно связали ее с теологией: божество выражается в мире, природа божественна. Космос для них все еще исходная инстанция. Но они не мечтают уже об организации космоса социального на подобие небес наго: только душу свою путем гордого и спокойного само отречения и стойкости в страданиях хотят они привести в согласие с божественной природой. Когда-то столь светлое и радостное правило о подражании и подчинении при роде приобрело у стоиков характер трагический, характер той, закаленной в страданиях, так сказать, оборонительной мудрости, которая вплоть до наших дней слывет под именем стоической.

[¶3] But the pride of the ancient man before the face of suffering is still evident here. Bowing before nature and taking its blows upon his breast, the Stoic strives only to bear the burden of life with dignity, in order afterwards to plunge into the waves of the world-soul and vanish in it. Such a religion was beyond the average man. Hence it is not far to a Judaised Orphism or an Orphicised Judaism, which we call Christianity.

> Russian: Но гордость античного человека перед лицом страдания здесь еще на лицо. Склоняясь перед природой, принимая на грудь свою ее удары, стоик стремится лишь с достоинством нести бремя жизни, чтобы после окунуться в волны мировой души и в ней исчезнуть. Такая религия была не по плечу среднему человеку. Отсюда недалеко до иудаизированного орфизма или орфизированного иудаизма, которое мы называем христианством.

[¶4] The philosophy of pure mysticism — Neopythagoreanism and Neoplatonism — definitively declares the cosmos, visible nature and our body to be the products of decline, degeneration, the debasement of the deity. The circle of self-contained and self-sufficient nature is broken — it is all more or less a passionate impulse, a more or less loud entreaty towards something lying beyond its limits. The self-satisfaction of the soul is broken too: it is a poor captive, dreaming of another world, of another life.

> Russian: философия чистого мистицизма, неопифагореизм и нео платонизм окончательно объявляют космос, видимую природу и наше тело — продуктами упадка, дегенерации, принижения божества. Круг замкнутой и себе довлеющей при роды разбит — она вся есть более или менее страстный по рыв, более или менее громкая мольба к чему-то, лежащему вне ее пределов. Разбита и самоудовлетворенность души — она бедная пленница, мечтающая о ином мире, о иной жизни.

[¶5] All this was the product of bitter conditions of life. The remnants of vitality and realism that had hidden in Platonism are burned out. Sociality acquires an above-earthly character — of union in God. (Certain currents of Christianity will give it back, in comparison with pagan mysticism, a shadow of earthly significance — but not in the sense of cooperation, as in the religion of labour, nor in the sense of a well-ordered state structure, as with Plato, but only in the sense of a blessed symbiosis of the righteous.) Cognition is replaced by mystical enthusiasm, by divine inspiration; we are already approaching the proclamation of folly in God as something higher than the summits of philosophy.[E201] Even the shadow of the instinct of conquest (not to speak of the fanaticism of the later Christians), which was still alive in Plato, as also economics, as concern for earthly well-being, are declared unworthy even of the lowliest of men.

> Russian: Все это было продуктом горьких условий жизни. Ос татки жизненности, реализма, скрывавшиеся в платонизме вытравлены. Социальность приобретает надземный характер единения в боге. (Некоторые направления христианства вер нут ей по сравнению с языческим мистицизмом тень земного значения, но не в смысле сотрудничества, как в религии труда, не в смысле стройного государственного строя, как у Платона, а лишь в смысле блаженного сим биоза праведников). Познание заменяется мистическим энтузиазмом, бого-вдохновением, мы уже близимся к про возглашению юродства в боге за нечто более высокое, чем вершины философии. Даже тень завоевательного инстинкта (если не говорить о фанатизме позднейших христиан), еще жившая у Платона, а также экономика, как забота о благосостоянии земном, объявляются недостойными даже для последнего из людей.

[¶6] An obvious regression. But in all respects? No — for there is being prepared the ideal of the "kingdom of God on earth"[E202] with its two postulates: the dominion of the shining human church over the elements (by the power of the god Logos), and the triumph of justice in the sense of brotherhood and equality within the bosom of the church of the righteous. Despite the mystical colours, the dwindling human energy, the tendency to theologise the whole of life — the ideal in its inner human essence became higher than the ideal of pure antiquity, higher than Plato's ideal. Inwardly it has more in common with the positive ideal of the kingdom of humanity. The romantic impulse of the democracy of the ancient decadence is close in spirit to the romantic longing of modern man for beauty, power, perfection and justice. Later thought will only have to give the ideal back to the earth, lend it the features of manliness, and make it the programme of a purely human struggle and purely human labour.

> Russian: Регресс очевидный. Но во всех ли отношениях? Нет, ибо подготовляется идеал «царствия божия на земли» с его двумя постулатами-господства сидящей церкви людской над стихиями (силою бога Логоса) и торжества справедливости в смысле братства и равенства в недрах церкви праведников. Несмотря на мистические краски, на убывающую людскую энергию, на тенденцию теологизировать всю жизнь, — идеал в своем внутреннем человечном существе стал выше идеала чистой античности, выше идеала Платона. В нем внутренне больше общего с позитивным идеалом царства человечности. Романтический по рыв демократии античного декаданса близок по духу романтической тоске современного человека по красоте, власти, совершенству и справедливости. Позднейшей мысли надо будет лишь вернуть идеал земле, придать ему черты мужественности и сделать его программой чисто человеческой борьбы и чисто-человеческого труда.

[¶7] But for this it had to and will have to draw from the treasury of the life of the joyful epoch of antiquity, with its love of the earth, the body, real life; for this it will be necessary to further the rebirth of the social instinct, again in its realistic form. Classical joy of life plus the eternal striving towards conquest, towards growth. The insatiable idealism of romanticism, clothed in the beautiful forms of self-confident humanity. Such an ideal Goethe draws for us in the closing speeches of Faust — Faust the builder, Faust the public man.[E203] To make every man such a Faust, in all the wealth of his mental constitution — that is the task of man's philosophical and artistic self-education. But this task will not be solved before the suitable conditions are created: triumphant socialism will create them.

> Russian: Но для этого ей надо было и надо будет черпать из сокровищницы жизни радостной эпохи античности с ее любовью к земле, телу, реальной жизни, для этого нужно будет способствовать возрождению общественного инстинкта опять таки в его реалистической форме. Классическая радость жизни плюс вечное стремление к завоеванию, к росту. Ненасытный идеализм романтизма, одетый в прекрасные формы самоуверенной человечности. Такой идеал и рисует нам Гете в заключительных речах Фауста–строи теля, Фауста — общественного деятеля. Сделать каждого человека таким Фаустом во всем богатстве его душевного строя — вот задача философского и художественного само воспитания человека. Но задача эта не будет решена раньше, чем не будут созданы подходящие условия: их создаст торжествующий социализм.

[¶8] Looking back over the path traversed and preparing for the further exposition of the religious development of the spirit, we may repeat the strong lines of James Darmesteter: "Religion is not a heavenly revelation, but neither is it the invention of deceivers. It is the resolution of a host of terrible riddles posed by the environment. Man solves them, following calls from without and from within. It is dreaming upon the theme of the phantasmagorias of nature and the mysteries of the fate of the human race."

> Russian: Оглядываясь на пройденный путь и готовясь к даль нашему изложению религиозного развития духа, мы можем повторить сильные строки Джемса Дармштеттер: «Религия не есть небесное откровение, но она и не измышление обманщиков. Это разрешение толпы страшных загадок, задаваемой средою. Человек решает их, следуя призывам извне и изнутри. Это грезы на тему о фантасмагориях при роды и тайнах судьбы человеческого рода».

[¶9] But is the new religion only a dream? No, it is hope — hope better grounded than that proper to any other religion whatsoever. Hope may of course still deceive us. But let humanity not conquer; let it be destined one day to die: the religion of labour will help it to live a beautiful life, and will wash from the concept of religion in general the just accusation that it has hitherto given its caresses to humanity at too dear a price. Religion is being rationalised, purified, but loses nothing of its depth, its solemn force, its ravishing beauty: in it man sees the purest reflection of his great species, recognises himself as a great element — Man — and acquires with it a heroic resolve, rejecting himself, overcoming his own I, to struggle in the thousand-year struggle for Man, despite the fact that the outcome of the struggle is hidden from our eyes by the thick fog of the future. Religion is enthusiasm, and "without enthusiasm it is not given to men to create anything great."[E204]

> Russian: Но новая религия мечта ли только? Нет, это надежда, надежда более основательная, чем присущая какой угодно другой религии. Надежда, конечно, все же может обмануть нас. Но пусть человечество не победит, пусть ему суждена когда-то смерть, религия труда поможет ему прожить прекрасную жизнь, и смоет с понятия религии вообще справедливое обвинение в том, что она давала до сих пор свои ласки человечеству за слишком дорогую цену. Религия рационализируется, очищается, но не теряет ни чего в своей глубине, торжественной силе, восхищающей красоте: в ней человек видит чистейшее отражение своего великого вида, познает себя великою стихией — Человеком, и приобретает с нею героическую решимость, отвергая себя, превозмогая свое я, бороться в тысяче лет ней борьбе за Человека, несмотря на то, что исход борьбы скрыт от наших глаз густым туманом грядущего. Религия — это энтузиазм, а «без энтузиазма не дано людям создать ничего великого».