---
title: "From Spinoza to Marx · От Спинозы до Маркса"
author: "Anatoly Lunacharsky"
translator: "S. Alexander Laurent"
title_ru: "От Спинозы до Маркса"
author_ru: "Анатолий Луначарский"
languages: [ru, en]
shelf: "LCI editions"
url: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/
cite: "Anatoly Lunacharsky, tr. S. Alexander Laurent, From Spinoza to Marx · От Спинозы до Маркса. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/"
---

# From Spinoza to Marx · От Спинозы до Маркса

*Anatoly Lunacharsky, tr. S. Alexander Laurent*

Russian: От Спинозы до Маркса, Анатолий Луначарский

Spinoza, Kant, Hegel, Feuerbach, Marx and Engels: Lunacharsky’s 1925 history of philosophy as a search for a worldview to live by. In Russian beside a new English translation.

> Russian: А. В. Луначарский, От Спинозы до Маркса. Очерки по истории философии как миросозерцания (Moscow, 1925), from the traumlibrary.ru text.

> English: Laurentium Cultural Industries, complete translation with the author’s 27 notes (10 October 2026).

## Contents

1. [Preface](https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/1.md)
2. [Modern Philosophy · General Characteristics](https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/2.md)
3. [Pantheism · Spinoza](https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/3.md)
4. [Pantheism · The Spinozists](https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/4.md)
5. [Idealism · Kant](https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/5.md)
6. [Idealism · Kant’s Doctrine of God](https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/6.md)
7. [Idealism · Fichte](https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/7.md)
8. [Idealism · Schelling](https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/8.md)
9. [Idealism · Hegel](https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/9.md)
10. [Deism](https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/10.md)
11. [The Materialists](https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/11.md)
12. [The Materialists · Marx and Engels on Eighteenth-Century French Materialism](https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/12.md)
13. [The Materialists · Feuerbach](https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/13.md)
14. [Utopian Socialism](https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/14.md)
15. [Scientific Socialism · Marx](https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/15.md)
16. [Scientific Socialism · Engels](https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/16.md)
17. [Conclusion · Dietzgen](https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/17.md)
18. [Notes](https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/18.md)

## 1. Preface

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/1/#p-N

[¶0] Preface

> Russian: Предисловие

[¶1] People fall, and probably will continue for a long time to fall, into two types: the predominantly rationalistic and the predominantly emotional. Nothing could be more fruitless than arguments about the superiority of one type or the other, since an objective standpoint is scarcely possible here. A developed, highly self-aware rationalist seeks to bring order to his worldview, to his world of ideas, and cares very little about the emotional or volitional motives that impel him to one social, ‘altruistic’ act or another. We do not for a moment deny the rationalist the capacity even for genuinely heroic conduct, but it is seldom possible to regard the attempts of people of this type to construct their ethics without a smile. With a peculiarly touching aversion to all pomp and ‘fine phrases,’ the rationalist invents something like our Chernyshevsky’s exceedingly curious theory of ‘egoism’ and tries to pack his ardent heart into the numbered pigeonholes of some Bentham’s business desk. More often, however, the rationalist simply becomes angry when feelings are mentioned to him: to him this is idle aesthetics, phrase-making, sentimentality; it is, finally, odious introspection, entirely unnecessary for a healthy person. The rationalist takes the offensive: he declares that necessity impels a person, that discussions of feeling reveal weakness, that raptures over an ideal and efforts to ‘whip up’ feelings with sacred words and tirades about ‘everything lofty, everything beautiful’ merely betray the inward uncertainty about his feelings of the person who takes such care of them. ‘My dear Arkady, don’t speak so beautifully!’ the rationalist exclaims mockingly.

> Russian: Люди делятся и, вероятно, еще долго будут делиться на два типа: тип по преимуществу рационалистический и тип по преимуществу эмоциональный. Нельзя представить себе ничего бесплоднее споров о преимуществе того или другого типа, так как здесь вряд ли возможна объективная точка зрения. Развитой, высоко сознательный рационалист стремится внести порядок в свое миросозерцание, в свой идейный мир и чрезвычайно мало заботится о том, какие мотивы чувственного, волевого характера толкают его на тот или другой социальный, «альтруистический» поступок. Мы ни на минуту не отрицаем за рационалистом возможности даже истинно героического поведения, но редко можно без улыбки относиться к попыткам людей этого типа построить свою этику. Со своеобразно трогательным отвращением ко всякой помпе и «фразам» рационалист придумывает что-нибудь вроде курьезнейшей теории «эгоизма» нашего Чернышевского и старается уложить свое пламенное сердце в перенумерованные ящички деловой конторки какого-нибудь Бентама; чаще же рационалист просто сердится, когда с ним заговаривают о чувствах: это для него праздная эстетика, фразистика, сентиментальничанье; это, наконец, отвратительная рефлексия, совершенно ненужная здоровому человеку. Рационалист переходит в наступление; он заявляет, что человека толкает необходимость, что рассуждения о чувстве показывают его слабость, что восторги перед идеалом, стремления «взвинтить» чувства священными словами и тирадами о «всем высоком, о всем прекрасном» свидетельствуют лишь о внутренней неуверенности в своих чувствах столь заботливого о них субъекта: «Друг мой, Аркадий, не говори красиво!» насмешливо восклицает рационалист.

[¶2] To the emotional type, all this appears a peculiar ‘idiocy,’ a peculiar anaesthesia of one side of mental life. In the first place, the developed and conscious emotionalist, if I may be forgiven this term, cannot understand how anyone seeking to cast the light of consciousness on every part of the world can suddenly stop short of the task of understanding the play of human feelings and impulses, and declare that the penetration of the same light into this domain is unnecessary and almost contemptible introspection. Yet merely acknowledging the need to become conscious of this play of feelings and impulses brings us to the enormous task of comprehensively determining the place and role of the ideal in life. The rationalist involuntarily avoids posing this question directly or answers it evasively, unless he has the resolve simply to answer it in the negative, because he feels that, viewed from the height of this question, the whole external world he has rationally comprehended will appear in a new light: much that seemed firm will begin to waver, and much that seemed clear will become clouded. Secondly, however, the emotionalist cannot understand how the edifice of an objective worldview can be considered sound unless it rests on a more or less complete evaluation of the world, which can be constructed only on the foundation of a profound investigation of the emotional and volitional order of phenomena immediately given in inner experience. If we want a complete human worldview, the human being, as a being who evaluates, must have his say here. And what can be done if, in doing so, it is scarcely possible to adhere to a monotonous, scientifically drab, or deliberately businesslike terminology?

> Russian: Для типа эмоционального все это представляется своеобразным «идиотизмом», своеобразной анестезией одной стороны духовной жизни. Для развитого и сознательного эмоционалиста (да простится мне этот термин) непонятно, во-первых, как можно, стремясь пролить свет сознания на все части мира, останавливаться внезапно перед задачей постичь игру человеческих чувств и импульсов и заявлять, что проникновение того же света в эту область есть ненужная и чуть ли не презренная рефлексия? Между тем уже простое признание необходимости осознать эту игру чувств и импульсов приводит нас к колоссальной задаче, всестороннего выяснения места и роли идеала в жизни. Рационалист невольно избегает прямой постановки этого вопроса или разрешает его уклончиво, если у него нет решимости разрешить его просто отрицательно, потому что он чувствует, что с высоты этого вопроса весь рационально осознанный им внешний мир предстанет ему в новом освещении, что многое, казавшееся прочным, начнет колебаться, казавшееся ясным – подергиваться туманом. Но эмоционалист не может понять, во-вторых, как возможно считать прочной постройку объективного миросозерцания, если она не опирается на более или менее законченную мирооценку, возведение каковой возможно лишь на фундаменте глубокого исследования непосредственного, прямо во внутреннем опыте данного, чувственно-волевого порядка явлений. Если мы хотим иметь законченное человеческое миросозерцание, то человек, как существо оценивающее, должен сказать здесь свое слово. И что же делать, если при этом вряд ли можно придерживаться однотонной, научно-серой или нарочито деловой терминологии.

[¶3] Beautiful words, beautiful phrases! the rationalists exclaim. But beauty is surely no vice. Beauty does, of course, carry its own danger: it can bribe us with its outward charm and induce even a strict rationalist, momentarily beguiled, to forgive its emptiness, or even the murky content cast in a beautiful form. Is it not a vague awareness of this danger that sometimes makes the stern prose writer protest against beautiful words and phrases? But distinctions must be made! Emptiness can be concealed by brilliance of style; some sourish intellectual concoction can be sweetened by virtuosity of execution. In such cases, however, the borrowed beauty falls away and crumbles at the first glance of even moderately sober criticism. Quite another matter is beauty born of enthusiasm: the involuntarily heightened tone, the vivid images unexpected even by the author, the spontaneously captivating movement of the prose, the natural impulse to express in correspondingly elevated words the thoughts and feelings sweeping through consciousness and inspiring in the witness of their solemn procession an admiring respect characteristic of a genuine flight of imagination. The stirred emotionalist, entering the realm of his feelings, and especially and to an immeasurably greater degree when his mind comes into contact with collective feeling, with the vast, familiar, intrinsically stirring ocean of experiences of peoples, generations, and classes, feels so shaken and uplifted that it becomes utterly impossible for him to remain cool. And is that even necessary? In this domain, the power of sympathy can often play the part that keen observation plays in the investigation of external phenomena.

> Russian: Красивые слова, красивые фразы! восклицают рационалисты. Но красота, право, не порок. Конечно, в красоте есть своя опасность: она может подкупить своей внешней прелестью и заставить на минуту обольщенного строгого рационалиста простить ей пустоту, а то и мутное содержание, отлитое в прекрасную форму. Не смутное ли ощущение этой опасности заставляет иногда сурового прозаика протестовать против красивых слов и фраз? Но ведь надо же различать! Можно прикрыть пустоту блеском стиля, можно подсластить виртуозностью исполнения какое-нибудь кисленькое идейное месиво. Но в этих случаях заемная красота спадает и осыпается при первом взгляде мало-мальски трезвой критики. Другое дело та красота, которая порождена энтузиазмом, тот невольно повышенный тон, те для самого автора неожиданные яркие образы, то непосредственно увлекательное движение слога, то естественное стремление выразить соответственно высокими словами мысли и чувства, проносящиеся в сознании и внушающие свидетелю их торжественного шествия восхищенное уважение, которое характеризует неподдельный полет фантазии. Взволнованный эмоционалист, проникая в область своих чувств, а в особенности и в неизмеримо большей степени при соприкосновении своей психики с чувством коллективным, с грандиозным, столь родным, столь по самой сущности волнующим океаном переживаний народов, поколений, классов, – чувствует себя настолько потрясенным и приподнятым, что ему совершенно невозможно сохранить хладнокровие. Да и надо ли это? В этой области сила симпатии часто может сыграть роль, какую острая наблюдательность играет в области исследования внешних явлений.

[¶4] But the rationalist will always shrug his shoulders when listening to or reading the emotionalist. All this music of feeling is largely inaccessible to him, probably to the benefit of the development of other mental powers. It seems to us, however, that if there are emotionalists who regard the work of reason with the deepest respect, they are entitled, at least ‘platonically,’ to demand approximately the same respect for their own work. For in their own measure they undoubtedly contribute to the great synthesis to come.

> Russian: Но рационалист всегда будет пожимать плечами, слушая или читая эмоционалиста. Вся эта музыка чувства плохо ему доступна. Вероятно, к выгоде для развития других психических сил. Нам кажется, однако, что, если существуют эмоционалисты, с глубочайшим уважением относящиеся к работе разума, то они в праве («платонически» по крайней мере!) требовать хотя бы приблизительно такого же уважения и к своей работе. Ибо в своей мере они несомненно способствуют грядущему великому синтезу.

[¶5] This book aims to approach Marxism and its predecessors not only from the standpoint of the ideas contained in these systems, but also from that of the feelings they express and arouse.

> Russian: Эта книга имеет своей целью подойти к марксизму и его предшественникам не только с точки зрения мыслей, заключающихся в этих системах, но и с точки зрения выражаемых и возбуждаемых ими чувств.

## 2. Modern Philosophy · General Characteristics

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/2/#p-N

[¶0] General Characteristics

> Russian: Общая характеристика

[¶1] The philosophy of the modern age consists not merely of speculation on themes supplied by the positive religion of one church or another, to which philosophy in the Middle Ages was almost entirely reduced, but of a genuine search for a new worldview, the creation of new philosophical systems. Most of the great philosophers of the seventeenth, eighteenth, and early nineteenth centuries admittedly did not reject Christianity, but supposedly sought only to interpret it anew; yet these interpretations could hardly have benefited Christianity, and what we see here is rather something resembling the ‘double bookkeeping’ of freethinking scholastics. The philosophical teachings of Spinoza, Leibniz, Kant, Fichte, and Hegel were new philosophical systems; the teachings of Holbach, Diderot, and Feuerbach were new integral worldviews that categorically rejected all religiosity. Marxism, as a philosophy, is the latest system, profoundly critical and at the same time synthetic.

> Russian: Философия нового времени представляет из себя не только умствования на данные положительной религией той или другой церкви темы, к чему в средние века почти без остатка сводилось дело, а подлинное искание нового миросозерцания, творчество новых философских систем. Правда, большинство великих философов XVII, XVIII и начала XIX века не отрицали христианства, а якобы старались дать ему лишь новое толкование; но от этих толкований христианству не могло поздоровиться, и мы видим здесь скорее явление, подобное «двойной бухгалтерии» свободомыслящих схоластов. Новыми философскими системами были философские учения Спинозы, Лейбница, Канта, Фихте, Гегеля; учения Гольбаха, Дидро, Фейербаха были новыми целостными миросозерцаниями, начисто отрицавшими всякую религиозность. Марксизм, как философия, является последней, глубоко критической, и вместе синтетической системой.

[¶2] Formally, the difference between the old positive religions and philosophical systems of the same type lies above all in the fact that the old religions put forward revelation, a mysterious, irrational dogma, as their foundation, established in the clergy a class of intermediaries between God and human beings, and sought to create a rigid and hierarchically organized church. The philosophical systems of the modern age, by contrast, acknowledge themselves to be the fruit of the efforts of human reason; this alone cuts away the ground from dogmatic pretensions. Worldviews are cleansed of the superstition of divine self-revelation, which stifled all criticism. God was no longer the author of books. Everything in the new systems is human; everything is open to criticism. In its inner content, the succession of philosophical systems constitutes a gradual purification of the human worldview and world-feeling of mystical and metaphysical elements. The question of the individual, the species, and the cosmos, of life and the elemental forces, is placed on an increasingly real foundation. God diminishes; first the world and then the human being grows at his expense. The sense of human freedom shines through ever more brightly; the causes of human enslavement are understood ever more clearly. Dependence on phantoms ceases, and dependence on nature and on the instruments of production that impose a tormenting social order on human beings gradually diminishes. A growing belief in progress and a sense of the value of progress as such are also important characteristic features of the new philosophy.

> Russian: Разница между старыми положительными религиями и того же типа философскими системами формально заключается прежде всего в том, что старые религии выдвигали как основу свою – откровение, таинственную, иррациональную догму, устанавливали в лице духовенства класс посредников между богом и людьми, стремились создать застывшую и иерархически построенную церковь. Философские же системы нового времени признают себя плодом усилий человеческого разума, догматические претензии подсекаются уже этим. Миросозерцания очищаются от убивавшего всякую критику суеверия о божьем самооткровении. Бог не являлся больше автором книг. Все в новых системах – человеческое, все подлежит критике. По внутреннему же своему содержанию цепь философских систем представляет из себя постепенное очищение человеческого миросозерцания и мирочувствования от элементов мистических и метафизических. Вопрос о личности, виде и космосе, о жизни и стихиях ставится на все более реальную почву, бог умаляется, за его счет растет сначала мир, а потом человек. Все ярче пробивается чувство человеческой свободы, все яснее понимают причины человеческого рабства, прекращается зависимость от фантомов, и постепенно уменьшается зависимость от природы и орудий производства, навязывающих человеку мучительный общественный строй. Рост веры в прогресс и чувство ценности прогресса, как такового, также важные характерные черты новой философии.

[¶3] No religion, however fantastic and mystical, can detach itself from economics. This is true not only in the sense that it is the offspring of a given economic way of life, of given internally contradictory conditions and relationships, but also in the sense that its entire system of promise, expectation, and evaluation is bound up precisely with economics. Religions address questions of justice and happiness, regression and progress, and all these are ultimately economic terms. The meaning of justice reduces entirely to the question of the distribution among human beings of life’s burdens and pleasures, of the expenditure of living energy and its replenishment and enrichment. However subtly happiness is interpreted, it always has a purely economic meaning, since in its very essence it is a definite physiological state of the organism’s highest satisfaction. And the very type of happiness, the question being which particular systems of the organism are accorded the greatest importance in their growth or equilibrium, bears the indelible stamp of belonging to one class or another, that is, of occupying one position or another in the process of production. The golden age or paradise, whether ahead of us or behind us, is an economic ideal. Its character and its location are determined by economic conditions, while it invariably consists in some picture of well-being. The economic character of paradise is not diminished when, instead of, for example, the paradise of a hunter who always finds an abundance of game, it becomes the paradise of a parasite who supposes that there will be no need even to eat, but only to enjoy endless bliss in the languor of sweet contemplation of the master.

> Russian: Ни одна религия, самая фантастическая и мистическая, не может оторваться от экономики. Не только в том смысле, что она дочь данного экономического быта, данных внутренне противоречивых условий и отношений, но и в том смысле, что вся ее система обетования, чаяния и оценки связана именно с экономикой. Они трактуют вопросы справедливости и счастья, регресса и прогресса, а это все, в конце концов, экономические термины. Смысл справедливости целиком сводится к вопросу о распределении между людьми тягот жизни и ее наслаждений, затрат живой энергии и ее восстановлений и обогащений. Счастье, как бы утонченно оно ни толковалось, всегда имеет чисто экономический смысл, ибо по самому существу своему оно есть определенное физиологическое состояние высшей удовлетворенности организма. И самый тип счастья (а вопрос о нем сводится к тому – росту или равновесию каких частных систем организма придается наибольшее значение) носит на. себе неизгладимую печать принадлежности тому или иному классу, то-есть той или иной позиции в производственном процессе. Золотой век или рай, все равно впереди или позади, есть экономический идеал. Характер его и его место определяются экономическими условиями, да и сам он заключается всегда в той или иной картине благоденствия. Экономический характер рая не убывает, когда вместо, например, рая охотника, всегда находящего изобилие дичи, он превращается в рай паразита, который полагает, что и питаться-то не нужно будет, а только бесконечно блаженствовать в истоме сладкого созерцания господина.

[¶4] Modern philosophy, insofar as it constructs an integral worldview, likewise constitutes a philosophy of human economics.

> Russian: Философия нового времени, поскольку оно строит целостное миросозерцание, также представляет из себя философию человеческой экономики.

[¶5] What, then, is the fundamental fact that impelled human thought onto the path of a new philosophical search for a worldview and was reflected in it?

> Russian: Каков же основной факт, толкнувший человеческую мысль на путь нового философского искания миросозерцания и отразившийся в нем?

[¶6] That fact is the growth of handicraft and manufacturing techniques, the expansion of trade, and the growth of towns and their importance at the expense of the village and the castle.

> Russian: Этот факт – рост ремесленной и мануфактурной техники, рост торговых сношений, рост городов и их значение за счет деревни и замка.

[¶7] Even at the highest stages of its development, agricultural technology left human beings dependent on the heavens. And not merely on the heavens of calculable regularity, the astronomical heavens already studied by the Chaldeans, which so greatly influenced the form of the great religions of ancient civilizations, but also on the meteorological heavens, whose storms and frosts, downpours and fair weather seem sheer whims of an invisible will. Diseases of crops, locusts, and similar calamities also seem impossible to reckon with. There was consequently no basis here for determinism, and hence for assured mastery over phenomena. The regularity of the starry and planetary heavens suggested a world of immutable laws. This world even became an ideal or a desired place of repose, especially for the classes establishing social order and the immutability of the law of the state. But poor earth, the earth of purely human, economic relationships, remained a vale of disorder. The natural way out of the antinomy between acknowledging beneficent deities and the existence of evil in nature was to regard natural evil as punishment for social evil, for departures from the laws of the state, morality, and religion, for human sins.

> Russian: Земледельческая техника, даже на высших ступенях своего развития, оставляла человека в зависимости от неба. И не только от неба поддающейся вычислению закономерности, неба астрономического, изученного еще халдеями и столь сильно повлиявшего на склад великих религий древних культур, но и от метеорологического неба, бури и морозы которого, ливни и ведра кажутся совершенными капризами невидимой воли; болезни хлебов, саранчи и т. п. бедствия также как будто не поддаются учету. Благодаря этому почвы для детерминизма, а с тем вместе для несомненной власти над явлениями – тут не было. Закономерность звездно-планетного неба наводила на мысль о мире неизменных законов, мир этот даже стал идеалом или желанным местом успокоения, особенно для классов, установляющих социальный порядок, неизменность государственного закона; но бедная земля, земля чисто человеческих, экономических отношений, оставалась юдолью беспорядка. Естественным выходом из антиномии – признания благих божеств и зла в природе – была оценка зла природы, как наказания за зло социальное, за уклонение от законов государства, морали и религии, за грехи людей.

[¶8] But the urban middle class came to the fore with the growth of handicraft techniques, and things began to change, especially as the field of application of mechanisms and precisely predictable chemical processes expanded. The regularity inherent in the stars and in ideas, in the domain of mathematics and pure logic or the old dialectic, gradually proved equally strictly inherent in the earth’s mechanical and chemical phenomena, once these had been sufficiently analysed. This discovery astonished the minds of the first great empiricists. Divine law proved to reign unwaveringly in the sublunary world as well: not the capricious, changeable will of a deity, but the eternally unitary law of a God always and everywhere identical with himself.

> Russian: Но выдвинулось мещанство с ростом ремесленной техники, и дело начало меняться, особенно по мере расширения области применения механизмов и точно предусматриваемых химических процессов. Закономерность, присущая звездам и идеям (в области математики и чистой логики или старой диалектики), оказывается постепенно строго присущей также и механическим и химическим явлениям, земли, когда они достаточно проанализированы. Это открытие поражало умы первых великих эмпириков. Божественный закон оказывался царящим неуклонно и в подлунном мире, не капризная изменчивая воля божества, но навсегда единый закон бога, всегда и всюду себе равного.

[¶9] For the great Leonardo da Vinci, necessity and the will of God are one and the same. He writes veritable prayers to the ‘Prime Mover’; the regularity he discovers everywhere is perceived by him as something sacred and at the same time beautiful. A powerful aesthetic feeling, scientific and artistic in character, consoles him amid the disadvantages of personal life and the ugliness of social life.

> Russian: Для великого Леонардо да-Винчи необходимость и воля бога, – одно и то же, он пишет, настоящие молитвы «Первому Двигателю», повсюду открываемая им закономерность воспринимается им, как нечто святое и в то же время прекрасное. Сильнейшее эстетическое чувство научного и художественного характера утешает его в невыгодах личной и безобразиях общественной жизни.

[¶10] > ‘O surpassing magnificence of the things created by God,’ he exclaims, ‘how can I praise you, how express your nobility? What genius, what tongue will describe your processes, O eye, the human window through which the soul delights in the beauty of the world and finds consolation in its bondage? Without that beauty its bondage would be nothing but torment!’

> Russian: «О сверхвеликолепие вещей, богом созданных, – восклицает он, – как восхвалить тебя, как выразить твое благородство? Какой гений, какой язык опишет твои процессы, о глаз! – окно человека, через которое душа наслаждается красотою мира и утешается этим в своем рабстве. А одною мукою было бы оно без этой красоты!»

[¶11] Social life remained a torment and a riddle, while nature shone with a new beauty. The heavenly and the earthly merged mystically. And as navigators and bold merchants embraced the earth in their journeys, they gave an indirect impetus to the great discoveries of Copernicus and Kepler, which embraced the world. The earth finally took up residence in the heavens; the heavens ceased to be alien and became filled with earthlike bodies and, in Bruno, with humanlike beings. Bruno’s majestic cosmic vision opened not only infinite horizons in space and time, but also the primordial unity of the entire infinity of the universe.

> Russian: Социальная жизнь оставалась мукой и загадкою, природа же сияла новой красотою. Небесное и земное мистически сливалось. И в то время, как мореплаватели и смелые купцы обнимали землю в своих путешествиях – они дали косвенный толчок великим открытиям Коперника и Кеплера, объявшим мир. Земля окончательно переселилась на небо, небо перестало быть чужим и наполнилось землеподобными телами, а у Бруно и человекоподобными существами. Величественный космизм Бруно открывал не только бесконечные горизонты в пространстве и времени, но в то же время и изначальное единство всей бесконечности вселенной.

[¶12] A new confidence in the law-governed character of everything that exists, never before manifested so vividly, opened the possibility of unprecedented power over nature. God receded into the immeasurable distance; there remained only nature, bound by necessity, and the human being, capable of knowing and combining phenomena. ‘Having understood the causal connection of natural phenomena in all its necessity, man will build upon this foundation the edifice of his well-being and power,’ wrote Bacon of Verulam. The new technology made it possible, and then passionately desirable, to solve the task of ‘knowing nature as a necessary, law-governed interconnection of phenomena.’

> Russian: Новая, никогда до сих пор не проявлявшаяся с такой яркостью, уверенность в законосообразности всего сущего открывала возможность неслыханной до сих пор власти над природой. Бог удалился в необозримое, оставалась лишь связанная необходимостью природа и умеющий познавать и комбинировать явления – человек. «Познав причинную связь явлений природы во всей ее необходимости, человек построит на этой основе здание своего благополучия и мощи», писал Бэкон Веруламский. Новая техника делала возможным, а потом и страстно желанным разрешение задачи: «познать природу, как необходимую закономерную связь явлений».

[¶13] And the human being? Is he not also part of nature? If nature is a great mechanism, is he not part of this mechanism, subject to the same regularity? Thought was bound to reach this conclusion and encounter resistance along the way. The obstacles were of two kinds. First, human beings did not feel themselves to be automata. Descartes, the typical philosopher of the awakening and strengthening self-consciousness of urban manufacturing society, proceeding from mathematics and mechanics and pursuing the fundamental task of the age dictated by economic requirements, that of understanding nature as a mechanism, declared all living creatures to be automata. Yet in his theory of knowledge the same philosopher took as his starting point the immediate fact of self-awareness, the thought cogito ergo sum. The subjective standpoint could only be spiritualistic; the objective one could only be mechanical. The human being united within himself spirit, absolutely unlike anything else, a vivid, independent primordial fact, consciousness, and a material machine. Hence the fatal dualism. It seemed absurd to acknowledge the human being as an automaton: instead of explaining anything, this introduced confusion and made one dizzy with its manifest absurdity and contradiction of living everyday experience.

> Russian: А человек? Ведь и он часть природы? Если природа есть великий механизм, то человек не часть ли этого механизма, подверженная той же закономерности? Мысль должна была притти к этому выводу и натолкнуться на сопротивление на этом пути. Препятствия тут были двух родов. Во-первых, человек не чувствовал себя автоматом. Декарт, типичный философ просыпающегося и крепнущего мануфактурного, городского самосознания, идя от математики и механики, преследуя коренную, требованиями экономики поставленную задачу века – понять природу как механизм, – признал за автоматы все живые существа. А в своей теории познания он же исходил из непосредственного факта самочувствия, мысли cogito ergo sum. Субъективная точка зрения могла быть только спиритуалистической, объективная только механической. Человек соединял в себе дух, абсолютно непохожий ни на что другое, яркий самобытный первофакт, сознание, и материальную машину. Отсюда роковой дуализм. Казалось нелепым признать человека автоматом, вместо объяснения это вносило путаницу и кружило голову своей явной абсурдностью и противоречием живому повседневному опыту.

[¶14] We must remember, however, that the economic task, the task of increasing human power and wealth, is not reducible to productive technology alone, but is intimately connected with questions of politics and conduct. It is enough to name Machiavelli, Grotius, Vico, and Hobbes to show how intensely thought was working in this domain. But to solve the great problems of the social order, one had to take human beings as living experience presented them, to speak of their good and bad inclinations, of their psychology. How far would Machiavelli have got if he had replaced his psychological standpoint, his profound knowledge of the human ‘soul,’ with that of materialistic automatism? Even in our own time, extending a purely physiological standpoint throughout sociology is a comically thankless undertaking. Recall works such as the sociology of former governor Lilienfeld.[1](#note-1)

> Russian: Между тем надо помнить, что экономическая задача, задача роста могущества и богатства человека, не сводится к одной производственной технике, но глубоко связана с вопросами политики и нрава. Достаточно назвать такие имена, как Маккиавели, Гроциус, Вико, Гоббс, чтобы показать, как напряженно работала мысль в этой области. Но для решения великих проблем социального строя, человека приходилось брать таким, каким давал его живой опыт, говорить об его добрых и дурных наклонностях, об его психологии. Далеко ли ушел бы Маккиавели, если бы он заменил свою психологическую точку зрения, свое глубокое знание «души» человека – точкой зрения материалистического автоматизма? Даже и для нашего времени провести чисто физиологическую точку зрения через всю социологию дело до комизма неблагодарное. Вспомним труды, вроде социологии эксгубернатора Лилиенфельда[1]).

[¶15] Thus experience was split not merely by the continuing struggle between Catholic tradition and the findings of the new science, but by its own objective duality. How could it have been otherwise? Astronomy, mechanics, and chemistry were already beginning to subordinate the apparent contingency of existence to the idea of mathematically expressed lawfulness. This testified to the breaking dawn of capitalism with its mechanical productive power; it meant that humanity was setting a firm foot on the path of knowledge and labour, leaving behind the path of myth and magic. Yet capitalism did not, and could not, bring with it a clear and unified order of cooperation. The forces it had nurtured, the methods of the new, modern, scientifically equipped industry, were still to become humanity’s most terrible tyrants. In place of the somewhat retreating elemental forces of nature came the elemental forces of a fragmented, anarchic social life. The time had not yet come to master the social element by reason. Attempts to force humanity and society into the framework of the new mechanical worldview foundered, sometimes provoking a reaction in the form of a return to Catholic or generally semi-Christian mysticism. The opposite attempts, to create a unified worldview of the idealistic type, offended the realistic, soberly practical spirit of the manufacturing and trading man who set the tone. Nevertheless, both kinds of attempt recur, as do attempts at synthesis.

> Russian: Итак, опыт оказался разбитым не только в силу продолжавшейся борьбы между католической традицией и данными новой науки, но в силу объективной его двойственности. Как могло быть иначе? Астрономия, механика, химия уже начинали подчинять кажущуюся случайность бытия идее математически выраженной законности. Это свидетельствовало о зачинающейся заре капитализма с его механическим производственным могуществом; это значило, что человек твердой ногой становится на путь познания и труда, покидая путь мифа и магии. Но ведь капитализм не нес и не мог нести с собою ясного и единого порядка сотрудничества! Выращенные им силы – приемы новой современной, научно-обставленной индустрии, – должны были еще стать самыми ужасными тиранами человека, На место подавшихся несколько стихий природы стали стихии разорванной, анархической общественности. Не пришло еще время осилить разумом стихию общественную. Попытки втиснуть человека и общество в рамки нового механического мировоззрения терпели крушение, вызывали иногда реакцию в форме возвращения к католическому или вообще полухристианскому мистицизму. Обратные попытки – создать единство миросозерцания идеалистического типа – претили реалистическому, трезво-практическому духу задававшего тон мануфактурного и торгового человека. Тем не менее те и другие попытки повторяются, как и попытки синтеза.

[¶16] We shall pause briefly at only two attempts of a synthetic kind that are important to us: Spinoza’s pantheism and seventeenth-century English deism. We shall then proceed to analyse the religious and philosophical thought of the great idealists and the great materialists of the eighteenth century, who contributed in almost equal measure to the subsequent emergence of the greatest synthetic system the world had seen: the system of scientific socialism.

> Russian: Мы остановимся коротко лишь на двух важных для нас попытках синтетического характера: на пантеизме Спинозы и английском деизме XVII века. Затем мы перейдем к анализу религиозно-философского мышления великих идеалистов и великих материалистов XVIII века, почти в одинаковой мере способствовавших грядущему появлению величайшей синтетической системы, виденной миром – системы научного социализма.

[¶17] Spinoza and the Spinozists will naturally lead us to the German idealists; the exposition of deism will serve as an introduction to French materialism.

> Russian: Спиноза и спинозисты естественно приведут нас к идеалистам Германии, изложение деизма послужит введением во французский материализм.

## 3. Pantheism · Spinoza

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/3/#p-N

[¶0] Spinoza

> Russian: Спиноза

[¶1] While Christian theologians furiously accused Spinoza of atheism and irreligion, the greatest Spinozists held the diametrically opposite opinion. Although belatedly, Spinoza was extraordinarily fortunate in his disciples: they were Lessing, Herder, and Goethe. Not one of these pillars of the astonishing revival of German culture at the end of the eighteenth century, these leaders of the resurgent bourgeoisie and, indirectly, luminaries of humanity, doubted for a moment that Spinoza’s teaching was religious. The witty and materialistically inclined Lichtenberg says:

> Russian: Если христианские богословы упрекали Спинозу с бешенством в атеизме и иррелигиозности, то совершенно противоположного мнения держались величайшие спинозисты. Спинозе, хотя и поздно, но в высокой мере повезло насчет учеников: ими были Лессинг, Гердер и Гете. Ни один из этих столпов изумительного возрождения германской культуры в конце XVIII века, из этих вождей воспрянувшей буржуазии и, косвенно, светочей человечества, не сомневался ни на минуту в том, что учение Спинозы религиозно. Остроумный и материалистически настроенный Лихтенберг говорит:

[¶2] > ‘If the world endures for countless more years, purified Spinozism will become the universal religion. Left to itself, reason leads to nothing else, and it is impossible for it to lead to anything else.’

> Russian: «Если мир простоит еще бесчисленное множество лет, то очищенный спинозизм будет универсальною религией. Предоставленный самому себе разум не ведет ни к чему другому, и невозможно, чтобы он вел к чему-нибудь другому».

[¶3] F. A. Lange, in turn, observes:

> Russian: Ф. А. Ланге в свою очередь замечает:

[¶4] > ‘In Spinoza’s “deus sive natura,”[2](#note-2) God does not disappear behind matter. He exists and lives as the inner aspect of that same great whole which presents itself to our senses in the form of nature.’

> Russian: «В „deus sive natura“[2] Спинозы бог не исчезает за материей. Он существует и живет как внутренняя сторона того самого великого целого, которое представляется нашим чувствам в образе природы».

[¶5] To gain a deeper understanding of the religious mood of pantheism, that great world-feeling which may indeed yet undergo distinctive revivals, let us look into its pre-Spinozist history and select two moments from its rich treasury.

> Russian: Чтобы глубже понять религиозное настроение пантеизма, этого великого мирочувствования, которому, действительно, предстоят, быть может, своеобразные возрождения, – заглянем в его доспинозовскую историю и выделим из ее богатой сокровищницы два момента.

[¶6] Aryan, and above all Indian, pantheism attained its highest intensity of feeling in the mixed Semitic-Aryan, Arab-Persian culture of Islam. Here we encounter its ecstatic form in Sufism, which produced a rich poetry. There is no better way to convey precisely the emotional side of pantheism than to quote several passages from a qasida by Omar ibn al-Farid, in which he celebrates his deity under the name of wine:

> Russian: Арийский и прежде всего индусский пантеизм достиг наивысшей остроты чувства в смешанной семитско-арийской, арабо-персидской культуре ислама. Здесь мы встречаем его экстатическую форму в суфизме, породившем богатую поэзию. Невозможно лучше дать понять именно чувственную сторону пантеизма, чем приведя несколько отрывков из одной касиды Омара-Ибн-Фарезда, в которой он воспевает свое божество под именем вина:

[¶7] > ‘If, at a feast, you looked upon the vessel’s seal, even without tasting the wine, you would be intoxicated. Moisten the dust of a grave with it, and the body will rise and the soul return; lay a sick man in the vine’s shade, and he will be healed. When its fragrance wafts through the East, those in the West who have lost their sense of smell ask in rapture: what is this that we perceive? Dip your hand into this wine and you will not lose your way in the dark night, for your hand will shine like a star… They will say to me: describe this wine to us, you know its qualities! I shall answer: yes, its properties are known to me. It is pure, purer than water; it is delicious, more delightful than air; it is light, shining more brightly than coarse fire; it is spirit, but not the spirit enclosed in a coarse body. The tale of it preceded from the beginning all that exists, when there, in eternity, there were as yet neither forms nor traces of anything; there, through it, all things came into being by divine wisdom. My spirit loved it to such a degree that my spirit and the wine mingled and merged into one, but not like a body into which another body enters… Growing drunk on it, you will see how fate becomes your obedient slave during this hour-long life, and the judgments pronounced upon it will depend on you. There is no joy in the world for him who lives soberly; he lacks sound understanding who does not die in intoxication with wine, and let him mourn his soul whose life has sped past and who has neither share nor portion in this drink!’

> Russian: «Если бы пируя ты взглянул на печать сосуда, даже не попробовав вина, ты был бы упоен. Ороси им прах могилы – тело воскреснет и душа вернется; положи больного под тень лозы – он исцелится. Когда аромат его плывет по Востоку – потерявшие обоняние на Западе спрашивают в восторге, что это мы чувствуем? Погрузи руку в это вино, и ты не собьешься с дороги среди темной ночи, ибо рука твоя будет сиять, как звезда… Мне скажут: опиши нам это вино, ты знаешь его качества! Я отвечу: да, мне известны его свойства. Оно чисто, чище, нежели вода; оно усладительно, отраднее, чем воздух; оно – свет, блистающий ярче, нежели грубый огонь; оно – дух, но не тот дух, что заключен в грубом теле. Повесть о нем искони предшествовала всему существующему, когда там, в вечности, еще не было ни форм, ни следов чего-либо; там, посредством его, возникли все вещи вследствие божественной премудрости. Возлюбил его мой дух до такой степени, что и дух мой и вино смешались, слились воедино, но не как тело, в которое проникает другое тело… Пьянея от него, ты увидишь, как судьба будет твоим послушным рабом в течение этой часовой жизни, и от тебя будут зависеть приговоры над ней. Нет веселья в мире тому, кто живет трезво; тот лишен твердого рассудка, кто не умирает в опьянении от вина, и пусть оплакивает свою душу тот, чья жизнь промчалась и кому нет в этом напитке ни доли, ни части!»

[¶8] Ibn al-Farid’s mysterious wine is the divinity diffused through everything and everywhere, living also in the human breast. It is not identified with the world and humanity; it is the life-giving soul of both. To feel one’s unity with this soul, to dissolve and melt into it, to lose one’s individuality in the universal: this is the pantheist’s delight, the religious escape from the conflict between a spirit thirsting for harmony and bliss and coarse reality. The thorns along life’s road are declared an illusion; everyday sobriety an absurd dream; intoxication with the ecstasy of love for the All-God the true apprehension of reality.

> Russian: Таинственное вино Ибн-Фарезда – это божество во всем и повсюду разлитое, живущее также и в груди человека. Оно не отождествляется с миром и человеком, оно – животворящая душа того и другого. Чувствовать свое единство с этой душой, расплываться и таять в ней, терять свою личность во всеобщем – вот наслаждение пантеиста, вот религиозный исход из конфликта духа, жаждущего гармонии и блаженства, с грубой действительностью. Тернии жизненной дороги объявляются иллюзией, житейская трезвость – нелепым сном, опьянение экстазом любви ко всебогу – истинным постижением реальности.

[¶9] Averroes, that luxuriant autumn fruit of Arab culture whose works are its testament to us, interpreted Aristotle precisely in the Sufi spirit, and this interpretation exerted an enormous influence during the Renaissance. The world is a union of God and matter. Matter in itself is absolutely inert: it is inert possibility. What moves it, gives it variety, and animates it is God. He is, as it were, unevenly distributed throughout nature. We know no absolute matter; everywhere we see movement, everywhere there is God. Yet the more complex, varied, integral, and free a given phenomenon is, the more God it contains. He shines dazzlingly and freely in all his purity as the spiritual centre of the world, the all-reason and all-truth that governs it. Human reason, the truth-knowing part of our soul, is a reflection of the great sun of truth, a light living within us, wholly consubstantial with objective light. The God-sun shines, and its rays penetrate in varying degrees into dark corners, human organisms: these may die, but the light that illuminated them remains forever. What is rational in us is a part of God; it is one in everyone. This theory was later called monopsychism. Here religious delight assumes a more intellectual character: the point at which the soul touches God is not obscure instinct but luminous reason. This is love, but not in the vague ecstasy of instinct: it is love in knowledge, amor dei, but amor dei intellectualis.[3](#note-3)

> Russian: Аверроэс, этот роскошный осенний плод арабской культуры, труды которого суть ее завещание нам, толковал Аристотеля именно в суфитском духе, и толкование это возымело огромное влияние в эпоху Возрождения. Мир – соединение бога и материи. Сама по себе материя абсолютно косна, это инертная возможность; то, что движет ею, придает ей разнообразие, живит ее – это бог. Он как бы неравномерно распределен во всей природе, мы не знаем абсолютной материи, всюду видим движение, всюду бог; но чем сложнее, разнообразнее, целостнее, свободнее данное явление – тем больше в нем бога. Ослепительно и свободно сияет он во всей чистоте своей, как духовное средоточие, мира, миром правящий всеразум, всеистина. Человеческий разум, познающая истину часть души нашей – это отражение великого солнца истины, свет, в нас живущий, вполне единосущный свету объективному. Сияет бог-солнце и в разной мере проникают лучи его в темные уголки – людские организмы: они-то могут умереть, но свет их освещавший, остается вечно. То, что разумно в нас – часть бога, у всех оно едино. Эту теорию позднее называли монопсихизмом. Здесь религиозное наслаждение приобретает более интеллектуальный характер: пункт, в котором душа прикасается богу, не темный инстинкт, а светлый разум. Это любовь, но не в смутном экстазе инстинкта, а в познании, это amor dei, но amor dei intellectualis[3].

[¶10] Let us now see how the problem of the world and God stood at the time of Spinoza’s appearance.

> Russian: Теперь посмотрим, как стояла проблема о мире и боге ко времени выступления Спинозы.

[¶11] Industrial needs, so vividly expressed by Bacon, drove thinkers to investigate nature and set them the goal of discovering its objective mechanical regularity. And so a great and essentially terrifying truth began to take shape and reveal its face: everything in nature is law-governed, everything is causally connected, everything is firmly determined; nature is an enormous mechanism. And the human being? Descartes replies: as a body, he is part of the universal mechanism; he too is determined, an insignificant little cog in a vast machine. And spirit? Thought? Will? Later the materialists will say: these are all illusions, all epiphenomena, phenomena accompanying certain mechanical processes but as incapable of altering their course as the sound of a bell is of stopping or intensifying its vibrations. Descartes already understands that spirit, that is, something immaterial, thought and will, which have no place in the world of bodies and impacts, is by itself unable to move a grain of sand. For every movement of our body there is a sufficient mechanical cause: there is nowhere to slip spirit in. But Descartes recoiled from the terrible face of the new truth and left the question open.

> Russian: Индустриальные потребности, столь ярко выраженные Бэконом, толкали мыслителей на исследование природы и ставили им целью открытие в ней объективной механической закономерности. И вот начала строиться и проявлять лицо свое великая и в сущности страшная истина: все в природе закономерно, все причинно связано, все прочно детерминировано, природа – огромный механизм. А человек? Декарт отвечает: как тело, он часть всемеханизма, он также детерминирован, он ничтожный винтик в огромной машине, А дух? мысль? воля? Позднее материалисты скажут: все это иллюзии, все это эпифеномены, явления, сопровождающие определенные механические процессы, но так же мало могущие изменить их ход, как звук колокола остановить или усилить его колебания. Декарт уже понимает, что дух, т. е. нечто нематериальное: мысль, воля, которым нет места в мире тел и толчков, что дух сам по себе не в состоянии передвинуть песчинку. Для каждого движения нашего тела имеется механическое достаточное основание, – духа нигде не просунешь. Но Декарт попятился от ужасного лица новой истины, и оставил вопрос открытым.

[¶12] Humanity approached nature closely, tore the veil from the head of Isis, and saw that her face was regularity. And humanity rejoiced: ‘You are law-governed; I shall find the key to your mystery and master you.’ And the goddess answered in an iron voice:

> Russian: Человек подошел вплотную к природе, он сорвал покрывало с головы Изиды, он увидел, что лицо ее – закономерность. И он обрадовался: «Ты закономерна, я найду ключ к твоей тайне и овладею тобой». И богиня ответила железным голосом:

[¶13] > ‘You are always my slave; my regularity rules over you as well. You said to me: you are a machine! And I answered you like an echo: you are a machine. In the light of truth there are no goals, no ideals; there are only causes, only the past, to which the present and the future are forever enslaved. There is no freedom!’

> Russian: «Ты всегда раб мой, моя закономерность царит и над тобой. Ты сказал мне: ты машина! и я эхом ответила тебе: ты машина. Нет целей, нет идеалов при свете истины, есть только причины, есть только прошлое, которому навеки порабощено настоящее и будущее; нет свободы!»

[¶14] Where could humanity flee from the stony face of the unveiled mystery? Where but to the good old God of the Jews and Christians? Malebranche tries to seek refuge in him. Yes, he says, the human spirit is powerless to move a speck of dust, but not so the spirit of God: he, who created our spirit in his own image and likeness, has power over matter as well, like some magician. Your spirit wants to raise your arm and of course could not do so; but God, hearing your spirit’s desire, raises your arm. The religious resolution of the contrast that had opened so wide between inexorably law-governed nature and spirit, absolutely powerless and alien to it, lay in trusting the help of another spirit, akin to us and omnipotent. But could anyone be satisfied with the ludicrously clumsy bridge between human will and the mechanism of nature represented by Malebranche’s God?

> Russian: Куда же было бежать человеку от каменного лица разоблаченной тайны? – Куда же, как не к доброму старому богу евреев и христиан. У него пытается искать прибежища Мальбранш. Да, говорит он, человеческий дух бессилен сдвинуть пылинку, но не то дух божий; он – создатель духа нашего по образу и подобию своему, как некий волшебник, мощен и над материей. Дух твой хочет поднять руку и, конечно, не мог бы этого, но бог, услышав желание духа твоего, подымает твою руку. Религиозное разрешение столь зияюще отверзшегося контраста между неумолимо закономерной природой и абсолютно бессильным, чужим ей, духом заключалось в уповании на помощь другого духа, нам родного и всемогущего. Но можно ли было удовлетвориться тем смехотворно-неуклюжим мостом между волей человека и механизмом природы, каким являлся бог Мальбранша?

[¶15] To remove the tormenting contradiction between regularity and freedom became the task of one of the greatest geniuses of all time, Baruch Spinoza. Already in Averroes, as we have seen, God determines all the movements of matter and lives in them; the law of material phenomena is the law of God. But God is at the same time spirit; he also manifests himself in our thinking. The human being is, on the one hand, body, a ‘mechanism,’ and, on the other, spirit, thought. God manifests himself partially in both; consequently, thought and body, the world of thoughts and the world of bodies, are one and the same, two manifestations of a single substance. The world is absolutely law-governed; there is no room in it for freedom in the sense of caprice or sheer arbitrariness. But it is by no means a soulless mechanism. If someone who says that human spirituality is merely the necessary reflection of the mechanical play of forces is right, then conversely it will also be right to assert that every play of forces, not only in the human being, not only in the living organism, but throughout the world, is a reflection of the great, free universal spirit, which is causa sui:[4](#note-4) absolute freedom, majestic and faithful to itself.

> Russian: Устранить мучительное противоречие закономерности и свободы и стало задачей одного из величайших гениев всех времен – Баруха Спинозы. Уже у Аверроэса, как мы видели, бог определяет собою все движения материи, живет в них; закон материальных явлений есть закон бога; но бог есть в то же время и дух, он проявляется и в нашем мышлении. Человек, с одной стороны, есть тело, «механизм», с другой стороны – дух, мысль, в том и в другом частично проявляется бог, стало быть мысль и тело, мир мыслей и мир тел – одно и то же, два проявления единой субстанции. Мир абсолютно закономерен, в нем нет места для свободы, в смысле каприза, чистого произвола, но он вовсе не бездушный механизм: если прав будет тот, кто скажет, что духовность человеческая есть лишь необходимое отражение механической игры сил, то и наоборот, правильным будет утверждение, что всякая игра сил не только в человеке, не только в живом организме, но и во всем мире – есть отражение великого свободного вседуха, который есть Causo sui[4] – абсолютная свобода, величавая, верная себе самой.

[¶16] Spinoza fully satisfied the natural need to regard the world as a system of regularity. Like Leonardo, he saw the highest beauty in it and blessed it. But he also followed in Bruno’s footsteps: if in Bruno the earth floated in the heavens, matter as it were absorbed God and itself became divine, then in Spinoza too nature proves sacred through and through. This shattered the Christian curse that had weighed upon it. The question of freedom, of the relationship between spirit and matter, proved resolved: if I wish to raise my arm and raise it, there is no transition here from spirit to matter. Both acts, desire and action, have a spatial as well as a mental aspect. The human spirit is not a powerless being alien to the world; it is the inner aspect of the human body, commanding all its powers. It is not spirit alone that desires, nor body alone that acts: the human being, like the world, is an indivisible body-spirit.

> Russian: Спиноза вполне удовлетворял естественной потребности – рассматривать мир, как закономерность. Подобно Леонардо, он видел в ней высшую красоту и благословлял ее. Но он шел также и по стопам Бруно: если у того земля поплыла в небесах, материя как бы поглотила бога и сама обожествилась, то и у Спинозы природа вся насквозь оказывается священной. Это разбивало христианское проклятие, тяготевшее над нею. Вопрос о свободе, о взаимоотношении духа и материи, оказывался решенным: если я желаю поднять руку и подымаю ее – то здесь нет перехода от духа к материи, оба акта – желание и действие – имеют как пространственную, так и мысленную сторону. Человеческий дух не чужое миру, бессильное существо, – это внутренняя сторона человеческого тела, располагающая всеми его силами. Хочет не только дух, действует не только тело, человек, как и мир, есть неразрывной телодух.

[¶17] Admittedly, this construction does nothing to save individual freedom of will. The will is no longer absolute impotence, capable of realizing itself only with God’s help; it is a force among other forces, with its spatial, ‘material’ substratum. But what is individual will in the face of the universe? In the first place, in all its manifestations it is evidently determined by the past preceding the individual and by the environment surrounding him, that is, by factors outside the individual. If this affronts the self-feeling of the thinking petty bourgeois, it is no calamity for someone who has outgrown metaphysical individualism. With Voltaire, he will say:

> Russian: Правда, это построение нисколько не спасает индивидуальную свободу воли. Воля больше не абсолютная немощь, которая только помощью бога может осуществиться, она сила среди других сил, она имеет свой пространственный «материальный» субстрат, – но что такое индивидуальная воля перед лицом вселенной? Во-первых, во всех своих проявлениях она очевидно определена до личности протекшим прошлым и личность окружающею средою, т. е. внеличными моментами. Если это оскорбляет самочувствие мыслящего мещанина, то для человека, переросшего метафизический индивидуализм, это еще не беда; вместе с Вольтером он скажет:

[¶18] > ‘Freedom consists in the possibility of acting in accordance with one’s desire, not in the incomprehensible right arbitrarily to have this desire or that.’

> Russian: «свобода заключается в возможности действовать сообразно своему желанию, а не в непостижимом праве произвольно иметь те или другие желания».

[¶19] But there is another tendency in Spinoza, naturally arising from pantheism: the more conscious and rational a person is, the more simply and submissively he brings his desires into conformity with the laws of the great ‘All.’ The human being and humanity are not regarded as a part of nature bearing within itself its own particular law, possessing both the right and the possibility of criticizing and remaking the rest of nature. Such an audacious thought is far from the pious Spinoza. His aim is to reconcile humanity with nature. He does not acknowledge the very existence of suffering. If a person experiences evil, that is his error: from the higher standpoint, the standpoint of the whole, the apparent evil is surely a good. To strive for or ask for something better is unforgivable arrogance on the part of a portion towards the whole. Let the human being surrender himself unreservedly into the hands of the All-God.

> Russian: Но у Спинозы есть и другая тенденция, естественно, вытекающая из пантеизма: чем сознательнее, чем разумнее человек, тем проще и покорнее приводит он свои желания в соответствие с законами великого «Все». Человек и человечество не рассматриваются, как часть природы, носящая в себе свой особый закон, имеющая и право и возможность критиковать и переделывать остальную природу. Далека от благочестивого Спинозы подобная дерзновенная мысль. Его цель примирить человека с природой. Он не признает самого существования страданий. Если человек чувствует зло – это его ошибка, с высшей точки зрения, с точки зрения целого, мнимое зло есть наверное благо. Добиваться или просить лучшего – непростительное высокомерие части в отношении целого. Да предаст себя человек беззаветно в руки Всебога.

[¶20] All the charm, all the emotional power of Spinozism lies in this feeling of the world, in this profound and joyful surrender of oneself to the ocean of the universe. Having risen through an effort of reason to the contemplation of the whole, the human being forgets the fragmented and the particular. The sounds of earth fall silent: roaring, laughter and groans, the din of battles, passionate pleas, desperate protest. On the heights of pantheism all this has become a single majestic chord, a single broad breath of an immeasurable, all-blissful breast.

> Russian: Вся прелесть, вся эмоциональная сила спинозизма заключается в этом мироощущении, в глубокой, радостной отдаче себя мировому океану. Поднявшись усилием разума, до созерцания целого, человек забывает разорванное и частное. Замирают звуки земли: рев, хохот и стоны, шум битв, страстные мольбы, отчаянный протест; на высотах пантеизма все это превратилось в один величественный аккорд, в один широкий вздох неизмеримой всеблаженной груди.

[¶21] Through the pantheists of the Kabbalah and Maimonides, Spinoza is here akin in feeling to the great Jewish poets who created the Psalter.

> Russian: Через пантеистов Каббалы и Маймонида Спиноза роднится здесь с настроениями великих еврейских поэтов, создавших псалтырь.

[¶22] > ‘Blessed is the man whose will is in the law of the Lord, who meditates upon His law day and night. I will love You, O Lord, my strength! The Lord is my stronghold and my refuge, my Deliverer; my God is my rock. In Him I trust; He is my shield, the horn of my salvation and my shelter. I shall call upon the Lord who is worthy of worship, and I shall be saved from my enemies. The agonies of death surrounded me, and torrents of lawlessness terrified me; the chains of hell encircled me, and the snares of death entangled me. In my distress I called upon the Lord and cried out to my God.’

> Russian: «Блажен муж, коего воля в законе Господа, кто о законе Его размышляет день и ночь. Возлюблю Тебя, Господи, крепость моя! Господь – твердыня моя и прибежище мое, Избавитель мой, Бог мой – скала моя; на Него я уповаю; щит мой, рог спасения моего и убежище мое. Призову достопоклоняемого Господа и от врагов моих спасусь. Объяли меня муки смертные, и потоки беззакония устрашили меня; цепи ада облегли меня, и сети смерти опутали меня. В тесноте своей я призвал Господа и к Богу моему воззвал».

[¶23] Admittedly, Jehovah then actively intervenes in the fate of the suppliant, and there follows one of the most magnificent pictures in world poetry:

> Russian: Правда, дальше Иегова активно вмешивается в судьбу молящего и следует одна из грандиознейших картин мировой поэзии:

[¶24] > ‘The earth shook and trembled; the foundations of the mountains quaked and shifted, for God was angry. Smoke rose from His wrath, and devouring fire from His mouth; burning coals fell from Him. He bent the heavens and descended, and darkness lay beneath His feet. And He mounted the cherubim and flew, and sped upon the wings of the wind. And He made darkness His covering; around Him, as a canopy, the darkness of waters and the clouds of the air. Before His radiance His clouds fled. The foundations of the universe were laid bare by Your terrible voice, O Lord, by the breath of the spirit of Your wrath. He stretched out His hand from on high and took me, and drew me out of many waters.’

> Russian: «Потряслась и всколебалась земля, дрогнули и подвиглись основания гор, ибо разгневался Бог; поднялся дым от гнева Его, и из уст Его огонь поядающий; горячие угли сыпались от Него. Наклонил Он небеса и сошел, – и мрак под ногами Его. И воссел на херувимов и полетел, и понесся на крыльях ветра. И мрак сделал покровом Своим, сению вокруг Себя мрак вод, облаков воздушных. От блистания перед Ним бежали облака Его. Открылись основания вселенной от грозного гласа Твоего, Господи, от дуновения духа гнева Твоего. Он простер руку с высоты и взял меня, и извлек меня из вод многих».

[¶25] But consider: this angry God who bends the heavens and makes so much noise to rescue some tiny little creature on the small earth, is he not paltry beside Spinoza’s God, omnipresent, all-embracing, having foreseen everything, whose body is infinite space and whose soul is infinite thought? But this is not enough for Spinoza. In a mathematical-mystical exaltation he declares that the infinity of space and the infinity of thought are only two attributes, two properties of God, and that he possesses an infinite number of such properties. We neither know nor sense the infinity of other worlds unfolding outside thought and space, but they are akin to us, connected with us in God, of whom we are a part. Who knows whether we may not apprehend new worlds, new infinities, new harmonies in what is now incomprehensible, outside space, outside time, outside thought? What is Bruno’s infinity, the universe with its millions of suns, beside the infinity of infinities discovered by the lens-grinder of Amsterdam? A mad sweep of rational reverie, casting into the dust before it the monstrous numbers and staggering fantasies of the madly wise Brahmins. With untroubled brow, with sober eyes, in a dry mathematical form, this man created a God so dizzyingly immense, so far surpassing nature, with which he is at the same time identical, that before this abyss of abysses, this torrent of radiance on whose waves space and time bob like woodchips, the human being loses his sense of self, is swallowed up, disperses. What suffering, personal or social, would not be washed away without a trace in the spiritual bath of this intoxication with infinity? Priests sought to frighten humanity with the terrible omnipotence of the great executioner, the inventor of the torments of hell; they sought to entice it with the goodness of the heavenly father, all in order to lessen the tension of its rebellious, self-asserting will. It was not with malice, nor with love, but with infinity and order that Spinoza crushed human rebellion, and in such a way that the crushed person feels exalted.

> Russian: Но вдумайтесь: этот гневный бог, наклоняющий небо и производящий столько шума для того, чтобы выручить из беды какое-то крошечное твореньице на маленькой земле – не убого ли это, перед лицом бога Спинозы вездесущего, всеобъемлющего, все предусмотревшего, телом которому служит бесконечное пространство, душою – бесконечная мысль? Но Спинозе мало этого: в математико-мистическом подъеме он заявляет, что бесконечность пространства и бесконечность мысли только два атрибута, два свойства бога, а таких свойств у него бесконечное число. Мы не знаем, не чуем бесконечности других миров, развертывающихся вне мысли и пространства, но они родные нам, связаны с нами в боге, которого мы часть. Кто знает, не постигнем ли мы в непостижимом теперь, внепространственном, вневременном, внемыслимом – новые миры, новые бесконечности, новые гармонии? Что такое бесконечность Бруно, вселенная с ее миллионами солнц перед бесконечностью бесконечностей, открытою шлифовальщиком стекол из Амстердама? Безумный размах рациональной грезы, в прах низвергающий перед собою чудовищные цифры, умопомрачительные фантазии безумно мудрых брахманов. С невозмутимым челом, с трезвыми глазами, в сухой математической форме этот человек создал бога, столь головокружительно-огромного, столь превосходящего природу, – с которой он и тождественен в то же время, – что человек перед этой бездной бездн, перед этим потоком сияния, на волнах которого, как щепочки, качаются пространство, время, – теряет самочувствие, поглощается, рассеивается. Какое страдание, личное или общественное, не омоется бесследно в бане духовной этого опьянения бесконечностью? Священники хотели запугать человека грозным всемогуществом великого палача, изобретателя адских мук, хотели прельстить ого благостью небесного отца, все для того, чтобы уменьшить в нем напряжение бунтарской, самоутверждающей воли. Не злобой, не любовью, а бесконечностью и порядком придавил Спиноза человеческий бунт, да еще так, что придавленный чувствует себя возвеличенным.

[¶26] As we bow before the genius, wisdom, and sincerity of the great Jewish teacher, one of history’s most colossal and influential figures, one of Jewry’s most precious gifts to humanity, as we bow before his holiness, we must not at the same time forget the enormous danger concealed in his teaching. The poison of the old religions will be outgrown; before our very eyes it is becoming ever more harmless. But Spinoza’s poison ripens slowly: it has no room to spread alongside torments too acute and struggles too furious. Yet will it not manifest itself with the first tranquillity, will it not spring up with the first viable shoots of the socialist world? Has humanity not at times fallen to its knees before an infinity akin to itself and an order submissively accepted in a tolerable compromise?

> Russian: Преклоняясь перед гением, мудростью, искренностью великого еврейского учителя, являющегося одним из колоссальнейших и влиятельнейших людей истории, одним из драгоценнейших подарков еврейства человечеству, – преклоняясь перед святостью его, мы не должны в то же время забывать огромной опасности, таящейся в его учении. Яд старых религий будет изжит, он на глазах становится все безвреднее; но медленно зреет яд Спинозы, нет ему простору рядом со слишком резкими муками, слишком яростной борьбой. Но не проявится ли он с первым успокоением, не взойдет ли с первыми жизнеспособными побегами социалистического мира? Не становился ли когда-то человек на колени перед родною ему бесконечностью и покорно принятым в сносном компромиссе порядком?

[¶27] Of course this will not happen. Yet it is possible that, when the petty-bourgeois Kant has long since ceased to be a danger, we shall still have to struggle against Spinoza. Spinoza is the great voice calling for repose, for peace. This voice sounds sweetly and loudly in the ears of one worn out by grief and struggle; but inexorable need drives him with its commanding spur up the stony path, while unsatisfied needs push him onward, groaning and shrieking. Yet the basic needs will be satisfied, want will be cast off the human back, and around us such luxuriant meadows will blossom, filled with the flowers of enjoyment and beckoning us to rest, while the stony path, leading endlessly upward, may grow ever steeper. After the tormenting history we have lived through, we may long so much for peace. Then the great philosophy of universal order will speak tenderly and insinuatingly in its exalted poetry, its hymn to the great Law. It will lend beauty to the voice of the thirst for rest, give strength to the summons of the great spirit of Sloth, the demon of inertia—

> Russian: Конечно – этого не будет, но возможно, что в то время, как мещанский Кант давным-давно перестанет быть опасностью, со Спинозой придется еще бороться. Спиноза – это великий голос, зовущий к успокоению, к миру. Сладко и громко звучит этот голос в ушах измученного горем и борьбою, но властною шпорой гонит его вверх по каменистой тропе неумолимая нужда, толкают, стеная и визжа, неудовлетворенные потребности. Но первые потребности будут удовлетворены, нужда будет сброшена со спины человека, вокруг расцветут такие роскошные луга, полные цветов наслаждения, манящие к отдыху, а каменистая тропа, бесконечно ведущая вверх, становится, быть может, все круче, и, после пережитой мучительной истории, так захочется, быть может, мира. Тогда великая философия вселенского порядка заговорит ласково и вкрадчиво своей возвышенной поэзией, своим гимном великому Закону, она скрасит голос жажды покоя, придаст силу призывам великого духа Лени, демона инерции –

[¶28] And you will hear a voice: ‘Sleep, rest! Lose yourself in my fragrant shade, In the quiet bosom of the green sea!.. Long is your road, a harsh and joyless road… Oh, why condemn this youthful breast To struggle, anguish, and torment! My friend, entrust yourself to the moss’s fragrant velvet: This grove around you is so bright and still, Its moments of oblivion so sweet!’.. You are strong, I know: you have fearlessly borne Struggle, storm, and cares, Yet stronger than open, wrathful forces Is this secret temptation halfway along the road… Onward, then, traveller!.. Believe me, it will only weaken you, This moment of delight, of dreams and peace, And you will sell all you have already done in love For the shameful happiness of stagnation!

> Russian: И услышишь ты голос: «Усни, отдохни! Позабудься в моей благовонной тени, В тихом лоне зеленого моря!.. Долог путь твой, – суровый, нерадостный путь… О, к чему обрекать эту юную грудь На борьбу, на тоску и мученья! Друг мой! вверься душистому бархату мха: Эта роща вокруг так светла и тиха, В ней так сладки минуты забвенья»!.. Ты, я знаю, силен: – ты бесстрашно сносил И борьбу, и грозу, и тревоги, – Но сильнее открытых, разгневанных сил Этот тайный соблазн пол-дороги… Дальше ж, путник!.. Поверь, лишь ослабит тебя Миг отрады, миг грез и покоя, – И продашь ты все то, что уж сделал, любя, За позорное счастье застоя!

## 4. Pantheism · The Spinozists

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/4/#p-N

[¶0] The Spinozists

> Russian: Спинозисты

[¶1] The great German Spinozists of the eighteenth century differ from their teacher in introducing the idea of progress into their worldview. Moreover, each of them is drawn to one or another aspect of the system. As we have seen, the soul of Spinozism is the discovery, to use Avenarius’s term, of a perfect independent: that is, an idea absolutely independent of the world of experience and the vicissitudes of fate, an idea that resolves every vital difference in its own way. Rising to consider phenomena sub specie aeternitatis,[5](#note-5) we become convinced that all perfections are imaginary, that they do not exist in the ‘Whole.’

> Russian: Великие немецкие спинозисты XVIII века отличаются от учителя тем, что вносят в свое миросозерцание идею прогресса. Притом каждому из них ближе та или иная сторона системы. Как мы видели, душой спинозизма открытие, употребляя термин Авенариуса, совершенной индепенденты, т. – е. идеи, абсолютно независимой от мира опыта и превратностей судьбы, идеи, разрешающей своеобразно всякие жизнеразности. Поднявшись до рассмотрения явлений sub specie aeternitatis[5], мы убеждаемся, что все совершенства мнимы, что в «Целом» они не существуют.

[¶2] But Spinozism also:

> Russian: Но кроме того спинозизм:

[¶3] 1) Rejected miracles and a transcendent God, and to a certain extent created a foundation for materialism;

> Russian: 1) отверг чудеса, трансцендентного бога, создал, в известной степени, основание для материализма;

[¶4] 2) Emphasized the objective standpoint, which illuminated all phenomena as law-governed and rational, and rejected subjective, individualistic criticism;

> Russian: 2) подчеркнул объективную точку зрения, освещавшую все явления, как законные и разумные, и отверг субъективную, индивидуалистическую критику;

[¶5] 3) Elevated nature as a living reality, as a living, beautiful manifestation of the absolute. The first aspect especially attracted Lessing. Hegel was latent in the second, but Herder developed this proposition before him. The third drew Goethe to Spinoza’s teaching.

> Russian: 3) поднял природу, как живую реальность, как живое, прекрасное проявление абсолюта. Первое особенно подкупило Лессинга. Во втором таился Гегель, но еще раньше это положение разработал Гердер. Третье привлекло к учению Спинозы Гёте.

[¶6] As is well known, Lessing had not the slightest predilection for anything finished and complete. His famous saying is often repeated: let God keep the truth for himself; I prefer the search for it. It was precisely Lessing’s combative, labouring nature that drove him towards an active worldview, towards a theory of progress. The publication of Reimarus’s Wolfenbüttel Fragments, in which Holy Scripture was subjected to sharp criticism, at least as a historical document, prompted Lessing to oppose the positive religions of his time in the name of a single developing religion. Positive religions, in his words, are merely successive stages in the ascent of reason. Following the Eternal Gospel,[6](#note-6) Lessing regards the Old and New Testaments as stages leading to a pure religion of the spirit. Each stage is satisfactory in its place, but Lessing himself and those whom he calls true Freemasons already stand at the stage of the religion of the spirit and cautiously try to further its triumph. When Lessing speaks in this connection of the ‘education of the human race,’ the anthropomorphic conception of God as educator, first an angry guardian constantly resorting to corporal punishment, then a teacher of truth who acts through love, is of course only a metaphor and a concession to his time. This by no means implies that Lessing was not religious. A distinctive religiosity breathes, for example, from the concluding words of his Erziehung des Menschengeschlechts:[7](#note-7)

> Russian: Лессинг, как известно, не питал ни малейшего пристрастия к чему-либо законченному. Часто повторяется его известное изречение: пусть бог оставит истину себе, я предпочитаю искание ее. Именно боевая, трудовая натура Лессинга толкала его к миросозерцанию активному, к теории прогресса. Издание Волфенбютельских фрагментов Реймаруса, в которых священное писание, но крайней мере в качестве исторического документа, подвергалось острой критике, побудило Лессинга выступить против положительных религий его времени во имя единой развивающейся религии. Положительные религии, по его словам, суть только последовательные ступени восхождения разума. Примыкая к Вечному Евангелию[6], Лессинг рассматривает ветхий и новый заветы, как ступени, ведущие к чистой религии духа. Каждая ступень удовлетворяет на своем месте, но сам Лессинг и те, которых он называет истинными масонами, стоят уже на стадии религии духа и стараются осторожно способствовать ее торжеству. Если Лессинг говорит при этом о «воспитании человеческого рода», то, конечно, антропоморфное представление о боге-воспитателе, который сперва является сердитым дядькой, постоянно прибегающим к телесным наказаниям, потом учителем истины, действующим любовью – есть только метафора и уступка времени. Из этого отнюдь не следует, чтобы Лессинг не был религиозен. Своеобразной религиозностью веет, например, от заключительных слов его «Erziehung des Menschengeschleclits»[7]:

[¶7] > ‘It will come, assuredly it will come, the time of human perfection, when people will do good for the sake of good, rather than for the arbitrary rewards associated with it. Proceed with your imperceptible step, divine providence! Only do not let its imperceptibility drive me to despair; let this not happen even if your steps should temporarily seem to be directed backwards. For it is by no means true that the shortest line is always the straight one!’

> Russian: «Оно придет, несомненно придет время совершенства человека, когда он станет творить добро ради добра, а не ради связанных с ним произвольных наград. Иди своею незаметной стопой, божественное провидение! Только не допусти, чтобы незаметность эта довела меня до отчаяния, пусть не будет этого, даже если шаги твои временно покажутся направленными вспять. Ведь это вовсе не верно, что кратчайшей линией всегда является прямая!»

[¶8] But what is this providence? It is clear that it is not a capricious will intervening from time to time in the course of events and performing miracles. Lessing’s friend Mendelssohn, a deeply religious man, also believed, together with other ‘Enlighteners,’ that providence has a general plan, and that a miracle would violate that plan in a manner unworthy of ‘Higher Providence.’

> Russian: Но что такое это провидение? Что это не капризная воля, вмешивающаяся время от времени в ход событий и производящая чудеса, – это ясно. Друг Лессинга Мендельсон, – глубоко верующий человек, также полагал вместе с другими «просветителями», что провидение имеет общий план, и что чудо явилось бы нарушением такового, унизительным для «Высшего Промысла».

[¶9] Nevertheless, Mendelssohn was greatly distressed when he learned Lessing’s true views, for it turned out that Lessing rejected not only miracles but also a personal God and any transcendent will distinct from the universe and its laws.

> Russian: Мендельсон тем не менее был весьма огорчен, когда узнал истинные воззрения Лессинга, ибо оказалось, что Лессинг отрицал не только чудо, но и личного бога, и всякую волю запредельную, отличную от вселенной и ее законов.

[¶10] When Goethe’s poem ‘Prometheus’ appeared, rejecting a personal God with unheard-of boldness while singing the praises of nature and life, almost all cultured Germany was scandalized. The Romantic Jacobi came to complain to Lessing. Grimacing impatiently, Lessing answered Jacobi:

> Russian: Когда вышло стихотворение Гёте «Прометей», с неслыханной смелостью отвергавшее личного бога и певшее в то же время хвалу природе и жизни, – почти вся культурная Германия была скандализирована. Романтик Якоби приехал жаловаться Лессингу. Досадливо поморщившись, Лессинг отвечал Якоби:

[¶11] > ‘The standpoint from which the poem is written is my own standpoint… Orthodox conceptions of the deity are no longer for me; I cannot digest them. I acknowledge none of it. This poem is directed towards the same end, and I must confess that I like it very much.’

> Russian: «Точка зрения, с которой написано стихотворение, это моя собственная точка зрения… Ортодоксальныя понятие о божестве не для меня больше; я их не перевариваю. Я ничего этого не признаю. К тому же направлено и это стихотворение, и должен сознаться, что оно мне очень нравится».

[¶12] Jacobi:

> Russian: Якоби:

[¶13] > ‘Then you must, of course, agree entirely with Spinoza.’

> Russian: «Тогда вы должны, конечно, вполне согласится со Спинозой».

[¶14] Lessing:

> Russian: Лессинг:

[¶15] > ‘If I must call myself anyone’s follower, I know of no one else.’

> Russian: «Если мне нужно называть себя чьим-либо последователем, то я никого другого не знаю».

[¶16] As the conversation continues, Jacobi admits that he can neither refute Spinoza nor prove his belief in a personal God distinct from the world, but that he resorts to a leap, a salto mortale from the domain of knowledge into that of faith. He asserted that all one had to do was:

> Russian: В продолжение разговора Якоби признается, что не в состоянии ни опровергнуть Спинозы, ни доказать своей веры в отличного от мира, личного бога, но что он прибегает к скачку, к salto mortale из области знания в область веры. Он утверждал, что для этого стоит только:

[¶17] > ‘Assume an elastic position, and it will happen of itself.’

> Russian: «занять эластическую позицию, что это произойдет у вас само собой».

[¶18] Lessing:

> Russian: Лессинг:

[¶19] > ‘Beyond that, a leap is needed, and I cannot trust either my old legs or my heavy head to make it.’

> Russian: «Далее для этого нужен уже прыжок, которого я не могу доверить ни своим старым ногам, ни тяжелой голове».

[¶20] Lessing confessed that the mere thought of an absolute and perfect personal God produced in him such boredom that he became frightened and distressed. It is evident that he accepted Spinoza’s God too only on condition of development. He valued Spinoza’s monism and realism, and placed an exceedingly high value on Spinoza’s idea that all phenomena arise from mechanical forces. But Spinoza’s ‘repose’ was not for him.

> Russian: Лессинг признался, что одна мысль об абсолютном и совершенном личном боге вызывает в нем такую скуку, что ему становится страшно и больно. Очевидно, что и бога Спинозы он принимал только под условием развития. Он ценил в Спинозе его монизм и реализм, он крайне высоко ставил мысль Спинозы о возникновении всех явлений из механических сил. Но «покой» Спинозы был не для него.

[¶21] He found his ideal in eternal striving, in the perpetual overcoming of difficulty. Yet he spoke sharply against dry rationalism:

> Russian: Он находил свой идеал в вечном стремлении, в вечном преодолении трудности. Однако, против сухого рационализма он высказывался резко:

[¶22] > ‘I am against those who regard thought as the primary and most important element and wish to derive everything from it, whereas in reality thinking, including representations, depends on higher principles. Space, movement, and thought depend on a higher power that they are far from exhausting.’

> Russian: «Я против тех, кто смотрит на мысль, как на первичный и важнейший элемент, и желает выводить из нее все, между тем как на самом деле мышление, включая и представления, зависит от более высоких принципов. Пространство, движение, мысль зависят от более высокой силы, которая далеко ими не исчерпывается».

[¶23] Immeasurable power, divided and at the same time one, full of striving towards ever-higher perfection: this is the foundation of Lessing’s philosophy. Schelling’s evolutionary idealism already lives here in latent form, without his excessive flights of fancy.

> Russian: Неизмеримая сила, раздробленная и в то же время единая, полная стремлением ко всему высшему совершенству – вот основа философии Лессинга. В скрытом виде здесь уже живет эволюционный идеализм Шеллинга без его чрезмерной фантастики.

[¶24] Herder’s profoundly aesthetic soul enabled him to take an extremely important step in understanding religion. He wholly rejected the vulgar standpoint of the ‘Enlighteners’ of his time, who regarded religion as a clever invention of priests. Giving extraordinarily ingenious aesthetic and cultural-philosophical interpretations of the myths of Greece, the Bible, and the Gospel, he taught people to regard them as necessary and highly valuable products of popular creativity. In his eyes all serious poetry was religious, while myths, worship, hymns, and dogmas were the purest poetry. In accordance with the foundations of Spinozism and in anticipation of Hegel, he regarded the manifestations of the spirit of particular epochs and nations as objectively necessary stages in the development of spirit. They must be understood, not condemned. Herder’s own religious philosophy amounted to a distinctive Spinozism. He skilfully combined Lessing’s idea of progress with Spinoza’s theory of perfection. Yes, epochs succeed one another; spirit ascends on earth towards ever greater purity, freedom, and fullness. But this does not mean that the whole movement is merely a means towards a perfection lost in the distance:

> Russian: Глубоко эстетическая душа Гердера дала ему возможность сделать крайне важный шаг в деле понимания религии. Он совершенно отверг вульгарную точку зрения «просветителей» его времени, считавших религию хитрой выдумкой жрецов. Давая необыкновенно остроумное эстетическое и культурно-философское толкование мифам Греции, библии и евангелию, он учил смотреть на них, как на необходимые и высоко ценные продукты народного творчества. Всякая серьезная поэзия была в его глазах религиозной, а мифы, культ, гимны, догмы – чистейшей поэзией. Проявление духа отдельных эпох и наций он считал, согласно основам спинозизма и предвосхищая Гегеля, за объективно необходимые ступени развития духа. Не порицать их надо, а понимать. Собственная религиозная философия Гердера сводилась к своеобразному спинозизму. Он искусно соединил прогрессивность Лессинга и теорию совершенства Спинозы. Да, эпохи сменяют одна другую, дух восходит на земле ко все большей чистоте, свободе и полноте. Но это не значит, чтобы все движение было лишь средством к теряющемуся в отдалении совершенству:

[¶25] > ‘Every individual stage of development must be not only a means of reaching the next, but also an end. All the deity’s means are ends, and all its ends are means of attaining higher ends. The goal of the human race is humanity and happiness in a given place and in a given measure, corresponding to the given, definite, particular link in the chain of existence that runs through the whole race!’

> Russian: «Всякая отдельная ступень развития должна быть не только средством достигнуть следующей, но также и целью. Все средства божества суть цели, и все цели его суть средства достигнуть более высоких целей. Целью человеческого рода является человечность и счастье в данном месте и в данной мере, соответственно данному, определенному, особенному члену той цепи существования, которая тянется через весь род!»

[¶26] At the same time, Herder’s synthetic mind could not reconcile itself to Spinoza’s starkly Judaic opposition between God’s greatness and humanity’s insignificance:

> Russian: Вместе с тем синтетический ум Гердера не мирился с иудейски-резким противопоставлением величия бога и ничтожества человека у Спинозы:

[¶27] > ‘The power that thinks and acts in me is by its nature an eternal power just like that which binds the suns and stars… Every being is equal to itself and is an indivisible concept.’

> Russian: «Сила, которая мыслит и действует во мне, по своей природе, такая же вечная сила, как и та, которая связывает солнца и звезды… Всякое бытие равно себе и есть неделимое понятие».

[¶28] For Herder, every individuality is valuable, but for the growth of personality and its happiness:

> Russian: Всякая индивидуальность ценна по Гердеру, но для роста личности и ее счастья

[¶29] > ‘There must be interaction between individuals, and the means of cultivation already acquired must be transmitted from generation to generation.’

> Russian: «должно существовать взаимодействие между индивидуумами и должна происходить передача от поколения к поколению уже добытых средств к образованию».

[¶30] Goethe’s attitude to the religion of a personal God is best expressed in his famous letter to Lavater:

> Russian: Отношение Гёте к религии личного бога лучше всего выражено в знаменитом письме его к Ляфатеру:

[¶31] > ‘I leave you the happiness of enjoying everything in a single individuality,’ Goethe writes. ‘I am glad for your sake that earlier times have bequeathed you an image to which you can transfer everything of your own, in which you can reflect yourself as in a magnifying mirror, and, in its person, worship yourself. (Compare Feuerbach. A. L.) But I must call it unjust robbery when you pluck from the millions of birds beneath the sky their feathers, which you regard as usurped, in order to adorn with them all your one bird of paradise. In our eyes this is vexing and intolerable, for we, disciples of the truth discovered by human beings for human beings, are all sons of God and wish to honour him in all his children… For you there is nothing more beautiful than the Gospel; I find thousands of pages written by people of ancient and modern times just as beautiful and just as necessary for humanity.’

> Russian: «Я уступаю тебе счастье наслаждаться всем в одной индивидуальности», пишет Гёте: «я рад за тебя, что старые времена оставили тебе в наследство образ, на который ты можешь перенести все твое, отразить себя в нем, как бы в увеличивающем зеркале, и молиться в лице его себе самому (Ср. Фейербах. А. Л.). Но я должен назвать несправедливым грабежом, что ты вырываешь у миллионов птиц под небом их по-твоему узурпированные перья, чтобы украсить всеми ими одну только твою райскую птицу. Это досадно и нестерпимо в наших глазах, ибо мы, ученики истины, открытой людьми для людей, мы все сыны бога, и хотим чтить его во всех его детях… Для тебя нет ничего прекраснее евангелия, а я нахожу столь же прекрасными и столь же необходимыми для человечества тысячи страниц, написанных людьми старого и нового времени».

[¶32] The beauty of nature is, for Goethe, the true revelation of God; yet he by no means identified God with nature. For him God was not a person, but something much greater. Lange says of this:

> Russian: Красота природы, вот для Гёте истинное откровение бога, однако он отнюдь не отождествлял его с природой. Бог не был для него личностью, но он был чем-то гораздо большим. Ланге говорит об этом:

[¶33] > ‘Goethe took care not to understand Spinoza’s God as an abstract concept, that is, as a zero, since this God is rather the supremely real, active One, saying to itself: “I am that which exists and will be all that I shall be in every change of my manifestation.” As resolutely as Goethe recoiled from the Newtonian God who only “moves” the world “from outside,” so resolutely and firmly did he hold to the divinity of the inward, unitary being that merely appears as the world to its creatures, human beings, whereas in its true essence it stands above every representation formed by its creatures.’

> Russian: «Гёте остерегался понимать бога Спинозы как абстрактное понятие, т. е. как нуль, так как этот бог есть скорее всереальнейшее, деятельное единое, говорящее себе: „Я есмь сущий и будущий всем, чем буду во всех изменениях моего явления“. Как решительно Гёте отвращался от ньютоновского бога, который лишь „снаружи движет“ мир, так же решительно и крепко держался он за божественность внутреннего, единого существа, которое своим творениям – людям – лишь кажется миром, между тем как по своей истинной сущности оно стоит выше всякого представления своих творений».

[¶34] If in ‘Prometheus’ he proudly rejects the old personal God’s claims to dominion over humanity, his attitude to God revealing himself in nature is quite different: ‘To recognize God in his revelations is the greatest happiness on earth.’ Goethe defines his religious feeling thus: ‘Grateful devotion to the divine source of everything good and true, which surpasses our understanding; an ascent towards it in prayer that it may grant us a pure heart and great thoughts.’

> Russian: Если в «Прометее» он горделиво отвергает претензии старого личного бога на господство над человеком, то отношение его к богу, открывающему себя в природе – совсем иное: «Узнавать бога в его откровениях, это – величайшее счастье на земле». Свое религиозное чувство Гёте определяет так: «благодарная преданность превосходящему наше понимание божественному источнику всего доброго и истинного, возвышение к нему в молитве даровать нам чистое сердце и великие мысли».

[¶35] For Goethe, God is beautiful in nature and in the human being, though less in the individual than in humanity. Goethe wrote to Schiller: ‘Only in all human beings together does the human live.’

> Russian: Бог прекрасен для Гёте в природе и человеке, не столько притом в отдельном человеке, сколько в человечестве. Гёте писал Шиллеру: «Только во всех людях вместе живет человеческое».

[¶36] Goethe therefore required the individual to be capable of rising above himself and, when necessary, sacrificing himself for the whole.

> Russian: Поэтому Гёте требовал от личности умения стать выше себя и, в случае надобности, жертвовать собою для целого.

[¶37] ‘For as long as you do not possess This “Die and become!” You are only a gloomy guest Upon the dark earth.’[8](#note-8)

> Russian: «Denn solang du das nicht hast, Dieses Stirb' und Werde! Bist du nur ein trüber Gast Auf der dunklen Erde».[8]

[¶38] None of this contradicted Goethe’s fundamental realism in the least. He dreamed of a humanity free of superstition and concern for the beyond, devoted to triumphant labour, to adorning the earth, to deepening and expanding its collective happiness.

> Russian: Все это нисколько не противоречило коренному реализму Гёте. Он мечтал о человечестве, свободном от суеверий и от забот о потустороннем, отдавшемся победоносному труду, украшению земли, углублению и расширению своего коллективного счастья.

[¶39] Part Two of Faust sums up Goethe’s wisdom in these words:

> Russian: Второй Фауст суммирует мудрость Гёте в таких словах:

[¶40] Mad is he who fixes his gaze on an unearthly world, Seeking his likeness above the heavens! Let him plant his feet more firmly on the earth And take a better look around! For the wise, the world is alive, not mute or blind or deaf; And what have mortals to do with eternity? Let him boldly make use of what is within his reach, And walk joyfully in the earth’s beautiful day.

> Russian: Безумец, кто вперит в мир неземной свой взор, Ища подобия себе над небесами! Пусть крепче на земле становится ногами И лучше оглядится вкруг! Для мудреца мир жив, не нем, не слеп, не глух; До вечности ж какое смертным дело? Доступным для него пусть пользуется смело – И ходит радостно в земном прекрасном дне.

[¶41] Hearing these courageous words, the old woman Care hastens away from Faust. While the black Lemures dig his grave, he thinks only of the gigantic works he has undertaken: he is wholly absorbed in labour that knows no bounds, wholly in people, wholly in the future.

> Russian: Услыша эти полные отваги слова, старуха Забота спешит отойти от Фауста. Когда черные Лемуры копают ему могилу, он думает лишь о грандиозных работах, которые предпринял, он весь в незнающем границ труде, весь в людях, весь в будущем.

[¶42] Here millions will find Work opened to them, not secure, no, but free, And fertility will be given to the desolate waste. And soon people and herds Will settle here; with lively labour The valley’s beauty will be quickened, Won through diligent, daring toil; And here an earthly paradise will bloom for people; While beyond, let the waves rage and the sea howl! But the moment it rushes away, at that same moment We shall wrest its dominion from it… Yes, to give oneself to this work with all one’s soul Is the summit of earthly wisdom. Only he deserves life and freedom Who has won them in battle every day, like a warrior.

> Russian: Для миллионов будет тут Открыт, – не верный, нет, – зато свободный труд, И плодородие дано глухой пустыне. И скоро люди и стада Здесь поселятся, бойким делом Долины оживится красота, Добытая трудом усердным, смелым: И зацветет земной здесь людям рай; А там, – бушуй волна, и море завывай! Но чуть лишь прочь, оно умчится, – в то ж мгновенье Отнимем мы его владенье… Да! Делу этому отдаться всей душой, – Вот верх премудрости земной. Тот жизни и свободы лишь достоин, Кто с бою добывал их каждый день, как воин.

[¶43] The aged Faust arrives at optimism, that very optimism which, in Mephistopheles’ opinion, always brings stagnation and regression with it and delivers the human being into his clutches, the clutches of the spirit of disenchantment and sloth. And what happens? The devil has not won! This is optimism, a positive resolution of the world’s problem, but it is at the same time historical consciousness, activity, collectivism: the only worldview at once full of joy and uninfected by stupefying contentment. A person who dies with such thoughts essentially knows no death.

> Russian: Старик Фауст приходит к оптимизму, тому самому оптимизму, который, по мнению Мефистофеля, всегда ведет с собой застой и регресс, отдает человека в лапы ему, духу безочарования и лени. И что же? Чорт не победил! Это оптимизм, это положительное решение мировой проблемы, но это в то же время историзм, активность, коллективизм, единственное миросозерцание, в одно и то же время, полное радости и не зараженное отупляющим довольством. Человек, умирающий с такими мыслями, в сущности не знает смерти.

[¶44] Particular obscurities in Goethe’s thought, his inability and unwillingness to put a fully resolute end to the pantheistic remnants of the phantom of God, particular contradictions, must not conceal from us the fact that in him we possess one of the glittering links connecting pantheism with the philosophy of labour and humanity.

> Russian: Отдельные неясности мысли Гёте, неумение и нежелание его со всей решимостью покончить с пантеистическими остатками призрака бога, отдельные противоречия не должны скрывать от нас того факта, что в нем мы имеем одно из сверкающих звеньев, связующих пантеизм с философией труда и человечества.

[¶45] * * *

> Russian: * * *

[¶46] Spinozism, which had blossomed so luxuriantly in Germany at the end of the eighteenth century, had begun, with Stosch, to turn towards materialism, outlining the psychophysiological parallelism destined for so brilliant a future. But the principal philosophical forces of the late eighteenth and early nineteenth centuries followed a different course.

> Russian: Спинозизм, столь роскошно распустившийся в Германии в конце XVIII века, вместе со Штошом поворачивал было к материализму, намечая тот психо-физиологический параллелизм, которому предстояла столь блестящая будущность. Но главные философские силы конца XVIII и начала XIX века пошли по другому руслу.

[¶47] Kant admittedly insisted on a purely scientific and empirical investigation of the world’s phenomena, but at the same time destroyed the equality of the spiritual and the material to which the more realistically inclined Spinozists adhered. The thing-in-itself, the noumenal essence disclosed in phenomena, attracted all attention to itself. Kant had already placed such interesting things there as a God guaranteeing the victory of good over evil, an absolutely free personality, and so forth. Admittedly, Kant considered these interesting spheres inaccessible to pure reason, but practical reason had access to them. Given the infancy of industry in the Germany of that time, the weak development of natural science, the widespread cultivation of speculation and reverie, and the political and social stunting of human practice, interest in exact knowledge, in the study of phenomena, naturally yielded to speculation about the essence manifesting itself in them, which even in Kant proves akin to ‘our’ spirit.

> Russian: Кант, правда, настаивал на чисто научном и эмпирическом исследовании мироявлений, но в то же время разрушил ту равноправность духовного и материального, за которую держались более реалистически настроенные спинозисты. Вещь в себе, нуменальная сущность, открывающаяся в явлениях, привлекла к себе все внимание. Уже Кант поместил там такие интересные вещи, как бога, гарантирующего победу блага над злом, абсолютно свободную личность и т. п. Правда, Кант считал эти интересные сферы недоступными для чистого разума, но зато разум практический был туда вхож. При младенческой индустрии тогдашней Германии, при слабом развитии естествознания, при широком развитии умствований и мечтательности и политической и общественной заморенности человеческой практики, – интерес к точному знанию, к изучению феноменов, естественно, уступил место спекуляциям относительно проявляющейся в них сущности, которая уже и у Канта оказывается родною «нашему» духу.

[¶48] Spirit is made the foundation of philosophical thinking about the world in Germany, while England and especially France turn to the investigation of matter, atoms, and their movement in space.

> Russian: Дух кладется в основу философского мышления о мире в Германии, в то время как Англия и в особенности Франция переходят к исследованию материи, атомов и их движения в пространстве.

## 5. Idealism · Kant

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/5/#p-N

[¶0] Kant

> Russian: Кант

[¶1] Kant encountered all sorts of difficulties whenever he touched on religion. The powers that be forbade him to unsettle the peacefully believing Germans. Today, however, Kant has indisputably become the principal support of religious consciousness, at least in educated and thinking circles. The latest pragmatism is unquestionably a renewal of Kant. Every religious modernism, unless it gambles on mystical madness (and that is a poor gamble), but instead wishes to reconcile ‘faith with science,’ will return again and again to the great bourgeois of Königsberg.

> Russian: Кант наталкивался на всякие неприятности, когда касался религии. Власти предержащие запрещали ему смущать мирноверующих немцев. Теперь же Кант бесспорно стал главной опорой религиозного сознания, по крайней мере, в кругах просвещенных и мыслящих. Новейший прагматизм есть, несомненно, обновление Канта. Всякий религиозный модернизм, если только он не спекулирует на мистическое безумие (а это плохая спекуляция), а хочет примирить «веру с наукой», вновь и вновь будет обращаться к кенигсбергскому великому мещанину.

[¶2] Kant can be properly understood only in connection with the history of the bourgeoisie. At the end of the eighteenth century, the bourgeois came to define himself: he began thoroughly demolishing the foundations of the old feudal society[9](#note-9) and proclaiming the rights of the free individual, for the freely producing and freely competing individual is, after all, the free essence of the bourgeois. In buoyant periods, when the future opens before him, the bourgeois is always a critic of every obscurity and prejudice, a nihilist who will acknowledge nothing but the individual and his advantage; the bourgeois is a nihilist and an anarchist. When he is cheerful and confident, it seems to him that individuals, once granted freedom, will be able to arrange their lives harmoniously, following the laws of reason and the laws of economics: egoism, in his opinion, is an entirely sufficient guide. In practice, however, the bourgeois very soon notices that this is not so. The petty bourgeois notices it before the others. While his successful competitor, riding on his back, continues to praise the principles of free competition, he himself, squeezed out, ruined, and exploited, begins to cry out against unbridled individualism and demand a universally binding morality, protective laws, a religion that restrains the individual’s appetites, and so forth. Later, the upper strata join this tendency of the lower bourgeois strata, partly because they themselves experience the dangers of competition, and partly because they fear the proletariat, which draws the most unpleasant conclusions from the bourgeoisie’s youthful amoralism.

> Russian: Кант может быть настоящим образом понят лишь в связи с историей мещанства. Мещанин в конце XVIII века пришел к своему самоопределению: он начал преосновательно разрушать устои старого феодального общества[9] и провозглашать права свободной личности, ибо свободно производящая и свободно конкурирующая личность – это ведь свободная суть мещанина. Мещанин в жизнерадостные эпохи, когда будущее открывается перед ним, всегда критик всяких туманов и предрассудков, нигилист ничего не желающий знать, кроме личности и ее пользы, мещанин – нигилист и анархист. Когда он светло и бодро настроен, ему кажется, что индивиды, раз им предоставлена свобода, сумеют гармонично устроиться, следуя законам разума и законам экономии: эгоизм, по его мнению, вполне достаточный руководитель. Однако, на практике мещанин весьма быстро замечает, что это не так. Раньше других замечает это мелкий мещанин. В то время, как удачливый конкурент, сидя на его спине, продолжает восхвалять принципы свободной конкуренции, он – теснимый, разоряемый, эксплоатируемый – начинает вопить против необузданного индивидуализма, требует общезначимой морали, покровительственных законов, сдерживающей аппетит личности религии и т. п. Позднее к этой тенденции мещанских низов присоединяются и верхи, частью испытывая и сами опасность конкуренции, частью же боясь пролетариата, который делает самые неприятные выводы из юношеского аморализма буржуазии.

[¶3] Kant embodied the transition from the Enlightenment, with its faith in freedom and humanity’s natural inclinations, and its hostility to decrepit dogmatism, to ‘moralism,’ to a renewed elevation of the principle of ‘virtue’ above everything else. Kant’s critical doctrine places him alongside Diderot; Kant’s categorical imperative and God coincide with Robespierre’s inviolable law of the state and Supreme Being. We must confine our general characterization of Kant to these lines, hoping to devote a separate study to him.[10](#note-10) What matters for us is to examine two sets of Kant’s ideas, which are of course closely interconnected: his doctrine of humanity and his doctrine of God.

> Russian: Кант отразил собою переход от просвещения с его верой в свободу и естественные наклонности человека, с его враждой к дряхлому догматизму, к «морализму» – к новому превознесению над всем принципа «добродетели». Критическое учение Канта равняет его с Дидро, категорический императив и бог Канта совпадают с непреложным государственным законом и Верховным Существом Робеспьера. Мы вынуждены ограничиться этими строками для общей характеристики Канта, надеясь посвятить ему особый этюд[10]. Нам важно рассмотреть две серии идей Канта, тесно связанные, конечно, между собою: его учение о человечестве и его учение о боге.

[¶4] The doctrine of humanity. In the first period of his activity, Kant was close to optimism concerning humanity, to the hopeful ideas of Helvétius or Condorcet. In 1764 he published ‘Observations on the Feeling of the Beautiful and the Sublime.’[11](#note-11) Here he bases all his hopes for humanity’s moral renewal on the feeling for beauty and human dignity inherent in people (aesthetic morality). He is not, in this connection, afraid of the actual diversity of human feelings: morality for him is a psychological phenomenon, and its forms and development depend, in his opinion, on ‘sex, age, education, form of government, climate, and race.’

> Russian: Учение о человечестве. В первый период, своей деятельности Кант был близок к оптимизму относительно человечества, к светлым идеям Гельвеция или Кондорсэ. В 1764 г. он издал сочинение «Beobachtungen über das Gefühl des Schonen und Erhabenen»[11]. Здесь он основывает все свои надежды относительно нравственного обновления человечества на присущем людям чувстве красоты и человеческого достоинства (эстетическая мораль). Он не боится при этом фактического разнообразия человеческих чувств, мораль для него явление психологическое, ее формы и развитие зависят, по его мнению, от «пола, возраста, воспитания, образа правления, климата и расы».

[¶5] But time passed. The course of events in France, and indeed in Europe generally, destroyed faith in the bourgeois individual’s inherently good feelings, in the complete ‘purposiveness’ of freedom; and since Kant naturally identified the bourgeois individual with the human being, he became disillusioned with people.

> Russian: Но время шло. Ход событий во Франции, да и вообще в Европе, разрушил веру в исконно добрые чувства мещанина – в полную «целесообразность» свободы, а так как для Канта мещанин естественно отождествлялся с человеком, то Кант разочаровался в людях.

[¶6] The proletariat is bound into a certain unity insofar as it already represents combined labor, socialized production. The bourgeois, by contrast, represents either fragmented labor (handicraft) or individual appropriation that has grown parasitically upon socialized labor. Thus, when bourgeois individuals wish to create their own society, they need an external bond of an extrasocial kind: law and morality, the state and God.

> Russian: Пролетариат связан в некоторое единство постольку, поскольку уже сейчас он является представителем объединенного труда, обобществленного производства. Мещанин же либо представляет собою разъединенный труд (ремесло), либо индивидуальное присвоение, чужеядно наросшее на обобществленном труде. Поэтому, когда мещане хотят создать свое общество – им нужна внешняя связь внеобщественного характера: закон и мораль, государство и бог.

[¶7] In the last decades of the eighteenth century, Kant developed his supra-empirical morality. Humanity now turns out to be a lazy and fainthearted race; the human character is ‘stupidity with an admixture of malice’! Human beings are ‘an accursed race.’ But Kant’s great mind, analyzing the struggle among people, discerned that this very struggle, without their knowing it, creates an unquestionably better future. He came close to certain propositions of scientific socialism, which likewise derives humanity’s economic growth in part from the destructive internecine struggle of individuals and classes. Kant now considers the individual’s situation hopeless, but he hopes for the progress of the species.

> Russian: В последние десятилетия XVIII столетия Кант развил свою сверх-эмпирическую мораль. Человечество оказывается теперь ленивой и малодушной расой; характер человека есть «тупость с примесью злобы»! Люди – «проклятая раса». Но великий ум Канта, анализируя междучеловеческую борьбу, прозрел, что именно эта борьба, бессознательно для людей, творит будущее, бесспорно лучшее. Он близко подошел к некоторым положениям научного социализма, который экономический рост человечества выводит также отчасти из разрушительной междоусобной борьбы индивидов и классов. Кант уже считает безысходным для индивида его положение, но он надеется на прогресс вида.

[¶8] In ‘Ideas toward a Universal History,’ he develops this thought in a highly interesting way. The human being takes shape, grows, and attains fullness of existence only gradually, in the life of the species. One generation begins where another leaves off. For the individual, however, this progress brings much suffering and little consolation. This is very similar to certain ideas of Marx (for example, in his famous remarks on Malthus and Ricardo[12](#note-12)).

> Russian: В «Идеях ко всеобщей истории» он развивает эту мысль весьма интересно. Человек собирается, растет, достигает полноты существования лишь постепенно в жизни вида. Одно поколение начинает там, где кончает другое. Для индивида же этот прогресс несет много муки и мало утешения. Это очень похоже на некоторые идеи Маркса (напр., в знаменитых замечаниях его о Мальтусе и Рикардо[12].

[¶9] But there is a difference, too: Marx the socialist considers it entirely possible for the individual to identify with the species and live its life; Kant, however, does not point to this psychological way out. Kant does not say: the development of the species is naturally the individual’s goal. No, he says: happiness therefore cannot be the individual’s goal; he must merely try to become worthy of happiness! Personal moralism in place of social aestheticism! Yet Kant does not count very much on morality either, but rather on the mechanical result of struggle:

> Russian: Но есть и разница: социалист Маркс считает для индивида вполне возможным отожествить себя с видом, жить его жизнью; Кант же не указывает этого психологического исхода. Кант не говорит: целью индивида естественно служит развитие вида, – нет, он говорит: таким образом счастье не может быть целью индивида, он должен лишь стараться стать достойным счастья! Вместо общественного эстетизма – личный морализм! Но и на мораль Кант не очень рассчитывает, а больше на механический результат борьбы:

[¶10] > ‘Living together, people wage an unceasing struggle with one another. They need one another, but their ambition and greed give rise to struggle: a struggle among individual persons and among states. This struggle is necessary, for otherwise the race would perish through inactivity and its capacities would not develop. Trees in a forest try to deprive one another of light and air, but in doing so they compel one another to seek light and air in higher regions, and thus acquire their beautiful, tall, and slender growth. All culture and art, every social order, is a product of antisocial tendencies whose mutual struggle compels people to submit to order and develop nature’s gifts to their full perfection.’

> Russian: «живя вместе, люди ведут друг с другом непрерывную борьбу. Они нуждаются друг в друге, но их честолюбие и корыстолюбие вызывают борьбу – борьбу отдельных индивидуумов и государств. Эта борьба необходима, ибо, в противном случае, благодаря покою, род погиб бы и способности его не получили бы развития. Деревья в лесу стараются лишить друг друга света и воздуха, но этим они принуждают друг друга искать света и воздуха в более высоких областях и приобретают, благодаря этому, красивый, высокий и стройный рост. Всякая культура и искусство, всякий социальный порядок есть продукт антисоциальных тенденций, взаимная борьба которых принуждает людей подчиняться порядку и развить дары природы в полном совершенстве».

[¶11] This worldview, so ‘bleak’ for the bourgeois individual, cannot long be maintained by the bourgeoisie. The proletariat, however, modifies it in the sense that, as a conscious class whose interests coincide with those of the development of the species, it distinguishes itself from the social forces that serve progress only unconsciously. For the past, however, Kant’s construction is on the whole acceptable.[13](#note-13)

> Russian: Это миросозерцание, столь «беспросветное» для мещанского индивида, не может надолго быть удержано мещанством. Пролетариат же изменяет его в том смысле, что себя, как сознательный класс, интересы которого совпадают с интересами развития вида, он выделяет из числа стихий социальных, лишь бессознательно служащих прогрессу. Для прошлого же, в общем, построение Канта приемлемо[13].

[¶12] But Kant himself, occupied with the individual’s fate and with the present, nevertheless had to find some other way out besides the historical one. Apart from the future, however, there is only one way out of reality: into the supernatural. And Kant entered upon Calvin’s path, as was to be expected. The consideration that the goals of the species must somehow be imposed on the individual served as the transition to pure moralism, to the elaboration of inflexible rules of conduct that would direct the bourgeois individual’s predatory and vicious soul onto the true path, and to the enormous labor of justifying, exalting, and strengthening these rules. What for the proletarian, for the human being of the new social cooperation, is a free aesthetics, the natural result of his social feelings, is for the bourgeois individual something incomprehensible and mysterious, imposed on him from outside and in no way connected with his living personality. Høffding, who gave an excellent analysis of the evolution of Kant’s moral views in his work ‘The Development of Kantian Ethics,’[14](#note-14) says of this:

> Russian: Но сам Кант, занятый судьбой индивида и настоящим, должен был все же найти другой исход, кроме исторического. Но, кроме будущего, из действительности есть лишь один выход: в сверхъестественное. И Кант вступил на путь Кальвина, чего надо было ожидать. Переходом к чистому морализму, к выработке неукоснительных правил поведения, которые бы направили на истинный путь хищную и порочную душу мещанина и к огромной работе оправдания, возвеличения и усиления этих правил, – послужило соображение о необходимости навязать каким-то образом индивиду цели вида. То, что для пролетария, для человека нового общественного сотрудничества, является свободной эстетикой, естественным результатом его социальных чувств, для мещанина есть нечто непостижимое, таинственное, навязываемое ему извне, ничем с его живой личностью несвязанное. Геффдинг, давший Прекрасный анализ эволюции моральных взглядов Канта в своем сочинении «Entwickelungsgang der Kant. Ethik»[14], говорит об этом:

[¶13] > ‘The sublime, absolute, unconditional character that the moral law acquires in Kant’s eyes, in contrast to the individual’s sensuous nature and limited capacity, is naturally explained by the fact that this law is the goal of the species manifesting itself in the consciousness of the separate individual. This is the wondrous aspect of the moral law, as of all other instincts of the species.[15](#note-15) The great contrast that, in Kant’s opinion, exists in history between the individual’s goal and the goal of the species prompted him to recognize an equally sharp distinction between the moral law and all the empirically given elements of human nature.’

> Russian: «Возвышенный, абсолютный, безусловный характер, который моральный закон получает в глазах Канта, в противоположность чувственной природе и ограниченной способности индивидуума, естественно объясняется тем, что этот закон есть цель рода, которая проявляется в сознании отдельного индивидуума. В этом чудесная сторона морального закона, как и всех других родовых инстинктов[15]. Большой контраст, который, по мнению Канта, существует в истории между целью индивидуума и целью рода, побуждал его признать не менее резкое различие между моральным законом и всеми эмпирически данными элементами человеческой природы».

[¶14] The bourgeois individual’s lack of social feeling thus had to be compensated for by morality.

> Russian: Недостаток социального чувства мещанина должен был, таким образом, быть замещен моралью.

[¶15] Without dwelling here on a detailed analysis of Kantian morality, now built upon complete distrust of the natural human being, let us note that, in order to exalt the categorical imperative, that excellent assistant to the police and the law, Kant took pains to secure its autonomy. The bourgeois individual, gripped in the iron vise of the social interest, had to feel himself a ‘free’ person. This is one of the amusing antinomies of the bourgeoisie. But once again this position is untenable. Despite all the assurances that the autonomous individual invariably ‘autonomously submits’ to morality, there was little hope of this in the empirical world; in serious cases Kant did not, of course, disdain harsh measures of a police character either. Thus he teaches:

> Russian: Не останавливаясь здесь подробно на анализе Кантовской морали, построенной уже на почве полного недоверия к естественному человеку, отметим, что, ради возвеличения категорического императива, этого прекрасного помощника полиции и закона, Кант старательно обеспечил его автономность. Надо было, чтобы мещанин, взятый в железные тиски общественного интереса, чувствовал себя «свободной» личностью. Это одна из забавных антиномий мещанства. Но на этой позиции опять-таки нельзя держаться. Несмотря на все уверения, что автономная личность непременно «автономно подчиняется» морали – надежда на это в эмпирическом мире была слаба, Кант не брезговал, конечно, в серьезных случаях и крутыми мерами полицейского характера. Так он учит:

[¶16] > ‘Punishment must be imposed not as a means of promoting the good of society or of the criminal himself, but solely because the criminal willed his act. We would be regarding a human being as a means, as a thing, if we wished to base punishment on anything other than retribution (!). Retribution is a categorical imperative (!). Punishment should not be carried out in order to produce a benefit; rather, it must be carried out however great the harm that may follow. If a people were preparing to migrate elsewhere, they would first have to execute their murderers.’

> Russian: «Наказание должно присуждаться не в качестве средства споспешествовать благу общества или самого преступника, а исключительно только-потому, что преступник желал своего поступка. Мы смотрели бы на человека, как на средство, как на вещь, если бы пожелали положить в основание наказания что-нибудь иное, кроме возмездия (!). Возмездие – категорический императив (!). Не следует приводить в исполнение наказания для того, чтобы принести этим пользу; но его должно привести в исполнение, как бы ни был велик тот вред, который может последовать за этим. Если бы народ собирался переселиться куда-нибудь, он должен был бы раньше казнить убийц».

[¶17] But all these ingenious interweavings of the autonomous categorical imperative with corporal punishment and the death penalty yielded nothing new. Morality supplements the police; it performs police duty there, in the recesses of the soul, in the details of everyday life, in short, in those regions that the authority enforcing the law cannot penetrate. This is why autonomous morality in Kant, as in Calvin and even Robespierre, needed one further support: God. For God knows and perceives everything, judges everything, punishes and rewards. The bourgeoisie needs a strong authority in the sphere of hidden things as well, in the moral sphere; and here God is indispensable.

> Russian: Но все эти хитроумные сплетения автономного категорического императива с телесными наказаниями и смертной казнью не давали ничего нового. Мораль дополняет полицию, она несет полицейскую службу там, в тайниках души, в мелочах повседневного, словом, в областях, куда не может проникнуть власть, блюдущая закон. Вот почему автономная мораль у Канта, как у Кальвина и даже Робеспьера, нуждалась еще в одной опоре: в боге. Ибо бог все знает и ведает, все судит, карает и награждает. Мещанству нужна сильная власть также и в области сокровенного, в моральной области, а тут без бога не обойдешься.

[¶18] Empirical reality, it is true, contradicts at every turn the tales of the justice of the world’s ruler; but surely we can postulate a ‘correction’ beyond the grave, or in the world beyond generally, to the absurdity of our actual existence! Little by little, autonomous morality proved to be connected, in Kant too, with divine sanction and reward beyond the grave.

> Russian: Эмпирическая действительность, правда, на всяком шагу противоречит россказням о справедливости царя мира, но мы ведь можем постулировать загробную, вообще потустороннюю «поправку» на неленость нашего реального бытия! Автономная мораль мало-по-малу оказалась и у Канта связанной с божественной санкцией и загробной наградой.

[¶19] It was very important, in this connection, to defend complete freedom of the will, the sense of responsibility. In the bourgeois world, where man is a wolf to man, restrained only by law and morality, the denial of freedom of the will can lead to a sense of irresponsibility and the notorious ‘Smerdyakovism.’

> Russian: Очень важно было при этом отстоять полную свободу воли, чувство ответственности. В мещанском мире, где человек человеку волк, сдерживаемый лишь законом и моралью, отрицание свободы воли может привести к чувству безответственности и знаменитой «смердяковщине».

[¶20] Thus, from the youthful faith in the feeling for beauty and human dignity, supposedly guiding people free of empirical bondage, from this idea in which the revolutionary bourgeoisie outgrew itself, we pass with Kant first to the desperate opposition between humanity, unconsciously perfecting itself, and the lazy and wicked individual, and then to religious morality, that traditional element of disintegrating bourgeois society.

> Russian: Таким образом от юношеской веры в чувство красоты и человеческого достоинства, якобы руководящие свободными от эмпирического рабства людьми, от этой идеи, в которой революционное мещанство перерастало само себя, мы переходим с Кантом сначала к отчаянному противопоставлению человечества, бессознательно совершенствующегося – ленивому и злому индивиду, а потом к религиозной морали, этой традиционной стихии разлагающегося мещанского общества.

## 6. Idealism · Kant’s Doctrine of God

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/6/#p-N

[¶0] Kant’s Doctrine of God

> Russian: Учение Канта о боге

[¶1] Kant never denied that he needed God for moral reasons. The bourgeois individual cannot have an integral world-feeling without God, for he is an individualist: a being torn away from the species and the cosmos, he can only be artificially stitched to them with the blue threads of mysticism. This is why Kant proclaims: ‘Whoever is imbued with the moral demand is thereby impelled to believe in God as well.’

> Russian: Кант никогда не отрицал, что бог нужен ему из моральных соображений. Мещанин не может иметь цельного мирочувствования без бога, ибо он индивидуалист: существо, оторванное от вида и космоса, он может быть лишь искусственно пришит к ним голубыми нитками мистики. Вот почему Кант провозглашает: «Кто проникнут нравственным требованием, тот тем самым побуждается и к вере в бога».

[¶2] The need for God is expressed most clearly by Kant in the famous paragraph of his ‘Critique of the Power of Judgment’: ‘Let us acknowledge the existence of an honest man (such as Spinoza) who considers himself convinced that there is no God and no future life; how, then, will he regard the inward determination of his ends by the moral law, which he actively reveres? He desires no advantage from following the law, either in this world or the next; selflessly, he desires only to do the good toward which this sacred law directs all his powers. But his efforts are limited, and although he may at times expect chance assistance from nature, he can never expect support, arriving in accordance with law and unchanging rules, for the end whose realization is nonetheless his need and duty. Deceit, violence, and envy will constantly hover around him, however honest, peaceable, and benevolent he may himself be. The honest people he encounters will, despite their moral right to happiness, be subjected by nature, which pays no heed to happiness, to all the calamities of poverty, illness, and untimely death, like the other animals of the earth; and this will continue until the vast grave swallows them all and casts back into the abyss of matter’s purposeless chaos, from which they emerged, those who might well have thought themselves the final end of creation.’

> Russian: Потребность в боге наиболее ясно выражена у Канта в знаменитом абзаце его «Критики силы суждения»: «Признаем существование честного человека (вроде Спинозы), который считает себя убежденным в том, что бога, как и будущей жизни, нет; как же он будет рассматривать внутреннее определение своих целей нравственным законом, который он деятельно почитает? От следования закону он не желает себе никакой выгоды ни в этом, ни в будущем мире; бескорыстно желает он только делать то добро, к которому этот священный закон направляет все его силы. Но его усилия ограничены, а от природы он может, правда, по временам ожидать случайной помощи, но никогда – законосообразно и по неизменным правилам наступающего содействия той цели, осуществление которой является однако для него потребностью и долгом. Обман, насилие и зависть будут постоянно носиться вокруг него, хотя бы он сам был честен, миролюбив и благожелателен. Честные, с которыми он встретится, будут, вопреки их нравственному праву на счастье, подвергнуты природой, не обращающей на последнее внимания, всем бедствиям нужды, болезни и безвременной смерти, подобно остальным животным земли, и это будет длиться до тех пор, пока широкая могила не поглотит их всех и не ввергнет снова в бездну бесцельного хаоса материи, из которого они вышли, тех, которые ведь могли думать, что они – конечная цель творения».

[¶3] God thus provides an illusory remedy for the painful shortcomings of the bourgeois way of life. But did Kant not once believe in the possibility of progress and the gradual elimination of the social evils he enumerates above in moral terms? Yes, but even if he still believed in this, what concern would it be of the individual’s? Here lies the gulf separating the human being, as a member of humanity creatively engaged in the centuries-long endeavor, dear to him, of perfecting the species and subjecting nature to it, from the bourgeois, the notorious individual, self-sufficient, closed within himself, capable of doing good only in obedience to law and demanding a reward for himself personally, or at least sorrowfully conscious that he has deserved one and indignant that there is no one to guarantee it. The bourgeois individual is condemned to pessimism or mysticism.

> Russian: Бог, таким образом, иллюзорно исправляет мучительные недостатки мещанского уклада жизни. Но Кант верил когда-то в возможность прогресса и постепенного устранения тех общественных зол, которые он выше перечисляет в моральных терминах? Да, но если бы он и теперь в это верил, какое дело до этого личности? Тут-то пропасть, отделяющая человека, как члена человечества, творчески работающего над дорогим ему многовековым делом совершенствования вида и покорения ему природы, и мещанина, пресловутую личность, себе довлеющую, в себе замкнутую, могущую делать благо лишь повинуясь закону и требующую себе лично награды, или, по крайней мере, скорбно сознающую, что она заслужила ее, и негодующую на то, что ее некому гарантировать. Мещанин осужден на пессимизм или мистику.

[¶4] Kant expended an immense amount of intelligence on saving God for the bourgeoisie from his own criticism. He dealt crushing blows to theology, to positive religion. And he became the true father of pragmatism. From the standpoint of knowing reason, we can assert nothing about God. But since, as something absolutely unknowable, he admits of as little denial as affirmation, from the standpoint of active, creative faith, of pious hope in a supreme order of the world beyond, one may affirm about him whatever seems useful to the human heart.

> Russian: Кант употребил бездну ума на то, чтобы спасти мещанству бога от своей собственной критики. Он нанес сокрушительные удары богословию, положительной религии. И он стал настоящим отцом прагматизма. Мы ничего не можем утверждать о боге с точки зрения познающего разума. Но так как о нем, как абсолютно непознаваемом, можно так же мало отрицать, как и утверждать, то с точки зрения активной творящей веры, благочестивой надежды на потусторонний верховный миропорядок, о нем можно утверждать все, что полезным покажется человеческому сердцу.

[¶5] This standpoint was a real step forward. It now remained only to settle the question: why is God useful? To whom is he useful? For how long is he useful? God ceased to exist as an object, as a reality; he became a human idea necessary for eliminating fundamental discrepancies in life. Proletarian socialism will point, as the reason for God’s usefulness, to the human being’s powerlessness before nature in earlier epochs and to the fragmentation of a society of private property owners, essentially anarchic and restrained and regulated only by external forces (the state and the church, law, religion, and morality). Proletarian socialism will point out that the pragmatic justification of God’s existence, as a postulate of the otherwise deprived heart, collapses with the disappearance of the crude forms of human dependence on nature, and of private property together with the social anarchy it generates.

> Russian: Эта точка зрения была действительным шагом вперед. Оставалось теперь лишь решить вопрос: почему полезен бог? Кому полезен? До каких пор полезен? Бог переставал существовать, как объект, как реальность; он становился идеей человека, необходимой для устранения коренных жизнеразностей. Пролетарский социализм укажет, как на причину полезности бога, на бессилие человека прежних эпох перед природой и на разорванность по существу своему анархического, только внешними силами (государство и церковь, закон, религия и мораль) сдерживаемого и регулируемого, общества частных собственников. Пролетарский социализм укажет на то, что прагматическое обоснование бытия божьего, как постулата обездоленного иначе сердца, падает – с отпадением грубых форм зависимости человека от природы частной собственности вместе с порождаемой ей общественной анархией.

[¶6] F. A. Lange finds that, of all Kant’s followers, Schiller expressed the religious spirit of his philosophy with the greatest purity and completeness. In the opinion of the famous historian of materialism,

> Russian: Ф. А. Ланге находит, что из всех последователей Канта Шиллер с наибольшей чистотою и полнотою выразил религиозный дух его философии. По мнению знаменитого историка материализма,

[¶7] > ‘Through the prophetic power of his mind, Schiller grasped the inner content of Kant’s doctrine and purified it of dross.’

> Russian: «Шиллер пророческою силою ума понял внутреннее содержание учения Канта и очистил его от шлаков».

[¶8] It would scarcely be possible to characterize Schiller’s religious philosophy, so closely connected with his aesthetics, better than Lange himself does in the following vivid words:

> Russian: Вряд ли можно лучше охарактеризовать религиозную философию Шиллера, тесно связанную с его эстетикой, чем делает это сам Ланге в следующих ярких словах:

[¶9] > ‘Schiller openly transferred freedom to the realm of dreams, for he raised those very dreams to the height of ideals. What wavered became for him a fixed pole; what dissolved into vagueness, a divine image; the play of arbitrariness, an eternal law. What is most sacred in religion and morality cannot be expressed more purely and powerfully than Schiller expressed it in the poem that ends with the suffering son of the gods ascending to heaven. It is a symbol of escape from the confines of the senses into the dreamed-of world. Dream and truth exchange their roles’…

> Russian: «Шиллер открыто перенес свободу в царство сновидений, ибо самые сновидения эти он поднял до высоты идеалов. Колеблющееся становилось у него надежным полюсом, расплывающееся божественным образом, игра произвола – вечным законом. Нельзя выразить чище и сильнее самое святое в религии и морали, чем сделал это Шиллер в поэме, которая оканчивается вознесением на небо пострадавшего сына богов. Это символ бегства из пределов чувств в мечтаемый мир. Сон и истина меняют свои роли»…

[¶10] The similarity and the difference between Kant and Schiller are striking. The similarity lies in the fact that neither can resolve life’s contradictions without resorting to a world of fantasies, a world of pious wishes that are transformed into a supra-real reality in Kant by a moral sleight of hand and in Schiller by an aesthetic one. The difference is that Kant, who quickly grew hardened, distrustful, and almost embittered, draws from his world above the clouds perhaps more threats, imperatives and prohibitions, than consolations, and turns his system of duty into a sort of corporal’s cane with which he tries to beat a little morality into the bourgeois individual. Schiller, the noble-hearted poet, believes in humanity’s good instincts; but, distressed by all the afflictions of our vale of sorrow, he flees it, flies away on the wings of dreams, calling all suffering human beings to follow him. And one does not know whom to prefer: the great bourgeois philosopher, who displayed so much unappealing dryness but nevertheless tried to intervene in reality and improve it in his own way, or the great bourgeois poet, so appealing in his humanity, yet preaching that aesthetic liberation from reality that could not but lead to profound social indifference.

> Russian: Сходство и разница между Кантом и Шиллером бросаются в глаза. Сходство заключается в том, что ни тот ни другой не умеют разрешить противоречий жизни, не прибегая к миру фантазий, миру благочестивых пожеланий, которые у Канта при помощи фокуса морального, у Шиллера при помощи эстетического, превращаются в сверхреальную действительность. Разница в том, что быстро зачерствевший, недоверчивый, почти озлобленный, Кант черпает из своего заоблачного мира едва ли не больше угроз – императивов да прогибитивов, чем утешений, и делает из своей системы долга своего рода капральскую палку, которой старается вбить в мещанина немножко морали. Шиллер, прекраснодушный поэт, верит в хорошие инстинкты человека; но, огорченный всеми неприятностями нашей юдоли скорби, он бежит от нее, улетает на крыльях грезы, призывая за собою всех страдальцев людей. И не знаешь, кому отдать предпочтение: великому ли мещанскому философу, проявившему столько непривлекательной сухости, но все же старавшемуся вмешаться в действительность и по своему исправить ее, – или великому мещанскому поэту, столь симпатичному в своей человечности, но проповедывавшему то эстетическое освобождение от действительности, которое не могло не вести к глубокому социальному индифферентизму.

## 7. Idealism · Fichte

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/7/#p-N

[¶0] Fichte

> Russian: Фихте

[¶1] The tragic contradictions that Kant vainly tried to overcome are the contradictions of the egalitarian bourgeoisie, the contradictions of bourgeois freedom. Fichte’s tragedy is of a higher order, perhaps approaching that experienced by Babeuf. Fichte is an extreme revolutionary and individualist, the far-left type of bourgeois who is already dialectically ceasing to be one. Fichte’s entire worldview bears the stamp of duality, for it is an internally contradictory amalgam of revolutionary individualism (the left pole of the bourgeoisie) and socialist supra-individualism (collectivism). But the insufficient development of the social life of Fichte’s time prevented him from bringing his mind’s socialist inclinations to full clarity. Instead, the consciousness of individualism’s inadequacy drove him toward romantic mysticism.

> Russian: Трагические противоречия, которые тщетно старался победить Кант, – суть противоречия эгалитарного мещанства, противоречия мещанской свободы. Трагедия Фихте более высокого порядка, она приближается, пожалуй, к пережитой Бабефом. Фихте крайний революционер и индивидуалист, крайний левый тип мещанина, уже диалектически перестающий им быть. На всем Миросозерцании Фихте лежит печать двойственности, ибо оно – внутренно противоречивая амальгама революционного индивидуализма (левый полюс мещанства) и социалистического сверх'индивидуализма (коллективизма). Но недостаточное развитие современной Фихте общественности не дало ему возможности довести социалистические наклонности своего духа до полной ясности. Наоборот, сознание недостаточности индивидуализма толкнуло его к романтическому мистицизму.

[¶2] Johann Gottlieb Fichte was, by his very origins, a true democrat, a man of the people. He was the son of a Saxon peasant (born in 1762) and spent his childhood spinning or tending the village geese.

> Russian: Иоганн Готтлиб Фихте, по самому происхождению своему, подлинный демократ, человек из народа. Он был сыном саксонского крестьянина (р. 1762 г.), детство свое провел за пряжей или пас сельских гусей.

[¶3] His first literary works flow into the great current of revolutionary literature generated by the great events in France. He subjected all theories of revelation to devastating criticism and championed freedom of thought and speech. When most German publicists, and even Schiller himself, recoiled from the French Revolution, frightened by the Terror, Fichte fearlessly continued to defend revolutionary ideals.

> Russian: Первые его литературные произведения впадают в большое русло революционной литературы, порожденной великими событиями во Франции. Он разрушительно критиковал все теории откровения, ратовал за свободу мысли и слова. Когда большинство немецких публицистов, и даже сам Шиллер, отстранились от французской революции, напуганные террором, – Фихте бесстрашно продолжал отстаивать революционные идеалы.

[¶4] Fichte’s life was turbulent, filled with constant clashes with students, colleagues, and the authorities. Goethe himself considered him a troublesome man and took part in the rather shameful expulsion of the revolutionary philosopher from the University of Jena. Nevertheless, in the difficult years for Germany (1806 and 1806), the nation recognized him as its teacher in life; in 1807 his addresses to the German nation resounded, a model of political writing at its highest. Throughout 1806 the philosopher worked in the army as a preacher. He aspired to do the same in the subsequent years of the war of liberation and died after contracting the disease that was raging among the German volunteers, in the military hospital where his wife worked.

> Russian: Жизнь Фихте протекала бурно, в постоянных столкновениях со студентами, коллегами и начальством. Сам Гёте считал его беспокойным человеком и участвовал в довольно позорном изгнании философа-революционера из Иенского университета. Тем не менее, в тяжелые для Германии годы (1806 и 1806) нация признавала его своим учителем жизни, в 1807 году гремели его речи к германскому народу – образец высокой публицистики. Весь 1806 год философ работал в армии в качестве проповедника. Он стремился к тому же и в последующие годы освободительной войны и умер, заразившись болезнью, свирепствовавшей среди немецких добровольцев, в лазарете, где работала его жена.

[¶5] Fichte considered spiritual laziness the most terrible sin and the father of all sins. To work, to struggle, tirelessly to advance and lead others toward the ideal of the spirit’s freedom and its victory over every form of bondage: this was both the chief principle and the chief character trait of this peasant’s son. He approached philosophy, too, from this active, practical standpoint.

> Russian: Лень духа Фихте считал самым страшным грехом и отцом всех грехов. Работать, бороться, неустанно итти и вести к идеалу свободы духа и его победе над всяким рабством – это был и главный принцип, и главная черта характера этого мужицкого сына, И к философии он подошел с этой деятельной, практической точки зрения.

[¶6] Fichte is the greatest representative of voluntarism in philosophy. First, it is beyond doubt for him that our ‘I’ is will, that cognition plays a subordinate role, and that a person’s outlook is conditioned by the direction of his will. Fichte saw clearly the two main channels of philosophy: one can study things and subject them to objective law, and one can grasp the laws of one’s own human spirit, struggle with things, and overcome them. Fichte held that every active nature must take a further step toward voluntarism: recognize not only that will determines a person’s worldview, but also that, through labor and struggle, it can determine reality itself. This resembles Russian subjectivism, but, with certain additions, of course, it is also not far from Marxism. Marx, too, thinks that will (interest) determines consciousness, rather than the reverse, and that practice underlies ideology; but whereas Fichte stopped at ‘will,’ Marx analyzed the socioeconomic causes of this or that direction taken by the interests guiding it. Likewise, in treating will as something capable of rising above things, Fichte is closer to Marx than even the bourgeois materialists are. Later, however, it became clear to Fichte that the ‘I’ does not itself determine its character, and that our empirical personality, the life of each individual, is by no means exhausted by its concrete consciousness, that small, wavering circle of light on the summit of the dark mountain whose base descends into the depths of the abysses of eternity, and which we call our organism. In his ‘Guidance toward the Blessed Life,’ Fichte sets aside the personal will of which he spoke earlier and comes closer to Schopenhauer’s will, to the elemental, impersonal life that quivers within us and acts through us. But Fichte could not develop this idea. First of all, it was necessary to comprehend the individual as an element of society, as a particular moment expressing the life and consciousness of the human species under given historical, class, and group conditions. Society lives; classes live; the individual is a mode of their development, a particular expression of them, incomprehensible outside the collective. Fichte, however, steps over society directly to the concept of life in general. And even here he did not grasp the individual as a reflection of actual life as investigated by science, that is, as a link in the chain of organic nature’s development. If the time had not yet come for scientific socialism, neither had it come for philosophical-biological analysis. Darwin and Marx open the era of studying the individual in his connection with society, the universe, and their past. Fichte could only divine, as the brilliant Schelling divined after him, as the ponderously brilliant Hegel divined.

> Russian: Фихте является величайшим представителем волюнтаризма в философии. Во-первых, для него не подлежит сомнению, что наше «я» есть воля, что познание играет служебную роль и мировоззрение человека обусловливается направлением его воли. Ясным оком видел Фихте два главных русла философии: можно изучать вещи и подчинять их объективному закону, и можно постигать законы своего человеческого духа, бороться с вещами и побеждать их. Фихте считал, что всякая активная натура должна сделать дальнейший шаг к волюнтаризму: не только признать, что воля определяет собою миросозерцание человека, но и то, что она может, через посредство труда и борьбы, определить собою и самую действительность. Это похоже на русский субъективизм, но это недалеко также и от марксизма, конечно с известными дополнениями. И Маркс думает, что воля (интерес) определяет сознание, а не наоборот, что практика лежит в основе идеологии; но в то время как Фихте останавливался на «воле», – Маркс анализировал общественно-экономические причины того или другого направления руководящих ею интересов. Так же точно и относительно воли, как чего-то, могущего стать выше вещей, Фихте ближе к Марксу, чем даже буржуазные материалисты. Но в дальнейшем для Фихте стало ясно, что ведь не «я» же само определяет свой характер, и что эмпирическая личность наша, жизнь каждой индивидуальности отнюдь не исчерпывается ее конкретным сознанием, этим небольшим колеблющимся кружком света на вершине той темной горы, которая уходит своим подножием в глубину пропастей вечности, и которую мы называем нашим организмом. В своем «Напутствии к блаженной жизни» Фихте оставляет в стороне личную волю, о которой говорил раньше, больше подходит к Шопенгауэровой воле, к стихийной безличной жизни, трепещущей в нас, действующей через нас. Но идею эту Фихте не мог разработать. В первую голову надо было постичь личность, как элемент общества, как особый момент, выражающий собой жизнь и сознание человеческого вида в данных исторических, классовых и групповых условиях. Живет общество, живут классы; личность – модус в их развитии, частное их выражение, непонятное вне коллектива. Фихте же шагает через общество прямо к понятию жизни вообще. Да и тут он не воспринял личность, как отражение истинной, наукой исследуемой, жизни, т. е. как звено в цепи развития органической природы. Если для научного социализма не пришло еще время, то не пришло оно еще и для философски-биологического анализа. Дарвин – Маркс открывают эру изучения личности в связи ее с обществом, универсом и их прошлым. Фихте мог лишь догадываться, как догадывался после него блестящий Шеллинг, как догадывался тяжеловесно-гениальный Гегель.

[¶7] And precisely because the forces of the human collective, on the one hand, and the forces of the organic development of life, on the other (that is, environment and history), which acted through the individual and made him their instrument and sometimes their plaything, were unclear to Fichte, his new awareness of the ocean of will and life behind individuals took on a mythical coloring.

> Russian: И именно потому, что силы человеческого коллектива, во-первых, и силы органического развития жизни, во-вторых (т. е. среда и история), действовавшие через личность, делавшие ее орудием, а иногда игрушкой своею, были неясны Фихте, – новое сознание об океане воли и жизни, стоящем за личностями, – окрасилось для Фихте в мифический колорит.

[¶8] Nevertheless, Fichte did manage to understand the synthesis of the subjective and the social; glimmering before him was a conception of the universe as a stream of forces organizing themselves, yet still unorganized and continually obstructing one another. He, the pinnacle of the revolutionary bourgeoisie, who fearlessly began to speak of socialism, the philosophical Babeuf, spoke a blessing ‘yes’ to this stream of will, which later evoked a feeling of vexation, bitterness, and weariness in the reactionary bourgeois Schopenhauer.

> Russian: Но все же Фихте удавалось понимать синтез субъективного и общественного, перед ним просвечивало представление об универсуме, как потоке организующихся сил, еще однако неорганизованных и сплошь и рядом взаимопрепятствующих; он – вершина революционного мещанства, бесстрашно заговоривший о социализме, философский Бабеф, – говорил благословляющее «да» этому потоку воли, вызывавшему позднее у реакционного мещанина Шопенгауэра чувство досады, горечи и утомления.

[¶9] Fichte’s idealism was the ultimate conclusion of his voluntarism.

> Russian: Идеализм Фихте был конечным выводом из его волюнтаризма.

[¶10] It seemed to Fichte that the soulless environment, nature, could be acknowledged as conquerable by reason only if things were declared to be a peculiar product of spirit. In realizing their freedom, the human being and humanity encounter obstacles in the world of things. How is this to be understood? Fichte explains: the struggle for freedom is the essence of spirit; therefore spirit has evidently created an obstacle for itself in order to overcome it, and matter has no other meaning.

> Russian: Фихте казалось, что лишь в том случае можно признать бездушную среду, природу за победимую для разума, если объявить вещи своеобразным порождением духа. Человек и человечество в осуществлении своей свободы встречают препятствия в вещном мире. Как понять это? Фихте толкует: борьба за свободу – это сущность духа; поэтому, очевидно, дух сам создал себе препятствие для его преодоления, иного смысла у материи нет.

[¶11] In Fichte’s account, only the good, useful, purposive actions of spirit truly exist; everything else, whatever is hostile or indifferent to them, is merely a peculiar mirage, an apparent being from which the world is progressively purified.

> Russian: У Фихте выходит так, что лишь добрые, полезные, целесообразные действия духа истинно существуют; все остальное, враждебное им, безразличное – только своеобразный мираж, мнимое бытие, от которого последовательно очищается мир.

[¶12] Fichte himself acknowledged that his idealism was dictated to him by a practical consideration. He supposes that an active soul will not wish to submit to things, and will therefore develop a view of them as inessential forces, fragile in the face of spirit.

> Russian: Фихте сам признавал, что его идеализм продиктован ему практическим моментом. Он полагает, что активная душа не захочет подчиниться вещам, а потому и выработает взгляд на них, как на несущественные силы, хрупкие перед лицом духа.

[¶13] This was a profoundly mistaken conclusion. Its inevitability for Fichte can be understood only if we recall how humiliatingly weak the barely awakened, genuinely human, freedom-loving spirit must have felt itself to be in his time. Fichte was terribly alone in the Germany of those days. It was precisely the sorrowful awareness of the appalling weakness of the spirit seeking freedom in a wretched Germany of philistinism and police rule that compelled him to embark on an almost maniacal exaltation of the powers of spirit.

> Russian: Это был глубоко ошибочный вывод. Понять его неизбежность для Фихте можно лишь вспомнив, до какой унизительной степени слабым должен был в его время сознавать себя едва проснувшийся истинно-человеческий свободолюбивый дух. Фихте был страшно одинок в тогдашней Германии. Именно тоскливое сознание ужасающей слабости ищущего свободы духа в филистерски-полицейской, убогой Германии понуждало его вступить на путь чуть не маниакального возвеличения сил духа.

[¶14] The poor man suffers from both drought and flood, from injustice in the courts, the rich man’s greed, and the marauder’s raid.

> Russian: Бедняк терпит и от засухи и от наводнения, от несправедливости суда, жадности богача, набега хищника.

[¶15] Where is justice? And some Amos consoles himself and the poor man, saying: endure, for God is stronger than nature, than the foreigner, than the nobleman; behind you stands God, almighty and all-good, preparing his vengeance.

> Russian: Где справедливость? И какой-нибудь Амос утешает себя и бедняка говоря: терпи, ибо бог сильнее и природы и иноплеменника, и вельможи, за тобою стоит бог всемогущий и всеблагий, и готовит месть свою.

[¶16] Powerlessness everywhere leads to dreams. Fichte’s idealism repeated the same thing in other words: nature and its elemental forces are nothing before the breath of God’s lips; only his God is different, still more refined by philosophical thought than that of Amos or Jeremiah.

> Russian: Бессилие приводит всюду к мечте. Идеализм Фихте в иных словах повторил то же: природа и ее стихии ничто перед дуновением уст божиих, только бог у него иной, еще более утонченный философской мыслью, чем у Амоса или Иеремии.

[¶17] Scientific socialism is a force, and therefore has no inclination to dream. It recognizes the existence of things as possessing just as much power as the existence of our will. If the human being is a force, then resisting nature, too, is an aggregate of forces. This is particularly clear in social struggle. The reactionary classes are a force opposing the struggling and growing force of the proletariat. The hope of victory rests not on regarding the proletariat, for example, as reality and everything resisting it as a bad dream, but on reckoning with the greater organization of the proletariat’s forces, the tendency toward an increase in its numbers and a rise in its degree of organization, inseparably connected with the growth of society’s productive forces. For Fichte, spirit alone is a force; everything else is its tormenting fantasy, necessary for its self-purification. For us, spirit is the same ‘matter’; human forces are a part, and moreover a constantly changing part, of nature. There is a profound fundamental unity, a dynamic monism, where Fichte has dualism (spirit–representation). At the same time, however, there is a resemblance to Fichte here too: while recognizing ‘spirit,’ and especially its highest bearer, the socialist proletariat, as fundamentally ‘of one substance’ with the rest of human, animal, and inorganic nature, scientific socialism also recognizes the primary importance of the struggle of nature’s highest organisms against the rest of their environment, which is less highly organized and dangerous to the delicate flowers of a genius conscious of itself and striving toward freedom.

> Russian: Научный социализм – сила, у него нет поэтому склонности мечтать. Он признает бытие вещей таким же точно полносильным, как и бытие нашей воли. Если человек – сила, то и сопротивляющаяся природа – совокупность сил. Особенно это ясно в социальной борьбе. Реакционные классы это сила, противостоящая борющейся и растущей силе пролетариата. Надежда на победу основана не на том, чтобы пролетариат, напр., считать действительностью, а все ему сопротивляющееся – дурным сном, а на учете большей организованности сил пролетариата, тенденции к росту его количества и повышению степени организованности, связанной неразрывно с ростом производительных сил общества. У Фихте один дух – сила, остальное – мучительная фантазия его, необходимая ему для самоочищения. У нас дух есть та же «материя», силы человеческие суть часть, притом постоянно текучая часть, природы. Глубокое принципиальное единство, динамический монизм там, где у Фихте дуализм (дух – представление). Но, вместе с тем, и тут сходство с Фихте: признавая «дух» и особенно вершинного носителя его – социалистический пролетариат – принципиально «единосущным» остальной человеческой, животной и неорганической природе, научный социализм признает также первенствующее значение за фактом борьбы наивысших организмов природы с остальной средою – ниже организованной, опасной нежным цветам самосознающего и к свободе устремленного гения.

[¶18] Despite his peculiar terminology, in which consciousness, reason, and spirit are called the ‘I,’ and the environment the ‘not-I,’ the great Fichte was far from solipsism; he had outgrown bourgeois individualism altogether and already saw the new world, the world of collectivism, although it was still shrouded in the mist of distance. He felt that the ‘I’ was not the creator of the world, not the bearer of the whole of spirit. But who, then, was?

> Russian: Несмотря на своеобразную терминологию, по которой сознание, разум, дух носит название «я», и среда – не «я» – великий Фихте был далек от солипсизма; он перерос вообще мещанский индивидуализм, он уже видел новый мир, мир коллективизма, но еще окутанный туманом отдаленности. Он чувствовал, что «я» не есть творец мира, не есть носитель целого духа. Но кто же тогда?

[¶19] Høffding says on this subject:

> Russian: Геффдинг говорит по этому поводу:

[¶20] > ‘Fichte advances the proposition that everything we find in consciousness must be a consequence of the “I,” but at the same time he shows that our consciousness contains much that we are aware of as not produced by ourselves. The “I” that we know from experience is always limited, included within a system of limits, and has objects outside itself (various kinds of “not-I”) that it has not itself produced. Consequently, a principle broader than the finite (empirical) “I” must be active in consciousness; only in the “I” that Fichte calls pure or infinite should we seek the foundation of the world of objects or limitations within which our finite “I” is included.’

> Russian: «Фихте выставляет положение, что все, что мы находим в сознании, должно быть следствием „я“, но в то же время он показывает, что в нашем сознании находится много такого, что мы сознаем, не как нами произведенное. То „я“, которое известно нам из опыта, всегда ограничено, включено в систему пределов, имеет объекты (различного рода „не-я“) вне себя, которые оно не само произвело. Стало быть в сознании должен проявлять свою деятельность принцип более широкий, чем конечное (эмпирическое) „я“; только в том „я“, которое Фихте называет чистым или бесконечным, нужно искать основу для мира объектов или ограничений, в которые включено наше конечное „я“».

[¶21] What, then, is this great ‘I’ that embraces all individuals: an all-powerful and clearly conscious spirit, or a nature that creates madly, prodigally, abundantly, and without a soul? How are consciousness and elemental power combined? In empirical reality we know this, but in transcendent ‘reality’? This was Fichte’s fatal step. Yet even here his strength made itself felt. He landed in the dark corner of metaphysical idealism precisely because he sensed the reality of nature, which he had initially declared a dream, and the accursed narrowness and inadequacy of the empirical ‘I.’ Fichte’s mysticism is a premonition of the social and realistic worldview that the proletariat will bring with it, together with socialism.

> Russian: Что же такое это великое «я», обнимающее собою все личности: всемощный ли и ясносознательный дух, или безумно творящая, расточительная, богатая и бездушная природа? Как сочетаются сознание и сила стихийная? В действительности эмпирической мы это знаем, но в «реальности» трансцендентной? – Это был роковой шаг Фихте. Но даже здесь сказалась его сила. Он попал в тёмный угол метафизического идеализма именно потому, что почувствовал реальность природы, которую провозгласил было сном, в проклятую узость и недостаточность эмпирического «я». Мистицизм Фихте есть предчувствие того социального и реалистического миросозерцания, которое принесет с собою пролетариат вместе с социализмом.

[¶22] Fichte’s morality is also permeated by duality. Its starting point was the Kantianism of Kant’s best period:

> Russian: Двойственностью проникнута и мораль Фихте. Исходом ее было кантианство лучшей поры Канта:

[¶23] > ‘At the highest point of development, the feeling of self-respect generates the capacity to set oneself models for one’s conduct in complete freedom and independence. Only such freely and independently created models are capable of arousing a living feeling.’

> Russian: «На высшей точке развития чувство самоуважения порождает способность вполне свободно и самостоятельно ставить себе образцы для своего поведения. Лишь подобные, свободно и самостоятельно созданные образцы способны возбуждать живое чувство».

[¶24] This individualism is more apparent than real and does not contradict collectivism, for the new collectivism is a voluntary fusion of individuals, a synthesis, rather than the pre-individualist, amorphous community of persons who have not yet become conscious of themselves. ‘Each separate act of mine must belong to a single series leading me toward perfect spiritual freedom.’ Individualism is already imbued with a consciously accepted goal of the species, for in place of the infinite ‘I’ we must put the human race (or, more broadly, life), as Kant himself had already done for a time. But to Kant it seemed immeasurably difficult to connect the egoistic individual with the goal of the species; to Fichte it seems easy. One has the ordinary bourgeois in mind, the other almost a hero.

> Russian: Это индивидуализм скорее мнимый и не противоречащий коллективизму, ибо новый коллективизм есть добровольное слияние индивидов, синтез, а не доиндивидуалистическая аморфная общность еще несознавших себя личностей. «Каждый мой отдельный поступок должен находиться в одном ряду, ведущем меня к совершенной духовной свободе». Индивидуализм проникнут уже видовой целью, сознательно принятой, ибо на место бесконечного «я» надо ставить человеческий род (или шире – жизнь), как уже делал одно время и Кант. Но Канту казалось неизмеримо трудным связать эгоистический индивид и видовую цель, Фихте это кажется легким. Один имеет в виду обывателя, другой – почти героя.

[¶25] Let us now present, following Høffding’s lucid summary, Fichte’s ideas of a now definitively supra-individualist character.

> Russian: Теперь приведем по ясному резюме Геффдинга идеи Фихте уже окончательно сверх'индивидуалистического характера.

[¶26] > ‘The fact that a human being lives in association with other people has important and decisive significance. Only among human beings is he human. In essence, the entire multiplicity of individuals pursues a single goal: the realization of the idea of the “I.” From an ethical standpoint, my personality does not represent the highest value for me. But it is the sole means by which I can act in the name of what is higher. What in religious language is called the community of saints signifies the manifestation of the pure “I” in the totality of rational beings. In relation to this infinite goal, the individual person is merely a means or instrument of transitory significance. For the individual person, the task is to abolish his individuality, not through mystical renunciation but through active work in the name of the eternal goal. In his later writings, Fichte speaks still more sternly of the transitory significance of the separate person, in strange contradiction to the weight he places on individuality on other occasions. Ultimately, individuality proves for him to be what ought not to exist, a limitation that must be removed, a negation that is abolished. The pure “I”[16](#note-16) utterly annihilates the empirical “I.”’

> Russian: «Тот факт, что человек живет в сообществе с другими людьми, имеет важное и решающее значение. Только среди людей он – человек. В сущности, все множество индивидуумов преследует одну цель: реализацию идеи „я“. Моя личность с этической точки зрения не представляет для меня наивысшей ценности. Но она является единственным средством, которым я могу действовать во имя высшего. То, что на религиозном языке называется обществом святых, обозначает проявление чистого „я“ в совокупности разумных существ. По отношению к этой бесконечной цели, единичное лицо является лишь средством или орудием, имеющим преходящее значение. Для единичного лица задача состоит в том, чтобы уничтожить свою индивидуальность не путем мистического отрешения, но путём деятельной работы во имя вечной цели. В своих позднейших сочинениях Фихте еще с большей строгостью высказывается по поводу преходящего значения отдельной личности – в странном противоречии с тем весом, который он в других случаях полагает на индивидуальность. В конце концов индивидуальностью оказывается у него то, что не должно существовать, ограничение, которое подлежит устранению, отрицание, которое уничтожается. Чистое „я“[16] в конец уничтожает эмпирическое „я“».

[¶27] Høffding himself sees in this a strange contradiction with Fichte’s individualism. In fact, it is logic itself: the logic of social development leading from the summit of heroic individualism to collectivism. The hero is the most vivid individuality. Yet heroism amounts to the need to live and die for great common goals. Fichte arrived at socialist wisdom in life through a theory of moral heroism. With what enthusiasm he would have joined the ranks of the revolutionary proletariat, had he lived to see it enter the struggle!

> Russian: Сам Геффдинг видит в этом странное противоречие с индивидуализмом Фихте. На деле это сама логика. Логика социального развития, ведущего от вершины героического индивидуализма к коллективизму. Герой самая, яркая индивидуальность. Но героизм сводится к потребности жить и умереть для великих, общих целей. Фихте пришел к социалистической мудрости жизни через теорию морального героизма. С каким восторгом примкнул бы он к рядам революционного пролетариата, доживи он до его выступлений!

[¶28] Schmoller considers Fichte Germany’s first socialist writer. In Fichte, scientific socialism has a great precursor. As in a mirror, dimly, he foresees the truth.

> Russian: Шмоллер считает Фихте первым социалистическим писателем Германии. В Фихте научный социализм имеет великого предтечу. Как в зеркале гадания, он провидит истину.

[¶29] There is no place in his religion for a personal God: it is merely the law of human activity.

> Russian: В его религии нет места личному богу: это лишь закон деятельности человека.

[¶30] > ‘The essence of religion consists in a person’s belief in a moral world order, in that divine principle which stands above all that is transitory, and in his regarding each of his duties as proceeding from this order and contributing its share to its development. It could not be called an order if it were finished once and for all; on the contrary, it is in a process of constant development.’

> Russian: «Сущность религии состоит в том, что человек верит в нравственный миропорядок, в то божественное начало, которое превыше всего преходящего, и рассматривает каждую из своих обязанностей, как проистекающую из этого порядка и вносящую свою лепту в его развитие. Его нельзя было бы назвать порядком, если бы он раз навсегда был готов; напротив того – он находится в процессе постоянного развития».

[¶31] At first glance, the expression ‘moral world order’ may be jarring; in fact, this concept raises Fichte above pantheism. The pantheist, the cosmist, calls on us to believe in a universal order imposed on the human being from outside and to conform our lives to it. With the word ‘moral,’ Fichte rejects the sanctity, in human eyes, of any nonhuman order. Thus what is higher, standing above the individual, ultimately proves to be humanity’s historical task, the development of the species toward ever greater power.

> Russian: На первый взгляд выражение «нравственный миропорядок» может шокировать, – на доле это понятие возвышает Фихте над пантеизмом. Пантеист, космист – призывает верить в порядок вселенский, навязываемый человеку извне, сообразовать с ним свою жизнь. Фихте словом «нравственный» отвергает святость в глазах человека всякого порядка нечеловеческого. Высшим, стоящим над индивидом, оказывается, таким образом, в конечном счете, – историческая задача человечества, развитие вида в направлении ко все большей мощи.

[¶32] Marx, of course, never used the word religion to designate the emotional side of socialism; but both theoretically and practically he recognized the essence of Fichtean religion, which binds the individual to the destinies of the collective, as the basis of proletarian morality, although naturally without a trace of metaphysical coloring.

> Russian: Маркс конечно никогда не употреблял слово религия для обозначения эмоциональной стороны социализма, но сущность фихтеанской религии, связующей индивида с судьбами коллектива, и теоретически и практически им признавалась за основу пролетарской морали, хотя, разумеется, без следа метафизической окраски.

[¶33] Every socialist, however ‘scientific,’ ‘objective,’ and ‘sober’ his principles may be, will approve the words with which Fichte greeted the French Revolution:

> Russian: Всякий социалист, как бы «научны», «объективны» и «трезвы» ни были его принципы, одобрить слова, которыми Фихте приветствовал Французскую революцию:

[¶34] > ‘No, do not abandon us, sacred palladium of humanity, consoling thought that from each of our labors and each of our sufferings there flows new perfection and new joy for our brothers; that we work for them, and do not work in vain; that in the place where we now toil and are trampled underfoot, and, worse still, fall into gross delusions and errors, a generation will one day blossom that will always dare to do what it wishes, because it will wish for nothing but the good!’ > > ‘Inspire us, hope of that time, for the sake of our sense of dignity, and show it to us at least in our potentialities, even if our present generation contradicts it. Pour courage and lofty enthusiasm upon our undertakings.’

> Russian: «Нет, не покидай нас, святой палладиум человечества, утешительная мысль, что из каждого нашего труда и из каждого нашего страдания проистекает для наших братьев новое совершенство и новая радость, что мы для них работаем и работаем не напрасно; что на том месте, где мы теперь трудимся и где нас попирают ногами, – и что хуже этого – грубо заблуждаемся и ошибаемся, когда-нибудь зацветет поколение, которое всегда будет сметь, что хочет, ибо ничего не будет хотеть, кроме добра!» «Воодушевляй нас, надежда на это время, ради чувства нашего достоинства, и покажи нам его по крайней мере в наших задатках, если даже наше настоящее поколение ему противоречит. Пролей смелость и высокий энтузиазм на наши предприятия».

## 8. Idealism · Schelling

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/8/#p-N

[¶0] Schelling

> Russian: Шеллинг

[¶1] The principal difference between Fichte and Schelling comes down to the fact that Fichte adopts a purely anthropocentric standpoint. Spirit, or at least the summit of spirit, the true subject, is humanity; everything else is object, possessing only an apparent existence, sufficient, however, to be given as an enemy, as a limitation. The struggle of humanity with nature stands at the center of his worldview.

> Russian: Главное различие между Фихте и Шеллингом сводится к тому, что Фихте стоит на чисто антропоцентрической точке зрения. Дух, или по крайней мере вершина духа, истинный субъект – есть человечество, остальное – объект, который обладает лишь кажущимся бытием, достаточным, однако, чтобы быть данным, как враг, как ограничение. Борьба человека с природой стоит в центре его миросозерцания.

[¶2] Schelling goes into the enemy camp and develops the idea that Fichte had already advanced, though very dimly, in his old age: nature is not merely object, not merely hostile maya, a mirage; it too is being, it too is a subject or an aggregate of subjects, fundamentally similar to our own subject but less highly organized: these are degrees of spirituality leading from amorphous, absolutely unconscious primordial matter to the organism.

> Russian: Шеллинг идет в стан врагов и развивает ту идею, которую проводил уже, хотя очень тускло, Фихте в старости: природа это не только объект, не только враждебная майя, мираж, это тоже бытие, тоже субъект, или совокупность субъектов, принципиально сходных с собственным нашим субъектом, но ниже организованных: это ступени духовности, ведущие от аморфной, абсолютно бессознательной первоматерии к организму.

[¶3] This was an excellent correction to Fichte, bringing human thought closer to the evolutionism of our time; but at the same time it was a step backward. Wherever Fichte had struggle, a call to activity, Schelling has process. The creator is no longer the human being surrounded by material for his creativity and obstacles to it, but nature itself; nature is the subject, and the human being himself is transformed into one of its children, powerless before it.

> Russian: Это была прекрасная поправка к Фихте, приближавшая человеческую мысль к эволюционизму нашего времени; но в то же время это был шаг назад. Всюду, где у Фихте стояла борьба, призыв к активности – у Шеллинга стоит процесс. Творящим является уже не человек, окруженный материалом для своего творчества и препятствиями к нему, а сама природа; она субъект, сам человек превращается в одно из ее бессильных перед нею детищ.

[¶4] The difference in world-feeling between Marx and Engels must not be exaggerated. In general, they have one worldview. But identity does not occur in nature. The synthetic world-feeling of Marx and Engels falls neither into the extremes of anthropocentrism nor into the extremes of cosmism; nevertheless, Marx stood a little closer to Fichte, Engels to Schelling.

> Russian: Не надо преувеличивать разницы мирочувствования у Маркса и Энгельса. В общем у них одно миросозерцание. Но тождества в природе не бывает. Синтетическое мирочувствование Маркса и Энгельса не впадает ни в крайности антропоцентризма, ни в крайности космизма; однако все же Маркс стоял немного ближе к Фихте, Энгельс – к Шеллингу.

[¶5] Had his time given Schelling the strength to remain with the principles of his ‘Philosophy of Nature’ and develop them without indulging in idle fantasy, his formal achievements would have been immeasurable.

> Russian: Если бы время дало Шеллингу силы остановиться на принципах его «Натурфилософии» и, не вдаваясь в пустое фантазирование, развить их, формальные заслуги его были бы безмерны.

[¶6] He stood on the threshold of the following outlook: the universe is an immense ladder of complexes of the same elements, gradually organizing themselves into ever richer and more harmonious unities. The human being is the highest organization known to us. He is proof that there is no difference between spirit and matter, that spirituality amounts to the organized character of matter. Evolution has not yet ceased. We are witnessing the formation of an organization immeasurably higher still: the collective, integrated cooperation, humanity as subject.

> Russian: Он стоял у порога такого мировоззрения: вселенная ость огромная лестница комплексов все тех же элементов, организующихся постепенно во все более богатые и гармоничные единства. Человек – высшая из известных нам организаций. Он – доказательство того, что между духом и материей нет разницы, что духовность сводится к организованности материи. Эволюция не прекратилась еще. Мы присутствуем при сложении еще безмерно высшей организации – коллектива, слитного сотрудничества, человечества, как субъекта.

[¶7] Had Schelling been able to establish and develop these propositions, he would have drawn the general outline of a scientific-socialist philosophy. Unfortunately, this was impossible, partly because of the weak development of natural science at that time, and partly because of the detachment from reality characteristic of the German intelligentsia of those days and the spirit of idle and arrogant fantasizing it engendered.

> Russian: Если бы Шеллинг сумел установить и развить эти положения – он начертил бы общую схему научно-социалистической философии. К сожалению это было невозможно, частью в силу слабого развития в то время естествознания, частью в силу присущей тогдашней немецкой интеллигенции оторванности от действительности и порожденного ею духа пустого и высокомерного фантазирования.

[¶8] > ‘The mysteries of spiritual life can be unraveled only if we learn to understand nature in such a way that it no longer appears to us as an alien power. For Fichte, nature appears only as object; yet the object becomes intelligible only because it is of the same nature as the subject. Nature becomes accessible to understanding only when it bears the imprint of spirit. And once the forces active in spirit can be found in nature, we are able to understand how spirit develops out of nature. Nature then appears as a kind of odyssey of spirit, as its striving to return from the form, the exteriority that envelops it in nature, into itself and its own inner essence.’

> Russian: «Тайны духовной жизни тогда лишь могут быть разгаданы, если мы научимся понимать природу таким образом, чтобы она не являлась для нас более чуждой нам силой. У Фихте природа является лишь в качестве объекта; объект же становится понятным лишь в силу того, что он одной природы с субъектом. Природа становится доступной пониманию лишь тогда, когда на ней лежит печать духа. И раз силы, действующие в духе, можно найти в природе, то мы в состоянии понять, каким образом дух развивается из природы. Тогда природа является как бы Одиссеей духа, как бы его стремлением из формы, внешности, которая обнимает его в природе, вернуться в себя самого и свою внутреннюю сущность».

[¶9] A great danger threatens here. So long as we see matter as object and study it empirically, we remain on firm ground; in doing so, we must leave in darkness the ‘interior’ of matter, that is, its ‘consciousness,’ which, after all, exists only potentially until living matter appears. One may say that pre-organic matter has only an external history. Schelling goes on to say:

> Russian: Здесь грозит большая опасность. Пока мы видим в материи объект и изучаем его эмпирически, мы остаемся на твердой почве, мы должны при этом оставить во тьме «внутреннее» материи, т. е. ее «сознание», которое и существует-то ведь вплоть до живого вещества лишь в потенции. Можно сказать, что доорганическая материя имеет лишь внешнюю историю. Далее Шеллинг говорит:

[¶10] > ‘Modern natural science has attempted to reduce everything in nature to motion, to explain everything through the interaction of material particles. If this explanation exhausts the very essence of nature, then we must either deny everything ideal or assume that it enters nature from outside. To explain purposiveness in nature through the action of a divine reason, however, is not to philosophize but merely to express pious thoughts.’

> Russian: «Современное естествознание пыталось все в природе свести на движение, объяснить все взаимодействием материальных частиц. Если этим объяснением исчерпывается самая сущность природы, то должно или отрицать все идеальное, или же следует принять, что оно извне привходит к природе. Однако, объяснить целесообразность в природе воздействием божественного разума – значит не философствовать, а только высказывать благочестивые мысли».

[¶11] This did not prevent Schelling from plunging into idle fantasy. Unwilling either to deny the ideal in nature or to recognize it as transcendent, as entering nature from outside, he did not confine himself to affirming the fundamental unity of spirit and matter, but undertook to describe the ‘odyssey of spirit in matter,’ contradicting the evidence of experience at every step, disregarding knowledge of the properties of matter as object, and replacing it with vague and unverifiable conjectures about matter as subject. Schelling arrogantly condemns Bacon, Boyle, and Newton, thereby condemning himself to metaphysical wanderings.

> Russian: Это не помешало Шеллингу обрушиться в пустое фантазирование. Не желая ни отрицать идеального в природе, ни признать его трансцедентным, извне к природе приходящим, он не ограничился принципиальным признанием единства духа и материи, но взялся описать «Одиссею духа в материи», противореча на каждом шагу данным опыта, пренебрегая знанием свойств материи, как объекта, заменяя его неясными и непроверяемыми догадками о ней, как о субъекте. Высокомерно осуждает Шеллинг Бэкона, Бойля и Ньютона и тем обрекает себя на метафизические блуждания.

[¶12] To this enormous failure of the philosophy of nature must be added Schelling’s vacillation: can genuine historical development be acknowledged in nature, or is nature merely an eternally immobile ladder, each rung of which issues from the very depths of nature rather than growing out of the preceding rung? Here too Schelling failed to find within himself enough revolutionary strength to proclaim the principle of development without beginning or end, and inclined toward the static, Pythagorean conception of a gradation of perfections.

> Russian: К этой огромной неудаче натурфилософии надо еще присоединить колебания Шеллинга: можно ли признать действительное историческое развитие в природе, или она лишь от века недвижная лестница, каждая ступень которой вытекает из самой глубины природы, а не вырастает из ступени предыдущей? И здесь Шеллинг не нашел в себе достаточно революционной силы, чтобы провозгласить принцип извечного и бесконечного развития, и склонился к статическому, пифагоровскому представлению о градации совершенств.

[¶13] Fichte had no personal God; for him God is the moral ordering of things, at most a guarantee of spirit’s victory in its struggle with nature.

> Russian: У Фихте не было личного бога, бог для него нравственный распорядок, он, в крайнем случае, гарантия победоносности духа в борьбе с природой.

[¶14] It is true that later, in his period of decline, Fichte begins to recognize a primal source as well, from which both the ‘I’ and the ‘not-I’ flow, that is, both spirit and the objective environment. In this he drew closer to Schelling.

> Russian: Правда, позднее, в период упадка, Фихте начинает признавать еще и первоисточник, из которого изливается, как «я», так и «не-я», т. е. как дух, так и объективная среда. Этим он приблизился к Шеллингу.

[¶15] Indeed, whereas for Fichte the world appears as humanity’s moral struggle for freedom, for Schelling the spiritual extends throughout the universe. The whole world, the entire immeasurable ocean of phenomena, is spirit. What we call dead matter is spirit that has come to rest, become arrested at a certain stage, found a relative harmony; what we call life, feeling, will, and thought is the same spirit in motion. This is no longer a moral world order but a cosmic one: a picture of being eternally rising, overcoming itself, seeking illumination.

> Russian: В самом деле, если для Фихте мир представляется нравственной борьбою человека за свободу, то для Шеллинга духовное простирается на всю вселенную. Весь мир, весь неизмеримый океан явлений есть дух. То, что мы называем мертвой материей, есть дух успокоившийся, замерший на известной стадии, нашедший относительную гармонию; то, что мы называем жизнью, чувством, волей, мыслью, есть тот же дух в его движении. Это уже не нравственный миропорядок, а космический; картина вечно возвышающегося, себя преодолевающего, ищущего просветления бытия.

[¶16] Schelling expresses his worldview in the following verses, which we shall try to translate as accurately as possible without depriving them of the ardent music inherent in poetry:

> Russian: Шеллинг выражает свое миросозерцание в следующих стихах, перевод которых мы постараемся дать с возможной точностью, не лишая их присущей стиху энтузиастической музыки:

[¶17] One religion alone I hold to be true, The one that lives in stones and moss, in the lovely Flowering of trees; everywhere and always It strives toward light, toward the heights, and, ever young, In the chasms of the depths and the boundless heights Reveals its face to us in eternal secret signs. It rises to the power of reflection, Where the world is born anew, where spirit is resurrected. All, all is one pulse, a single breath, A play of obstacles, a dance of striving.

> Russian: Одну религию считаю я правдивой, Ту, что живет в камнях и мхах, в красивой Расцветности дерев; повсюду и всегда Стремится к свету, в высь, и, вечно молода, В провалах бездн и в высотах бескрайных Нам открывает лик в извечных знаках тайных. Она подъемлется до силы размышленья, Где мир родится вновь, где духа воскресенье. Все, все – единый пульс, единое дыханье, Игра препятствий, пляска порыванья.

[¶18] This is unmistakable pantheism. But pantheism always runs up against one difficulty: the world is imperfect, experience cries this out, whereas perfection is part of the concept of God. Schelling cuts through this difficulty by following not Spinoza but the sixteenth-century mystic, the shoemaker Jakob Böhme. Yes, he says, God is imperfect: evil is contained in God himself; God’s life is a process of self-determination and self-purification.

> Russian: Это несомненный пантеизм. Но пантеизм всегда упирается в одну трудность: мир несовершенен, об этом кричит опыт, а в понятие бога входит совершенство. Шеллинг разрубает эту трудность, следуя не Спинозе, а мистику XVI века, сапожнику Якову Бёме. Да, говорит он, бог несовершенен: зло заключается в самом боге; жизнь бога есть процесс самоопределения и самоочищения.

[¶19] If Schelling had adopted a purely evolutionary standpoint here, the word God would have fallen away of itself; there would have remained only the universe, with its evolution from chaos toward ever greater harmony, from the elemental to the rational, from formlessness to the organism, to human consciousness, society, and beyond. The name of God would be inapplicable to such a universe; this would be the worldview of dialectical materialism.

> Russian: Если бы при этом Шеллинг стал на чисто эволюционную точку зрения, – то слово бог отпало бы само собой, осталась бы лишь вселенная с ее эволюцией от хаоса ко все большей гармонии, от стихийного к разумному, от аморфности к организму, к сознанию человека, обществу и дальше. К такой вселенной имя бога было бы неприложимо, это было бы миросозерцание диалектического материализма.

[¶20] Having timidly accepted God’s imperfection, Schelling was unwilling consistently to apply to him the category of time, the concept of historical development. Paradoxically, he preserved God’s absolute identity with himself: the process of self-purification, it turns out, is eternal; it is an ever-self-identical inner struggle between the elements of God’s being that strive toward chaos and the elements that strive toward light and order. But what then? What is this meaningless game God plays with himself?

> Russian: Несмело приняв несовершенство бога, Шеллинг не захотел последовательно применить к нему категорию времени, понятие исторического развития. Он парадоксально сохранил за ним абсолютное равенство самому себе: процесс самоочищения, оказывается, извечен; это всегда себе равная внутренняя борьба элементов божьего существа, устремленных к хаосу – с элементами, устремленными к свету и порядку. Но что же тогда? Что это за бессмысленная игра бога с самим собою?

[¶21] What are efforts and victories for, when in the overall economy they do not advance being by so much as an inch? This is, in the fullest sense of the phrase, ‘neither whoa nor gee-up.’

> Russian: Для чего усилия и победы, когда в общей экономии они не подвигают бытия ни на вершок вперед? Это в полном смысле слова «ни тпру, ни ну».

[¶22] Schelling’s achievement lies in his brilliant attempt to establish a cosmic monism where Fichte has a dualism of truly existing spirit and the mirage-like object.[17](#note-17) A great failing of his worldview is the absence of a militant, volitional, progressive disposition, the presence of a seed of quietism, of contemplative romanticism, which later led to reactionary derangement. With the onset of general reaction in Germany, Schelling’s brilliant but unbalanced genius sank into the dark depths of mysticism.

> Russian: Заслуга Шеллинга заключается в блистательной попытке обосновать космический монизм там, где для Фихте существует дуализм, истинно сущего духа и миражного объекта.[17] Большой минус его миросозерцания – отсутствие в нем боевого, волевого, прогрессивного настроения, наличность зерна квиетизма, созерцательного романтизма, которое привело в дальнейшем к реакционному умопомрачению. В темных пучинах мистики потонул, с наступлением всеобщей реакции в Германии, яркий, но неуравновешенный гений Шеллинга.

[¶23] Nevertheless, we cannot fail to recognize in him a precursor of the modern historical view of the world, and thereby a precursor of ‘Anti-Dühring’ as well.

> Russian: Нельзя, однако, не признать в нем предтечи современного исторического взгляда на мир, а с тем вместе предтечи и Антидюринга.

## 9. Idealism · Hegel

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/9/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/9/#p-N

[¶0] Hegel

> Russian: Гегель

[¶1] Political life and its tasks powerfully influenced the philosophizing of the great German idealists. In his youth, Hegel was more or less close to Fichte’s revolutionary disposition, but he quickly changed his way of thinking. A profound mind and a balanced character made him turn contemptuously away from the people of ‘Storm and Stress,’ those exceedingly noble-hearted rebels who threatened to turn the world upside down, discoursed at length about feeling and personality, invoked Rousseau and Fichte, yet were so powerless before the elemental forces of society. Hegel regarded the fussing of the ‘critical personality’ with contempt; he considered it a pitiful renegade from objective spirit, whose creativity manifested itself in the slow progress of the masses.

> Russian: Политическая жизнь и ее задачи мощно отразились на философствовании великих немецких идеалистов. Гегель в молодости был более или менее близок к революционному настроению Фихте, но быстро изменил свой образ мыслей. Глубокий ум, уравновешенный характер заставил его с презрением отвернуться от людей «бури и натиска», этих весьма прекраснодушных бунтовщиков, грозивших мир перевернуть, много разглагольствовавших о чувстве, о личности, ссылавшихся на Руссо и Фихте, но столь бессильных перед общественной стихией. Гегель презрительно относился к возне «критической личности», он считал ее жалким отщепенцем от объективного духа, творчество которого сказывалось в медленном массовом прогрессе.

[¶2] Hegel mercilessly ridiculed subjective, individualistic idealism. But he did so by no means in the name of conservatism, by no means joining the other romanticism, the aristocratic and royalist conservatism of the de Maistres, the Bonalds, and the Chateaubriands. For Hegel, the spirit manifesting itself in history progresses eternally and in accordance with law. It is equally absurd to try to push it forward with the individual’s feeble powers or to hold it back by any measures whatsoever. Hegel is an objectivist in this sense. Everything that exists thereby proves the necessity and rationality of its existence from the standpoint of spirit’s creativity. But the collapse of what exists is likewise proof of its irrationality and unfitness. This is a justification of history both in its inertia and in its movement, or rather in its organic, gradual ascent. Hegel says:

> Russian: Гегель беспощадно высмеивал субъективный, индивидуалистический идеализм. Но он делал это отнюдь не во имя консерватизма, отнюдь не примыкая к иному романтизму, к барскому и роялистическому консерватизму Де-Местров, Бональдов, Шатобрианов. Для Гегеля дух, проявляющий себя в истории, вечно и закономерно прогрессирует. Одинаково нелепо – как стараться подтолкнуть его слабыми силенками индивида, так и задержать его какими бы то ни было мерами. Гегель объективист в этом смысле. Все то, что существует, тем самым доказывает неоходимость и разумность своего бытия, с точки зрения творчества духа. Но и крушение существующего служит доказательством его неразумности и непригодности. Это – оправдание истории и в ее косности и в ее движении, вернее в ее органическом постепенном возвышении. Гегель говорит:

[¶3] > ‘World spirit had the patience to pass through these forms over a long period of time and to take upon itself the immense labor of world history, in the course of which it poured into each of these forms all the content of which that form was capable.’

> Russian: «мировой дух имел терпение пройти через эти формы на протяжении долгого времени, и взять на себя громадную работу мировой истории, в течение которой он в каждую из этих форм вылил все то содержание, на которое она только была способна».

[¶4] Or, as Engels puts it:

> Russian: Или, как излагает Энгельс:

[¶5] > ‘The place of dying actuality is taken by a new, viable actuality: peacefully if the old is sensible enough to die without resistance, violently if it resists this necessity. Hegelian philosophy showed once and for all how absurd it is to attribute an eternal and immutable significance to any results whatsoever of human thought and action.’

> Russian: «Место умирающей действительности занимает новая, жизнеспособная действительность, занимает мирно, если старое достаточно рассудительно для того, чтобы умереть без сопротивления, – насильственно, если оно противится этой необходимости. Гегельская философия раз навсегда показала, как нелепо приписывать вечное и неизменное значение каким бы то ни было результатам человеческого мышления и действия».

[¶6] Because of this, Hegel can be invoked equally in defense of the existing order and of revolution. If a conservative and a revolutionary were to argue before Hegel, he would say to them with an enigmatic smile: ‘Whichever of you wins will thereby prove both that he is right and that his convictions and actions are rational.’ Unfortunately, this wisdom is somewhat like the owl of Minerva, which flies out only at night and passes judgment after the fact.

> Russian: Гегель может, благодаря этому, призываться одинаково на защиту существующего порядка и революции. Если бы консерватор и революционер стали спорить перед Гегелем, он с загадочной улыбкой сказал бы им: «Тот из вас, кто победит, докажет тем и правоту свою, и разумность своих убеждений и действий». К сожалению, эта мудрость похожа немножко на сову Минервы, вылетающую лишь по ночам и судящую post factum.

[¶7] The revolutionaries, including Heine and Engels, nevertheless seem to have greater justification in relying on Hegel: indeed, in the spirit of his philosophy, every order must sooner or later exhaust itself and be replaced by a new one. Yet Hegel himself, contrary to this inexorable historicism of his philosophy, was inclined to see the end of world history in his own system and in the Prussian state order of his day. Engels is right, however, when he locates Hegel’s revolutionary character in his method, the soul of his philosophy, a method that considers each phenomenon in its inseparable and necessary connection with the phenomenon that gave rise to it and the one that develops out of it, while locating his conservatism in his cumbersome and rapidly outdated system.

> Russian: Революционеры – в их числе Гейне и Энгельс – однако как будто более правы, опираясь на Гегеля: в самом деле, по духу его философии всякий порядок должен рано или поздно изжить себя и замениться новым. Однако сам Гегель, вопреки этому непреложному историзму своей философии, в системе своей, в современном ему прусском государственном укладе, склонен был усматривать конец всемирной истории. Энгельс прав, однако, когда революционность Гегеля видит в его методе, этой душе его философии, – методе, рассматривающем каждое явление в неразрывной и неизбежной связи с явлением, его породившим и из него развивающимся, – а консерватизм его в его громоздкой, быстро устаревшей, системе.

[¶8] Hegel’s views on the evolution of nature, while differing from Schelling’s in many particulars, agreed with them in the main. In his encyclopedia he says:

> Russian: Взгляды Гегеля на эволюцию природы, отличаясь от взглядов Шеллинга во многих частностях, сходились в главном. В своей энциклопедии он говорит:

[¶9] > ‘Nature must be seen as a system of stages, each of which proceeds from another… but not in such a way that one is naturally produced by another; rather, this occurs through the inner idea that forms the basis of nature. Metamorphosis belongs only to the concept as such, since only its application is development… The thinking observer must rid himself of such essentially vague notions as the so-called origin of plants and animals from water, and then the origin of developed animal organisms from lower ones, and the like.’

> Russian: «В природе надо видеть систему ступеней, из которых каждая вытекает из другой… но не так, чтобы одна естественным путем была произведением другой, но происходит это в силу внутренней идеи, составляющей основу природы. Метаморфоза присуща только понятию, как таковому, так как только его применение есть развитие… От таких туманных в сущности представлений, каковы так называемое происхождение растений и животных из воды и затем происхождение развитых животных организмов из низших и т. п., мыслящий наблюдатель должен отделаться».

[¶10] Thus Hegel too perceived a gradation and a gradual elevation of spirit in nature, but did not allow movement, real progress, here, although one might have expected him to do so.

> Russian: Таким образом и Гегель усмотрел градацию и постепенное возвышение духа в природе, но не допустил здесь движения, реального прогресса, хотя от него можно было ждать этого.

[¶11] In history, however, Hegel approaches Fichte and regards it as a gradual ascent toward freedom taking place in time. Only where Fichte has spirit’s constant struggle with the nonspiritual, Hegel has the orderly dialectic of spirit itself, overcoming itself and unfolding from itself.

> Russian: Зато в истории Гегель подходит к Фихте и рассматривает ее, как постепенное возвышение к свободе, совершающееся во времени. Только там, где у Фихте постоянная борьба духа с недуховным, у Гегеля планомерная диалектика самого духа, себя самого преодолевающего, из себя развертывающегося.

[¶12] Let us briefly compare Hegel’s philosophy of history in its principal tenets with the basic principles of the Marx-Engels philosophy of history.

> Russian: Сопоставим коротко философию, истории Гегеля в ее главнейших принципах с основными принципами Маркс-Энгельсовской философии истории.

[¶13] First of all, the evolution of nature is a real process for Marxism, which accepts the modern evolutionism of Darwin, Spencer, and others in the field of natural science; higher stages are actually and really generated by lower ones. The same holds in human history.

> Russian: Прежде всего эволюция природы есть реальный процесс для марксизма, принимающего в области естествознания современный эволюционизм Дарвина, Спенсера и т. п.; высшие ступени действительно и реально порождаются низшими. Также и в истории человечества.

[¶14] For Hegel, unfathomable spirit carries within itself the law of its development, the dialectic of the concept; for Marx, history is the concrete struggle of human groups with nature and with one another. The driving force of history is the struggle of classes, whose way of life, interrelations, and powers are determined by the degree of humanity’s mastery over nature, by changes in its productive forces and, with them, in the modes of production.

> Russian: У Гегеля неисследимый дух сам носит в себе закон своего развития – диалектику понятия; у Маркса история есть конкретная борьба человеческих групп с природою и между собою. Двигателем истории является борьба классов, быт которых, взаимоотношение, силы определяются степенью власти человека над природой, изменениями его производительных сил и с тем вместе способов производства.

[¶15] If the introduction of the real factor (the methods and instruments of production and their evolution) already considerably changes the character of the philosophy of history, the introduction of the concept of class struggle, or rather the establishment of the existence of this fact, changes the entire character of the worldview still more. Marx, of course, shares Hegel’s objectivism; for him too, a social order grows, falls, and is replaced by a new one because of profound causes that no arbitrary human will can alter. He too ridicules the romantics of revolutionary subjectivism and the romantics of musty conservatism. But for him the new growing within the old, the young forces destined to shatter the worn-out framework, the antithesis, is really embodied in people, namely in the representatives of the class that the objective course of things has prepared for domination. The movement of spirit becomes a real struggle of one human group against another; the objective factor, society’s forward movement, merges with the subjective one, people’s striving actively to move society forward. Only, of course, for Marx the subject of activity is not the ‘hero’ but the class.

> Russian: Если введение реального момента (методы и орудия производства и их эволюция) уже значительно изменяет характер философии истории, то введение понятия классовой борьбы, или, вернее, установление наличности этого факта, еще более изменяет весь характер миросозерцания. Конечно, Маркс разделяет объективизм Гегеля и для него общественный строй растет, падает, сменяется новым в силу глубоких причин, изменить которых не может никакой человеческий произвол. И он высмеивает романтиков революционного субъективизма и романтиков затхлого консерватизма, По для него новое, растущее в старом, молодые силы, долженствующие разрушить ветхие рамки, антитезис – реально воплощен в людях, а именно представителях того класса, который объективным ходом вещей предуготован к господству. Движение духа превращается в реальную борьбу одной группы человеческой против другой, объективный момент – движение общества вперед – сливается с субъективным – стремлением людей активно двинуть вперед общество. Только, конечно, субъектом активности для Маркса является не «герой», а класс.

[¶16] Marxism is close to Hegel insofar as Hegel, like Fichte, places the collective above the individual:

> Russian: Близок марксизм к Гегелю постольку, поскольку Гегель, подобно Фихте, ставит коллектив выше индивида,

[¶17] > ‘He praised those peoples and those times when human beings devoted themselves entirely to great social ideas that disclosed to them the very kernel of being. In Hellenism and Christianity he saw cultural forms each of which separately exhibited this characteristic. Here the separate individual did not feel himself a member torn away, cut off from the whole; he did not come forward with criticism of the whole, but was inspired by it and lost himself in it.’

> Russian: «Он воздал хвалу тем народам и тем временам, когда люди сполна отдавались великим общественным идеям, которые открывали им самое зерно бытия. В эллинизме и христианстве он видел культурные формы, из которых каждая в отдельности являла этот признак. Отдельный индивидуум не чувствовал себя здесь оторванным, отрезанным от целого, членом, он не выступал с критикой против целого, но воодушевлялся им и в нем терялся».

[¶18] But Hegel overlooked the economic antagonism that, in a society founded on private property, fatally produces discord and even the atomization of the collective. Hegel was unaware of this evil and never rose to Fichte’s halfway form of socialism. His philistine, gradualist liberalism prevented him from doing so. Marxism, by contrast, places an infinitely high value on the peace, concord, and harmony of the collective, but only for socialist society; in present-day society, a collectivist world-feeling is possible and desirable only within the proletariat. Here, however, internal concord and discipline are accompanied by intense hostility, by militant hatred toward that part of society which defends what is dying away.

> Russian: Но Гегель упускал из виду экономическую рознь, которая в обществе, основанном на частной собственности, фатально создает разлад и даже распыление коллектива, Гегель не сознавал этого зла и не подымался никогда далее до половинчатого социализма Фихте. В этом мешал ему его филистерский, постепенческий либерализм. Марксизм же ставит мир, согласие, гармонию коллектива бесконечно высоко, но лишь для социалистического общества; в нынешнем же обществе коллективистическое мирочувствование возможно и желательно лишь внутри пролетариата. Внутреннее согласие и дисциплина сопровождаются здесь однако яркой враждебностью, боевой ненавистью к той части общества, которая отстаивает отживающее.

[¶19] The constructions of the great German idealists occupy an important place in humanity’s cultural development. They focus attention on the fact of progress and attach primary importance to it, so that in the doctrines of Fichte, Schelling, and Hegel we see varieties of a philosophy of progress. All these great philosophers call on the human individual to understand and joyfully accept himself as a link in the majestic development of spirit, or the spiritualization of nature. Setting aside Hegel’s attempts to reconcile his philosophy with a philosophically dissected Christianity, we cannot fail to recognize elevated qualities in his philosophy of religion. He established the fact that religious systems are interconnected and understood them as a ladder of humanity’s knowledge of the world and of itself. What, then, appeared to him as the highest rung of this ladder? Hegel places the consciousness of infinity at the foundation of his religion, but this infinity, outside which nothing finite is conceivable for him, is in no sense a God separate from being: for Hegel, infinity manifests itself only in phenomena finite in both time and space. On the other hand, neither is this a universe governed by immutable mechanical laws, in which spirit is something accidental, almost pathological; no, for Hegel, the feeling and thought we find within ourselves are merely the highest expressions of the infinite, which passes through a long series of degrees of perfection, identical with itself in essence and diverse in form. Above individual feeling and thinking, however, stands cultured human society, creating all the higher forms of social life. The rational connection of the individual with the universal, in which freedom and necessity coincide ever more closely as humanity’s knowledge of the world and its powers increase, is the central fact; the meaning of religion lies in this alone: knowing and feeling this connection and acting in accordance with it. The human and the human-social were thus naturally placed by Hegel above the cosmic. It remained to single out within human society those elements that bore the future and thereby give the whole religious construction a practical-political character. Hegel did not do this. But even that would not have been enough. It would still have remained to discern the connection between political and philosophical development, on the one hand, and the fundamental driving force of human development, the evolution of labor and cooperation, on the other. This too Hegel was unable to do.

> Russian: Построения великих немецких идеалистов занимают важное место в культурном развитии человечества. Они сосредоточивают внимание на факте прогресса, ему придают первостепенное значение, так что в учениях Фихте, Шеллинга и Гегеля мы видим разновидности философии прогресса. Все эти великие философы призывают человеческую личность к тому, чтобы понять и радостно принять себя звеном в величавом развитии духа, или одухотворения природы. Оставляя в стороне попытки Гегеля примирить свою философию с философски-отпрепарированным христианством, мы не можем не признать в его философии религии высокие черты. Он установил факт связи религиозных систем между собою, понял их как лестницу миро- и самопознания человеческого. Что же представлялось ему высочайшей ступенью этой лестницы? В основу своей религии Гегель кладет сознание бесконечности, но эта бесконечность, вне которой ничто конечное не мыслимо для него, ни в каком случае не отдельный от бытия бог, – бесконечность для Гегеля проявляет себя лишь в явлениях конечных и во времени и в пространстве. С другой стороны, это и не вселенная, управляемая незыблемыми механическими законами, в которой дух есть нечто случайное, чуть не болезненное; нет – для Гегеля чувство и мысль, которые мы находим в себе, суть лишь высшие выражения бесконечного, проходящего длинный ряд ступеней совершенства, равного себе но существу и разнообразного по формам. Выше же индивидуального чувства и мышления стоит культурное человеческое общество, творящее все высшие формы общественности. Разумная связь индивидуального со всеобщим, в которой свобода и необходимость совпадают все более, по мере роста познания мира человеком и роста сил человека, – это центральный факт, – смысл религии только в этом: в том, чтобы знать и чувствовать эту связь и поступать согласно ей. Человеческое и человечески-общественное было, таким образом, естественно выдвинуто Гегелем над космическим. Надо было еще и в человеческом обществе выделить те его элементы, которые являлись носителями будущего и придать этим практически-политический характер всему религиозному построению. Этого не сделал Гегель. Но и этого было бы мало. Оставалось бы еще усмотреть ту связь, которая имеется между политическим и философским развитием – с одной стороны и основным двигателем человеческого развития – эволюцией труда и сотрудничества, с другой. Этого также Гегель сделать не мог.

[¶20] Thus, under favorable social conditions, the way beyond Hegel was bound to be a philosophy of practice, a practical conclusion drawn from the acquired consciousness of progress and its value. The advanced bourgeoisie, particularly in the person of Feuerbach, tried to outline this way forward. Feuerbach greatly humanized Hegel’s religious philosophy, but he was not able to introduce the two most important practical elements: recognition of the proletarian class as the bearer of the highest form of society, and recognition of the economic basis of culture in labor. This was done by the great thinkers of the proletariat, which became the heir of idealist philosophy.

> Russian: Итак, выходом из Гегеля при благоприятных общественных условиях должна была явиться философия практики, практический вывод из приобретенного сознания прогресса и его ценности. Передовая буржуазия, в лице особенно Фейербаха, пыталась наметить этот выход. Фейербах сильно очеловечил Гегелевскую религиозную философию, но оба важнейших практических момента (признание пролетарского класса носителем высшей формы общества и признание экономической трудовой основы культуры) не дано было ему внести. Это сделали великие мыслители пролетариата, явившегося наследником идеалистической Философии.

[¶21] > ‘It goes without saying that correct and practical conclusions compelled them to reconsider the premises as well, and to put Hegel on his feet instead of his head. Only this brought the matter closer to the genuine unity of the universe, which Hegel had not achieved, for in his philosophy, despite all his efforts, as Feuerbach rightly observed, a shadow of actuality hovers above the concrete world: namely, the idea unfolding from itself according to a plan.’

> Russian: «Само собой разумеется, что правильные и практические выводы принудили их пересмотреть и предпосылки и поставить Гегеля с головы на ноги. Только это придвинуло дело к подлинному единству вселенной, которое не было достигнуто Гегелем, ибо у него, несмотря на все усилия, по справедливому замечанию Фейербаха, над конкретным миром витает тень действительности, т. е. планомерная развертывающаяся из себя идея».

[¶22] Here an important question arises before us: in what sense is scientific socialism the heir of the religious philosophy of Fichte, Schelling, and Hegel? Merely insofar as it succeeds that philosophy? Insofar as it adopts the concept of progress that this philosophy shares with all evolutionists? Or did scientific socialism also adopt, all too tacitly, unfortunately, certain elements of the great idealists’ disposition, their world-feeling?

> Russian: Здесь перед нами возникает важный вопрос: в каком смысле научный социализм является наследником религиозной философии Фихте, Шеллинга, Гегеля? Постольку ли лишь, поскольку он сменяет ее? Постольку ли, поскольку воспринимает общее ей со всеми эволюционистами понятие прогресса? Или научный социализм воспринял, слишком молчаливо к сожалению, и некоторые элементы настроения, мирочувствования великих идеалистов?

[¶23] We prefer to examine this important question in detail after expounding Feuerbach’s religious-philosophical views in connection with Engels’s criticism of them. It will then be clear to us how the transition from idealism of the old type to ‘dialectical materialism’ took place.

> Russian: Этот важный вопрос мы предпочитаем рассмотреть подробно по изложении религиозно-философских воззрений Фейербаха в связи с критикой их Энгельсом. Нам ясно тогда будет, как совершался переход от идеализма старого типа к «диалектическому материализму».

[¶24] But in our eyes Feuerbach is already a synthesizer. In his doctrine, certain principles of Hegelianism merged with tendencies of a materialist character. We must therefore return to the materialists of eighteenth-century France, to whom Engels attached no less importance as predecessors than to the idealists of Germany.

> Russian: Но Фейербах в наших глазах является уже синтетиком. В его учении некоторые начала гегелианства слились с тенденциями материалистического характера. Нам надо поэтому вернуться к материалистам Франции XVIII века, которым Энгельс придавал, как предшественникам, не меньше значения, чем идеалистам Германии.

[¶25] If Spinozism was the synthetic religious philosophy closest to the extreme represented by the idealists, English deism played the same role in relation to the flourishing materialism of the eighteenth century.

> Russian: Если ближайшей к идеалистам, как крайности, синтетической религиозной философией был спинозизм, то ту же роль относительно цветущего материализма XVIII века играл английский деизм.

## 10. Deism

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/10/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/10/#p-N

[¶0] Deism

> Russian: Деизм

[¶1] The main impetus to the development and triumph of the mechanistic worldview came, as we have already said, from the progress of industry. In England and France this took different forms. In England, the fortunes of industry and exact science were taken in hand by a nobility that had become bourgeois or risen from the bourgeoisie. It had no reason to wage war on the clergy, no need to rely on the masses and free them from their prejudices. It was by no means revolutionary. The politically revolutionary middle class of that time, the seventeenth and eighteenth centuries, was, in its bulk, rather reactionary economically and culturally. The flowering of art, and especially of science, during the English Restoration stood in sharp contrast to the mores prevailing during the revolution. Macaulay characterizes the age of Charles II in the following words:

> Russian: Главный толчок к выработке и торжеству механического мировоззрения дал, как мы уже сказали, прогресс индустрии. В Англии, во Франции он имел неодинаковый характер. Судьбы индустрии и точной науки в Англии взяла в свои руки омещанившаяся, или из мещанства поднявшаяся знать. Воевать с духовенством ей было не из-за чего, опираться на массы и освобождать их от предрассудков незачем. Она отнюдь не была революционной. Политически революционное мещанство того времени (XVII, XVIII вв.) было скорее в массе своей экономически и культурно реакционным. Расцвет искусства и особенно науки во время английской реставрации находился в резком контрасте с правами, царившими во время революции. Маколей характеризует эпоху Карла II следующими словами:

[¶2] > “Trade and industry rose to a height that earlier times could not even have dreamed of. Communications were improved, long-abandoned mines reopened, all with the energy characteristic of periods of material enterprise, which, wherever it is strongly aroused, favorably affects energy and the spirit of enterprise in other respects as well. At this time England’s great cities began to spring from the ground or to grow to such gigantic proportions that, in less than two centuries, England became the richest country in the world.”

> Russian: «Торговля и промышленность поднялись до такой высоты, о которой в прежнее время не могли и мечтать. Средства сообщения были улучшены, давно заброшенные шахты снова открыты, все с тою энергию, которая свойственна эпохам материальных предприятий, и которая всегда там, где она сильно возбуждается, благоприятно влияет на энергию и дух предприимчивости в других отношениях. В это время огромные города Англии начали вырастать из земли или увеличиваться в таких исполинских размерах, что в течение менее чем двух столетий Англия сделалась самою богатою страною в мире».

[¶3] The king himself studied physics and had a laboratory.

> Russian: Сам король занимался физикой и имел лабораторию.

[¶4] > “Lords, prelates, and jurists devoted their leisure hours to hydrostatic investigations. Barometers and optical instruments were manufactured for the most varied uses; elegant aristocratic ladies spent their time in laboratories and had the tricks of magnetic and electrical attraction demonstrated to them. The aristocrats’ aimless curiosity and vain dilettantism combined with the specialists’ rigorous and thorough study, and England set out along the path of progress in the natural sciences, as though vindicating Bacon’s predictions.”

> Russian: «Лорды, прелаты и юристы посвящали свои часы досуга гидростатическим исследованиям. Изготовлялись барометры и оптические инструменты для самого разнообразного употребления; элегантные аристократки проводили время в лабораториях и заставляли показывать себе фокусы магнитного и электрического притяжения. Лишенное плана любопытство и тщеславный дилетантизм аристократов соединялись с строгим и основательным изучением специалистов, и Англия пошла по пути успехов в естественных науках, как будто оправдывая предсказания Бэкона».

[¶5] The philosophical tendencies of these people had already been expressed by Hobbes, who declared that God bore witness to himself only through nature and the state. Nature, according to Hobbes, gets along quite easily without the hypothesis of God, whereas the state clings tenaciously to it for frankly police purposes.

> Russian: Философские тенденции этих людей выразил уже Гоббс, заявлявший, что бог свидетельствует о себе только через посредство природы и государства. Природа при этом, по Гоббсу, довольно легко обходится без гипотезы о боге, зато государство держится за нее цепко из откровенно полицейских целей.

[¶6] The great scientist Boyle expressed the philosophy of deism with the greatest clarity: for him the world is an enormous mechanism, something like the famous Strasbourg clock with its many ingenious automata; but the world is far more complex and ingenious even than the Strasbourg clock, and it would be absurd to suppose that it had come into being without a clockmaker, and a most ingenious and powerful one at that. Having made his clock, the universe, God apparently settled into everlasting repose; the clock runs on by itself and has no need of his intervention. To suppose that anything in it needs repairing, cleaning, or altering is blasphemy and distrust of the clockmaker’s genius. This was logical and convenient. Newton held almost the same position: God seemed to him necessary in order to give the world its first impulse; having given this impulse, God retired to rest.

> Russian: Великий ученый Бойль выразил философию деизма с наибольшей ясностью: для него мир есть огромный механизм, нечто вроде знаменитых страсбугских часов, с их многочисленными остроумными автоматами; но мир еще гораздо сложнее и остроумнее страсбургских часов, и было бы нелепо предположить, что он возник без часовщика, и притом весьма гениального и могущественного. Сделав свои часы – вселенную, бог по-видимому успокоился навеки, часы идут себе и не нуждаются в его вмешательстве; предположение о необходимости что-нибудь чинить, чистить или переделывать в них, есть богохульство и недоверие к гению часовщика. Это было логично и удобно. Почти на такой же точке зрения стоял Ньютон: бог казался ему необходимым для того, чтобы дать миру первый толчок; дав этот толчок, бог удалился на покой.

[¶7] Toland goes further still. A deist in the works he signed, in the anonymous Pantheisticon he maintains that matter is itself capable of generating motion, that materiality and motion are inseparable, that spirit itself is inherent in matter, and that matter unfolds according to its own laws. He could have subscribed to Bruno’s words:

> Russian: Еще дальше идет Толанд. Являясь деистом в своих подписанных сочинениях, – в анонимном «Пантеистиконе», он утверждает, что материя сама в состоянии порождать движение, что материальность и движение неразрывны, что самый дух присущ материи, что она развертывается по собственным законам. Он мог бы подписаться под словами Бруно:

[¶8] > “The infinity of forms in which matter appears is not received by it from something else and, so to speak, merely externally; rather, it produces them out of itself and gives birth to them from its own womb. It is not that prope nihil which some philosophers have wished to make it, thereby contradicting themselves; it is not that bare, pure, empty capacity without efficacy, perfection, or action. If in itself it has no form, it is not deprived of form as ice is deprived of it by heat or the abyss by light; rather, it resembles a woman in childbirth bringing forth the fruit of her womb.”

> Russian: «Бесконечность форм, под которыми является материя, она принимает не от чего-либо другого и, так сказать, только внешним образом, но она производит их из самой себя и рождает их из своего лона. Она не есть то prope nihil, чем ее хотели сделать некоторые философы, и в чем они впадают в противоречие с собою самими, не та голая, чистая, пустая способность без действенности, совершенства и действия; если она сама по себе не имеет никакой формы, то она ее не лишена, как лед лишается формы теплотою или бездна светом, но она похожа на родильницу, выносящую плод из своего лона».

[¶9] The deists, however, do not relinquish God, and even in Toland matter is ‘God-matter.’ Clearly aware of the advantage of preserving religion for disciplining the masses, the deists followed two paths in order to save religion from disintegration. The first was the path of rational reform, of reconciling faith and reason. Locke, for example, maintained that Christianity was wholly rational in essence, that this gold of reason must be separated out and the dross of superstition discarded. Tindal went further: in his view there is only one rational religion, professed by the wise in every age, namely pure deism, the belief that God created a law-governed world, establishing at the same time, immutably and forever, the laws of reason and the laws of conscience.

> Russian: Деисты однако не отказываются от бога, и даже у Толанда материя есть «богоматерия». Ясно сознавая выгодность сохранения религии для дисциплины масс, деисты шли двумя путями, чтобы спасти религию от разложения. Первый путь – путь рациональной реформы, примирения веры и разума, Локк, например, утверждал, что сущность христианства сплошь разумна, что нужно выделить это золото разума, отбросив шлаки суеверий. Тиндаль шел дальше; по его мнению существует только одна разумная религия, которую мудрецы исповедывали во все времена, это – чистый деизм: вера в то, что бог создал закономерный мир, установив в то же время незыблемо и навеки законы разума и законы совести.

[¶10] Just as the enlightened diplomats of integral Catholicism in our own day criticize contemporary Catholic modernists, so far-sighted men such as the brilliant statesman Lord Bolingbroke criticized the deist reformers. With great subtlety this theologian demonstrated that in Christianity, as in all positive religions, what is irrational, even absurd from the standpoint of pure thought, occupies the central place and constitutes its soul. Reason must not touch the truths of faith; otherwise, however cautious it may be, it will destroy them. And, smiling slyly in the direction of his aristocratic friends, the noble lord turned a pious face toward the crowd and solemnly taught: faith is a matter of the heart, and nowhere does it clash with reason; just as sunlight cannot accelerate or retard the movement of masses on earth, or alter the character of sounds, so reason is powerless to influence the mysterious stirrings of the believing soul and the prayer of trust rising to God.

> Russian: Совершенно в том же роде, как просвещенные дипломаты интегрального католицизма наших дней критикуют современных католических модернистов, критиковали деистов-реформаторов дальновидные люди, вроде блестящего государственного деятеля лорда Болинброка, Весьма тонко этот богослов доказывал, что в христианстве, как и во всех положительных религиях, неразумное, даже нелепое с точки зрения чистой мысли, занимает центральное место, составляет душу. Разум не должен прикасаться к истинам веры: иначе, как бы он ни был осторожен, он разрушит их. И лукаво улыбаясь в сторону друзей-аристократов, вельможный лорд показывал толпе благочестивое лицо и торжественно поучал: вера есть дело сердца, она нигде не сталкивается с разумом; как свет солнца не может ускорить или замедлить движение масс на земле, или изменить характер звуков, так и разум бессилен повлиять на таинственные движения верующей души и молитву упования, подъемлющуюся к богу.

[¶11] The saviors of the faith in our day attain their highest virtuosity when they combine the methods of Locke and Tindal with those of Bolingbroke.

> Russian: Спасители веры наших дней достигают наивысшей виртуозности, когда соединяют приемы Локка и Тиндаля с приемами Болинброка.

[¶12] The most destructive, subtle, and powerful mind of English deism, the great skeptic Hume, that restless child of the chaotic, rapidly changing, insecure capitalist order that was beginning to lay its hand on all of life, several times directed the force of his audacious thought against the concept of God. His criticism of the scholastic proofs of God’s existence is almost as destructive as Kant’s. But, like Kant and like Voltaire, Hume stopped short at the decisive moment. What F. A. Lange says of Voltaire and Kant applies fully to Hume:

> Russian: Наиболее разрушительный тонкий и сильный ум английского деизма, великий скептик Юм, это беспокойное дитя хаотического, быстросменного, ненадежного капиталистического строя, начинавшего накладывать руку на всю жизнь, несколько раз направлял силы своей дерзкой мысли против понятия бога. Его критика схоластических доказательств бытия божия почти так же разрушительна, как критика Канта. Но, подобно Канту, подобно Вольтеру, Юм останавливался в решительную минуту. К Юму вполне применимо то, что говорит о Вольтере и Канте Ф. А. Ланге:

[¶13] > “Voltaire did not wish to be a materialist. Evidently, an undeveloped, unconscious germ of Kant’s fundamental standpoint was fermenting within him when he repeatedly returned to the theme most sharply expressed by the familiar words: ‘If God did not exist, he would have to be invented.’ We postulate God’s existence as the foundation of moral conduct, Kant teaches. Voltaire thinks that if Bayle, who considered an atheist state possible, were given five or six hundred peasants to govern, he would immediately have the doctrine of divine retribution preached to them. This expression can be stripped of its levity, and Voltaire’s actual view will then amount to this: the concept of God is necessary to uphold virtue and justice.”

> Russian: «Вольтер не хотел быть материалистом. В нем бродило, очевидно, неразвитое, несознанное начало основной точки зрения Канта, когда он неоднократно возвращается к теме, которую резче всего выражают известные слова: „Если бы не было бога, то нужно бы его изобрести“. Мы постулируем бытие бога, как основание нравственного образа действий, учит Кант. Вольтер думает, что, если бы дать Бэлю, считавшему возможным атеистическое государство, в управление пятьсот или шестьсот крестьян, то он тотчас же заставил бы проповедывать учение о божеском возмездии. Можно очистить это выражение от его легкомысленности, и действительный взгляд Вольтера будет тогда заключаться в том, что понятие бога необходимо для поддержания добродетели и справедливости».

[¶14] In our view, precisely what the idealist Lange considers Voltaire’s ‘levity’ possesses real depth and affords a glimpse into the realm of concealed class motives. We do not mean by this that Hume, Kant, and Voltaire were simply being deliberately dishonest, simply lying. No: horror at the senseless, uncontrolled course of life; its glaring insecurity, increasing with the progress of capitalism; profound distrust of the bourgeois individual who was beginning to break his fetters and display his wolfish egoism; fear of the downtrodden masses, who were beginning to shake the edifice of culture resting on the bent shoulders of the starving Atlases of labor: all this aroused in the souls of the bourgeoisie’s foremost ideologists that passionate desire to preserve a fixed and all-restraining pole which compels their present-day epigones to cry out for the same thing ever more fearfully and desperately amid the gathering twilight of bourgeois society. But the river of time is violently carrying away the great idol.

> Russian: На наш взгляд, именно то, что идеалист Ланге считает «легкомыслием» Вольтера, является настоящей глубиною и позволяет заглянуть в область затаенных мотивов классового характера. Мы отнюдь не хотим сказать этим, что Юм, Кант и Вольтер просто сознательно кривили душой, просто лгали. Нет, ужас перед бессмысленной стихийностью жизни, ее резко бросающаяся в глаза и растущая с прогрессом капитализма необеспеченность, глубокое недоверие к мещанину, начинавшему рвать свои путы и проявлять свой волчий эгоизм, страх перед забитыми массами, начинавшими потрясать здание культуры, покоившееся на согбенных плечах голодных Атлантов труда, – все это вызывало в душах передовых идеологов буржуазии то страстное желание сохранить неподвижный и все сдерживающий полюс, какое заставляет и нынешних эпигонов их все боязливее и отчаяннее взывать о том же среди густеющих сумерек мещанства. Но река времени бурно уносит великого идола.

## 11. The Materialists

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/11/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/11/#p-N

[¶0] The Materialists

> Russian: Материалисты

[¶1] The shadow of God lives on in deism and in pantheism. But the materialists finally take the decisive step. A social motive impels them toward it. The revolutionary aspirations of the French bourgeoisie, its hatred of the feudal aristocracy and especially of the clergy, the intolerable grip of the old regime upon its growing youthful forces, overcame, in a considerable part of it, its fear of the people’s Acheron. In religion, in the dualism of spirit and body, they sense both a reflection and a support of the old authoritarian order, the dualism of masters and servants, among the latter of whom the bourgeoisie still finds itself. It is necessary not merely to recognize the law-governed nature of the world’s mechanism for the purpose of gaining economic mastery over the forces of nature; it is also necessary to proclaim the complete intelligibility, the rationality, of everything that exists, in the sense of its being accessible to reason in its entirety. This immediately put the ideologists of the bourgeois order, the secular intelligentsia, in the place of the idealists of the old order, the clergy. But this was not all: there was a desire to exalt matter, for in philosophy it was the symbol of the ‘roture,’ the commonalty, just as spirit was the symbol of the two ruling estates. Sieyès would say: ‘The third estate has been nothing; it wishes to be everything.’ The same thing is expressed in the materialists’ cry flung in the spiritualists’ faces: for you matter is nothing, prope nihil; for us it is everything.

> Russian: Тень бога жива в деизме, жива в пантеизме. Но материалисты, наконец, делают решительный шаг. К этому толкает их социальный мотив. Революционное стремление французской буржуазии, ненависть ее к феодальной аристократии и особенно к духовенству, невыносимость тисков старого режима для ее растущих молодых сил превозмогла в значительной ее части страх перед народным Ахероном. В религии, в дуализме духа и тела, чуют отражение и в то же время опору старого авторитарного строя, дуализма господ и слуг, при чем буржуазия оказывается еще в числе последних. Надо не только признать закономерность мирового механизма в целях экономического господства над силами природы, надо еще провозгласить полную постижимость, разумность всего сущего, в смысле доступности его разуму во всем объеме: это сразу ставило идеологов буржуазного порядка – светскую интеллигенцию на место идеалистов старого порядка – духовных. Но мало того, хотелось возвеличить материю, ибо она была символом «ротюры» в философии, как дух – символом двух правящих сословий. Сиейес скажет: «третье сословие было ничем, оно хочет быть всем»; это же выражается и в крике материалистов, брошенном в лицо спиритуалистов: по-вашему материя ничто, prope nihil, по-нашему она все.

[¶2] The revolutionary position of the materialists gave their thoughts a brilliant sweep. The upper classes upheld the image of God, created in the image and likeness of unlimited earthly power; it was easy for the materialists to discover a tyrant in him and strike at him precisely from this angle. Diderot exclaims:

> Russian: Революционное положение материалистов придало их мыслям блистательный размах. Высшие классы поддерживали образ бога, созданный по образу и подобию неограниченной земной власти, – материалистам легко было открыть в нем тирана и ударить в него именно с этой стороны. Дидро восклицает:

[¶3] > “Judging by the image of the supreme being presented to me, by his inclination to anger, by the severity of his vengeance, by the multitude he allows to perish compared with the few to whom he deigns to extend a saving hand, the most righteous soul might wish that he did not exist.”

> Russian: «По образу высшего существа, который предлагается мне, по его наклонности к гневу, по строгости его мести, по множеству тех, которым он дает погибнуть в сравнении с немногими, которым он благоволит притянуть спасающую руку, самая праведная душа могла бы пожелать, чтобы его не существовало».

[¶4] And with every further step materialism drives God out. Nor does it accept pantheism, for it senses in it a restriction upon reason, upon a reason that thinks mathematically and mechanically, striving to explain everything from a single principle, and an elementary one at that. Pantheism complicates nature, supposing behind its forces some further unknown and unprovable depths. Materialism simplifies nature; for the sake of clarity in the picture, it ignores, discards, and denies a great deal. It is ready to deny ‘spirit’ even within itself; it is ready to mechanize even itself, the thinking and willing human being, for the sake of the coherence of its militant worldview.

> Russian: И с каждым дальнейшим шагом материализм изгоняет бога; он не приемлет и пантеизма, ибо чует в нем ограничение разума, математически, механически мыслящего разума, стремящегося все объяснить из одного принципа, и притом элементарного. Пантеизм усложняет природу, предполагает за ее силами еще какие-то неведомые и недоказуемые глубины. Материализм упрощает природу; ради ясности картины он многое игнорирует, отбрасывает, отрицает: «дух» он готов отрицать даже в себе самом; даже себя, мыслящего и велящего человека, он готов механизировать ради стройности своего боевого миросозерцания.

[¶5] Determinism, in the form dictated by a fully developed mechanistic worldview, undoubtedly denies freedom of the will, denies it outright, turning the will into an illusion and something wholly unnecessary in a true picture of nature. While one of the early materialists, Hartley, in advancing the proposition that thought is the product of a mechanism operating necessarily according to the laws of the material world, expresses a certain horror at his own conclusion and says that he reached it only after long investigations and a long struggle, Hobbes, resolutely accepting the same standpoint, seems unaware of its deadening, humanly degrading significance.

> Russian: Детерминизм в той его форме, которая диктовалась законченным механическим миросозерцанием, несомненно, отрицает свободу волн, отрицает начисто, превращая волю в иллюзию и нечто совершенно ненужное в подлинной картине природы. Если один из первых материалистов, Гертли, выставляя положение, что мышление является продуктом механизма, действующего с необходимостью по законам материального мира, – выражает некоторый ужас перед собственным выводом и говорит, что пришел к нему лишь после долгих исследований и долгой борьбы, то Гоббс, решительно принимая ту же точку зрения, как будто не сознает ее мертвящего, принижающего человека значения.

[¶6] But we see the true triumph of determinism in the writings of the French materialists. The System of Nature emphasizes in every way the necessity reigning over humanity. According to it, the individual moves during social movements with the same necessity as particles of dust swept up by a storm. The individual is regarded as something essentially passive. And indeed, where is activity to be sought in a world of necessities?

> Russian: Но настоящее торжество детерминизма мы видим в сочинениях французских материалистов. «Система природы» всячески подчеркивает царящую в человечестве необходимость. Согласно ей, отдельный индивид движется с такою же необходимостью во время социальных движений, как частицы праха, взметаемые бурей. Индивид рассматривается, как нечто но существу пассивное. Да и где искать активности в мире необходимостей?

[¶7] > “In the terrible convulsions which sometimes seize political societies and often bring about the overthrow of the state, there is not a single action, a single word, a single thought, a single movement of the will, or a single passion in the actors participating in the revolution, whether as destroyers or as victims, that is not necessary, that does not act as it must act, that does not inevitably produce the effects it must produce in accordance with the position occupied by the actors in this moral storm. This would be clear to a mind capable of understanding and assessing every action and reaction taking place in the spirit and body of the participants.”

> Russian: «В ужасных потрясениях, которые охватывают иногда политические общества и нередко причиняют ниспровержение государства, не существует ни одного действия, ни одного слова, ни одной мысли, ни одного движения воли, ни одной страсти в действующих лицах, участвующих в революции как в роли разрушителей, так и в роли жертвы, – которые не были бы необходимы, которые не действовали бы, как они должны действовать, которые не производили бы неминуемо следствий, которые они должны произвести, согласно положению, занимаемому действующими лицами в этой нравственной буре. Это было бы ясно такому уму, который был бы в состоянии понять и оценить каждое действие и противодействие, происходящее в духе и теле участников».

[¶8] Everything is moved from without, everything is something moved, and in the end there is nowhere any mover. A strange paradox results: a dead perpetuum mobile. Each separate part of it cannot but be conscious of its absolute dependence on the whole, of the illusory nature of its independent existence. Diderot says:

> Russian: Все движется извне, все есть двигаемое, в конце концов нигде нет двигателя. Получается странный парадокс получается мертвое perpetiuim mobile. Всякая отдельная часть его не может не сознавать своей абсолютной зависимости от целого, иллюзорности своего самобытного существования. Дидро говорит:

[¶9] > “Circumstances, the general current, carry one person onto the path of glory, another onto the path of disgrace. Shame and remorse are childish inventions born of the ignorance and vanity of a being that claims credit or blame for a compelled moment.”

> Russian: «Обстоятельства, общий поток увлекают одного на путь славы, другого на путь позора. Стыд, угрызение совести – это ребяческие выдумки, вызванные невежеством и тщеславием существа, приписывающего себе заслугу или вину вынужденного мгновения».

[¶10] So, away with ‘vanity’: let us acknowledge ourselves as a ‘compelled moment,’ and nothing more. But if every moment and every particle of nature is compelled, then nature as a whole is dead as well, for materialism recognizes no hierarchy of some parts and moments over others! All the parts of the universe are slaves, and so is the universe itself. Whose slave? The slave of an empty formula, of mechanical law, of a necessity that exists nowhere and reigns everywhere.

> Russian: Итак, долой «тщеславие», признаем себя «вынужденным мгновенном» и только. Но если каждое мгновение и каждая частица природы – вынуждены, то и вся в целом она мертва, ибо иерархии одних частей и моментов над другими материализм не признает! Рабы все части вселенной, раба и она. Чья раба? Пустой формулы – механического закона, нигде не существующей и всюду царящей необходимости.

[¶11] Nor is this all: nature is further broken up into an innumerable multitude of atoms; it is their mechanical combination. The motion of each atom is determined entirely by the motion of the whole immeasurable mass of atoms surrounding it. Not one of them is a center of forces; each merely receives impulses and passively submits to them. Consequently there is submission everywhere, submission not to anything higher, but to a blind, faceless multitude.

> Russian: Этого мало: природу разбивают еще на бесчисленное количество атомов, она их механическая комбинация. Движение каждого атома определяется целиком движением всей неизмеримой массы атомов, его окружающих. Ни один из них не есть центр сил, всякий получает только толчки и пассивно им подчиняется: стало быть повсюду подчинение, подчинение не чему-либо выше стоящему, а слепому безликому множеству.

[¶12] By consistently developing this worldview, thinkers such as Le Dantec came up against the bleakest pessimism that has ever existed.[18](#note-18)

> Russian: Развивая последовательно это миросозерцание, такие мыслители, как Ледантек, уперлись в самый мрачный пессимизм, какой существовал когда-либо[18].

[¶13] Is it any wonder that the young Goethe greeted the central book of this school with a feeling of contemptuous disgust?

> Russian: Удивляться ли, что молодой Гёте встретил центральную книгу этого направления с чувством презрительного отвращения:

[¶14] > “How dreary and empty we felt in this mournful atmosphere of atheistic midnight, in which both the earth with all its creatures and the heavens with all their constellations disappear. There is supposed to be matter moving from eternity, and this matter, by moving right and left and in every direction, is supposed, without further ado, to produce the infinite phenomena of existence. We could even have been content with all this if the author had actually constructed a world before our eyes out of his moving matter. But he knows as little about nature as we do, for, having established a few general concepts, he immediately abandons them in order to turn what appears above the natural, or as a higher nature within nature, into a material, heavy nature which, though admittedly in motion, is nevertheless without direction or form, and he imagines that he gains a very great deal by this.”

> Russian: «Как скучно и пусто чувствовалось нам в этой печальной среде атеистической полуночи, в которой исчезает и земля со всеми ее тварями, и небо со всеми его созвездиями. Должна существовать материя, движущаяся от вечности, и эта материя своим движением вправо и влево и во все стороны должна производить, без дальнейших рассуждений, бесконечные феномены бытия. Этим всем мы еще удовольствовались бы, если бы автор действительно построил перед нашими глазами мир из своей движущейся материи. Но он так же мало знает о природе, как и мы, ибо, укрепивши несколько общих понятий, он тотчас же оставляет их, чтобы превратить то, что является выше природного или высшею природою в природе, в материальную, тяжелую, правда движущуюся, но все-таки неимеющую направления и формы природу, и думает, что он очень много выигрывает этим».

[¶15] He calls Holbach’s book ‘the quintessence of senility,’ and will not even allow that it could be harmful.

> Russian: Он называет книгу Гольбаха «квинтэссенцией дряхлости», и не допускает даже, чтобы она могла быть вредной.

[¶16] But Goethe was mistaken: everything he said is fully applicable only to the kind of ‘thoroughgoing mechanism’ developed by certain contemporary bourgeois thinkers.

> Russian: Но Гёте ошибался: все им сказанное вполне применимо лишь к такому «законченному механизму», какой развивают некоторые современные буржуазные мыслители.

[¶17] Atomism and necessity are, of course, genuine products of the bourgeois order, in which every individual (the Latin individuum is equivalent to the Greek atomon) feels isolated and, in his isolation, powerless before the elemental forces of an anarchic economy that play with him like a toy. But the revolutionary-minded bourgeoisie of the eighteenth century had not yet managed critically to uncover the full horror of the worldview that fits the horror of the capitalist social order like a glove. The worldview of contemporary materialists of Le Dantec’s type is pessimistic, whereas that of Holbach and Diderot, the authors of the System of Nature, was optimistic. More than that: eighteenth-century materialism was religious in its own way! First, however much it drives God out, he returns: the word ‘nature’ is put in place of the word ‘God.’ The laws of nature were by no means regarded as mere results of the spontaneous movements of being, but as its rational foundations; above all, faith in the goodness of nature was strong. What saved them was the idea of the rationality of existence inherited from the deists, this last form of reverent faith; what saved them was ignorance of the true essence of the rational-individualistic social order for which they were fighting. It still lay ahead and aroused lively hopes.

> Russian: Конечно, атомизм и необходимость являются настоящими порождениями буржуазного строя, где каждый индивидуум (латинское individuum равно греческому α:ομογ) чувствует себя обособленным и, в обособленности своей, бессильным перед стихиями анархического хозяйства, играющими им, как игрушкой. Но революционно настроенная буржуазия XVIII века еще не сумела критически раскрыть весь ужас того миросозерцания, которое подходит к ужасу капиталистического социального уклада, как перчатка к руке. Миросозерцание современных материалистов, типа Ледантека, пессимистично, между тем как миросозерцание Гольбаха и Дидро, авторов, «Системы природы» – было оптимистическим. Мало того, материализм XVIII века был по-своему религиозен! Во-первых, как ни изгоняет он бога, – тот возвращается: на место слова «бог» ставят слово «природа». Законы природы отнюдь не рассматривались, как простые результаты стихийных движений бытия, но как разумные его основы; а главное, крепка была вера в благость природы. Спасала унаследованная от деистов мысль о разумности сущего, – это последняя форма благоговейной веры спасало неведение истинной сущности того общественного разумно-индивидуалистического строя, за который боролись; он был еще впереди и возбуждал живые надежды.

[¶18] The very title of the book read: ‘System of Nature, or the Laws of the Physical World and the Moral World.’

> Russian: Самое название книги гласило: «System de la nature ou des lois du monde physique et du monde moral».

[¶19] Nature is the totality of laws according to which eternal matter moves eternally. The quantity of matter and motion is unchanging; nothing disappears, nothing arises from nothing. Nature is a great whole; man is a part of it and subject to its influence; his moral being is merely a particular aspect of his physical being. Everything can be understood by reason, formulated precisely, and predicted in advance. Once this is grasped, life’s misfortunes and fantastic fears will dissipate. What faith breathes from the words: ‘Man is unhappy only because he knows nature poorly.’ Materialism preaches liberation from the fetters of prejudice, unwaveringly trusting that truth is beautiful and consoling.

> Russian: Природа – совокупность законов, по которым вечно движется вечная материя. Количество материи и движения неизменно; ничто не исчезает, ничто не происходит из ничего. Природа есть великое целое, человек – часть ее и находится под ее влиянием, моральное существо его есть лишь особая сторона существа физического. Все может быть постигнуто разумом, точно формулировано и заранее предсказано. Стоит постичь это, и невзгоды жизни, фантастические страхи – рассеются. Какой верой веет от слов: «человек несчастен только потому, что дурно знает природу». Материализм проповедует освобождение от оков предрассудка, непоколебимо уповая, что истина прекрасна и утешительна.

[¶20] > “From error come the shameful fetters that tyrants and priests have everywhere succeeded in placing upon nations; from error came the slavery under which nations have languished; from error come the horrors of religion, which have caused people to grow dull with fear or, in their fanaticism, to kill one another over chimeras. From error come deep-rooted malice and cruel persecution, continual bloodshed and outrageous tragedies of which the earth has had to become the stage in the name of the interests of heaven. Let us therefore try to dispel the fog of prejudice and inspire man with courage and respect for his own reason. Whoever cannot renounce his dreams may at least allow others to fashion their views in their own way and cherish the conviction that, for the inhabitants of the earth, the chief business is to be just, benevolent, and peaceable.”

> Russian: «От заблуждения происходят позорные оковы, которые тираны и жрецы повсюду успели положить на нации; от заблуждения произошло рабство, которым удручены были нации; от заблуждения – ужасы религии, которые обусловливают то, что люди тупели в страхе, или в фанатизме убивали друг друга из-за химер. От заблуждения происходят вкоренившаяся злоба и жестокие преследования, постоянное кровопролитие и возмутительные трагедии, сценою которых должна была стать земля во имя интересов неба. Попытаемся поэтому рассеять туман предрассудков и внушить человеку мужество и уважение к своему разуму. Кто не может отречься от грез, тот может по крайней мере позволить другим создавать себе взгляды на свой лад и питать убеждение, что для обитателей земли главное дело в том, чтобы быть справедливыми, благодетельными и миролюбивыми».

[¶21] Thus, by looking nature straight in the face, we can attain courage and self-respect. Do the authors of the System of Nature mean by this that life will immediately and naturally flow on, filled with justice and peaceableness? Apparently, such is their faith. The order of nature is beneficent. At the same time it is an entirely objective order, independent both of man and of a manlike God.

> Russian: Итак, смотря прямо в лицо природы, мы можем притти к мужеству и самоуважению. Хотят ли авторы «Системы природы» сказать этим, что жизнь сразу и естественно потечет преисполненная справедливости и миролюбия? По-видимому, такова их вера. Порядок природы благодетелен. В тоже время это совершенно объективный, ни от человека, ни от человекоподобного бога независимый порядок.

[¶22] Of this order Baron Holbach writes:

> Russian: Об этом порядке барон Гольбах пишет:

[¶23] > “But since everything in the world is equally necessary, nowhere in nature can there be a distinction between order and disorder. If we nevertheless wish to apply these concepts to nature, order can mean nothing other than the regular succession of phenomena brought about by the inevitable laws of nature. Disorder, on the contrary, remains a relative concept, embracing only those phenomena that disrupt the form of a particular being’s existence, whereas, viewed from the standpoint of the great whole, no disruption exists. There is no order or disorder in nature. We see order in everything that accords with our being, and disorder in everything opposed to it.”

> Russian: «Но так как в мире все одинаково необходимо, то и нигде в природе не может быть различия между порядком и беспорядком. Если захотим все-таки применить эти понятия к природе, то под порядком нельзя понимать ничего иного, кроме правильного следования явлений, которое вызывается неизбежными законами природы; беспорядок, напротив, остается относительным понятием, обнимающим только те явления, которыми нарушается для отдельного существа форма его существования, между тем как, если рассматривать с точки зрения великого целого, никакого нарушения не существует. Порядка и беспорядка в природе нет. Мы видим порядок во всем, что соответствует нашему существу; беспорядок – во всем, что противно ему».

[¶24] But does this not itself acknowledge the existence of two orders: order according to human criteria, and order as the inexorable succession of elemental processes? Can it be maintained that these two orders do not clash? Can it be maintained that the ideals of particular people, nations, groups, and especially classes do not contradict one another? The materialists unambiguously call for subjective conceptions of order, that is, human ideals, to be cast aside, and for life to be subordinated to objective order. For them this meant, of course, being revolutionaries, since, taking their stand on the order of nature, they strove to destroy the absurd order built on prejudices. But later the understanding of the laws of nature and morality as something absolute, dictated to man from outside, was bound to reveal its anti-revolutionary character. Rousseau foresaw this, fiercely attacking the Encyclopedists for debasing man before his environment.

> Russian: Но не признается ли этим самым существование двух порядков: порядка, согласно критериям человека, и порядка, как неумолимого следования стихийных процессов? Можно ли утверждать, что эти два порядка не сталкиваются? Можно ли утверждать, что идеалы отдельных людей, наций, групп и особенно классов не противоречат один другому? Материалисты недвусмысленно призывают отбросить субъективные представления о порядке, т. е. человеческие идеалы и подчинить жизнь порядку объективному. Для них это значило, конечно, быть революционерами, ибо, опираясь на порядок природы, они стремились к разрушению нелепого порядка, построенного на предрассудках. По в дальнейшем понимание законов природы и морали, как чего-то абсолютного, диктуемого человеку извне, должно было проявить свою антиреволюционность. Руссо предвидел это, запальчиво нападая на энциклопедистов за принижение человека перед средою.

[¶25] In an appendix to the System of Nature bearing the characteristic title ‘Code of the Laws of Nature,’ Diderot enthusiastically sings the praises of the sovereign mistress, Nature. The author places in her mouth the demand that humanity follow her laws and thereby enjoy happiness. Diderot’s religious optimism is beyond doubt, and here we still see a religion that calls upon man to bow before external forces. For Diderot, Nature is the sole deity ‘to whom it is lawful to burn incense and bow down.’ If Truth, Reason, and Virtue are proclaimed goddesses, they are at the same time declared to be ‘daughters of Nature.’ Indeed, for Diderot truth is merely nature as known, reason the very capacity to know her, and virtue the capacity to follow her commands unquestioningly.

> Russian: Дидро в приложении к «Системе природы», носящем характерное название «Свод законов природы», с энтузиазмом воспевает владычицу – Природу. Автор вкладывает ей в уста требование, чтобы человечество следовало ее законам и благодаря этому наслаждалось бы счастьем. Религиозный оптимизм Дидро не подлежит сомнению, и при этом мы видим еще здесь такую религию, которая призывает человека преклониться перед внешними силами. Природа является у Дидро единственным божеством, «которому законно курить фимиамы и преклоняться». Если богинями провозглашаются Истина, Разум и Добродетель, то они объявляются в то же время «дочерьми Природы». В самом деле истина для Дидро только познанная природа, разум – самая способность познавать ее, а добродетель – способность беспрекословно следовать ее велениям.

[¶26] Entirely alien to the eighteenth-century materialists is the conception that nature is ‘une lutte universelle,’ a universal struggle, in which these very organisms, species, and societies are streams of processes more or less harmonized internally, striving to adapt everything around them to their own form of existence, to assimilate, draw into their own current, and organize in their own image and likeness or for their own use the elements of their environment, that is, other streams of the same kind.

> Russian: Материалистам XVIII века совершенно чуждо представление о том, что природа есть «une lutte universelle», всеобщая борьба, в которой те же организмы, виды, общества суть потоки более или менее гармонизированных внутренне процессов, стремящихся приспособить к своей форме существования все окружающее, усвоить, вовлечь в свое течение, организовать по образу и подобию своему или на потребу свою элементы среды, т. е. другие такие же потоки.

[¶27] Insofar as Holbach approached such a view, he stopped at self-preservation alone:

> Russian: Поскольку Гольбах подходил к подобному воззрению, он останавливался на одном самосохранении:

[¶28] > “To be means nothing other than to move in a certain individual manner; to preserve oneself means to impart or receive such motions as determine the continuation of individual existence. A stone resists destruction through the simple cohesion of its particles; organized beings do so by more complex means. The striving for preservation is called inertia in physics and self-love in morality.”

> Russian: «Быть значит не что иное, как двигаться некоторым индивидуальным образом; сохраняться значит сообщать или получать такие движения, которые обусловливают продолжение индивидуального существования. Камень сопротивляется разрушению простою связью своих частиц; организованные существа – более сложными средствами. Стремление к сохранению физика называет инерцией, мораль – Себялюбием».

[¶29] But for the higher forms of being, to be means not merely to preserve oneself, but also to grow, reproduce, and wage an offensive war. And here it becomes clear that human society, and above all its progressive classes, has not the slightest reason to bow before the rationality of its environment and submit to it. Man familiarizes himself with the properties of his environment and its order only in order to overcome it; the human order, the ideal of society’s advanced classes, must be realized, must come to reign over the elemental order. Therefore nothing can stand higher for man than man, if we are speaking of man in general. The concrete human being, the individual, does have something to value more highly than himself: the element to which he belongs, human society in its historical development, the human species laboring and perfecting itself.

> Russian: Но для высших форм бытия быть – значит не только сохраняться, но и расти, размножаться, вести войну наступательную. И вот тут-то становится ясным, что человеческому обществу (и прежде всего его прогрессивным классам) нет ни малейшего основания преклоняться пред разумностью среды и подчиняться ей. Со свойствами среды, с ее порядком человек осваивается только для того, чтобы преодолевать ее, человеческий же порядок, идеал передовых классов общества, должен быть осуществлен, должен воцариться над порядком стихийным. Поэтому выше человека ничего для него быть не может, если говорить о человеке вообще; конкретному же человеку, индивиду, есть что ценить больше себя: это родная ему стихия, человеческое общество в его историческом развитии, трудящийся и совершенствующийся человеческий вид.

[¶30] Robinet stands out among the other materialists for the clarity with which he poses the question of free will. He does not break with the mechanical determinism characteristic of the other materialists, but he ingeniously combines external determinism and internal freedom, following, in this, Leibniz and Spinoza:

> Russian: Робинэ выделяется среди других материалистов ясной постановкой вопроса о свободе воли. Он не порывает с механическим детерминизмом, свойственным другим материалистам, но он остроумно соединяет (следуя, впрочем, за Лейбницем и Спинозой) внешний детерминизм и внутреннюю свободу:

[¶31] > “The movement of my hand is voluntary because it follows my will. Considered from outside, the arising of this will is as naturally necessary as its connection with its effect. But for the subject this natural necessity disappears, and freedom alone appears to exist. Subjectively, the will follows only its own motives of a spiritual kind, but objectively these in turn are conditioned by necessary processes in the corresponding fibers of the brain.”

> Russian: «Движение моей руки произвольно, потому что оно следует моей воле. Рассматриваемое извне, возникновение этой воли так же естественно-необходимо, как и связь ее со следствием. Но для субъекта эта естественная необходимость исчезает, и существующею является одна свобода. Воля следует субъективно только своим мотивам духовного свойства, но и они объективно снова обусловлены необходимыми процессами в соответствующих волокнах мозга».

[¶32] The question arises, however: would anything in the processes of life change if consciousness were absent?

> Russian: Спрашивается, однако, изменилось бы что-нибудь в процессах жизни, если бы сознание отсутствовало?

[¶33] Contemporary parallelism has four branches.

> Russian: Современный параллелизм представляет собою четыре разветвления.

[¶34] 1) Materialist parallelists say: the physiological process of life is essential and fundamental; certain parts of this process are accompanied by an epiphenomenon, consciousness. There is no point asking why this is so: it is so, and that is the end of it. Even if the ‘epiphenomenon’ did not exist, nothing in the world would change; it is merely a strange accompaniment, an unnecessary luxury of nature.

> Russian: 1) Параллелисты-материалисты говорят: существенным и основным является физиологический процесс жизни, некоторые части этого процесса сопровождаются эпифеноменом – сознанием; нечего спрашивать, почему это так? – это так – и дело с концом; если бы «эпифеномена» и не было, то в мире ничто не изменилось бы, он только странный аккомпанемент, ненужная роскошь природы.

[¶35] 2) Spiritualist parallelists regard the spiritual process as fundamental, and physiology as its necessary expression. Extending their parallelism to all life and all nature, declaring that all matter in general is the external manifestation of spirit, they can nevertheless still be considered orthodox Spinozists, because in this case Spinoza can be turned either way.

> Russian: 2) Параллелисты-спиритуалисты считают духовный процесс за основной, а физиологию за его необходимое выражение; распространяя свой параллелизм на всю жизнь и на всю природу, заявляя, что вся материя вообще есть внешнее проявление духа, они все же могут, тем не менее, считаться правоверными спинозистами, потому что Спинозу в этом случае можно повернуть и так и этак.

[¶36] 3) Monists of the old type expressed parallelism thus: physiological and psychical processes are parallel expressions of some third, unknowable thing.

> Russian: 3) Монисты старого типа выражали параллелизм так: физиологические и психические процессы суть параллельные выражения чего-то третьего, непознаваемого.

[¶37] 4) The new monists, such as Plekhanov, are most faithful to Spinoza’s spirit and already go beyond Robinet’s standpoint. They hold that talk of a third, unknowable thing should be forgotten, and disputes about the priority of psyche or physiology ended: these are parallel phenomena of equal importance, linked by functional interdependence, and nothing more. According to this view, to speak of the absence of consciousness where organic life is present is as absurd as to speak of the right-hand side of a sheet of paper while denying the existence of its left-hand side. Acts of consciousness do not seem to the new monists to be something superfluous, a luxury. On the contrary, their role in the economy of life is enormous, like that of their organ, the nervous and cerebral system. This system is understood not as a simple mechanical transmitter from external stimuli to reactions, but as a living organ of memory, comparison, and the plastic development of new combinations of reactions.

> Russian: 4) Наиболее верны духу Спинозы и уже перерастают точку зрения Робинэ новые монисты, каким был, например, Плеханов, полагающие, что толки о третьем непознаваемом надо забыть, а споры о приоритете психики или физиологии – прекратить: это параллельные явления одинаковой важности, связанные функциональной взаимозависимостью и только. Согласно этому воззрению, говорить об отсутствии сознания при наличности органической жизни так же нелепо, как говорить о правой стороне листа бумаги, отрицая существование левой. Акты сознания не кажутся новым монистам чем-то излишним роскошью. Напротив, их роль в экономии жизни огромна, как роль их органа – нервно-мозговой системы. Эта система не воспринимается как простой механический передатчик от внешних возбуждений к реакциям, но как живой орган памяти, сравнения, пластической выработки новых комбинаций реакций.

[¶38] Certain energeticists go further still: for them the brain is a living apparatus that creates a new form of energy, psychical energy, out of chemical, electrical, and other energies. This new form of energy proved so important an adaptation for the organism that its appearance in minimal quantities in the most complex processes occurring in protoplasm was immediately taken up by selection and developed with enormous richness and power. The electric eel or ray has the ability to produce electrical energy; if this ability were as important and advantageous for life as the ability to be conscious of one’s surroundings (to perceive, to feel with the coloring of pleasure and displeasure, to remember, to combine sensations and representations, to direct the stream of living energy one way or another and thus modify one’s reaction), we would undoubtedly have developed an elaborate organ for transforming the energies we absorb into electrical energy. In the opinion of the adherents of this view, Ward, Jennings, and others, psychical energy is related to and commensurable with all other energies, the sole difference being that motion, heat, and electricity occur apart from organisms as well, whereas psychical energy occurs only in connection with them. Science, however, has no objective proof of the existence of a psychological form of energy.

> Russian: Еще дальше идут некоторые энергетики: для них мозг есть живой аппарат, создающий из энергий химической электрической и других – новую форму энергии – психическую. Эта новая форма энергии оказалась настолько важным приспособлением для организма, что появление ее в минимальном количестве при сложнейших процессах, происходящих в протоплазме, было немедленно подхвачено подбором и развернуто с огромным богатством и силой. Электрический угорь или скат обладают способностью проявлять электрическую энергию; если бы эта способность была столь же важной и выгодной для жизни, как способность сознавать окружающее (воспринимать, чувствовать в окраске приятного и неприятного, вспоминать, комбинировать ощущения и представления, направлять в ту или другую сторону поток живой энергии и видоизменять таким образом свою реакцию), то несомненно у нас развился бы богатый орган претворения поглощаемых нами энергий – в электрическую. По мнению сторонников этого взгляда (Уорд, Дженнингс и др.), психическая энергия родственна и соизмерима со всеми другими энергиями, и вся разница заключается в том, что движение, теплота, электричество встречаются и вне связи с организмами, психическая же энергия только в этой связи. Однако объективных доказательств существования психологической формы энергии наука не имеет.

[¶39] In any event, none of the contemporary positivists, of course, defends metaphysical finalism, that is, upholds the existence of purposes arising without a cause. Acts of willing, desires, purposes, and ideals undoubtedly arise from the phenomena that condition and precede them. But this does not prevent them from being forces, forces that direct our motor, neuromuscular energy and, through it, humanity’s technical forces, and thus influence the configuration of the world.

> Russian: Никто во всяком случае из современных позитивистов не защищает, конечно, метафизического финализма, т. е. не отстаивает существование целей, возникающих беспричинно. Хотения, желания, цели и идеалы вытекают, конечно, из обусловливающих их, предшествующих им явлений. Но это не мешает им быть силами, силами направляющими нашу двигательную нервно-мускульную энергию, а через ее посредство технические силы человечества и влияющими таким образом на картину мира.

[¶40] The rejection of finalism, the recognition of the will as a phenomenon that is conditioned and subject to conditioning, yet at the same time significant, valuable, and itself a conditioning factor, makes the following thought of Holbach’s eminently acceptable.

> Russian: Отрицание финализма, признание воли явлением обусловленным и обусловливаемым, и в то же время значительным, ценным и обусловливающим, делает в высшей степени приемлемым следующую мысль Гольбаха.

[¶41] > “If, relying on experience, we knew the elements that form the foundations of a person’s temperament or that of the majority of individuals in a nation, we would know what suits their nature, the laws they need, and the institutions beneficial to them. In short, morality and politics could derive from materialism a benefit that the dogma of the immateriality of the soul can never give them, and that it prevents us from even thinking about.”

> Russian: «Если бы мы, опираясь на опыт, знали элементы, которые образуют основы темперамента человека или большинства индивидуумов народа, то мы знали бы что подходит к их природе, законы, которые им необходимы, и установления, которые им полезны. Словом, мораль и политика могли бы извлечь из материализма пользу, которой им никогда не может дать догмат о нематериальности души, и о которой он мешает нам даже думать».

[¶42] Marx’s historical materialism elucidates precisely those elements under whose influence the personality is cast into one characteristic form or another.

> Russian: Исторический материализм Маркса и выясняет те элементы, под влиянием которых личность отливается в ту или иную характерную форму.

[¶43] In general, modern thought, and especially socialist thought, takes from materialism everything in it that is active or can serve as a support for activity, and discards everything passive, narrow, and one-sided. We shall be convinced of this by carefully examining Marx’s and Engels’s attitude toward eighteenth-century materialism.

> Russian: Вообще новейшая, особенно социалистическая мысль берет у материализма все, что в нем активно, или может служить опорой активности, и отбрасывает в нем все пассивное, узкое, одностороннее. В этом мы убедимся, тщательно разобравшись в отношении Маркса и Энгельса к материализму XVIII века.

## 12. The Materialists · Marx and Engels on Eighteenth-Century French Materialism

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/12/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/12/#p-N

[¶0] Marx and Engels on Eighteenth-Century French Materialism

> Russian: Маркс и Энгельс о французском материализме XVIII века

[¶1] Recently there has been some reason to fear a shift of Marxism toward eighteenth-century materialism, owing to Plekhanov’s influence, which has led to an underestimation of the enormously important new ideas Marx introduced into materialism. Engels had a very high opinion of the literary and philosophical merits of the eighteenth-century materialists. But it must be remembered that he acknowledged those same merits in the great idealists, almost to an even greater degree. True, Engels accepted the name of materialist, but this did not prevent him from sharply distancing himself from such materialists as Büchner, Vogt, and Moleschott. He also distanced himself with the utmost determination from the materialists of the eighteenth century.

> Russian: В последнее время можно опасаться некоторого перемещения марксизма с легкой руки Плеханова в сторону материализма XVIII века, что привело к недооценке колоссально важных новых идей, внесенных в материализм Марксом. Энгельс был очень высокого мнения о литературных и философских достоинствах материалистов XVIII века. Но надо помнить, он признавал те же достоинства, чуть ли не в большей степени, и за великими идеалистами. Правда, Энгельс принимал имя материалиста, но это не мешало ему резко отгораживаться от таких материалистов, как Бюхнер, Фохт, Молешотт. Отгораживался он со всей решимостью и от материалистов XVIII века.

[¶2] First of all, how does Engels define the term materialism?

> Russian: Прежде всего, как определяет Энгельс термин материализм?

[¶3] > “Philosophers divided into two great camps according to how they answered this question. Those who maintained that spirit existed before nature, and who therefore in one way or another recognized the creation of the world, formed the idealist camp. Those who regarded nature as the fundamental principle joined the various schools of materialism. The expressions idealism and materialism, taken in their original sense, contain nothing else.”[19](#note-19)

> Russian: «Философы разделились на два больших лагеря, сообразно тому, как отвечали они на этот вопрос. Те, которые утверждали, что дух существовал прежде природы, и которые, следовательно, так или иначе признавали сотворение мира, – составили идеалистический лагерь. Те же, которые основным началом считали природу, примкнули к различным школам материализма. Ничего другого и не заключают в себе выражения: идеализм и материализм, взятые в их первоначальном смысле»[19].

[¶4] If to disagree with the theory of the creation of nature by spirit means to be a materialist, if all schools that accept the evolution of higher organisms from lower ones and, ultimately, from unorganized matter are ‘various schools’ of materialism, then not only Haeckel’s monism, but also empirio-criticism and empirio-monism, are unquestionable varieties of materialism.

> Russian: Если не соглашаться с теорией творения природы духом – значит быть материалистом, если все школы, принимающие эволюцию высших организмов из низших и, наконец, из материи неорганизованной, – суть «различные школы» материализма, то не только монизм Геккеля, но и эмпириокритицизм и эмпириомонизм суть несомненные разновидности материализма.

[¶5] Engels held that it was illegitimate to give materialism any other meaning.

> Russian: Энгельс полагал, что придавать материализму другое какое-нибудь значение незаконно.

[¶6] > “Materialism,” Engels goes on to say, “like idealism, has passed through various stages of development. It has to assume a new form with every new great discovery that marks an epoch in natural science.”

> Russian: «Материализм, говорит далее Энгельс, подобно идеализму, прошел различные ступени развития. Ему приходится принимать новый вид с каждым новым великим открытием, составляющим эпоху в естествознании».

[¶7] As though foreseeing an enthusiasm for Holbachianism, Engels warns:

> Russian: Как бы предвидя увлечение гольбахианством, Энгельс предостерегает:

[¶8] > “Materialism as a general worldview arising from a particular view of the mutual relationship of matter and spirit must not be confused with the particular form in which this worldview found expression at a particular historical stage, namely in the eighteenth century.”

> Russian: «Не следует смешивать материализм, как общее мировоззрение, вытекающее из известного взгляда на взаимное отношение материи и духа, с той особой формой, в которой выражалось это мировоззрение на известной исторической ступени, именно в XVIII столетии».

[¶9] The boundary separating Engels’s materialism from Holbach’s worldview seemed sufficiently sharp to Engels himself.

> Russian: Граница, отделяющая материализм Энгельса от миросозерцания Гольбаха, самому Энгельсу представлялась достаточно резкой.

[¶10] The first difference:

> Russian: Различие первое:

[¶11] > “In the eyes of the eighteenth-century materialists, man was a machine, as animals were in the eyes of Descartes. The exclusive application of a standard borrowed from mechanics to chemical and organic phenomena, that is, to phenomena in whose domain mechanical laws, although of course continuing to operate, recede into the background before other, higher laws, constitutes the first specific limitation of classical French materialism, a limitation inevitable at the time.”

> Russian: «В глазах материалистов XVIII столетия человек был машиной, как животные в глазах Декарта. Исключительное приложение мерила, заимствованного у механики, к химическим и органическим явлениям, т. е. к таким явлениям, в области которых механические законы, хотя и продолжают, конечно, действовать, но отступают на задний план перед другими высшими законами, – составляют первую специфическую, неизбежную тогда черту ограниченности классического французского материализма».

[¶12] The second difference is the absence of evolutionism.

> Russian: Различие второе: – это отсутствие эволюционизма.

[¶13] The third difference:

> Russian: Различие третье:

[¶14] > “Feuerbach was entirely right when he said that materialism based exclusively on natural science ‘constitutes the foundation of human knowledge, but is not yet knowledge itself.’ We are surrounded not by nature alone, but also by human society, which, like nature, has its own history of development and its own science. The task was to bring the edifice of social science, that is, the body of so-called historical and philosophical knowledge, into accord with the materialist foundation and to rebuild it upon that foundation.”

> Russian: «Фейербах был совершенно прав, когда говорил, что материализм, опирающийся исключительно на естествознание, „составляет основу человеческого знания, но еще не самое знание“. Нас окружает не одна природа, но и человеческое общество, которое, подобно природе, имеет свою историю развития и свою науку. Задача состояла в том, чтобы согласовать с материалистической основой и заново построить на ней здание общественной науки, т-е. совокупность так называемых исторических и философских знаний».

[¶15] The fourth difference: not only do the laws of society fail to coincide with those of ‘nature,’ not only is life more than a mere mechanism, but the human psyche is also more than a powerless reflection of material processes:

> Russian: Различие четвертое: не только законы общества не совпадают с законами «природы», не только жизнь не есть просто механизм, но и человеческая психика не есть только бессильное отражение материальных процессов:

[¶16] > “Everything that impels a person to activity must inevitably pass through his head: even eating and drinking are undertaken under the influence of sensations of hunger and thirst reflected in his head, and he stops eating and drinking because the sensation of satiety is reflected in his head.”

> Russian: «Все, что побуждает человека к деятельности, неизбежно должно проходить через его голову: даже за еду и питье человек принимается под влиянием отразившихся в его голове ощущений голода и жажды, а перестает есть и пить потому, что в его голове отражается ощущение сытости».

[¶17] Engels repeatedly and thoroughly dwells on this side of the matter, on human activity. Thus he says:

> Russian: Энгельс неоднократно и обстоятельно останавливается на этой стороне дела, на активности человеческой. Так, он говорит:

[¶18] > “The history of development in human society differs substantially from the history of development in nature. Namely: in nature, insofar as we leave aside man’s influence back upon it, only blind, unconscious forces act upon one another, and general laws manifest themselves only through the interaction of such forces. Here there is nowhere a consciously recognized, desired aim: neither in the countless apparent accidents visible on the surface, nor in the ultimate results showing that, amid all these accidents, phenomena occur in accordance with general laws. In the history of society, on the contrary, those who act are people endowed with consciousness, moved by conviction or passion, and setting themselves definite aims.”

> Russian: «История развития в человеческом обществе существенно отличается от истории развития в природе. Именно: в природе (поскольку мы оставляем в стороне обратное влияние на нее человека) действуют одна на другую лишь слепые бессознательные силы, и общие законы проявляются лишь путем взаимодействия таких сил. Здесь нигде нет сознанной, желанной цели: ни в бесчисленных кажущихся случайностях, видимых на поверхности, ни в окончательных результатах, показывающих, что среди всех этих случайностей явления совершаются сообразно общим законам. Наоборот, в истории общества действуют люди, одаренные сознанием, движимые убеждением или страстью, ставящие себе определенные цели».

[¶19] It by no means follows from this, of course, either that history is a purposive process throughout, or that human wills are not causally conditioned. Economic materialism shatters such prejudices. It points out that, intersecting with one another, human wills lead to results wholly unexpected by the willing subjects themselves. It points out, secondly, that socially important desires which acquire a mass character are ultimately determined by the economic position of the masses themselves, by their class position. The presence of particular classes in society, their relative social weight, and their needs are in turn determined by the forms of organization of labor in that society and that epoch, and ultimately by the degree of man’s power over nature. But it follows from this that, by changing from an anarchic society into a united and organized collective, by regulating the direction of individual wills and eliminating internal friction, humanity will attain a high degree of freedom, and results will correspond incomparably more closely to desires and expended effort. At the same time, technological progress will bring about humanity’s ever-growing independence from its environment.

> Russian: Из этого, конечно, отнюдь не следует ни того, чтобы история была процессом целесообразным во всем своем объеме, ни того, чтобы воли человеческие не были причинно обусловлены. Экономический материализм разбивает подобные предрассудки. Он указывает на то, что, взаимно пересекаясь, человеческие воли приводят к результатам совершенно неожиданным для самих волящих субъектов. Он указывает, во-вторых, что в конечном счете социально важные желания, приобретающие массовый характер, определяются экономическим положением самих масс, их классовым положением; наличность же тех или иных классов в обществе, их соотносительный социальный вес, их потребности определяются формами организации труда в данном обществе и в данную эпоху, а в конце концов – степенью власти человека над природой. Но отсюда следует, что, превращаясь из общества анархического в объединенный и организованный коллектив, что урегулировав направление индивидуальных воль, уничтожив внутреннее взаимотрение, человечество добьется высокой меры свободы, и результаты станут в несравненно большей мере соответствовать желаниям и затраченным усилиям. В то же время прогресс техники обусловит все растущую независимость человечества от среды.

[¶20] Need we insist on the difference between this active, living, thoroughly human worldview and the lifeless mechanism of the eighteenth century, which escaped the dreadful conclusions of its outlook only through faith in the goodness of God, rechristened with the new name of Nature?

> Russian: Надо ли настаивать на отличии этого активного, живого, насквозь человечного миросозерцания от мертвенного механизма XVIII века, убегавшего от ужасных выводов своего мировоззрения только при помощи веры в благость бога, окрещенного новым именем Природы?

[¶21] Let us turn to Marx. Marx first of all distinguishes two forms of materialism in the eighteenth century. He says:

> Russian: Переходим к Марксу. Маркс прежде всего различает две формы материализма в XVIII веке. Он говорит:

[¶22] > “Strictly speaking, there are two currents of French materialism: one derives its origin from Descartes, the other from Locke. This latter current constitutes the distinctively French formative element and flows directly into socialism. The former current, mechanical materialism, passes into French natural science.”

> Russian: «Собственно говоря, есть два направления французского материализма: одно из них ведет свое происхождение от Декарта, другое от Локка. Это последнее направление составляет по преимуществу французский образовательный элемент и впадает прямо в социализм. Первое же направление, механический материализм, переходит во французское естествознание».

[¶23] Thus what Marx connects with socialism is not the mechanical materialism that constitutes the soul of the System of Nature, but Locke’s sensationalism. In what, then, does this form of materialism consist? In this:

> Russian: Итак, с социализмом связывается у Маркса не механический материализм, составляющий душу «Системы природы», а локковский сенсуализм. В чем же заключается эта форма материализма? А вот в чем:

[¶24] > “Locke founded the philosophy of common sense, bon sens, that is, he said indirectly that there can be no philosophy distinct from an understanding based on the testimony of man’s sound external senses. He advanced the idea that not only the soul but also the external senses, not only the capacity to form ideas but also the capacity to receive impressions through the external senses, are a matter of experience and habit.”

> Russian: «Локк основал философию здравого смысла, bon sens, т. е. косвенным образом сказал, что не может быть философии, отличной от рассудка, основывающегося на свидетельстве здоровых внешних чувств человека. Он проводил мысль, что не только душа, но и внешние чувства, не только способность составлять идеи, но и способность воспринимать впечатления с помощью внешних чувств, есть дело опыта и привычки».

[¶25] What, then, appears to Marx as the foundation of materialism? Experience as the sole material, and habit, symbolizing in this case all the work that organizes that experience?

> Russian: Итак, что же кажется Марксу основой материализма? Опыт, как единственный материал, и привычка, символизирующая в данном случае всю организующую этот опыт работу?

[¶26] Marx is exceedingly severe toward Holbachian materialism. He regards it as a decline from Bacon’s materialism, which, though not pure, was integral:

> Russian: К гольбахианскому материализму Маркс чрезвычайно строг. Он рассматривает его как падение, хотя не чистого, но целостного материализма Бэкона:

[¶27] > “The first and foremost of the properties innate in matter is motion: not merely mechanical and mathematical motion, but also motion as striving, as vital spirit, as tension, as the torment of matter, to use Jakob Böhme’s language. In Bacon, its first creator, materialism still contains a naive union of the germs of all-round development. Matter still retains a poetically sensuous radiance and smiles affectionately upon the whole human being. In its further development, materialism becomes one-sided. The phenomena of the external world lose their colors for it and become the abstract phenomena of the geometrician. Physical motion is sacrificed to mechanical or mathematical motion. Geometry is proclaimed the most important science. Materialism becomes hostile to humanity.”

> Russian: «Первым и самым главным из свойств, прирожденных материи, является движение, – не одно только механическое и математическое движение, но и движение, как стремление, как жизненный дух, как напряжение, как мучение материи, выражаясь языком Якова Бэма, У Бэкона, своего первого творца, материализм еще содержит в себе наивное соединение зародышей всестороннего развития. Материя еще сохраняет поэтически-чувственный блеск и ласково улыбается цельному человеку. В дальнейшем своем развитии материализм становится односторонним. Явления внешнего мира теряют у него свои цвета и становятся отвлеченными явлениями геометра. Физическое движение приносится в жертву движению механическому или математическому. Геометрия провозглашается важнейшей наукой. Материализм становится во враждебное отношение к человечеству».

[¶28] What, then, is needed to raise materialism again, to elevate it to the height at which it can satisfy Marx?

> Russian: Что же нужно для того, чтобы опять поднять материализм, возвести его на ту высоту, на которой он может удовлетворить Маркса?

[¶29] > “Materialism, now enriched by what speculation has achieved and coinciding with humanism, will put an end to metaphysics forever.”

> Russian: «Материализм, наполненный теперь тем, что было добыто спекуляцией, и совпадающий с гуманизмом, навсегда покончит с метафизикой».

[¶30] Thus Marx points to the need for a synthesis with the activity of the old idealism, not only, and not even chiefly, in order to animate materialism with the idea of dialectical development, but rather to restore the whole human being, or more precisely the human collective, to its rightful place. This follows beyond doubt from Marx’s unfathomably profound remarks on Feuerbach:

> Russian: Итак, Маркс указывает на необходимость синтеза с активностью старого идеализма, и притом не только и даже не столько в том отношении, чтобы оживить материализм идеей диалектического развития, сколько для восстановления цельного человека, и еще вернее, человеческого коллектива – в его правах. Это с несомненностью вытекает из бездонно глубоких замечаний Маркса о Фейербахе:

[¶31] > 1) “The chief defect of materialism hitherto, up to and including Feuerbach’s, has been that it has considered reality, the objective world perceived by the external senses, only in the form of an object or in the form of contemplation, and not in the form of concrete human activity, not in the form of practice, not subjectively… > > 3) The materialist doctrine that people are the product of circumstances and education, and that consequently changed people are the product of changed circumstances and a different education, forgets that circumstances are changed precisely by people, and that the educator must himself be educated. The coincidence of the change in circumstances and human activity can be correctly understood only if we conceive it as revolutionary practice. > > 11) Philosophers have merely explained the world in one way or another; the point, however, is to change it.”

> Russian: 1) «Главный недостаток материализма – до Фейербаховского включительно – состоял до сих пор в том, что он рассматривал действительность, предметный, воспринимаемый внешними чувствами мир лишь в форме объекта или в форме созерцания, а не в форме конкретной человеческой деятельности, не в форме практики, не субъективно… 3) Материалистическое учение о том, что люди представляют собою продукт обстоятельств и воспитания, и что, следовательно, изменившиеся люди являются продуктом изменившихся обстоятельств и другого воспитания, – забывает, что обстоятельства изменяются именно людьми, и что воспитатель сам должен быть воспитан. Совпадение изменения обстоятельств и человеческой деятельности может быть правильно понято только в том случае, если мы представим его себе, как революционную практику. 11) Философы лишь объясняли мир так или иначе; но дело заключается в том, чтобы изменить его».

[¶32] Holbach seems to have felt the inadequacy of his worldview. He seems to have wished to remedy matters with his words about the cult of nature and its altars. With sadness Holbach observed

> Russian: Гольбах как будто чувствовал неудовлетворительность своего мировоззрения. Он словно хотел поправить дело своими словами о культе природы и об ее алтарях. С грустью Гольбах констатировал,

[¶33] > “that an inclination toward the marvelous is as natural in man as a love of music and beautiful colors and forms, and that a struggle against the natural law by which this occurs is utterly inconceivable.”

> Russian: «что склонность к чудесному совершенно так же естественна в человеке, как любовь к музыке и к красивым краскам и формам, и что против природного закона, по которому это происходит, борьба совершенно немыслима».

[¶34] Marx resolves these sorrowful doubts of Holbach’s with his great proposition:

> Russian: Маркс разрешает эти грустные сомнения Гольбаха своим великим положением:

[¶35] > “Social life is practical in its essence. Everything mysterious, everything that leads theory toward mysticism, finds a rational solution in human practice and in the understanding of that practice.”

> Russian: «Общественная жизнь есть жизнь практическая по существу. Все таинственное, все то, что ведет теорию к мистицизму, находит рациональное решение в человеческой практике и в понимании этой практики».

[¶36] Here Marx fully confirms our thought: there are two basic ways of solving the problem of the world, the problem of man and nature. Either we must find an interpretation of nature in which its laws, or those of the God hidden behind it, will seem to us ultimately to ensure human welfare; or we place practice in the foreground and speak not of an interpretation of the world that we desire, but of its desired and active transformation.

> Russian: Здесь Маркс в полной мере подтверждает нашу мысль: существуют две основные формы решения мировой проблемы, проблемы о человеке и природе, – или мы должны найти такое истолкование природы, при котором законы ее, или скрывающегося за ней бога, будут казаться нам обеспечивающими в конечном счете благо человека; или мы выдвигаем на первый план практику и говорим не о желательном для нас истолковании мира, а о желательном и активном изменении его.

[¶37] The first solution, even in the form of all sorts of apparently quite scientific monisms, includes elements of mysticism, a faith-based trust in the goodness of the whole. Cosmism entirely free of mysticism leaves the religious question unresolved, leading to the cold indifferentism of pure science, bordering on the most comfortless pessimism and often passing into soul-corroding skepticism or dark agnosticism.

> Russian: Первое решение даже в форме всякого рода монизмов совершенно научного на вид характера включает в себя элементы мистики (основанного на вере упования в благость целого). Космизм абсолютно чистый от мистицизма оставляет религиозный вопрос нерешенным, приводя к холодному индифферентизму чистой науки, граничащему с самым безотрадным пессимизмом, переходящему часто в разъедающий душу скептицизм или темный агностицизм.

[¶38] The second solution, although it offers no guarantees but merely appeals to our courage and opens up prospects, nevertheless easily combines the purest scientific rigor with the brightest outlook; complete, absolute honesty in establishing phenomena and their connections, and incorruptible objectivity, with ardent practical idealism in pursuing its aims, with heroic subjectivism. In all this it must not be forgotten that within the bounds of individualism this second solution is absolutely inconceivable: it is accessible only to the collectivist.

> Russian: Второе решение, хотя и не дает никаких гарантий, а только взывает к нашему мужеству и открывает перспективы, легко соединяет в себе однако самую чистую научность с самым светлым настроением, полную, абсолютную честность в констатировании явлений и их связи, неподкупную объективность, с горячим практическим идеализмом в преследовании своих целей, с героическим субъективизмом; при всем этом не надо забывать, что в рамках индивидуализма это второе решение абсолютно немыслимо: оно доступно только коллективисту.

[¶39] Holbach’s materialism was essentially a worldview of the first kind; but insofar as materialism in general contributed to the advances of natural science, it became a powerful support for humanity’s further progress.

> Russian: Материализм Гольбаха был в сущности миросозерцанием первого рода, но, поскольку материализм вообще содействовал успехам естествознания, он явился мощной опорой для дальнейшего прогресса человечества.

[¶40] The synthesis of which Marx spoke had already been outlined with genius before him by Ludwig Feuerbach.

> Russian: Тот синтез, о котором говорил Маркс, был уже гениально намечен до него Людвигом Фейербахом.

## 13. The Materialists · Feuerbach

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/13/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/13/#p-N

[¶0] Feuerbach

> Russian: Фейербах

[¶1] Engels describes the impression made by Feuerbach’s principal work, The Essence of Christianity,[20](#note-20) in the following words: “Then Feuerbach’s work on The Essence of Christianity appeared. With a single blow it dispelled the contradictions, proclaiming anew, and without any reservations, the triumph of materialism. Anyone who has not experienced the liberating influence of this book cannot even imagine it. We were all enthralled, and for a time we all became followers of Feuerbach. The enthusiasm with which Marx welcomed the new view, and the strength of its influence upon him, despite all his critical reservations, can be seen from the book The Holy Family.”

> Russian: Впечатление, произведенное главным сочинением Фейербаха «О сущности христианства»[20], Энгельс описывает в следующих словах: «Но вот появилось сочинение Фейербаха о „Сущности христианства“. Одним ударом рассеяло оно противоречия, снова и без всяких оговорок провозгласив торжество материализма. Кто не пережил освободительного влияния этой книги, тот не может и представить его себе. Мы все были в восторге, и все мы стали на время последователями Фейербаха. С каким одушевлением приветствовал Маркс новое воззрение, и как сильно повлияло оно на него, – несмотря на все его критические оговорки, – можно видеть из книги: „Die heilige Familie“».

[¶2] In Feuerbach Marx welcomed, so to speak, a synthetic materialist; he welcomed him because his materialism ‘coincided with humanism.’ As a worldview, Feuerbach’s materialism was incomparably subtler than that of the eighteenth century.

> Russian: Маркс приветствовал в Фейербахе, так сказать, синтетического материалиста, приветствовал его за то, что материализм его «совпадал с гуманизмом». Как миросозерцание, материализм Фейербаха был несравненно тоньше материализма XVIII века.

[¶3] Feuerbach formulates the fundamental proposition of his materialist outlook in terms extraordinarily close to Marx’s. We find this formulation in his work Preliminary Theses on the Reform of Philosophy, published in 1842: ‘Thought arises from being, but being does not arise from thought.’ And, to leave no doubt that he has concrete being in mind, Feuerbach explains:

> Russian: Главное положение своего материалистического воззрения Фейербах формулирует до чрезвычайности близко к Марксу. Эту формулировку мы находим в его сочинении «Vorläufige Thesen zur Reform der Philosophie», изданном в 1842 г. «Мышление возникает из бытия, но бытие не возникает из мышления», и для того, чтобы не оставить никаких сомнений в том, что он имеет в виду именно конкретное бытие, Фейербах поясняет:

[¶4] > “Philosophy must undoubtedly proceed from being. But not from the concept of being: from real being, which can be known and experienced; not from abstract being, but from what concretely exists, which cannot be thought of as devoid of qualities and spatial and temporal determinations.”

> Russian: «Несомненно философия должна исходить из бытия. Но не из понятия о бытии, а из настоящего бытия, которое может быть познано и пережито; не из абстрактного бытия, но из конкретно существующего, которое не может мыслиться лишенным качеств и пространственных и временных определений».

[¶5] Marx reproached the materialists for lacking the practical element. Of course, Feuerbach did not attain the depth of understanding of the significance of practice that Marx revealed. But it must not therefore be thought that Feuerbach did not possess a highly practical attitude toward life; neither a practical orientation in general nor a collectivist understanding of it was alien to him. Feuerbach insisted that

> Russian: Маркс упрекал материалистов за отсутствие у них практического момента. Конечно, Фейербах не дошел до той глубины понимания значения практики, какое раскрыл Маркс. Но не надо думать вследствие этого, что Фейербаху не присуще в высокой степени практическое отношение к жизни; ему не чужд ни практицизм вообще, ни коллективистическое понимание его. Фейербах настаивал на том, что

[¶6] > “in practical philosophy, as a person who acts, one should be an idealist, that is, one should not view the future from the standpoints of the present and the past, but, on the contrary, should believe unwaveringly that much of what today seems to shortsighted and fainthearted practical men a fantasy, an idea that can never be realized, even a mere chimera, will stand forth tomorrow in full reality.”

> Russian: «в практической философии, в качестве действующего человека, следует быть идеалистом, т. е. не рассматривать будущего с точек зрения настоящего и прошедшего, а, напротив, непоколебимо верить, что многое из того, что близоруким и малодушным практикам кажется сегодня фантазией, идеей, никогда не могущей реализоваться, просто даже химерой, уже завтра предстанет в полной реальности».

[¶7] Feuerbach comes especially close to Marx’s central ideas in The Essence of Christianity, where he says:

> Russian: Особенно же близко подходит Фейербах к центральным идеям Маркса в «Сущности христианства», где он говорит:

[¶8] > “What the Christian faith presents as a supernatural order of things, realized in the world beyond and symbolized in the concept of God, acquires reality in historically developing humanity.”

> Russian: «То, что христианская вера выставляет, как сверхъестественный порядок вещей, осуществляющийся в потустороннем мире и символизирующийся в понятии бога, получает реальность в исторически развивающемся человечестве».

[¶9] And further:

> Russian: И далее:

[¶10] > “My knowledge, my will, are limited; but my limitation is not the limitation of another, let alone of humanity. What is difficult for me is easy for another; what is impossible and incomprehensible for a given time becomes comprehensible and possible for the future. My life is limited in time; humanity’s life is not. Thus the whole history of humanity consists in nothing other than the continual overcoming of boundaries that at a particular time were regarded as the boundaries of humanity, and therefore as absolute and insurmountable; but the future continually reveals that the supposed boundaries of the species were merely the boundaries of individuals.”

> Russian: «Мое знание, моя воля ограничены; но моя ограниченность не есть ограниченность другого, не говоря уже о человечестве. То, что для меня трудно, другому легко; что для данного времени невозможно, непостижимо становится постижимым и возможным для будущего. Моя жизнь ограничена во времени, жизнь человечества – нет. Итак, вся история человечества состоит не в чем ином, как в непрерывном преодолевании границ, которые в известное время считались границами человечества, и потому рассматривались, как абсолютные, непреодолеваемые; но будущее постоянно раскрывает, что мнимые границы рода были лишь границами индивидуумов».

[¶11] Feuerbach’s attitude toward nature and the order inherent in it leaves nothing to be desired in depth and clarity. In his Lectures on Religion he says of this:

> Russian: Отношение Фейербаха к природе и присущему ей порядку не оставляет ничего желать в смысле своей глубины и ясности. В своих «Лекциях о религии» он говорит об этом:

[¶12] > “From the subjective standpoint one must say: all nature is the work of man. Everything we sense and contemplate is, in the form in which we sense and contemplate it, our work, a manifestation of the human essence. To other beings with other external senses, the things we contemplate may perhaps appear quite different. To the eye aided by an instrument, a lifeless drop of water appears as a lively pond full of fish. But, on the other hand, it is equally certain that man does not create nature, although he ascertains its existence only in consciousness; he does not bring it into being, it imposes itself upon him. The things we perceive as sensory facts, as the nature surrounding us, necessarily appear to us as such, independently of our subjective opinion or wish. Man is conscious of himself as dependent, as having come into being; he feels that the foundation of his existence lies outside him, that out of himself and through himself he stands in relation to another essence. The human essence conceived absolutely, for its own sake, is an absurdity, a chimera. And this essence, already presupposed by man, to which he necessarily relates and apart from which neither his existence nor his essence can be conceived, is precisely nature.”

> Russian: «С субъективной точки зрения приходится сказать: вся природа – произведение человека. Все, что мы ощущаем, созерцаем, является в том виде, как мы его ощущаем и созерцаем, нашим произведением, обнаружением человеческой сущности. Другим существам с другими внешними чувствами – вещи, созерцаемые нами, может быть, кажутся совсем иными. Для вооруженного глаза безжизненная капля воды является оживленным прудом, полным рыбы. Но, с другой стороны, несомненно и то, что человек не создает природы, хотя он и удостоверяется в ее существовании лишь в сознании; он не творит ее, она ему навязывается. Вещи, которые мы воспринимаем в качестве чувственных фактов, как окружающую нас природу, необходимо являются нам такими, независимо от нашего субъективного мнения или хотения. Человек сознает себя зависимым, возникшим; он чувствует, что основа его существования находится вне его, что он из себя и через себя имеет отношение к другой сущности. Человеческая сущность, мыслимая абсолютно, ради себя самой, это – бессмыслица, химера. И эта сущность, уже предполагаемая человеком, к которой он необходимо относится и вне которой не могут быть мыслимы ни его существование, ни его сущность, и есть именно природа».

[¶13] In his fragments, published long before Darwin, in 1846, we encounter this thought:

> Russian: В его фрагментах, изданных задолго до Дарвина (в 1846 г.), мы встречаем такую мысль:

[¶14] > “If people find their origin in nature incomprehensible, it is only because they overlook the infinite series of intermediate links and changes separating man as he immediately emerged from nature from man in the present. Man as a purely natural being was not yet man: man in the strict sense is a product of culture and history.”

> Russian: «Если людям кажется непонятным их происхождение из природы, то это только потому, что они упускают из виду, какой бесконечный ряд посредствующих звеньев и изменений отделяет человека в том виде, как он непосредственно возник из природы, от человека в настоящем. Человек, в качестве чистой природной сущности, еще не был человеком: человек в узком смысле – это продукт культуры и истории».

[¶15] There is no uncritical veneration of nature in Feuerbach. He teaches that

> Russian: Никакого некритического преклонения перед природой у Фейербаха нет, он учит, что

[¶16] > “the unconscious essence of nature is the eternal essence that has not come into being, the first essence, but first in time, not in worth; physically, not morally, the first essence. Man, however, in whom nature becomes a personal, conscious, rational essence, appears as a being that arose later in time but is first in worth.”

> Russian: «бессознательная сущность природы является вечной, невозникшей сущностью, первой сущностью, но первой во времени, а не по достоинству, физически, а не морально первой сущностью. Но человек, в котором природа становится личной, сознательной, разумной сущностью, представляется существом, возникшим позднее во времени, но по достоинству первым».

[¶17] He rejects the perfection of nature, and still more the existence of divine providence, pointing to the disharmony so frequently encountered in nature. He refuses to forget particular disharmonies, so important for man and for living organisms generally, for the sake of a fantastic universal harmony in the spirit of Spinoza. Our philosopher splendidly summed up his views on man’s living relationship to nature in the following words from The Essence of Christianity:

> Russian: Он отвергает совершенство природы, тем более существование божественного провидения, указывая на столь часто встречающуюся в природе дисгармонию. Он отказывается забыть столь важные для человека, для живых организмов вообще, частные дисгармонии ради фантастической общей гармонии в спинозовском духе. Свои взгляды на живое отношение человека к природе наш философ великолепно резюмировал в следующих словах «Сущности христианства»:

[¶18] > “Just as I can revere and love a human individual without thereby deifying him, and without even closing my eyes to his defects and errors, so too can I acknowledge nature as the essence apart from which I am nothing, without thereby forgetting its lack of heart, reason, and consciousness, properties it first acquires in man; consequently, without falling into the extremes and exaggerations of religious emotion.”

> Russian: «Подобно тому, как я могу почитать и любить человеческий индивидуум, еще не обожествляя его из-за этого и даже не закрывая глаз на его недостатки и заблуждения, точно так же могу я признавать природу, как сущность, вне которой я – ничто, не забывая из-за этого об отсутствии у нее сердца, разума, сознания – свойств, которые она получает впервые в человеке, – следовательно, не впадая в крайности и преувеличения религиозного аффекта».

[¶19] In the isolated human individuality, Marx’s great predecessor sees no independent value. Already in his Preliminary Theses Feuerbach teaches that

> Russian: В оторванной человеческой индивидуальности великий предшественник Маркса не видит самостоятельной ценности. Еще в своих «Предварительных тезисах» Фейербах учит, что

[¶20] > “only that exists concerning which there is agreement between me and others as sensory beings. Thus the existence of other people conditions our certainty that other things exist outside me.”

> Russian: «существует только то, относительно чего есть согласие между мной и другими, как чувственными существами. Итак, бытие других людей обусловливает собою уверенность в существовании вне меня других вещей».

[¶21] In The Essence of Christianity he expresses himself still more decisively:

> Russian: В «Сущности христианства» он выражается еще решительнее:

[¶22] > “A solitary human being, existing exclusively for himself, would be lost, indistinguishable in the ocean of nature: he could comprehend neither himself as man nor nature as nature.”

> Russian: «Одинокий, существующий исключительно для себя самого человек затерялся бы, неразличаемый среди океана природы: он не мог бы постичь ни себя, как человека, ни природу, как природу».

[¶23] Feuerbach resolves the question of the death of individuality by appealing to the eternity of the species. In his Thoughts on Death[21](#note-21) he addresses the individual with this appeal:

> Russian: Вопрос о смерти индивидуальности Фейербах разрешает, апеллируя к вечности вида. В своих «Todes Gedanken»[21] он обращается к личности с таким призывом:

[¶24] > “In consciousness, know and contemplate the great mystery of the whole unity. This is the absolutely unshakable, indestructible center, the sun of humanity. Like sensory nature, it is a world into which the individual personality enters. As an ear of grain ripens in the sun, so you too ripen and mature into a personality, illuminated by the sunlight of humanity’s consciousness, eternally self-contained and eternally young, continually developing and creating itself within itself. In dying you fall, wearied by the solar heat of consciousness, which exhausts and wears out the individual personality, and sink again into unconscious repose, into nothingness.”

> Russian: «В сознании познавай и созерцай великую тайну целого единства. Это абсолютно незыблемый, неразрушимый центр, солнце человечества. Подобно чувственной природе, оно есть мир, в который вступает единичная личность. Как колос на солнце, так и ты спеешь и созреваешь в личность, озаряемый солнечным светом вечно замкнутого и вечно юного, внутри самого себя непрерывно развивающегося и созидающегося, сознания человечества. Умирая ты падаешь истомленный солнечным жаром сознания, истощающим и изнуряющим единичную личность, и снова погружаешься в бессознательное спокойствие, в ничто».

[¶25] ‘In consciousness, know the mystery of the whole,’ says Feuerbach; but we have already seen above that he also took into account practical progress, the practical overcoming of the obstacles humanity encounters on its path.

> Russian: «В сознании познавай тайну целого», говорит Фейербах, но мы уже видели выше, что и практический прогресс, практическое преодоление преград, встречаемых человечеством на пути, принималось им в соображение.

[¶26] Marx’s and Engels’s criticism of Feuerbach is, of course, correct on the whole; it must be admitted, however, that it is at the same time too severe. Engels reproaches Feuerbach for excessive abstractness:

> Russian: Критика Маркса и Энгельса по отношению к Фейербаху, конечно, в общем верна; надо сознаться, однако, что она в то же время слишком строга. Энгельс упрекает Фейербаха в чрезмерной абстрактности:

[¶27] > “Feuerbach did not find the road leading from the kingdom of abstractions, which he so detested, into the living, real world. He clings firmly to nature and to man. But both nature and man remain empty words for him. The principal blame for this lies with those same German social conditions that made his life turn out so terribly badly.”

> Russian: «Фейербах не нашел дороги, ведущей из царства столь ненавистных ему отвлеченностей в живой, в действительный мир. Он крепко хватается за природу и за человека. Но и природа и человек остаются у него пустыми словами. Виноваты в этом, главным образом, все те же немецкие общественные отношения, благодаря которым так ужасно плохо сложилась его жизнь».

[¶28] Feuerbach did indeed fail to provide the richly colored picture of nature that we can find, for example, in contemporary natural science. Yet from the quotations given above concerning man’s relationship to nature, the reader will easily be convinced that neither nature nor man remains an empty word for Feuerbach. Nature and man are placed in an entirely correct relationship to one another. Of course, an immeasurably greater part of the work still remained for Marx to do in order to transfer Feuerbach’s synthesis from the realm of abstract propositions to that of concrete reality. But even apart from extenuating circumstances, Feuerbach remains Marx’s direct, immediate, and necessary predecessor. Engels’s other principal reproach against Feuerbach concerns his exaggeration of the significance of religion and his desire to preserve this term to designate new relations between human beings.

> Russian: Фейербах действительно не дал той богатой красками картины природы, какую мы можем, например, найти в современном естествознании, однако из приведенных выше цитат об отношении человека к природе читатель без труда убедится, что ни природа, ни человек не остаются у Фейербаха пустыми словами. И природа и человек поставлены в совершенно правильные взаимоотношения. Конечно, Марксу останется еще проделать неизмеримо большую часть работы для того, чтобы перевести синтез Фейербаха из области отвлеченных положений в область конкретной действительности. Но Фейербах, даже помимо смягчающих обстоятельств, остается прямым, непосредственным и необходимым предшественником Маркса. Другой основной упрек, делаемый Энгельсом Фейербаху, это упрек в преувеличивании значения религии и в стремлении сохранить этот термин для обозначения новых междучеловеческих отношений.

[¶29] But if Feuerbach uses this term, he at any rate introduces into it entirely new ideas that contradict materialism.

> Russian: Но, если Фейербах употребляет этот термин, то во всяком случае он вносит в него совершенно новые противоречащие материализму мысли.

[¶30] Feuerbach wished to bring universally human feelings, in their past and future development, into a certain system. He accomplished far from everything in this respect, but he did accomplish a very great deal. To Engels, however, this seemed a matter of tertiary importance.

> Russian: Фейербах хотел привести в известную систему общечеловеческие чувства в их прошлом и грядущем развитии. Он сделал далеко не все в этом отношении, но он сделал очень многое. Для Энгельса же это казалось третьестепенным.

[¶31] Marx brings the following charge against Feuerbach: having reduced the religious world to its secular foundation, Feuerbach did not subject that foundation itself to criticism. In other words, he was merely a critic of religion, of society’s illusion, and not of society itself in its concrete reality. This is absolutely correct. By that time the utopian socialists had already carried out such a critique with enormous brilliance.

> Russian: Маркс выдвигает против Фейербаха следующее обвинение: сведя религиозный мир к его светской основе, Фейербах не подверг критике самой этой основы. Другими словами: он был только критиком религии, иллюзии общества, а не самого общества в его конкретной действительности. Это безусловно верно. Социалисты-утописты уже проделали к тому времени с огромным блеском подобную критику.

[¶32] Further:

> Russian: Далее:

[¶33] > “Feuerbach does not see that ‘religious feeling’ is itself a social product, and that the abstract individual he analyzes in reality belongs to a definite form of society.”

> Russian: «Фейербах не видит, что „религиозное чувство“ само есть общественный продукт, и что анализируемый абстрактный индивид в действительности принадлежит к определенной форме общества».

[¶34] Indeed, a more precise understanding of the predominant importance of social forms as compared with purely biological or psychophysiological ones constituted an enormous step forward. According to Marx:

> Russian: Действительно, громадным шагом вперед явилось более точное понимание преимущественного значения общественных форм по сравнению с чисто биологическими или психофизиологическими. По Марксу:

[¶35] > “the human essence could appear to Feuerbach only as ‘species,’ that is, as an inner, mute commonality establishing only a natural bond among many individuals.”

> Russian: «человеческая сущность могла представляться Фейербаху лишь, как „род“, т. е. как внутренняя, немая общность, устанавливающая лишь естественную связь между многими индивидами».

[¶36] Marx, however, opposes to this ‘the standpoint of human society, or of humanity living a social life.’

> Russian: Маркс же противополагает этому «точку зрения человеческого общества, или человечества, живущего общественной жизнью».

[¶37] In this form the difference is not sufficiently discernible. First, for Feuerbach the species was not an entirely ‘mute’ commonality. He spoke very insistently of cooperation, so that the term ‘humanity living a social life’ would have been highly acceptable to him. But if we consider the infinitely rich concrete content that Marx subsequently put into this term, it becomes perfectly clear how far his thought had advanced beyond Feuerbach’s.

> Russian: В этой форме разница недостаточно уловима. Во-первых, для Фейербаха род не был вполне «немой» общностью. Он очень настоятельно говорил о сотрудничестве, так что термин «человечество, живущее общественной жизнью» был бы для него в высокой мере приемлем. Но если обратить внимание на то, какое бесконечно богатое конкретное содержание вложил потом Маркс в этот термин, то становится совершенно очевидным, как далеко вперед ушла его мысль по сравнению с мыслью Фейербаха.

[¶38] In any event, Marx’s criticism amounts to pointing out the incompleteness and excessive generality of the outlines of the system Feuerbach supplied. Its further elaboration would naturally have corrected its defects.

> Russian: Во всяком случае критика Маркса сводится к указанию на незаконченность, на чрезмерную общность очертаний системы, данных Фейербахом. Дальнейшая ее разработка должна была естественно исправить ее недостатки.

[¶39] We have no right, however, even leaving aside his political economy, to derive Marx’s system entirely from German idealism and French materialism, which combined in an original way in Feuerbach. Utopian socialism, with its greatest representative, Saint-Simon, was a tributary of great importance for the development of modern religious and philosophical thought.

> Russian: Мы не имеем, однако, права выводить систему Маркса, даже оставляя в стороне его политическую экономию, всецело из германского идеализма и французского материализма, оригинально сочетавшихся в Фейербахе. Притоком большого значения явился для развития новейшей религиозно-философской мысли утопический социализм с величайшим его представителем Сен-Симоном.

## 14. Utopian Socialism

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/14/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/14/#p-N

[¶0] Utopian Socialism

> Russian: Утопический социализм

[¶1] In the introduction to his history of socialism, Kautsky writes:

> Russian: Во введении к своей истории социализма Каутский пишет:

[¶2] > “Modern international Social Democracy has two roots in history. Both arose in the same soil, the soil of the existing economic and social order. Both have the same aim, but the two are entirely different in essence. One of these roots, communist utopianism, arose among the upper classes. Its representatives belong to society’s intellectual aristocracy. The other root of Social Democracy, the communism of equality, arose among the lower classes, which only a few decades ago still stood at the very lowest levels of intellectual development. Utopianism arose through a profound understanding of reality on the part of highly educated people free from the influence of the interests of their class.”

> Russian: «Современная международная социал-демократия имеет в истории два корня. Оба они возникли на одной и той же почве – на почве существующего хозяйственного и общественного строя. Оба имеют одну и ту же цель, но оба совершенно различны по своему существу. Один из этих корней, коммунистический утопизм, возник среди высших классов. Представители его принадлежат к духовной аристократии общества. Другой корень социал-демократии – коммунизм равенства, возник среди низших классов, стоявших еще несколько десятилетий тому назад на самых низших ступенях по своему духовному развитию. Утопизм возник благодаря глубокому пониманию действительности высокообразованными людьми, свободными от влияния интересов своего класса».

[¶3] In what forms does this grassroots mass socialism appear? Relying both on a natural thirst for justice and on a vague understanding of the superior expediency of a harmonious, fraternal communist order, individual groups of working people raised the banner of peaceful or violent struggle for socialism. Yet the fundamental progressive character of the socialist idea was entirely lost behind features of economic and general cultural reaction that arose naturally from the circumstances of the time. The progress of technology and free thought followed a different path. Both seemed hostile to the lower strata of the democracy. Things change only as a proletariat of the modern type, the free worker in capitalist enterprises, appears among these lower strata. Even here, however, the idea of socialism at first begins to spread in its old form: workers are captivated by the concept of justice, listen to economically reactionary criticism of capital, to theories attempting to turn back the wheel of history and create a paradise of independent artisans united in solidarity, hate machines as manifestly hostile to their immediate interests, and see in science and progress forces serving capital. But with the growth of the great class a fundamental change occurs. The enormous technical forces developed by the bourgeoisie for its own advantage cease to be regarded as a mere system for extracting sweat. In the new technology workers see a source of future happiness, recognize their own creation and a support for further labor, and understand superbly the full value of technology and science, as well as the causes that produce, alongside the growth of the productive forces, a savage anarchy of production, and alongside the gigantic increase in wealth, want and insecurity about tomorrow. Progress, unfolding for the moment in capitalist forms, is perceived as a two-sided phenomenon: it is welcomed insofar as it socializes labor, and rejected insofar as it creates an ever narrower private appropriation of the products of that labor. Capital expropriates private owners, proletarianizes individual producers, and turns private property, concentrating in relatively few hands, into a monstrous social anomaly. Meanwhile the proletariat is being educated and organized so as to take into its own hands the enormous industrial enterprises created by capital, to strip them forever of their character as instruments of exploitation and profit-making, and to make them a source of social well-being and social power.

> Russian: В каких формах выступает этот низовой массовый социализм? Опираясь как на естественную жажду справедливости, так и на смутное понимание высшей целесообразности дружного, братского коммунистического строя, отдельные группы трудового народа подымали знамя мирной или насильственной борьбы за социализм. Однако, основная прогрессивность социалистической идеи совершенно терялась за чертами экономической и вообще культурной реакционности, естественно вытекавшей из обстоятельств времени. Прогресс техники и свободной мысли шел другим путем. И та и другая казались враждебными низам демократии. Дело меняется лишь по мере того, как среди этих низов появляется пролетариат новейшего типа, свободный рабочий капиталистических предприятий. И здесь, впрочем, идея социализма начинает распространяться сначала в старой своей форме: рабочие увлекаются понятием справедливости, прислушиваются к экономически-реакционной критике капитала, к теориям, старающимся повернуть назад колесо истории и создать рай самостоятельных и солидарных ремесленников, с ненавистью относятся к явно враждебным их непосредственным интересам – машинам, в науке и прогрессе видят силы, служащие капиталу. Но с ростом великого класса наступает коренная перемена. К огромным техническим силам, выращенным буржуазией в своих выгодах, перестают относиться как к простой системе потовыжимания. В новой технике видят источник грядущего счастья, узнают свое произведение и опору для дальнейшего труда, великолепно понимают всю ценность техники и науки, и причины, порождающие рядом с ростом производительных сил жестокую анархию производства, рядом с исполинским возрастанием богатства – нужду и необеспеченность завтрашнего дня. Прогресс, развертывающийся пока в капиталистических формах, воспринимается как явление двойственное: его приветствуют, поскольку он обобществляет труд; его отрицают, поскольку он создает все более узкое частное присвоение продуктов этого труда. Капитал экспроприирует частных собственников, пролетаризирует индивидуальных производителей, частную собственность, концентрирующуюся в относительно немногих руках, делает чудовищной социальной аномалией; а пролетариат воспитывается между тем и организуется для того, чтобы взять в свои руки огромные промышленные предприятия, созданные капиталом, отнять у них навсегда характер орудий эксплоатации и наживы и сделать источником социального благосостояния и социальной мощи.

[¶4] In this way mass socialism, in the form of proletarian socialism, not only ceases to contradict humanity’s economic and cultural progress, but becomes the sole force fully in accord with the requirements of that progress.

> Russian: Таким-то образом массовый социализм в форме социализма пролетарского не только перестает противоречить экономическому и культурному прогрессу человечества, но становится единственной силой, вполне согласованной с требованиями этого прогресса.

[¶5] The proletarian’s path to self-consciousness would have been infinitely more difficult had he not been met halfway by a body of thought that had developed in continuity from the socialism of the noble utopians, assimilated numerous other intellectual currents, absorbed the new experience provided by the unfolding capitalist world, listened to the demands and hopes of the growing working class, and assumed the majestic form of Scientific Socialism.

> Russian: Бесконечно более трудным был бы путь пролетария к самосознанию, если бы на полдороге не встретила его мысль, преемственно развивавшаяся из социализма благородных утопистов, воспринявшая в себя многочисленные другие идейные потоки, впитавшая новый опыт, даваемый развертывающимся капиталистическим миром, прислушавшаяся к требованиям и надеждам растущего рабочего класса и принявшая величественный облик Научного Социализма.

[¶6] In Feuerbach we saw a thinker who powerfully synthesized the liberating, positive, and atheistic tendencies of materialism with his German predecessors’ profound ideas about the human species and the grandeur of its life and development.

> Russian: В Фейербахе мы видели мыслителя, синтезирующего с большою силой освободительные, позитивные и атеистические тенденции материализма с глубокими идеями своих германских предшественников о человеческом виде, о величии его жизни и развития.

[¶7] But Marx quite rightly pointed out the most serious defect of Feuerbach’s philosophy: he provided neither a concrete critique of the social order to which the various forms of religion correspond and within which the shoots of a brighter future struggle so hard to break through, nor any concrete conception of the forms of social life into which the species, having become conscious of itself and its unity, would be cast, nor a concrete conception of the paths taken by this self-consciousness and the obstacles it encountered and still encounters.

> Russian: Но Маркс совершенно справедливо указал на серьезнейший недостаток философии Фейербаха: он не дал ни конкретной критики того общественного строя, которому соответствуют различные формы религии и в котором так трудно пробиваться росткам более светлого будущего, ни сколько-нибудь конкретного представления о тех формах общественности, в которые отольется сознавший себя и свое единство вид, ни конкретного представления о тех путях какими идет это самосознание, и о тех препятствиях, которые оно встречало и встречает.

[¶8] The utopians posed these questions to themselves.

> Russian: Эти вопросы ставили перед собой утописты.

[¶9] Our task does not include setting out the history of socialism as a whole. Our task is to elucidate the evolution of a worldview whose highest expression we see in the scientific-socialist philosophy of history, insofar as it speaks not only to human thought but also to human feeling. That is why, in this brief sketch, we shall dwell on only a few utopians, namely those who brought something especially important to the treasury of socialist philosophy as a worldview.

> Russian: В задачу нашу не входит излагать историю социализма в его целом. Наша задача выяснить эволюцию миросозерцания, высшее выражение которой мы видим в научно-социалистической философии истории, поскольку она говорит не только человеческой мысли, но и человеческому чувству. Вот почему в настоящем кратком очерке мы остановимся лишь на немногих утопистах, на тех именно, которые несли что-нибудь особенно важное в сокровищницу социалистической философии, как миросозерцания.

[¶10] Engels gives the following characterization of all modern utopianism:

> Russian: Энгельс дает всему утопизму нового времени следующую характеристику:

[¶11] > “The immature state of capitalist production and the immature class situation were matched by immature theories. The solution to social problems, still hidden in undeveloped economic relations, was sought by purely intellectual means. Society presented nothing but disorder; the task of thinking reason was to eliminate it. The aim was to invent a new, perfect system of social order and bestow it upon society from outside, through propaganda and, if possible, through the example of model experiments.”

> Russian: «Незрелому состоянию капиталистического производства, незрелому классовому положению соответствовали и незрелые теории. Решение общественных задач, еще скрытых в неразвитых экономических отношениях, пытались достигнуть головным путем. Общество представляло одни неурядицы; задачей мыслящего разума было устранить их. Речь шла о том, чтобы изобрести новую совершенную систему общественного порядка и пожаловать ее обществу извне, путем пропаганды, а если возможно, то примером образцовых экспериментов».

[¶12] Utopianism proceeded to a considerable extent from the philosophy of the Encyclopedists. In this philosophy, as we have already seen, passivity and activity are intertwined in a distinctive way. On the one hand, nature, which the utopians often simply replace with God, is accepted as the highest reason and the highest good, which has essentially prepared everything for universal happiness. People need only follow its commands, and their entire life will turn into pure enjoyment. But people have perverted their instincts, have created a hideous and unnatural civilization against the marvelous natural background of nature. These irrational arrangements must be ended. The disagreement between Rousseau, who for this purpose called for a return to nature and instinct, and the Encyclopedists, who called for advance toward progress and reason, does not appear essential when considered on this plane: in either case it was assumed that man must discern objectively given norms and could realize them. The power of reason, its ability to create happiness on earth, rested, according to this worldview, precisely on its ability to decipher the true commands of nature or God and dispel the darkness of error with the light of truth.

> Russian: Утопизм исходил в значительной степени из философии энциклопедистов. В этой философии, как мы уже видел, пассивность и активность своеобразно переплетаются. С одной стороны природа (утописты часто прямо заменяют ее богом) принимается за высший разум и высшее благо, подготовившее в сущности все для общего счастья. Людям стоит лишь следовать ее велениям, и вся жизнь их превратится в чистое наслаждение. Но люди извратили свои инстинкты создали на чудном естественном фоне природы отвратительную и противоестественную цивилизацию. С этими неразумными порядками надо покончить. Разногласие между Руссо, звавшим для этого назад к природе, к инстинкту, и энциклопедистами, звавшими вперед, к прогрессу, к разуму, – рассматриваемое в данной плоскости, – не представляется существенным: и в том и в другом случае предполагалось, что человек должен угадать объективно данные нормы и может осуществить их. Мощь разума, его способность создать счастье на земле покоилась, согласно этому миросозерцанию, именно на возможности для него разгадать истинные веления природы или бога, и светом истины рассеять тьму заблуждений.

[¶13] The utopians went further in their criticism and demands than the Encyclopedists, but their spirit was essentially the same. Their faith in man’s ability to realize his rational ideal was, of course, naive. They did not know that the cause of human calamities is not mere error, but precisely dependence on the elemental forces of nature and the bitter struggle between the interests of different groups and classes, interests ultimately determined by the organization of labor in a given society, itself brought about by a given level of development of the productive forces.

> Russian: Утописты пошли дальше в своей критике и в своих требованиях, нем энциклопедисты, но дух их был существенно тот же. Их вера в способность человека осуществить свой разумный идеал была, конечно, наивна. Они не знали, что причиной человеческих бедствий являются не простые заблуждения, а как раз зависимость от стихийных сил природы и ожесточенная борьба интересов различных групп и классов, – интересов, определяющихся в конечном счете трудовой организацией данного общества, вызванной данной степенью развития производительных сил.

[¶14] Yet certain fatalist Marxists, and with them, strange as it may seem, Sorel, the teacher of the contemporary syndicalists, go too far in seeking to portray all social life, past, present, and future, as the product of external necessity, whereas, according to the genuine thought of Marx and Engels, it is the product of the struggle of increasingly conscious, united, and powerful human freedom against that necessity.

> Russian: Однако некоторые марксисты-фаталисты, а с ними, как это ни странно, учитель современных синдикалистов – Сорель, идут слишком далеко, стремясь изобразить всю общественную жизнь в прошлом, настоящем и будущем, как продукт внешней необходимости, между тем как, согласно подлинной мысли Маркса и Энгельса, она является продуктом борьбы все более сознательной, единой и мощной свободы человеческой с этой необходимостью.

[¶15] Starting from the demands of democratic justice, Babeuf reached the conclusion that only a radical remaking of the entire social order, namely the transition from economic individualism to communism, could ensure lasting equality. Babeuf’s communism still proceeded from the idea of justice and was economically reactionary.

> Russian: Бабеф, исходя из требований демократической справедливости, пришел к тому выводу, что лишь коренное пересоздание всего социального строя, а именно переход от экономического индивидуализма к коммунизму, может обеспечить устойчивое равенство. Коммунизм Бабёфа исходил еще из идеи справедливости и был экономически реакционен.

[¶16] Fourier’s utopianism represents, in certain respects, an enormous step forward. Fourier proceeds not from general principles of justice but from the specific features of the capitalist order: he sharply and perceptively criticizes the anarchy reigning within it, the insane waste of forces that, under a better-ordered system, could effortlessly create the economic foundation for the well-being of all. If Marx reproached Feuerbach for failing to criticize concrete reality, Fourier did an extraordinary amount toward such a critique. Engels admirably sums up this vitally important critical part of Fourier’s teaching:

> Russian: Утопизм Фурье представляет из себя в некоторых отношениях огромный шаг вперед. Фурье исходит не из общих принципов справедливости, а из специфических особенностей капиталистического строя: резко и проницательно критикует он царящую в нем анархию, безумное расточение сил, которые при более порядочном строе могли бы без напряжения создать экономическую основу для благополучия всех. Если Маркс ставил Фейербаху в вину отсутствие критики конкретной действительности, то Фурье сделал чрезвычайно много для такой критики. Энгельс прекрасно резюмирует эту столь важную критическую часть учения Фурье:

[¶17] > “He mercilessly exposes the material and moral poverty of the bourgeois world, confronting it with the Enlightenment thinkers’ brilliant promises of a society in which reason alone would reign, of a civilization that would make everyone happy, of man’s unlimited capacity for improvement, as well as the pompous phrases of the bourgeois ideologists of his own day. He shows how the loudest phrase is everywhere matched by the most wretched reality, and pursues this hopeless fiasco of the phrase with biting ridicule. Fourier is not merely a critic: his cheerful temperament makes him a satirist, and indeed one of the greatest satirists of all time. As masterfully as amusingly, he depicts the speculation that ran riot with the fall of the revolution, as well as the petty huckstering prevalent everywhere in French commerce at the time. Still more masterly is his criticism of the bourgeois form of relations between the sexes and of the position of women in bourgeois society. He is the first to express the idea that in any given society the degree of emancipation attained by women serves as the natural measure of general emancipation. But Fourier is most magnificent in his view of the history of society. He divides all of it down to our own day into four stages of development: savagery, barbarism, patriarchy, and civilization, the last of which coincides with what is now called bourgeois society. He demonstrates that ‘the civilized order develops every vice practiced in simple form under barbarism into a complex, ambiguous, hypocritical form’; that civilization moves in a ‘vicious circle,’ in contradictions which it constantly creates anew without being able to overcome them, so that it always achieves the opposite of what it wishes to achieve, or of what it declares to be the aim of its strivings. Thus, for example, ‘in civilization poverty arises from abundance itself.’”

> Russian: «Он безжалостно разоблачает материальное и моральное убожество буржуазного мира, затрагивая при этом блестящие обещания просветителей об обществе, в котором будет царить только разум, о цивилизации, которая всех осчастливит, о безграничной способности человека к усовершенствованию, равно как и пышные фразы современных ему идеологов буржуазии; он показывает, как самой громкой фразе везде соответствует самая жалкая действительность и это безнадежное фиаско фразы преследует язвительной насмешкой. Фурье не только критик: его веселый характер делает его сатириком и притом одним из величайших сатириков всех времен. Столь же мастерски, как и забавно, изображает он разыгравшуюся с падением революции спекуляцию, так же как и мелочное торгашество, царившее повсюду в тогдашней французской торговле. Еще более мастерской является его критика буржуазной формы отношения между полами и положения женщины в буржуазном обществе. Он впервые высказывает мысль, что в каждом данном обществе степень эмансипации, достигнутой женщиной, служит естественным мерилом общей эмансипации. Но наиболее великолепен Фурье в своем взгляде на историю общества. Всю ее до наших дней он делит на 4 ступени ее развития: дикость, варварство, патриархат и цивилизацию, при чем последняя совпадает с так называемым ныне буржуазным обществом, и доказывает, что „цивилизованный строй каждый порок, который варварство практикует в простом виде, доводит до сложной, двусмысленной, лицемерной формы“, что цивилизация движется в „порочном кругу“, в противоречиях, вечно ею создаваемых заново, не будучи в состоянии их преодолеть, так что всегда достигает противоположного тому, чего хочет достигнуть, или что она выдает за цель своих стремлений. Так, например, „в цивилизации бедность возникает из самого избытка“».

[¶18] In his positive doctrine, Fourier, unlike Rousseau and Babeuf but in full accord with the hedonism of the Encyclopedists, is a resolute opponent of all asceticism and an enthusiastic singer of the praises of sensual enjoyment. In agreement with them, he is convinced of the fundamental purposiveness of nature and man. His joyful faith in the perfection of human nature in itself is as great as his bitter and pessimistic attitude toward capitalist civilization. Man’s most vicious inclinations only appear such because of the absurdity of the social order, which in no way corresponds to the intentions of the ‘creator.’ Fourier expended no little ingenuity in demonstrating how the most beneficial results can arise from so-called bad passions. Fourier resolves everything into harmony. In his opinion, everything is ready for it. The sole obstacle is the misshapen arrangement of social life. But since it is merely the fruit of error, one need only explain in greater detail the foundations of a rational order and all its attractive features for people to cast off their pernicious errors and begin building phalansteries, that ingenious invention of our utopian. Why, then, did Fourier’s works fail to bring about the revolution in human minds that he expected? Because people needed not only to be told about the phalanstery, but to see it with their own eyes; and here the matter was held up by a trifle: Fourier had no money. And so, for the last ten years of his life, the silent old man punctually awaited, every noon, the appearance of a wise, magnanimous millionaire who would give him the fulcrum for his lever with which he would turn the earth upside down. Fourier’s profound faith in the purposiveness of everything that exists, except capitalist civilization, halted in some embarrassment before the insufficient ‘humanization’ of nature. He expected, however, that by the time the phalansteries had fully developed, nature itself would change its appearance. ‘Philosophers!’ he exclaims, ‘in vain will you pile up libraries with works treating of happiness: you will not find it until you tear out by the roots the trunk of all social calamities, namely industrial fragmentation or isolated labor, which contradicts the divine will.’

> Russian: В положительном своем учении Фурье, в отличие от Руссо и Бабёфа, но в полном согласии с гедонизмом энциклопедистов, решительный противник всякого аскетизма и восторженный певец чувственного наслаждения. В согласии с ними же он убежден в коренной целесообразности природы и человека. Насколько желчно и пессимистично относится он к капиталистической цивилизации, настолько же радостно верит он в идеальность человеческого существа самого по себе. Самые порочные наклонности человека лишь кажутся такими вследствие нелепости общественного порядка, отнюдь не соответствующего видам «творца». Немало остроумия потратил Фурье на то, чтобы доказать, как самые благие результаты могут получиться из так называемых дурных страстей. Фурье все разрешает в гармонию. Все для нее, по его мнению, готово. Единственным препятствием является уродливый уклад общественной жизни. Но так как он есть простой плод заблуждения, то стоит лишь разъяснить людям поподробнее основы разумного строя и все привлекательные его особенности, чтобы они отбросили свои пагубные заблуждения и принялись за сооружение фаланстеров, этого гениального измышления нашего утописта. Почему же, однако, произведения Фурье не вызвали того переворота в человеческих умах, какого он ждал? Потому, что людям надо было не только рассказать о фаланстере, но и показать его воочию, а в этом отношении дело стояло за безделицей – у Фурье не было денег. И вот последние десять лет своей жизни молчаливый старик аккуратно ждал каждый полдень появления мудрого великодушного миллионера, который дал бы ему ту точку опоры для его рычага, с помощью коей он перевернул бы землю. Глубокая вера Фурье в целесообразность всего существующего, за исключением капиталистической цивилизации, останавливалась в, некотором смущении перед недостаточной «очеловеченностью» природы. Он ждал, однако, что ко времени полного развития фаланстеров природа сама изменит свой облик. «Философы!» восклицает он, «напрасно станете вы нагромождать библиотеки сочинениями, трактующими о счастье: вы его не найдете до тех пор, пока не вырвете с корнем ствола всех социальных бедствий, какими являются промышленная раздробленность или разрозненный труд, противоречащий божеской воле».

[¶19] Clearly, if people move to meet God’s will, God’s will too will take a step toward them. This has been provided for in advance by the divine plan. Fourier ‘discovered’ that the period of harmony would bring universal happiness with it. Then the northern lights would appear, and a transformation in the outward appearance of the globe would take place. The climate would become uniform throughout the earth, wild beasts would disappear and be replaced by new creatures useful to man; the ocean’s water would turn into lemonade, and the earth would become one continuous paradise.

> Russian: Очевидно, что, если люди пойдут навстречу божьей воле, до и божья воля сделает шаг навстречу им. Это заранее предусмотрено божественным планом. Фурье «открыл», что период гармонии приведет с собой всеобщее счастье. Тогда появится северное сияние и совершится переворот в наружном виде земного шара. Климат станет одинаковым для всей земли, дикие звери исчезнут, и их место займут новые создания, полезные для человека; вода океана превратится в лимонад и земля сделается сплошным раем.

[¶20] Fourier was generally inclined to fantasy, often of a mad kind. But what mattered was his enthusiastic attitude toward progress, consisting in the ever-strengthening harmony of human interests and human efforts; what mattered was his conviction of the need for a radical transformation of the social order, a transformation constituting the sole prerequisite for a real solution of the religious problem, the problem of man and nature.

> Russian: Фурье вообще был склонен к фантазированию, часто безумному. Но важным было его восторженное отношение к прогрессу, состоящему во все крепнущей гармонии человеческих интересов, человеческих усилий; важно было его убеждение в необходимости радикального переворота социального строя, – переворота, являющегося единственной предпосылкой для реального решения религиозной проблемы, – проблемы о человеке и природе.

[¶21] Saint-Simon and his pupil Bazard brought this side of the matter into still sharper relief. Saint-Simon’s central idea was that of progress. Following in the footsteps of Condorcet, who proclaimed this idea, full of brilliance and joy, more loudly than any of the Encyclopedists, Saint-Simon believed in the immutability of the law of progress no less strongly than Hegel; but he gave the idea of progress incomparably greater definiteness. For him too, the characteristic features of progress are the gradual disappearance of slavery, the growth of knowledge, and the organization of ever larger societies with ever greater internal solidarity; but he regards the foundation of this progress as the economy, not science or politics. Engels says of this:

> Russian: Еще ярче выдвинули эту сторону дела Сен-Симон и его ученик Базар. Центральной идеей Сен-Симона была идея прогресса. Идя по стопам Кондорсе, провозгласившего эту полную блеска и радости идею громче всех энциклопедистов, Сен-Симон верил в непреложность закона прогресса с неменьшей силой, чем Гегель, но он придал идее прогресса несравненно большую определенность. И для него характерными чертами прогресса является постепенное исчезновение рабства, рост познания и организация все более широких и все более солидарных внутренне обществ, по основой этого прогресса он считает не науку и не политику, а экономику. Энгельс говорит по этому поводу:

[¶22] > “In 1816 he declares politics to be the science of production and predicts the complete dissolution of politics into economics. If the understanding that the economic situation is the basis of political institutions appears here only in embryo, the idea of transforming political rule over people into the administration of things and the direction of the production process is nevertheless already clearly expressed.”

> Russian: «В 1816 г. он объявляет политику наукой о производстве и предсказывает полное растворение политики в экономии. Если здесь только в зародыше обнаруживается понимание того, что экономическое положение есть базис политических учреждений, то все-таки здесь уже ясно выражена идея превращения политического правления над людьми в управление вещами и руководство процессом производства».

[¶23] But there is something more in Saint-Simon: he regards change in the distribution of wealth as the force determining all other social changes. He says:

> Russian: Но у Сен-Симона есть нечто большее, он считает изменение в распределении богатств за силу, определяющую все другие общественные изменения. Он говорит:

[¶24] > “There are no changes in the social order without corresponding changes in the form of property. It is abundantly clear that in every country the fundamental law is the one establishing the form of property and the measures protecting it; but the fact that this law is fundamental does not yet mean that it cannot be changed.”

> Russian: «Нет изменений социального порядка без соответствующих изменений в форме собственности. До очевидности ясно, что в каждой стране основным законом является тот, который устанавливает форму собственности и меры, ее охраняющие; но из того, что этот закон является основным, еще не следует, что он не может быть изменен».

[¶25] Living at a time when capital still had to wage a vigorous struggle against the remnants of feudal society, and when social suffering was perhaps determined to a greater extent by capital’s insufficient development than by its excessive development, Saint-Simon took the side not so much of labor and the proletariat as of industry as a whole. ‘The whole of society,’ Saint-Simon says,

> Russian: Живя в такое время, когда капиталу приходилось еще вести энергичную борьбу против остатков феодального общества, и когда социальные страдания определялись, быть может, в большей мере недостаточным развитием капитала, чем его чрезмерным развитием, Сен-Симон становился не столько на сторону труда и пролетариата, сколько на сторону промышленности в ее целом. «Все общество», говорит Сен-Симон,

[¶26] > “is founded on industry. The latter is the sole guarantee of its existence, the sole source of all wealth and all property. Thus the state of things most favorable to industry best answers the interests of society. The industrial class must occupy first place because it is the most important class: it can dispense with all the other classes, but no other class can dispense with it.”

> Russian: «основывается на промышленности. Последняя является единственной гарантией его существования, единственным источником всех богатств и всякой собственности. Таким образом положение вещей, наиболее благоприятствующее промышленности, лучше всего отвечает интересам общества. Промышленный класс должен занимать первое место, потому что это самый важный класс: он может обойтись без всех остальных классов, но никакой другой не может обойтись без него».

[¶27] To characterize Saint-Simon’s views, let us also quote here the famous ‘parable’ for which he was brought to trial.

> Russian: Для характеристики взглядов Сен-Симона приведем здесь и ту знаменитую «параболу», за которую он отдан был под суд.

[¶28] > “Suppose that France were suddenly to lose its fifty foremost chemists, its fifty foremost physiologists, its fifty foremost mechanics, and so on and so forth, its fifty foremost bankers, its fifty foremost masons, and so on and so forth: the nation would then become a body without a soul.” > > “Suppose, on the contrary, that France retained all its people of genius, but lost the king, the members of the royal family, and so on, and, in addition, the ten thousand richest property owners: the state would suffer no damage from this.”

> Russian: «Предположим, что Франция вдруг потеряет своих первых пятьдесят химиков, своих первых пятьдесят физиологов, своих первых пятьдесят механиков и т. д. и т. д., своих первых пятьдесят банкиров, своих первых пятьдесят каменщиков и т. д. и т. д., – тогда нация сделается телом без души». «Предположим, наоборот, что Франция сохранит всех своих гениальных людей, но потеряет короля, членов королевской семьи и т. д. и, кроме того, десять тысяч самых богатых собственников, – от этого для государства не получится никакого ущерба».

[¶29] On the other hand, Saint-Simon was by no means a democrat. He rejects almost all democratic ideas. He considered demands for equality absurd metaphysics, holding that natural differences among people are not only inevitable but also highly desirable for society’s development. He considered the idea of absolute freedom no less absurd, pointing out that people are bound to one another by the division of labor. Much worse was the fact that Saint-Simon believed neither in the power of the popular masses to carry out the desired transformation nor in their ability to administer the coming order. Saint-Simon reserved both the role of society’s remaker and the role of its leaders for the intellectual and industrial aristocracy.

> Russian: С другой стороны, Сен-Симон вовсе не был демократом. Он отвергает почти все демократические идеи. Он считал нелепой метафизикой требования равенства, находя, что естественные различия в людях не только неизбежны, но и весьма желательны для развития общества. Не менее нелепой считал он идею абсолютной свободы, указывая на то, что люди связаны между собою разделением труда. Гораздо хуже было то, что Сен-Симон не верил ни в силы народных масс для совершения желанного переворота, ни в способность их управлять грядущим строем. И роль пересоздателя общества и роль его руководителей Сен-Симон оставлял за духовной и индустриальной аристократией.

[¶30] He envisaged the coming order as an organization of cooperation supremely suited to its purpose, in which spiritual authority belongs to an academy of scientists, as those best able to know the laws of nature and bring society’s life into accord with them. Below it stand two executive chambers, one of industrialists, the other of artists: the industrialists attend to satisfying society’s essential needs, and the artists to organizing its aesthetic life, its enjoyments.

> Russian: Грядущий строй представлялся ему в высшей степени целесообразной организацией сотрудничества, в которой духовная власть принадлежит академии ученых, как лиц наиболее способных знать законы природы и сообразовать с ними жизнь общества; ниже стоят две исполнительные палаты, одна из промышленников, другая из художников: промышленники заботятся об удовлетворении насущных потребностей общества, а художники об организации его эстетической жизни, его наслаждений.

[¶31] For all his intellectual aristocratism, Saint-Simon stands above Fourier because his ideal represents a kind of collectivism which, though moderate, is broad and embraces the whole of society. Fourier’s ideal, by contrast, amounts to a moderate communism embracing only small colonies, a maximum of two thousand people according to his plan.

> Russian: При всем своем интеллигентском аристократизме, Сен-Симон стоит выше Фурье, потому что идеал его представляет собою род хотя и умеренного, но широкого, все общество обнимающего коллективизма; идеал же Фурье сводится к умеренному коммунизму, обнимающему лишь небольшие колонии, maximum, по его плану, в две тысячи человек.

[¶32] Saint-Simon was fortunate in his pupils. His pupil was Thierry, who so brilliantly advanced the theory of class struggle over property as the foundation of history; his pupil was Comte, who owed an immense amount to Saint-Simon and who, as we shall see, distorted his thought in many respects in a petty-bourgeois fashion; his pupil, finally, was Bazard.

> Russian: Сен-Симону повезло на учеников. Учеником его был Тьери, выдвинувший с таким блеском теорию борьбы классов за собственность, как основу истории; учеником его был Конт, бесконечно многим обязанный Сен-Симону и во многом, как мы увидим, мещански извративший его мысль; учеником его был, наконец, Базар.

[¶33] The profound and passionate Bazard deepened Saint-Simon’s philosophical thought in many respects, but he too failed to refrain from the feverish fantasy, the repulsive concessions to the authoritarian world, in which his fellow worker Enfantin reveled and which disfigured Comte’s positive religion.

> Russian: Глубокий и пламенный Базар во многих отношениях углубил философскую мысль Сен-Симона, но и он не удержался от той горячечной фантастики, от тех отвратительных уступок авторитарному миру, которыми упивался его соратник Анфантэн и которые исказили позитивную религию Конта.

[¶34] Bazard understood that the new religion, as he considered Saint-Simon’s teaching to be, would coincide with a synthetic scientific worldview and a broad, all-embracing social feeling:

> Russian: Базар понимал, что новая религия, какой он считает учение Сен-Симона, совпадет с синтетическим научным мировоззрением и широким всеобъемлющим социальным чувством:

[¶35] > “Humanity has a great religious future before it; the religion of the future will be more majestic, more powerful than any religion of the past… Its dogma will be a synthesis of all forms of human existence… And the sociopolitical institution, taken as a whole, will be a religious institution. This religion will, however, differ from Christianity. The most striking, the newest, if not the most important, aspect of the progress that humanity is now called upon to accomplish consists in the rehabilitation of matter, toward which Christianity took a negative attitude.”

> Russian: «Человечеству предстоит великое религиозное будущее; религия будущего будет более величественна, более могущественна, чем какая бы то ни было религия прошлого…, ее догмат будет синтезом всех форм бытия человека…, и социально-политическое учреждение, взятое в целом, будет учреждением религиозным. Эта религия будет, однако, отличаться от христианства. Самый поразительный, самый новый, если не самый важный вид прогресса, который человечество призвано теперь осуществить, состоит в реабилитации материи, к которой христианство относилось отрицательно».

[¶36] From this combination of science and reborn religion, Bazard deduces the foundations of the future social order.

> Russian: Из этого сочетания науки и возрожденной религии Базар выводит основы будущего социального строя.

[¶37] For him religion is reduced to social life, theology to science, worship to industry: ‘Here are the three forms of human activity!’ exclaims Bazard.

> Russian: Религия Для него сводится к общественности, теология – к науке, культ – к промышленности: «вот три формы человеческой активности!» – восклицает Базар.

[¶38] Alas, in proclaiming a new religion, Bazard did not manage to free himself from the old religious worldview. He begins talking about how science does not contradict the concept of God and a divine plan, and how the desired social order is ‘the practical reflection of the deity.’

> Russian: Увы, Базар, провозглашая новую религию, не сумел освободиться от старого религиозного мировоззрения. Он начинает толковать о том, что наука не противоречит понятию о боге и божественном плане, и о том, что желанный общественный строй есть «практическое отражение божества».

[¶39] Bakunin is absolutely right when he asserts that where there is a deity, there are also divinely inspired people striving to climb onto everyone else’s shoulders. Just listen to where Bazard ends up! I take the account of his views from Paul Louis:

> Russian: Бакунин в высшей степени прав, когда утверждает, что где есть божество, там есть и боговдохновенные люди, стремящиеся сесть остальным на плечи. Послушайте только, чем кончает Базар! Я беру изложение его взглядов у Поля-Луи:

[¶40] > “The priest, inspiring the scientist and the industrialist, binds people to one another and serves as the intermediary between people and God. The priest directs science, which is theory, and industry, which is the application of theory, and himself performs numerous functions. Bazard creates a theocracy, and he does not deny it; he merely tries to emphasize how it differs from other types that preceded it.” > > “At the very summit of the hierarchical ladder stands the ‘social priest’ in majesty, on a gigantic pedestal of omnipotence.” > > “It is he who issues laws, or rather he is the embodiment of law, the ‘living law,’ personifying power after the example of Moses or Christ; organizational decrees are merely the expression of his infallible will. This is a pleasant and legitimate dictatorship, for obedience to the ‘living law’ is nothing other than one of the forms of the love he inspires for himself. This reign of authority is at the same time a reign of freedom.”

> Russian: «Священник, вдохновляющий ученого и промышленника, связывает людей между собою и служит посредником между людьми и богом. Священник управляет наукой, являющейся теорией, и промышленностью, являющейся приложением теории, и сам исполняет многочисленные функции. Базар создает теократию, и он этого не отрицает; он лишь старается подчеркнуть ее различие с другими предшествовавшими ей видами». «На самой вершине иерархической лестницы величественно стоит „общественный священник“ – на гигантском пьедестале всемогущества». «Это он издает законы, или, вернее, он – воплощение закона, „живой закон“, олицетворяющий власть по примеру Моисея или Христа; организационные декреты являются только выражением его непогрешимой воли. Это приятная и законная диктатура, ибо повиновение „живому закону“ есть не что иное, как один из видов любви, которую он к себе внушает. Это господство авторитета есть вместе с тем и господство свободы».

[¶41] Here too, then, it is necessary to discard with the utmost determination those elements of the Saint-Simonians’ worldview which they themselves considered religious. All the more important, however, from our standpoint, are the purely social aspects of their philosophy of history for the growing new consciousness. In this respect Bazard is even closer to Marx than Feuerbach is.

> Russian: И здесь, таким образом, приходится со всею решительностью отбросить те элементы миросозерцания сен-симонистов, которые они сами считали религиозными. Но зато тем более важны, с нашей точки зрения, для растущего нового сознания чисто социальные стороны их философии истории. В этом отношении Базар еще ближе к Марксу, чем Фейербах.

[¶42] This is how Paul Louis summarizes the famous Saint-Simonian’s philosophy of history:

> Russian: Вот как резюмирует Поль-Луи философию истории знаменитого сен-симониста:

[¶43] > “The three organizations of social life, science, industry, and art, function poorly, or rather their normal functioning is interrupted at every moment; this explains the fact that contemporary science lacks any coherence, that it is not even able to sum up its discoveries.” > > “Industry is in still greater disorder and still more powerless. Scattered action, the predominance of self-seeking aspirations, ignorance of consumers’ needs, the terrible consequences of machine production, the concentration of the instruments of production not in the hands of the most capable, but in those of people fortunate enough to have been born to wealthy parents: these are the characteristics of contemporary industry. The evil will disappear only on the day when the conduct of affairs is regulated by general principles. Finally, art is in decline because egoism kills feelings: they will revive only when universal love triumphs.” > > “But the latter is destined in the near future to take possession of all humanity. Mutual friendship is making ever greater progress. Humanity is a collective organism which develops unceasingly and strives toward an ever broader form of association: such is the law of improvement.”

> Russian: «Три организации социальной жизни: наука, промышленность и искусство, плохо действуют, или, вернее, их нормальное отправление приостанавливается каждую минуту; этим объясняется тот факт, что современная наука лишена всякой согласованности, что она даже не в состоянии подводить итоги своим открытиям». «Промышленность находится в еще большем расстройстве и еще более бессильна. Действия вразброд, преобладание корыстолюбивых стремлений, незнание нужд потребителей, ужасные последствия машинного производства, сосредоточение орудий производства не в руках наиболее способных, а в руках тех, кто имел счастье родиться от богатых родителей, – вот чем характеризуется современная промышленность. Зло исчезнет лишь в тот день, когда ведение дел будет регулироваться общими принципами. Наконец, искусство находится в упадке, потому что эгоизм убивает чувства: последние воскреснут лишь тогда, когда восторжествует всеобщая любовь». «Но этой последней суждено в близком будущем овладеть всем человечеством. Взаимная дружба делает все большие и большие успехи. Человечество – это коллективный организм, который беспрерывно развивается и стремится ко все более и более широкой форме ассоциации: таков закон усовершенствования».

[¶44] What is lacking here is only a clear awareness of the paths along which the ‘collective organism’ can develop further; what is lacking here is only a revolutionary spirit. We can agree with Engels, who said:

> Russian: Здесь нехватает только ясного сознания тех путей, которыми может пойти дальнейшее развитие «коллективного организма», здесь нехватает только революционности. Можно согласиться с Энгельсом, который говорил:

[¶45] > “In Saint-Simon we find a breadth of vision of genius, thanks to which almost all the ideas of the later socialists that are not strictly economic are contained in embryo in his thought.”

> Russian: «Мы находим у Сен-Симона гениальную широту взгляда, благодаря которой у него в зародыше содержатся почти все не строго экономические идеи позднейших социалистов».

[¶46] Free humanity in its progressive development toward a powerful collective organizing the world: such is the idea of genius whose beautiful face is easy to discern behind the rather crude tattooing with which the utopians of Saint-Simon’s school needlessly adorned it.

> Russian: Свободное человечество в его прогрессивном развитии к мощному организующему мир коллективу – такова гениальная идея, прекрасное лицо которой нетрудно угадать за грубоватой татуировкой, которою напрасно разукрасили его утописты сен-симоновской школы.

[¶47] A very great deal toward the criticism of the capitalist order was also done by the English socialist economists. Their criticism was not as brilliant in literary terms or as broad sociologically as that of Fourier or Bazard, but it was deeper in its penetration into the secrets of the economic process itself, the circulation and growth of capital. As for Robert Owen, the greatest English utopian of modern times, he was, of course, more practical on the whole than his French counterparts; but, leaving his practical activity aside and considering only his teaching, we must acknowledge that it is distinguished by less breadth. In two respects, however, he went further than the French: he was a more resolute communist than Fourier; moreover, he was an unqualified atheist and used to say that for him religion amounted to a thirst for truth and universal happiness. Robert Owen was, of course, the greatest of philanthropists, but nevertheless a fairly typical philanthropist, and a shade of somewhat vague high-mindedness lies over all his works. Owen’s influence on the development of socialism was great, but in the realm of philosophical thought he is not an especially significant figure.

> Russian: В деле критики капиталистического строя очень много было сделано также английскими социалистами – экономистами. Их критика не была столь беллетристически блестяща и столь социологически широка, как у Фурье или Базара, но она была глубже в смысле проникновения в тайны самого экономического процесса обращения и роста капитала. Что касается Роберта Оуэна, величайшего английского утописта нового времени, то он, конечно, в общем практичнее своих французских собратий; но, оставляя в стороне его практическую деятельность и имея в виду только его учение, надо признать, что оно отличается меньшей широтой. Впрочем, в. двух отношениях он пошел дальше французов: он был более решительным коммунистом, чем Фурье; кроме того, он был безусловным атеистом и говаривал, что религия сводится для него к жажде правды и всеобщего счастья. Роберт Оуэн был, конечно, величайшим филантропом, но все же филантропом довольно типичным, и оттенок несколько расплывчатого прекраснодушия лежит на всех его произведениях. Влияние Оуэна на развитие социализма было велико, но в области философской мысли он величина не особенно значительная.

[¶48] As we have already said, all the utopians lacked a revolutionary spirit. Of course, they thirsted for the most radical transformation of social relations and were revolutionaries in that sense, but this transformation, for all its radicalism, was in their view to be peaceful. They had no thought of relying on the sole revolutionary force, the proletariat, still less of expecting from it the initiative for renewing the world.

> Russian: Как мы уже говорили, всем утопистам недоставало революционности. Конечно, они жаждали самого радикального переворота общественных отношений, и в этом смысле были революционерами, но переворот этот, при всей его радикальности, по их мысли должен был быть мирным. Они отнюдь не думали опереться на единственную революционную силу – пролетариат, тем менее ожидать от него инициативы по обновлению мира.

[¶49] The first great utopian of a revolutionary, proletarian type was Blanqui.

> Russian: Первым великим утопистом революционного, пролетарского типа был Бланки.

[¶50] One can scarcely disagree with the characterization of him given by Mr. Stalinsky in his interesting article on syndicalism, published in Russian Wealth.

> Russian: Вряд ли можно не согласиться с той характеристикой, которую дает ему г. Сталинский в своей интересной статье о синдикализме, напечатанной в «Русском Богатстве».

[¶51] > “Blanqui was the first to graft the French revolutionary tradition onto socialism; he was the first in France to defend full collectivism; he was the first, like Marx and Lassalle in Germany, to shatter the illusion of those who expected humanity’s salvation from the magnanimity of the ruling and propertied classes, and, in a sharper and more distinct form than Marx, he proclaimed the principle of the necessity of conquering state power, a principle which is now the fundamental article of faith of international socialism. It is true that Blanqui was very optimistic. He believed in the revolution’s imminent arrival; he dreamed of seizing power through widely organized conspiracies and drawing all France after him onto the path of socialist construction. But Blanqui’s belief in the imminence of social liquidation was shared in his time by all socialists, and by Marx as well. As for his conspiratorial tactics, these were determined for him by the political conditions of France at that time. Under different conditions Blanqui would undoubtedly have found another path within himself.”

> Russian: «Бланки первый привил социализму французскую революционную традицию, он первый во Франции выступил с защитою полного коллективизма, первый, – подобно Марксу и Лассалю в Германии, – разбил иллюзию ожидающих спасения человечества от великодушия правящих и имущих классов и в более резкой и отчетливой форме, чем Маркс, провозгласил принцип необходимости завоевания государственной власти, – принцип, который является теперь основным символом веры международного социализма. Правда, Бланки отличался большим оптимизмом. Он верил в скорое наступление революции, он мечтал, путем широко-организованных заговоров, захватить власть и увлечь за собой всю Францию на путь социалистического строительства. Но вера Бланки в близость социальной ликвидации разделялась в его время всеми социалистами, разделялась и Марксом. Что же касается его тактики заговоров, то она определялась для него политическими условиями Франции той эпохи. При других условиях Бланки, несомненно, обрел бы в себе иной путь».

[¶52] Of course, Blanqui’s worldview and tactics were determined by the social conditions of the France of his day, but it by no means follows that his thought did not bear the essential marks of utopianism. Blanqui was no less convinced than the utopians that an ideal order could be realized at any time by a sufficient effort of will. But he synthesized the extreme outcome of the great French revolutionary wave, proletarian revolt, with the ideal of collectivism naturally embraced by the advanced strata of the proletariat. Marx would put an end to revolutionary subjectivism. He would make socialism scientific by introducing an objective element into it.

> Russian: Конечно, миросозерцание и тактика Бланки определялись социальными условиями современной ему Франции, но из этого вовсе не следует, чтобы мысль его не отличалась существенными признаками утопизма. Бланки был не менее утопистов убежден в возможности во всякое время достаточным усилием воли осуществить идеальный строй. Но он синтезировал крайний вывод великой французской революционной волны – пролетарский бунт с идеалом коллективизма, естественно воспринятым передовыми слоями пролетариата. Маркс покончит с революционным субъективизмом. Он сделает социализм научным, внеся в него объективный момент.

[¶53] We must, however, thoroughly understand the essence and value of this element in Marx, lest we imperceptibly substitute sociological fatalism for Marxism, this highest theory of social activity.

> Russian: Надо, однако, хорошо понять сущность и ценность этого момента у Маркса, чтобы нечувствительно не подменить марксизм, эту наивысшую теорию социальной активности, социологическим фатализмом.

## 15. Scientific Socialism · Marx

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/15/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/15/#p-N

[¶0] Marx

> Russian: Маркс

[¶1] The scientific character of Marx’s socialism consists precisely in his having not only introduced the objective element into socialism, but made it, so to speak, the cornerstone of socialist thought. Hegel undoubtedly gave Marx considerable help in this. It was Hegel who rose well above every kind of subjectivism and condemned all revolutionary criticism and all dreams, when detached from the actual movement of ‘objective spirit’, society, as something insignificant and almost comical in its presumption. Objective development is equally inexorable toward people who are excessively impatient or stray far from the main road, and toward conservatives who wish to keep what is dying alive.

> Russian: Научность социализма Маркса заключается именно в том, что объективный момент был им не только введен в социализм, но и поставлен, так сказать, во главу угла социалистического мышления. В этом, несомненно, значительную помощь оказал Марксу Гегель. Именно Гегель стал на значительную высоту над всяким субъективизмом, осудил всякую революционную критику и всякие мечты, когда они оторваны от реального движения «объективного духа» – общества, – как нечто незначительное и в своей самонадеянности почти комическое. Объективное развитие одинаково неумолимо к людям чрезмерно торопливым или уклоняющимся далеко в сторону от главного пути, и к консерваторам, желающим удержать для жизни умирающее.

[¶2] To the subjectivist socialists, the most important thing seemed to be to define the ideal social order, demonstrate its superiority by logical and artistic means, and perhaps also its conformity with a rather fantastic, a priori construction of the nature of things and of human nature.

> Russian: Для социалистов-субъективистов казалось самым важным выяснить идеальный строй, логически и художественно доказать его преимущество и, может быть, еще его соответствие с довольно фантастической и априори построенной природой вещей, природой человека.

[¶3] For the objectivist socialist, the question was posed differently: what relation does the socialist ideal bear to the objective course of things, which depends on no individual’s will? The task of impartially investigating phenomena in their necessary interconnection: this is the socialist’s scientific, purely cognitive task. The more objective and incorruptible such an investigation, the smaller the part played in it by feeling, desire, hopes, pity, and hatred, the more solid its results will be, and the more scientific will be the socialism that emerges before the investigator’s eyes from the depths of the present as the necessary future.

> Russian: Для социалиста-объективиста вопрос стоял иначе: в каком отношении стоит социалистический идеал к объективному ходу вещей, не зависящему ни от чьей индивидуальной воли? Задача беспристрастного исследования явлений в их необходимой связи – вот научная, чисто познавательная задача социалиста. Чем объективнее, чем неподкупнее будет такое исследование, чем меньшую роль будет играть в нем чувство, желание, надежды, жалость, ненависть, – тем прочнее будут результаты, тем более научным будет тот социализм, который возникает перед очами исследующего из недр настоящего, как необходимое будущее.

[¶4] Insofar as Marx, through his brilliant analysis of capital in its origin, development, internal contradictions, and inevitable destruction, demonstrated our society’s irresistible tendencies toward socialism, insofar as he discerned in the proletariat the natural fighter against the capitalist order and its anarchy, and the natural organizer of a new, systematically planned cooperation, he fulfilled his task as an objective scientific investigator and established socialism as a science. This was the first achievement of his great life, the most urgently needed achievement.

> Russian: Поскольку Маркс своим гениальным анализом капитала в его возникновении, развитии, внутренних противоречиях и неминуемой гибели доказал непреоборимые тенденции нашего общества к социализму, поскольку он угадал в пролетариате естественного борца с капиталистическим строем, с его анархией, и естественного организатора нового планомерного сотрудничества, постольку он выполнил свою задачу объективного ученого исследователя, постольку он основал социализм, как науку. Это было первым делом его великой жизни, делом самым нужным.

[¶5] Insofar as Marx, relying on his scientific socialism, devoted himself, with all the passion of his ardent nature and all his genius as an organizer and tactician, to the struggle for the swiftest and least painful collapse of the old society and the birth of the new, insofar as he played the midwife at the birth of the future, to use his terminology, he became the founder of scientific-socialist practice. This was his second great achievement.

> Russian: Поскольку Маркс, опираясь на свой научный социализм, со всей страстью своей пламенной натуры, со всем гением организатора и тактика отдался борьбе за скорейшее и безболезнейшее крушение старого общества и нарождение нового, поскольку он выполнял роль акушера при родах грядущего, следуя его терминологии, – постольку он явился основателем научно-социалистической практики. Это было вторым его великим делом.

[¶6] Very many Social Democrats, indeed their overwhelming majority, see only these two aspects of Marx’s work: for them he is a great scientist and a great leader. And this is understandable: Marx devoted an enormous amount of energy to his science and his cause, and both stand before us in a more or less finished form; whereas Marx’s philosophy is set out on only a few pages of his early works, shines through only here and there in his scientific treatises and polemical pamphlets, and, finally, is known to us in Engels’s interpretation. Certainly Marx’s thought and Engels’s thought were very close; certainly Marx officially approved Engels’s philosophy insofar as it was expressed in Anti-Dühring. Nevertheless, Engels did not express the full depth of Marx’s philosophical thought: he omitted certain features of his worldview that were of enormous interest from a philosophical standpoint.

> Russian: Очень многие социал-демократы, даже огромное большинство их, видят в деле Маркса только эти две стороны: для них он великий ученый и великий вождь. И это понятно: Маркс отдал массу сил своей науке и своему делу, то и другое стоит перед нами в более или менее законченной форме; между тем как философия Маркса изложена только на нескольких страницах его ранних работ, просвечивает только кое-где сквозь его научные трактаты и публицистические памфлеты, наконец, известна нам в интерпретации Энгельса. Конечно, мысль Маркса и мысль Энгельса были очень близки; конечно, Маркс официально одобрил философию Энгельса, поскольку она выражена в Анти-дюринге. Но все же Энгельс не выразил всей глубины философской мысли Маркса: он упустил некоторые черты его мировоззрения, с философской точки зрения представлявшие огромный интерес.

[¶7] Why, then, did Marx not point out his philosophical differences with Engels? For the same reason that he himself did not manage to set out his worldview as he had intended. He made the creation of socialist science and appropriate tactics his life’s work. In profound accordance with his philosophy, he devoted himself wholly to reality and its demands, to remaking the world, setting its interpretation aside. A combative nature, sensitive to the pressing issues of the day, he understood where he was needed most. Marx the philosopher, perhaps the greatest who ever lived, was sacrificed to Marx the economist and Marx the fighter. The great friends exchanged roles: Marx took from Engels’s hands the work he had begun so brilliantly of elucidating the position and role of the new class, the proletariat, and continued it with a breadth and depth of which Engels, for all his outstanding gifts, would not have been capable. And Marx placed his mighty philosophical thought in Engels’s hands to be popularized: Engels performed this work with great power and clarity of thought, but Engels’s popularizations will never replace Marx’s philosophy for us.

> Russian: Почему же Маркс не отметил своего философского разномыслия с Энгельсом? – Потому же, почему он сам не успел изложить, как намеревался, свое мировоззрение. Делом своей жизни он поставил создание социалистической науки и целесообразной тактики. В глубоком соответствии со своей философией, он весь отдался реальности и ее запросам, отдался переделыванию мира, отложив в сторону его интерпретацию. Боевая натура, чуткая к злобе дня, он понял, где он необходим более всего. Маркс-философ, быть может, величайший из существовавших, был принесен в жертву Марксу-экономисту и Марксу-бойцу. Великие друзья поменялись ролями: Маркс взял из рук Энгельса столь блестяще начатую им работу по выяснению положения и роли нового класса – пролетариата, и он продолжил эту работу с широтой и глубиной, на какие Энгельс, при всех своих выдающихся дарованиях, не был бы способен. И Маркс отдал в руки Энгельса свою могучую философскую мысль для ее популяризации: Энгельс исполнил эту работу с большой силой и прозрачностью мысли, но популяризации Энгельса никогда не заменят нам философии Маркса.

[¶8] Yet Marx’s philosophical thought has by no means vanished without a trace. Its elements are embedded in all Marx’s works and in the very substance of his teaching, sparkling there like priceless diamonds in a mass of pure gold.

> Russian: Однако, философская мысль Маркса отнюдь не погибла бесследно. Ее элементы вкраплены во все произведения и в самую сущность учения Маркса и сверкают там, как бесценные бриллианты в массиве из чистого золота.

[¶9] Philosophical thought went its own way, and if certain ‘disciples’ failed to understand the philosophical essence of Marxism, this did not prevent its growth within Social Democracy, a growth long concealed, yet producing Dietzgen from its very first steps. The development of the natural sciences and of natural-scientific methodology, those necessary and necessarily honest foundations of capitalist technology, helped deepen the philosophical thought of Marxists. The interruption in its development brought on by exceptional strain is, of course, not its end.

> Russian: Философская мысль пошла своим путем, и если некоторые «ученики» не поняли философской сути марксизма – это не помешало ее росту в рядах социал-демократии, – долгое время скрытому, но уже с первых шагов создавшему тем не менее Дицгена. Развитие естественных наук и естественно-научной методологии, этих необходимых и необходимо-честных базисов капиталистической техники, помогло углублению философской мысли марксистов. Наступившая вследствие особенной напряженности заминка в ее развитии, конечно, не есть конец.

[¶10] Let us try to expound Marx’s philosophy as it appears from its surviving elements, making those additions which, according to our understanding, follow naturally from those elements.

> Russian: Постараемся изложить философию Маркса, какою представляется она по сохранившимся ее элементам, делая те дополнения, которые, согласно разумению нашему, являются естественно вытекающими из этих элементов.

[¶11] We have before us the fact of humanity’s social development, the fact of the succession of forms of social being. This fact dominates theories: thinkers, dreamers, and organizers merely reflect external necessity in their thought and serve it well or badly. Thought is determined by social being.

> Russian: Мы имеем перед собою факт социального развития человечества, факт смены форм социального бытия. Этот факт доминирует над теориями: мыслители, мечтатели, организаторы только отражают своею мыслию внешнюю необходимость, служат ей хорошо или дурно. Мышление определяется социальным бытием.

[¶12] But what is this self-developing being? According to Hegel, it is the Idea, objective Spirit, akin to our thought and governed in its movement, from affirmation through contradiction to a new, higher affirmation, by the laws of the highest form of logic, dialectics. According to Hegel, the thought of an individual, a group, a nation, or an epoch is subordinate to the movement of objective Universal Thought and reflects it in a particular form. Thought as the foundation of being, driven out through the narrow door of Hegelian anti-Romanticism, returned, disguised as objective dialectics, through the boundless window of Hegelian metaphysical idealism.

> Russian: Но что же такое это саморазвивающееся бытие? – По Гегелю, это Идея, объективный Дух, родственный нашему мышлению, управляемый в своем движении (от утверждения через противоречие к новому высшему утверждению) законами высшей формы логики – диалектики. По Гегелю, мышление индивида, группы, нации, эпохи подчинены и частным образом отражают в себе движение объективной Всемысли. Мышление, как основа бытия, изгнанная в узкую дверь Гегелевского антиромантизма, вернулось переодетое объективной диалектикой в необъятное окно Гегелевского метафизического идеализма.

[¶13] Marx was not inclined to substitute a monstrously inflated reflection of human thought for social being and the laws of its development. He eagerly welcomed Feuerbach’s teaching that all divine ‘Spirits’, down to Hegel’s ‘Idea’, are reflections of man. But he remembered what Feuerbach had to some extent forgotten. Religion and metaphysics are reflections of man, but of social man, for man himself is a reflection of social being.

> Russian: Маркс не был склонен подменить общественное бытие и законы его развития чудовищно раздутым отражением человеческого мышления. Он радостно воспринял учение Фейербаха, что все божественные «Духи», вплоть до Гегелевской «Идеи» суть отражения человека. Но он помнил то, что до некоторой степени забыл Фейербах. Религия и метафизика суть отражения человека, но человека социального, ибо сам человек есть отражение общественного бытия.

[¶14] Thus the primary foundation of all thought must be neither Hegel’s abstract being nor Feuerbach’s abstract man, and least of all Stirner’s concrete individual, but social being. The individual and individual thought arise from it, but we shall leave them aside for now. Social thought also proceeds from it, that is, religion, philosophy, law, morality, art, and science. From this standpoint, science, that is, our entire scientific worldview, is evidently a reflection of social being at a particular stage of its development.

> Russian: Итак, первоосновой всякого мышления должно быть не абстрактное бытие Гегеля, не абстрактный человек Фейербаха и, менее всего, конкретный индивид Штирнера, но общественное бытие. Из него возникает индивид и индивидуальное мышление, но их мы пока оставим в стороне. Из него вытекает также общественное мышление, т. е. религия, философия, право, мораль, искусство и наука. Наука, т. е. все научное мировоззрение наше, является с этой точки зрения, очевидно, отражением социального бытия на определенной стадии его развития.

[¶15] But what is the concrete content of this being, its essence? The content and basic form of social being is the act of labor. In labor, that is, in life’s contact with an environment that is still obscure and unknown, consciousness arises as the foundation of purposive reactions, and the formation of organs begins. At the human stage of life’s development, instinctive consciousness takes on the character of more or less active cognition; the further development of organs is replaced by the development of instruments of production, blindly discovered procedures by the development of methods of labor; labor itself becomes thoroughly conscious and purposive, while remaining the same basic form of social being, that is, its essence. The category of consciousness, like the very organs of perception and movement, is a product of labor, one of its secondary forms, its consolidated conquests, its hardened crust, beneficial for as long as these help labor develop further in the sense of increasing its power.

> Russian: Но каково же конкретное содержание этого бытия, его сущность? Содержанием и основной формой социального бытия является акт труда. В труде, т. е. в соприкосновении жизни с неясной и неизвестной покуда средою, зарождается сознание, как основа целесообразных реакций, и начинается выработка органов. На человеческой стадии развития жизни инстинктивное сознание приобретает характер более или менее активного познавания; дальнейшее развитие органов заменяется развитием орудий производства, слепо найденные приемы – развитием методов труда, самый труд становится насквозь сознательным и целеполагающим, оставаясь все той же основной формой общественного бытия, т. е. его сущностью. Категория сознания, как и самые органы восприятия и движения, являются продуктами труда, его вторичными формами, его упрочившимися завоеваниями, его отвердевшей корой, выгодной до тех пор, пока они помогают труду развиваться дальше в смысле роста своей мощи.

[¶16] If, at the zoological stage, the activity of labor still distinguishes itself only vaguely from passive experience, it becomes perfectly clear at the human stage, where the subject sharply distinguishes itself from its environment and reality from its goal, with the instruments of production and acts of labor serving as the connecting link between them.

> Russian: Если на зоологической ступени активность труда еще неясно различает себя от пассивного переживания, то она становится совершенно ясной на стадии человеческой, где субъект резко отличает себя от среды, действительность от своей цели, при чем соединительным звеном между ними являются орудия производства и акты труда.

[¶17] We reproduce in full the philosophical analysis of labor given by Marx in Chapter V of Capital:

> Russian: Приводим целиком философский анализ труда, данный Марксом в V главе «Капитала»:

[¶18] > ‘Labor is above all a process taking place between man and nature, a process in which man, through his activity, promotes, regulates, and controls the exchange of matter between himself and nature. In relation to the given matter of nature (Naturstoff), he himself acts as a force of nature. He sets in motion the natural powers belonging to his organism, his arms, legs, and head, in order to appropriate matter in a form suitable for himself. By acting on external nature and changing it in this process, he also changes his own nature. He develops the powers slumbering within him and brings the operation of those powers under his control. We are not considering here the primitive, animal, instinctive forms of labor. Compared with the state of society in which the worker appears on the commodity market as the seller of his own labor-power, the period in which labor had not yet cast off its primitive, instinctive form appears prehistoric. In our discussion we presuppose a state of labor in which it is characteristic of man alone. A spider performs operations resembling the actions of a weaver, and a bee, by constructing its wax cells, can put any architect to shame. But there is something that distinguishes the worst architect from the best bee from the very outset: before molding a cell out of wax, man has already built it in his head. At the end of the labor process, a result is obtained which already existed in the worker’s conception at the beginning of that process, which existed, so to speak, ideally. Man does not merely alter the forms of the substance given by nature; he also embodies in that substance his conscious purpose, which determines his manner of acting like a law, and to which he must subordinate his will. Nor is this subordination a single act. Besides the exertion of the organs that perform the physical work, purposeful will, manifested in attention, is necessary throughout the whole duration of labor; and it is all the more necessary the less the labor, in its content and manner of performance, engages the worker, the less he enjoys it as the free play of his organic powers.’ > > ‘The labor process contains the following simple factors: purposive activity, or labor itself, the object of labor, and the means of labor.’

> Russian: «Труд есть прежде всего процесс, происходящий между человеком и природой, процесс, в котором человек, посредством своей деятельности, способствует обмену веществ между собой и природой, регулирует и контролирует его. По отношению к данной природной материи (Naturstoff), он сам выступает как сила природы. Он приводит в движение присущие его организму естественные его силы, руки, ноги, голову для того, чтобы присвоить себе материю в пригодной для него форме. Действуя в этом процессе на внешнюю природу и изменяя ее, он в то же время изменяет и свою собственную природу. Он развивает дремлющие в нем силы и делает себе подвластной работу этих сил. Мы не рассматриваем здесь животно-первобытных, инстинктивных форм труда. Сравнительно с тем состоянием общества, в котором рабочий выступает на товарном рынке в качестве продавца своей собственной рабочей силы, тот период, в котором труд еще не отрешился от своей первобытной инстинктивной формы, представляется временем доисторическим. Мы предполагаем в нашем рассуждении такое состояние труда, в котором он характерен исключительно для человека. Паук проделывает операции, сходные с действиями ткача, а пчела может пристыдить постройкой своих восковых ячеек любого архитектора. Но есть нечто такое, что с самого начала отличает самого плохого архитектора от самой лучшей пчелы: человек, прежде чем слепить ячейку из воска, уже построил ее в голове. В конце процесса труда получается результат, который в начале этого процесса уже существовал в представлении рабочего, существовал, так сказать, идеально. Человек не только изменяет формы вещества, данного природой; он воплощает также в этом веществе свою сознательную цель, которая, как закон, определяет его способ действия, и которой он должен подчинять свою волю. И подчинение это не является единичным актом. Помимо напряжения тех органов, которые исполняют физическую работу, во все продолжение труда необходима целесообразная воля, проявляющаяся во внимании, и она необходима тем более, чем менее труд, по своему содержанию и по способу исполнения, увлекает рабочего, чем меньше рабочий наслаждается им, как свободной игрой своих органических сил». «Процесс труда заключает в себе следующие простые мотивы: целесообразную деятельность или самый труд, предмет труда и средства труда».

[¶19] Thus labor is a manifestation of human activity; nevertheless, both labor and all the adaptations it creates are conditioned by the passive resistance of the environment: in changing the environment, the laboring subject changes itself. Its changes, however, must develop within the limits of the fundamental laws of life, for otherwise death ensues. Insofar as an organism changes in the course of its struggle with nature yet continues to exist as a living thing, it has evidently succeeded in organizing the environment, in impressing the stamp of its own organization upon it, both in the sense of coming to know it and in that of adapting itself to it or adapting it to its own needs. The subject and its environment, insofar as it is conscious of that environment, are entirely products of primordial activity; in this respect we are close to Fichte. But at none of its stages is this activity arbitrary: amounting to a striving to live, it assumes definite forms only by encountering definite resistance from the environment.

> Russian: Итак, труд есть проявление человеческой активности; тем не менее, как он, так и все приспособления, им созданные, обусловлены пассивным сопротивлением, среды: изменяя среду, трудящийся субъект изменяется сам. Его изменения, однако, должны развиваться в рамках основных законов жизни, ибо в противном случае наступает смерть. Поскольку организм в процессе борьбы с природой изменяясь продолжает существовать как живое, постольку ему удалось, очевидно, организовать среду, наложить на нее печать своей собственной организованности как в смысле опознания ее, так и в смысле приспособления себя к ней или ее к своим потребностям. Субъект и его среда, поскольку он ее сознает, суть целиком продукты первоначальной активности, в этом отношении мы близки к Фихте; но активность эта ни на одной из своих стадий не является произвольной, – сводясь к стремлению жить, она отливается в определенные формы, лишь встречая определенное сопротивление среды.

[¶20] In man, labor has a social character, whether it involves several individuals working together or a single individual working in connection with others through a natural exchange of services or the later exchange of commodities.

> Russian: У человека труд имеет социальный характер, все равно происходит ли совместная работа нескольких индивидов или работа отдельного индивида, связанного с другими естественным обменом услуг или позднейшим обменом товаров.

[¶21] The forms of cooperation, which constitute the basic forms of social life, depend on the procedures of labor and the instruments of production, and change as these change.

> Russian: Формы сотрудничества, представляющие собою основные формы общественности, зависят от приемов труда и орудий производства и меняются с их изменением.

[¶22] The various organizations of cooperation (clan communism, the patriarchal clan, the family; the tribe, the federation of tribes, the nation; the workshop, the guild, the manufactory, the factory, the trust, and so forth) constitute adaptations for maximizing the effectiveness of labor, just as individual organs and the division of functions do in the organism. Here, as there, a form has its raison d’être as long as it contributes to the growing power of labor, and hence of life. In both cases, a point is readily reached at which forms that are fully perfected, that have attained complete development and the highest degree of definiteness, while corresponding more or less ideally to the given conditions, at the same time hold back all further development and, if conditions change, prove harmful or even fatal. The organism or society must then either break the old forms or perish.[22](#note-22)

> Russian: Различные организации сотрудничества (родовой коммунизм, патриархальный род, семья; племя, федерация племен, нация; мастерская, цех, мануфактура, фабрика, трест и т. д.) представляют собою такие же приспособления для наибольшей успешности труда, как отдельные органы и разделение функций в организме. Здесь, как и там, форма имеет свой raison d'etre, покуда она содействует росту мощи труда (а следовательно и жизни). В обоих случаях легко наступает момент, когда формы, совершенно законченные, достигшие полноты развития и наивысшей определенности, являясь более или менее идеально соответствующими данным условиям, задерживают в то же время всякое дальнейшее развитие, и, в случае изменения условий, оказываются вредными или даже гибельными. Тогда организм или общество либо должны сломать старые формы, либо погибнуть.[22]

[¶23] Leaving aside the laws of the organism’s development and concentrating our attention on society, we must note the following phenomena: the driving force of progress proves to be, first, population growth, which, by threatening famine and extinction, drives people from hunting to stockbreeding, and then to agriculture and industry; second, such a driving force is the development of technique, its procedures and tools, which represents the accumulation and elaboration of the experience of labor.

> Russian: Оставляя в стороне законы развития организма и сосредоточивая свое внимание на обществе, мы должны отметить следующие явления: движущею силой прогресса оказывается, во-первых, рост населения, который, грозя голодом и вымиранием, гонит людей от охоты к скотоводству, далее к земледелию и промышленности; во-вторых, таким двигателем является развитие техники (приемов и орудий), представляющее собою накопление и разработку трудового опыта.

[¶24] Needs and the purposive organization of labor are the foundation on which a given social order is erected, an order intended to ensure the greatest power of life attainable under the given conditions. But whereas in speaking of an organism we can use the expression ‘the struggle between new reactions and rigidified forms’ only figuratively, in society we have an actual struggle. The original division into organizers of labor and those who carry it out becomes increasingly complicated and assumes ever more sharply the character of society’s division into privileged and dispossessed classes. The interests of these classes are bound up in the most direct way with the given social forms; every alteration in these forms threatens some with destruction and opens up hopes for others. The development of human society therefore takes on the characteristic features of class struggle. And since large societies gradually coalesce out of separate clans and constitute, as it were, separate organisms, each pursuing its own ends and caring for its own power, intertribal or international war naturally proves to be a phenomenon accompanying society’s development.

> Russian: Потребности и целесообразная организация труда это тот базис, на котором воздвигается данный общественный строй, долженствующий обеспечить наивысшую при данных условиях мощь жизни. Но если, говоря об организме, мы можем лишь фигурально употреблять выражение: «борьба новых реакций и застывших форм», то в обществе мы имеем подлинную борьбу. Первоначальное распадение на организаторов труда и на исполнителей все усложняется и приобретает все более резкий характер распадения общества на классы привилегированные и классы обездоленные. Интересы этих классов самым непосредственным образом связаны с данными общественными формами, всякое изменение их грозит гибелью одним, открывает надежды для других. Поэтому, развитие человеческого общества принимает характерные черты борьбы классов. А так как большие общества сливаются постепенно из отдельных родов и представляют собою как бы отдельные организмы, преследующие каждый свои цели, заботящиеся о своем могуществе, – то, естественно, сопутствующим развитию общества явлением оказывается междуплеменная или международная война.

[¶25] Labor’s original dependence on the environment does not, strictly speaking, limit its freedom as such, but merely places external obstacles in its way. The thirst for life is the free principle in the organism, and to the best of its ability it works upon the environment in its own fashion. In society, however, the results of labor prove, in the overwhelming majority of cases, not to correspond to the immediate purposes of the laboring individual. His labor enters as a part into an entire system, intersects and intertwines with the tendencies of others, produces a whole network of remote and unforeseen results, and returns to the individual in the unrecognizable form of a purely social phenomenon, as the result of labor that is collective but unorganized, with no objective conscious will at its source. The principal result of this interference of labor, this accumulation of separate acts and their transformation into an elemental force of a special kind, is man’s enslavement to the ‘economy’ that he himself has unconsciously created.

> Russian: Первоначальная зависимость труда от среды, в сущности говоря, не ограничивает его свободы, как таковой, а лишь внешним образом ставит ей препятствия. Жажда жизни – вот свободное начало в организме, и оно, насколько может, по-своему обрабатывает среду. Но в обществе результаты труда оказываются, в огромном большинстве случаев, несоответствующими прямым целям трудящегося индивида. Труд его входит как часть в целую систему, пересекается и сплетается с тенденциями других, порождает целую сеть отдаленных и непредвиденных результатов и возвращается к индивиду в неузнаваемой форме чисто социального явления, в форме результата труда коллективного, но не организованного, не имеющего в своем истоке никакой объективной сознательной воли. Главнейшим результатом этой интерференции труда, этого накопления отдельных актов и превращения их в особого рода стихию, является рабство человека перед им же бессознательно созданной «экономикой».

[¶26] Human labor is collective; it cannot be encompassed by the consciousness of an individual worker. For man to be free, for the results to correspond fully to his purposes, collective consciousness and collective will must be organized.

> Russian: Труд человеческий коллективен, он не может быть охвачен сознанием отдельного труженика. Для того, чтобы человек был свободен, для того, чтобы результаты вполне соответствовали его целям, необходима организация коллективного сознания, коллективной воли.

[¶27] The primitive clan met this need to some extent, but only because labor was extremely elementary and life uniform. At higher stages of development, organizers, aristocrats of various kinds, became the representatives of such a collective will. Quite apart from the fact that they almost never managed to regulate the entire stream of social labor, we must also remember that their freedom was founded on the enslavement of the majority, that their purposes were determined far more by the interests of their group than by those of society as a whole, and that all this made the aristocratic order both unstable and infinitely remote from the ideal of complete power and complete freedom for the human race as a whole, an ideal that adequately expresses social being as Marx understood it.

> Russian: Первобытный род соответствовал до некоторой степени этой потребности, но лишь благодаря крайней элементарности труда и однообразию жизни. На более высоких стадиях развития представителями такой коллективной воли стали организаторы – аристократы разного типа. Не говоря уже о том, что им почти никогда не удавалось целиком урегулировать поток общественного труда, надо помнить еще, что свобода их имела своей основой рабство большинства, что цели их определялись в гораздо большей мере интересами их группы, чем интересами целого общества, и что все это делало аристократический строй и неустойчивым, и бесконечно далеко отстоящим от идеала полноты мощи и полноты свободы целостного человеческого рода, – идеала, являющегося адекватным выражением общественного бытия, как понимал его Маркс.

[¶28] The thirst for life underlying labor has its natural expression in the ideal of man’s economic power. The inseparable thirst for life and thirst for freedom, which essentially coincide, can find their complete expression only in the ideal of the perfect wholeness and inner unity of the true subject of social being, the collective.

> Russian: Жажда жизни, лежащая в основе труда, естественным выражением своим имеет идеал экономического могущества человека. Нераздельная жажда жизни и жажда свободы (то и другое, в сущности, совпадает) может найти свое законченное выражение лишь в идеале совершенной целостности и внутреннего единства настоящего субъекта общественного бытия – коллектива.

[¶29] Hence the growth of humanity’s productive forces is the first task, with which a person whose thought and feeling have embraced life in its entire development cannot fail to sympathize under all circumstances. Collectivism is the second task, and only with its realization does the accumulation of power acquire its true meaning.

> Russian: Отсюда: рост производительных сил человечества, как первая задача, которой не может не сочувствовать при всех условиях человек, чья мысль и чье чувство обняли жизнь во всем ее развитии. Коллективизм является второй задачей, при чем лишь с ее осуществлением, приобретает настоящий смысл и накопление мощи.

[¶30] In the remarkable article ‘On Malthus and Ricardo’, Marx declares that the only ideal of an honest and cultivated thinker, his only criterion, can be the development of society’s productive forces, which, according to Marx, coincides with the development of the richness of human nature. From the quotations we have given from Marx’s criticism of Feuerbach, the reader will readily see what a central role the transition to collectivism plays in Marx’s worldview. We shall, however, illuminate this aspect of the matter in far greater detail.

> Russian: В замечательной статье «О Мальтусе и Рикардо» Маркс заявляет, что единственным идеалом честного и развитого мыслителя, единственным критерием его может служить развитие производительных сил общества, совпадающее, по Марксу, с развитием богатства человеческой природы. Из цитат приведенной нами Марксовской критики Фейербаха читатель без труда увидит, какую центральную роль в миросозерцании Маркса играет переход к коллективизму. Эту сторону дела, впрочем, мы осветим еще гораздо подробнее.

[¶31] Not only social forms but consciousness itself are determined by social being, that is, by labor in its development. Consciousness is thus also a social form, and an exceptionally important one. Marx might be suspected of crude materialism of the Büchner type when he says: ‘The ideal is the material that has passed through the brain.’ But with a correct understanding of the entire structure of Marx’s ideas, such a suspicion vanishes like smoke. The ideal, that is, conscious acts of every possible kind, consists of phenomena most closely connected with unconscious acts occurring both within the organism itself and outside it. Marx sees no essential difference between these two kinds of phenomena, conscious and unconscious: both are acts taking place in the same space and the same time, interconnected in one way or another. External impulses and internal stimuli apparently pass through the brain in the literal sense before becoming reactions, if those reactions are conscious. Thus, according to Marx, an ideal force is one transformed by its passage through the brain, in other words, plastically organized by this highest organ of life. Marx’s formula is reversible; with equal justification we may say: what we call material, when organized in the brain, acquires in our eyes the character of the ideal; and conversely, what we call ideal is, in its disorganized form, material. Marx contrasts the material and the ideal not as passive and active, necessary and free, measurable and immeasurable, earthly and heavenly, and so forth, but as different stages in the organization of the same elements.

> Russian: Не только социальные формы определяются социальным бытием, т. е. трудом в его развитии, но и само сознание. Сознание есть таким образом также социальная и в высшей степени важная форма. Можно заподозрить Маркса в грубом материализме Бюхнеровского типа, когда он говорит: «Идеальное есть материальное, прошедшее через мозг». Но, при верном понимании всего строя идей Маркса, такое подозрение рассеивается, как дым. Идеальное, т. е. всевозможные сознательные акты, суть явления, теснейшим образом связанные с актами бессознательными, имеющими место как в пределах самого организма, так и за его пределами. Маркс не видит существенной разницы между теми и другими явлениями (сознательными и бессознательными): и то и другое – акты, происходящие в том же пространстве и в том же времени, так или иначе взаимно связанные. Внешние импульсы и внутренние раздражения, по-видимому в буквальном смысле, проходят через мозг, прежде чем стать реакциями, если реакции эти сознательны. Итак, идеальной силой, по Марксу, является такая, которая преображена своим прохождением через мозг, другими словами пластически организована этим высшим органом жизни. Формула Маркса обратима; с равным правом мы говорим: то, что мы называем материальным, будучи организовано в мозгу, приобретает в наших глазах характер идеального; и наоборот, то, что мы называем идеальным, в дезорганизованном виде есть материальное. Материальное и идеальное противопоставляются друг другу Марксом не как пассивное и активное, необходимое и свободное, измеримое и неизмеримое, земное и небесное и т. п., а как разные стадии организованности тех же элементов.

[¶32] In making consciousness dependent on social being, Marx by no means intended to say that it follows the latter slavishly, as it were, adding nothing to it and exercising no reciprocal influence. Consciousness is the organized experience of labor, increasingly transformed, as labor grows, into a mighty force organizing it. Consciousness arose from labor and has no meaning outside it; it is a form of the organization of labor, essentially necessary to its progress. If Marx also asserts that being is not determined by consciousness, this expression has two meanings. First, not only Hegel but even the Left Hegelians believed that the determinations of being could be logically deduced from the laws of consciousness, and also, in Bruno Bauer’s case, that overcoming particular categories of objective being in thought, in abstraction, was already equivalent to overcoming them in practice. Marx, differing sharply from them here, points out, on the contrary, that the consciousness of a given nation, epoch, and so forth can be deduced from the economic being of that nation or epoch, that consciousness in general is unintelligible outside being and, moreover, powerless without a connection to practice. Second, revolutionary subjectivists believed that the conscious will of a certain group, whether heroes, critically thinking individuals, or even an enlightened sovereign or millionaire, could abruptly change the course of events and authoritatively impose particular forms upon social being. Recognizing the enormous fragmentation of human society and the dominion over it of elemental forces both natural and social, Marx acknowledged the powerlessness of an individual or group that opposed its will to the spontaneously unfolding movement of the still unorganized labor of all humanity.

> Russian: Делая сознание зависимым от общественного бытия, Маркс отнюдь не хотел сказать, что оно как бы рабски следует за сим последним, ничего к нему не прибавляет, никакого обратного влияния не имея. Сознание есть организованный трудовой опыт, с ростом труда все более превращающийся в могучую организующую его силу. Сознание возникло из труда и вне его не имеет смысла; это есть форма организации труда, существенно необходимая для его прогресса. Если Маркс рядом с этим утверждает, что бытие не определяется сознанием, то это выражение имеет два смысла: во-первых, не только Гегель, но даже и левые гегелианцы полагали, что определения бытия могут быть логически выведены из законов сознания, а также (Бруно Бауэр), что преодоление мыслию, в абстракции, тех или иных категорий объективного бытия уже равносильно их практическому преодолению. – Маркс, резко расходясь с ними в этом случае, указывает, наоборот, что сознание данной нации, эпохи и т. д. может быть выведено из экономического бытия этой нации или эпохи, что сознание вообще непонятно вне бытия и притом бессильно вне связи с практикой. Во-вторых, революционные субъективисты полагали, что сознательная воля известной группы (героев, критически мыслящих личностей, а то просвещенного государя, или миллионера) может резко изменить ход событий и властно придать общественному бытию те или другие формы. Маркс, констатируя огромную разорванность человеческого общества и власть над ним не только стихий природы, но и общественных стихий, признавал бессилие личности или группы, противопоставляющей свою волю стихийно совершающемуся движению неорганизованного еще всечеловеческого труда.

[¶33] Such is the rich meaning contained in Marx’s famous formula. Anyone who reads into it materialism of the Le Dantec type, the idea of the eternal impotence of conscious will in the face of elemental forces, is profoundly mistaken. On the contrary, the growth of this will’s organization and, with it, its power, its transformation from the disconnected tendencies of isolated and powerless individuals into a harmonious stream of collective energy, rational and victorious through and through: this is the soul of Marx’s philosophy.

> Russian: Таков богатый смысл, вложенный в знаменитую формулу Маркса. Глубоко заблуждается тот, кто вкладывает в нее материализм Ледантековского типа, идею о вечном бессилии сознательной воли перед лицом стихий. Наоборот, рост организованности и вместе с тем мощи этой воли, превращение ее из разорванных тенденций изолированных и немощных личностей в гармоничный поток коллективной энергии, насквозь разумной и победоносной – это душа философии Маркса.

[¶34] Marx by no means set himself the task of justifying the world. For him, the point was not to give the world a consoling interpretation, but actively to adapt it to human needs. Without yet entering into an evaluation of human subjectivism, that is, the human ideal, we can, following Marx, say one thing: nature does not correspond to this ideal and approaches such correspondence, relatively and piecemeal, only through labor. Marx encompassed humanity’s history in this formula: man’s struggle with nature, the practical remaking of the world. This process cannot be conceived as the struggle of a being already fully formed from the outset; on the contrary, in the very course of the struggle and together with its successes, man organizes and purifies himself and his ideal. At the same time, he gains an increasingly clear conception of the properties of the principle hostile to him, the elemental environment.

> Russian: Маркс отнюдь не задавался целями мирооправдания. Для него дело заключалось не в том, чтобы утешительно интерпретировать мир, а в том, чтобы активно приспособить его к потребностям человека. Не входя пока в оценку человеческого субъективизма, т. е. человеческого идеала, мы, следуя Марксу, можем сказать одно: природа этому идеалу не соответствует и, относительно и по частям, приближается к такому соответствию лишь путем труда. Маркс и охватил историю человечества этой формулой: борьба человека с природой, практическое переделывание мира. Этот процесс нельзя представлять себе как борьбу с самого начала уже законченного существа; напротив, в самом ходе борьбы и вместе с ее успехами, человек организует и очищает себя и свой идеал. Он все яснее представляет в то же время свойства враждебного ему начала – стихийной среды.

[¶35] But if a person remains at the individual standpoint, confined within the limits of individual existence, then, on losing his illusions about the rationality and benevolence of someone who stands behind the environment and commands it, or about those qualities in the environment itself, on losing his faith in the fable of a world beyond in which the moral absurdities of this world are corrected, he is left utterly inconsolable. For history proceeds, and will long continue to proceed, amid blood and tears. No one is able to alter this state of things: one must either accept the struggle in all its cruelty, advance toward man’s victory over the bones of individuals and oneself leave one’s bones in the wilderness that still separates us from the promised land, or else stand aside in noble-minded detachment, wash one’s hands, hysterically implore that the struggle cease, and in general adopt some position that remains ‘idle chatter’ even when it is the exact opposite of ‘jubilation’.

> Russian: Но оставаясь на индивидуальной точке зрения, ограничиваясь рамками индивидуального бытия, человек, теряя иллюзии о разумности и благостности кого-то, стоящего за средою и повелевающего ею, или самой среды, теряя веру в сказку о потустороннем мире, в котором исправляются моральные нелепости мира посюстороннего, – остается совершенно безутешным. Ибо история совершается и еще долго будет совершаться среди крови и слез. Изменить это положение вещей никто не в состоянии: надо либо принять борьбу со всей ее жестокостью, итти к победе человека по костям индивидуумов и самому лечь костьми в пустыне, отделяющей нас еще от обетованной земли, либо прекраснодушно отойти в сторону, умыть руки, истерически умолять прекратить борьбу, вообще занять какую-нибудь позицию, которая остается «праздноболтанием» далее в том случае, когда представляет полную противоположность «ликованию».

[¶36] In the article on Malthus and Ricardo which I have already quoted, Marx teaches us that the struggle constituting the essence of history is waged by the Species, while the individual must accept this struggle willingly or unwillingly… We may say: ‘Genus volentem ducit, nolentem trahit. The species leads those who go willingly, and drags those who resist.’ The conscious individual identifies his purposes with those of the species. Marx himself was such an individual.

> Russian: Маркс учит нас уже цитированной мною статьею о Мальтусе и Рикардо, что борьбу, составляющую суть истории, ведет Вид, индивид же должен принять эту борьбу волей или неволей… Мы можем сказать: «Genus volentem ducit, nolentem trahit. Род того, кто идет добровольно, ведет, а сопротивляющихся тащит». Сознательный индивид отожествляет свои цели с целями вида. Таким индивидом был сам Маркс.

[¶37] Let us remind the reader here of the quotation from his letter.

> Russian: Напомним здесь читателю цитату из его письма.

[¶38] Like the awareness of being part of a developing collective, the feeling of being so is the disposition that, as an emotion, displaces every religious feeling and takes its place. An individual forced to choose between nihilism and the consolations of faith will readily incline toward the latter even at a high stage of development. The ground for the old form of religion will be destroyed only when the individual returns to the bosom of the collective. Here is what Marx writes about this in his early but remarkable work, ‘A Contribution to the Critique of Hegel’s Philosophy of Right’:

> Russian: Подобно сознанию чувствование себя частью развивающегося коллектива есть то настроение, которое вытесняет, как эмоция, всякое религиозное чувство и заменяет его. Индивид, принужденный выбирать между нигилизмом и утешениями веры, даже на высокой стадии развития легко склонится к последней. Почва для старой формы религии будет уничтожена лишь тогда, когда личность вернется на лоно коллектива. Вот что пишет об этом Маркс в своей ранней, но замечательной работе – «К критике философии права Гегеля»:

[¶39] > ‘The members of the political state are religious because of the dualism between individual life and the life of the species, between the life of civil society and political life; religious insofar as man regards the life of the state, which lies beyond his actual individuality, as his true life; religious insofar as religion is the spirit of bourgeois society, the expression of man’s separation and estrangement from man. Political democracy is Christian insofar as man, not man in general but every man, is regarded in it as the sovereign, the supreme being; moreover, this is man in his uncultivated, unsocial form, in his contingent form of existence, man as he is in life, man as he has been corrupted by the whole organization of our society, lost, estranged from himself, surrendered to the rule of inhuman forces and elements; in short, man who is not yet truly a species-being.’ ‘Only when the actual individual man takes back into himself (in sich zurucknimmt) the abstract citizen of the state and, as an individual man, becomes a species-being in his individual position, his individual labor, and his empirical life; only when man has recognized and organized his forces propres[23](#note-23) as social forces and therefore no longer separates social forces from himself in the form of political power; only then will human emancipation be accomplished.’

> Russian: «Члены политического государства религиозны вследствие дуализма между индивидуальной и родовой жизнью, между жизнью гражданского общества и политической жизнью, религиозны, поскольку человек относится к государственной жизни, являющейся потусторонней для его действительной индивидуальности, как к своей истинной жизни, религиозны, поскольку религия есть дух буржуазного общества, выражение отделения и удаления человека от человека. Политическая демократия является христианской, поскольку в ней человек – не человек вообще, но каждый человек, – считается суверенным, высшим существом, притом человек в своем некультивированном, несоциальном виде, в случайной форме существования, человек, как он есть в жизни, человек, как он испорчен всей организацией нашего общества, потерян, отрешен от самого себя, отдан господству нечеловеческих стихий и элементов, словом, – человек, который еще не есть действительно родовое существо». «Лишь когда действительный индивидуальный человек вберет в себя (in sich zurucknimmt) абстрактного государственного гражданина и, как индивидуальный человек, в своем индивидуальном положении, в своем индивидуальном труде, в своей эмпирической жизни станет родовым существом, лишь когда человек свои forces propres[23] познал и организовал как силы общественные, и потому уже не отделяет общественных сил от себя в виде политической силы, – лишь тогда совершится человеческая эмансипация».

[¶40] Human emancipation thus has, in its outward aspect, the character of a revolution in man’s self-consciousness. The philistine mentality knows only two forms of such self-knowledge: first, the center of gravity lies in God, and man, so to speak, revolves around him, the old religious self-knowledge, geocentrism; second, the ‘I’ is the center, and the whole world revolves around it, egocentrism. The proletariat brings with it an entirely new form of self-knowledge: the Species, the collective, is the center; the individual revolves around it but feels his fundamental unity with it. This is anthropocentrism, equally distant from both the preceding standpoints.

> Russian: Человеческая эмансипация с внешней стороны имеет, таким образом, характер переворота в самосознании человека. Мещанство знает лишь две формы такого самопознания: во-первых, центр тяжести в боге, человек, так сказать, вращается вокруг него, – старое религиозное самопознание, геоцентризм; во-вторых, центром является «я», весь мир вращается вокруг него, эгоцентризм. Пролетариат несет с собой совершенно новую форму самопознания: центром является Вид, коллектив, личность вращается вокруг него, но чувствует свое коренное единство с ним; это антропоцентризм, одинаково далекий от обеих предыдущих точек зрения.

[¶41] If, in its outward aspect, man’s emancipation is a revolution in his self-knowledge, its inner driving force, the foundation that makes such a revolution and the very possibility of fully realized collectivism possible, is the growth of labor. Marx gives a picture of the gradual liberation from religion on the following famous page of Capital:

> Russian: Если с внешней стороны эмансипация человека есть переворот в его самопознании, то внутренней пружиной, основой, которая обусловливает собою возможность подобного переворота и самую возможность законченного коллективизма, является рост труда. Картину постепенного освобождения от религии Маркс дает в следующей знаменитой странице «Капитала»:

[¶42] > ‘For a society of commodity producers whose social relation of production consists in their treating their products as commodities, that is, as values, and in this material form relating their private labors to one another as equal human labor, Christianity, with its cult of abstract man, is the most suitable religion, especially Christianity in its bourgeois forms, Protestantism, deism, and so forth. In the ancient Asiatic, classical, and similar systems of production, the transformation of the product into a commodity, and consequently man’s existence as a commodity producer, plays a subordinate role, which, however, becomes more significant the closer the given society approaches its decline. Genuine trading peoples exist only in the cracks of the ancient world, like the gods of Epicurus or like the Jews in the pores of the Polish people. Ancient social organizations of production are much simpler and more transparent than the bourgeois one, but they rest either on the immaturity of the human individual, who has not yet severed the umbilical cord connecting him to his blood relations, or on relations of direct domination on the one side and slavery on the other. The existence of such organizations is determined by the low stage of development of the productive forces of labor and the corresponding limitation and narrowness of people’s relations in the sphere of material life, and therefore of their relations with one another and with nature. This real narrowness is reflected in the realm of ideas in the ancient religions of nature and of peoples. The religious reflection of the real world can disappear altogether only when the conditions of people’s practical everyday life daily present them with entirely clear and rational relations between one person and another and between people and nature. The social process of life, that is, the material process of production, will cast off its mystical veil only when, as the product of freely associated people, it comes under their conscious and planned control. But this requires a material foundation of society, or a set of material conditions of its existence, which are themselves only the natural product of a long and painful historical development.’

> Russian: «Для общества товаропроизводителей, общественное производственное отношение, которого заключается в том, что они относятся к своим продуктам, как к товарам, т. е. как к ценностям, и в этой вещной форме относят одну к другой свои частные работы, как одинаковый человеческий труд, – для такого общества христианство с его культом абстрактного человека, особенно христианство в его буржуазной форме – протестантизме, деизме и т. д. – представляет самую подходящую религию. В древне-азиатских, античных и т. п. системах производства, превращение продукта в товар, а следовательно – и существование человека в виде товаропроизводителя играет второстепенную роль, которая, однако, становится тем значительнее, чем более данное общество приближается к своему упадку. Настоящие торговые народы существуют лишь в трещинах древнего мира, как боги Эпикура или как евреи в порах польского народа. Древние общественные производственные организации гораздо проще и прозрачнее буржуазной, но они покоятся либо на незрелости человеческой личности, которая еще не оторвалась от пуповины, связывающей ее с близкими по крови, либо на отношениях непосредственного господства с одной стороны и рабства – с другой. Существование таких организаций определяется низкой ступенью развития производительных сил труда и соответственной ограниченностью и узостью отношений людей в сфере материальной жизни, а потому – и их отношений между собой и к природе. Эта реальная узость отражается идеально – в древних естественных и народных религиях. Религиозное отражение реального мира может вообще исчезнуть лишь тогда, когда условия практической будничной жизни людей будут каждодневно представлять им вполне ясные и разумные отношения человека к человеку и к природе. Общественный процесс жизни, т. е. материальный процесс производства, лишь тогда сбросит с себя мистическое покрывало, когда он, как продукт свободно соединившихся людей, станет под их сознательный и планомерный контроль. Но для этого требуется такая материальная основа общества или такой ряд материальных условий его существования, которые, в свою очередь, являются лишь естественным продуктом долгого и мучительного исторического развития».

[¶43] If we ask ourselves what fundamental motive drives the conscious Marxist socialist in his often arduous and self-sacrificing activity, we shall receive a perfectly definite answer.

> Russian: Если мы спросим себя, каков основной мотив, движущий сознательным социалистом-марксистом в его зачастую тяжелой и самоотверженной деятельности, – то мы получим вполне определенный ответ.

[¶44] It is not immediate need. Immediate need may lead to a striving to escape an oppressed condition by any means whatever, and, when success is recognized as utterly impossible, to purely anarchic protest, destruction, and so forth. The planned struggle of the working class is precisely a class struggle, full of personal sacrifices for the sake of common success, unfolding through successive generations. Consequently, it is not personal need but the consciousness of the oppressed condition of an entire class, not personal advantages but class objectives, that constitutes the soul of the conscious workers’ movement. Destructive anarchism and reformism are diseases of the workers’ movement, its deviations toward individualism and shallow realism, away from practical class idealism; for we are far more entitled to speak of class idealism than of class egoism, an internally contradictory expression.

> Russian: Это не непосредственная нужда. Непосредственная нужда может привести к стремлению выбиться из угнетенного положения какими бы то ни было средствами, а при сознании полной невозможности успеха к чисто анархическому протесту, разрушениям и т. д. Планомерная борьба рабочего класса представляет собою именно классовую борьбу, полную личных жертв во имя общего успеха, развертывающуюся в смене поколений. Стало быть, не личная нужда, а сознание угнетенного положения целого класса, не личные выгоды, а классовые цели – вот душа сознательного рабочего движения. Разрушительный анархизм и реформизм суть болезни рабочего движения, его уклонения в сторону индивидуализма, в сторону плоского реализма от практического классового идеализма; ибо мы гораздо более в праве говорить о классовом идеализме, чем о классовом эгоизме, – выражение внутренно противоречивое.

[¶45] Nor can hatred be the fundamental driving force. Together with need, it forms the basis of semiconscious protest: of course, it does not disappear or lose all significance with the growth of socialist consciousness, but it becomes greatly restricted, for scientific socialism mitigates the guilt of the guilty by revealing the true roots of social calamities, and blunts hatred’s agonizing sharpness by pointing with a confident gesture toward the bright future and opening paths to it.

> Russian: Не может быть основным двигателем и ненависть. Рядом с нуждою она является основой полусознательного протеста: конечно, она не исчезает, не лишается всякого значения с ростом социалистического сознания, но сильно ограничивается, ибо научный социализм ослабляет виновность виновных, указывая подлинные корни общественных бедствий, и притупляет мучительную остроту ненависти, уверенным жестом указывая на светлое будущее и открывая пути к нему.

[¶46] Pity and the thirst for justice may also play their part, but Marx takes the field most resolutely against the knights of pity and justice when, in the name of their feelings and principles, they stand in the way of economic progress. Fiat justitia – pereat progressus! Such is the cry of the noble-minded moralists. Marx would sooner say: fiat progressus – pereat justitia. This is because of his unconditional certainty that justice unsupported by enormously increased economic power is both chimerical and, if realized, pitiful. Economic progress, on the contrary, as demonstrated by the brilliant analysis and prognosis of Capital, bears within itself the most splendid form of justice and is the only road to it. Scientific socialism demands of its adherents firmness, tragic courage, and the ability to rise from the spectacle of the transitional epoch’s sufferings to the overall picture of humanity’s growth, more than tenderheartedness and pity[24](#note-24).

> Russian: Жалость и жажда справедливости также могут играть свою роль, но Маркс ополчается самым решительным образом против рыцарей жалости и справедливости, когда они, во имя своих чувств и принципов, становятся поперек дороги экономическому прогрессу. Fiat justitia – pereat progressus! – таков клич прекраснодушных моралистов. Маркс скорее сказал бы: fiat progressus – pereat justitia. И это в силу безусловной уверенности, что справедливость, не опирающаяся на выросшую в огромной степени экономическую мощь, и химерична и, в случае осуществления своего, жалка. Экономический же прогресс, наоборот, как доказано блестящим анализом и прогнозом «Капитала», несет в недрах своих самую блестящую форму справедливости и является единственным путем к ней. Научный социализм требует от своих адептов больше твердости, трагического мужества, уменья восходить от картины страданий переходной эпохи к общей картине роста человечества, чем мягкосердечия и жалостливости[24].

[¶47] Thus the conscious socialist’s fundamental motive is the idealism of the Species, closely connected with the class idealism mentioned above. Here it is appropriate to recall once more Lassalle’s words that the workers must

> Russian: Таким образом основным мотивом сознательного социалиста является идеализм Вида, тесно связанный с вышеупомянутым классовым идеализмом. Здесь уместно еще раз вспомнить слова Лассаля о том, что рабочие должны

[¶48] > ‘raise the principle of their class to the height of the principle of their age, make their idea the guiding idea of the whole of society, and thereby transform that society in their own image and likeness.’ ‘Workers!’ Lassalle exclaims, ‘the lofty, world-historical honor of your calling must fill all your thoughts.’

> Russian: «поднять принцип своего класса до высоты принципа своего века, свою идею сделать руководящей идеей всего общества и, таким образом, преобразовать это общество, по своему образу и подобию». «Рабочие! – восклицает Лассаль, – высокая всемирно-историческая честь вашего назначения должна охватить все ваши мысли».

[¶49] * * *

> Russian: * * *

[¶50] As for the very material upon which social consciousness begins to work, that is, the picture that sociology receives from the hands of zoology, this too is the given organism’s perception of the world. All its organs, including its sense organs, are, to use Marx’s expression, ‘crystallized labor’, reactions materialized, so to speak. From the very beginning to the very end, the world for a living being, insofar as that being is conscious of it, is the product of its activity.

> Russian: Что касается самого материала, над которым начинает работать общественное сознание, т. е. той картины, которую социология получает из рук зоологии, – то и она есть мировосприятие данного организма, все органы которого, в том числе и органы чувств, представляют собою, употребляя Марксовское выражение, «кристаллизованный труд», так сказать, материализовавшиеся реакции. С самого начала до самого конца мир для живого существа, поскольку он им сознается, – есть продукт его деятельности.

[¶51] Yes, we are told, but this is not the real world; it is a world of hieroglyphs, a reflection of the world in the head. Such was not Marx’s thought: he demands that ‘reality, the objective world’ be considered in the form of practice. He distinguishes it completely from the ‘inner’ world, and praises Feuerbach’s approach to the truth in these words:

> Russian: Да, говорят нам, но это ведь не реальный мир, это мир гиероглифов, это отражение мира в голове. Не такова была мысль Маркса: он требует, чтобы в форме практики рассматривались «действительность, предметный мир». Он совершенно отличает его от «внутреннего» мира, и хвалит Фейербаха за приближение к истине в таких словах:

[¶52] > ‘Feuerbach wishes to deal with concrete objects of reality, distinct from objects that exist only in our thoughts.’

> Russian: «Фейербах хочет иметь дело с конкретными объектами действительности, отличными от объектов, существующих лишь в наших мыслях».

[¶53] Thus the world as practice is the objective world, is reality.

> Russian: Итак, мир как практика есть мир предметный, есть действительность.

[¶54] But here accusations of social illusionism arise. Arturo Labriola reproaches Marx for this in his book Marx as Economist and Socialist.

> Russian: Но тут подымаются упреки в социальном иллюзионизме. Артур Лабриола в своей книге «Маркс как экономист и социалист» упрекает в этом Маркса.

[¶55] The picture of the world in each given epoch is a distinctive reflection of the state of society itself. Does that mean a social illusion? If no other reality exists apart from this illusion, then Marx is evidently a social idealist. Plekhanov avoids this dilemma through two assertions:

> Russian: Картина мира в каждую данную эпоху есть своеобразное отражение состояния самого общества. Значит – социальная иллюзия? Если помимо этой иллюзии не существует никакой другой действительности, то Маркс, очевидно, социал-идеалист. Плеханов избегает этой дилеммы двумя утверждениями:

[¶56] 1) Beyond the world we know there is a world of things-in-themselves. These things-in-themselves, reflected in us in a distinctive fashion, constitute our world, which is thus in a certain relation to genuine reality; in knowing the world of reflections and acting upon them, we indirectly know the thing-in-itself and act upon it. To prove this proposition, Plekhanov manufactured a quotation for himself. In the second thesis on Feuerbach, Marx wrote:

> Russian: 1) За пределами познаваемого нами мира имеется мир вещей в себе. Эти вещи в себе, своеобразно отражаясь в нас, и составляют наш мир, который находится, таким образом, в известной связи с подлинной действительностью; познавая мир отражений и действуя на них, мы косвенно познаем вещь в себе и действуем на нее. Для доказательства этого положения Плеханов создал себе цитату. Во втором примечании к Фейербаху Маркс написал:

[¶57] > ‘In der Praxis muss der Mensch die Wahrheit, d. h. die Wirklichkeit und Macht, die Diesseitigkeit seines Denkens beweisen.’

> Russian: «In der Praxis muss der Mensch die Wahrheit, d. h. die Wirklichkeit und Macht, die Diesseitigkeit seines Denkens beweisen».

[¶58] In translation: ‘Through practice, man must prove the truth, that is, the genuineness and power, of his thought, its this-worldliness.’ But in Plekhanov’s version (Engels, Ludwig Feuerbach, translated by G. V. Plekhanov, Lvovich edition, 1906, pp. 90–91), this became:

> Russian: В переводе: «практикой должен доказать человек истинность, т. е. доподлинность и мощь своего мышления, его посюсторонность». У Плеханова же (Энгельс, Людвиг Фейербах. Перевод Г. В. Плеханова. Изд. Львовича, 1906 г., стр. 90–91) вышло:

[¶59] > ‘Through practice, man must prove the truth of his thought, that is, prove that it has real force and does not stop on this side of phenomena.’

> Russian: «Практикой должен доказать человек истину своего мышления, т. е. доказать, что оно имеет действительную силу и не останавливается по сю сторону явлений».

[¶60] Thus, in order to confirm Plekhanov’s otherworldly ideas, Marx is forced to say in Russian the opposite of what he said in German.

> Russian: Таким образом Маркс, чтобы подтвердить потусторонние идеи Плеханова, вынужден по-русски говорить противоположное тому, что он сказал по-немецки.

[¶61] 2) Plekhanov’s second proposition, intended to save Marx from idealism, is formulated quite distinctly in the following words:

> Russian: 2) Второе положение Плеханова, долженствующее спасти Маркса от идеализма, вполне отчетливо формулировано в следующих словах:

[¶62] > ‘His contradiction with the mercantilists led Hume to a mistaken view of money. But the movement of social life, and consequently of human thought, did not stop at the point it had reached in Hume’s time. It placed us in “contradiction” with Hume, and this contradiction resulted in a correct view of money. And this correct view, the result of an all-sided consideration of reality, is already an objective truth that no further contradictions will eliminate. Even the author of the notes on Mill said with enthusiasm: > > What life has once made ours, > Fate has no power to take away. > > Applied to knowledge, this is unconditionally true. No fate can now take from us either Copernicus’s discoveries, the discovery of the transformation of energy, the discovery of the mutability of species, or Marx’s brilliant discoveries. > > But surely human thought will not stop at what you call Marx’s discovery or discoveries? Of course not! It will make new discoveries that will supplement and confirm this theory of Marx’s, just as new discoveries in astronomy supplemented and confirmed Copernicus’s discovery.’

> Russian: «Противоречие с меркантилистами привело Юма к ошибочному взгляду на деньги. Но движение общественной жизни, а следовательно и человеческой мысли, не остановилось на точке, которой оно достигло во времена Юма. Оно поставило нас в „противоречие“ с Юмом, и это противоречие дало в результате правильный взгляд на деньги. И этот правильный взгляд, результат всестороннего рассмотрения действительности, есть уже объективная истина, которой не устранят никакие дальнейшие противоречия. Еще автор примечаний к Миллю с одушевлением говорил: То, что жизнью взято раз, Не в силах рок отнять у нас. В применении к знанию это безусловно верно. Никакой рок не в силах теперь отнять у нас ни открытий Коперника, ни открытия превращения энергии, ни открытия изменяемости видов, ни гениальных открытий Маркса. – Но ведь не остановится же человеческая мысль на том, что вы называете открытием или открытиями Маркса? Конечно, нет! Она будет делать новые открытия, которые будут дополнять и подтверждать эту теорию Маркса, как новые открытия в астрономии дополняли и подтверждали открытие Коперника».

[¶63] Neither of Plekhanov’s propositions accords with Marx’s views. Both Marx and Engels fought most resolutely against dogmatism and against all truths established once and for all. In the face of modern science, developing in so revolutionary a fashion, Plekhanov’s attempts to cling to something given once and for all seem simply pitiful, unworthy of a proletarian thinker.

> Russian: Ни то, ни другое положение Плеханова не соответствует взглядам Маркса. Как Маркс, так и Энгельс самым решительным образом боролись с догматизмом и со всякими, раз навсегда установленными истинами. Перед лицом же современной, столь революционно развертывающейся, науки стремления Плеханова уцепиться за что-нибудь раз навсегда данное кажутся просто жалкими, недостойными пролетарского мыслителя.

[¶64] As is already apparent from the lines of the first thesis that we have quoted, for Marx ‘reality’ and the world ‘perceived by the external senses’ coincide. There is not a word about things-in-themselves. The reality (Wirklichkeit) of cognition and its this-worldliness (Diesseitigkeit) likewise coincide. The human picture of the world will forever grow and change, and yet Marx is by no means a social illusionist, as Labriola thinks.

> Russian: Как видно уже из приведенных нами строк первого примечания, для Маркса «действительность» и мир «воспринимаемый внешними чувствами» совпадают. Нет ни звука о вещах в себе. Wirklichkeit познания и его Diesseitigkeit также совпадают. Человеческая картина мира вечно будет расти и изменяться, и при всем том Маркс вовсе не социальный иллюзионист, как думает Лабриола.

[¶65] Marx by no means thinks that labor creates the world out of nothing, or that it is absolutely free in its creative act. On the contrary, the subject exists in a resistant and formidable environment. We are entitled to suppose that this environment, of which the subject of consciousness and labor itself forms a wholly distinctive part, is infinitely varied; but the subject singles out from it only those elements that affect its vital interests in one way or another. To the rest it is necessarily indifferent; the rest it necessarily ignores, and for it this is equivalent to nonbeing. Only at very late stages of development, with the rapid growth of the sphere of consciousness, does the unknown and even that of which we are unaware cease to be equivalent to nonbeing: in our eyes it is now potential being. When it becomes connected, even by the slenderest thread, with what already exists for us, we shall discover paths to it, and it will enter the world of reality.

> Russian: Маркс вовсе не думает, чтобы труд создавал мир из ничего, и чтобы в своем творческом акте он был абсолютно свободен. Наоборот, субъект существует в среде, сопротивляющейся и грозной. Мы вправе предположить, что среда эта, совершенно своеобразной частью которой является сам субъект сознания и труда, – бесконечно многообразна; но субъект выделяет из нее лишь те элементы, которые так или иначе затрагивают его жизненные интересы, к остальному он фатально равнодушен, остальное он фатально игнорирует, оно равно для него небытию. Лишь на очень поздних ступенях развития, при быстром росте области сознания, непознанное и даже неосознанное перестает, быть равным небытию, – в наших глазах это уже потенциальное бытие: когда оно свяжется хотя бы самой тонкой связью с тем, что уже существует для нас, – мы откроем пути к нему, и оно войдет в мир действительности.

[¶66] The ‘world’ of one epoch does not resemble that of another, but each time it is considered real, for it constitutes an organization of experience that more or less answers the needs of the given time. If labor grows, the organization of experience also proves richer and more coherent. There are no limits to this movement!

> Russian: «Мир» разных эпох не похож один на другой, но каждый раз считается действительным, ибо представляет из себя организацию опыта, более или менее отвечающую потребностям данного времени. Если труд растет, то и организация опыта оказывается богаче и стройнее. Пределов этому движению нет!

[¶67] Practice thus limits man; the fundamental activity of his nature makes it absolutely impossible for him to go beyond certain limits circumscribed by his vital instinct. But his world is no illusion. First, he is himself part of the world; second, the elements of his experience must be essentially homogeneous with the elements of the world of which he is unaware, since the world he has come to know is like a lighted circle in the dark; third, the organization he gives these elements for his practical purposes, his truths, theories, laws, and hypotheses, although they reflect no objective reality, since a subsequent epoch will inevitably destroy them and replace them with others, are nevertheless not illusory, for their practical applicability and their undeniable usefulness, palpable in practice, show that they are the most perfect adaptations or instruments of labor available at the given time.

> Russian: Практика ограничивает, таким образом, человека, коренная активность его природы делает для него абсолютно невозможным выйти за известные пределы, очерченные его жизненным инстинктом. Но его мир не есть иллюзия. Во-первых, он сам есть часть мира, во-вторых, элементы его опыта должны быть существенно однородны с элементами мира неосознанного, так как познанный им мир есть как бы освещенный кружок в темноте; в-третьих, та организация этих элементов, которую он придает им в своих практических целях, его истины, теории, законы, гипотезы, хотя и не отражают никакой объективной действительности, ибо последующая эпоха непременно разрушит их и заменит другими, – не иллюзорны, однако, ибо практическая их применимость, несомненная, на практике ощутимая, полезность их показывает, что они суть наиболее совершенные для данного времени приспособления или орудия труда.

[¶68] If practice, as it were, limits man, concentrating all his attention on particular aspects of the infinitely rich world and compelling him to construct practically useful worldviews, theories as instruments rather than theories as reflections, it is also practice that attests to the truth or falsity of these theories, with the true one proving to be that which, under the given conditions, yields the greatest results per unit of energy expended.

> Russian: Если практика как бы ограничивает человека, сосредоточивая все его внимание на определенных сторонах бесконечно богатого мира и заставляя ее конструировать практически полезные миросозерцания, теории орудия, а не теории отражения, то практика же и свидетельствует об истинности или ложности этих теорий, при чем истиной оказывается та, которая при данных условиях дает наибольшие результаты на единицу затраченной силы.

[¶69] > ‘The dispute over the reality or unreality of thought that isolates itself from practice is a purely scholastic question,’ says Marx himself.

> Russian: «Спор же о действительности или недействительности мышления, изолирующегося от практики, есть чисто схоластический вопрос», – говорит сам Маркс.

[¶70] Thus practice 1) generates cognition, 2) concentrates and limits it, and 3) tests it.

> Russian: Итак: практика 1) порождает познание, 2) концентрирует и ограничивает его, 3) проверяет его.

[¶71] This, however, is not all: ‘The philosophers have merely explained the world in one way or another; the point, however, is to change it.’ Indeed, practice plays a fourth and most genuine role: it completes the edifice of the world, it creates, gradually bringing an ever wider range of phenomena into harmony, subjecting them to the sovereign center of the world, the human collective.

> Russian: Это однако не все: «Философы лишь объяснили мир так или иначе; но дело заключается в том, чтобы изменить его». Действительно, практика играет еще четвертую, самую подлинную роль, она завершает мироздание, она творит, постепенно приводя в гармонию все более широкий круг явлений, покоряя его царственному центру мира – человеческому коллективу.

[¶72] Reality is creation; cognition is always its servant, whether it wishes to be or not. It always does its master’s will; it never escapes its power, even when it rebels.

> Russian: Действительность есть творчество; познание всегда его слуга, хочет оно того или нет, оно всегда творит волю своего хозяина, оно никогда не выходит из его власти, даже когда бунтует.

[¶73] Thus we have:

> Russian: Таким образом мы имеем:

[¶74] 1) An unknown environment, which moreover cannot be known exhaustively and in an adequate form, not because it is an inaccessible thing-in-itself, but because it constitutes an inexhaustible infinity of relations;[25](#note-25)

> Russian: 1) непознанную среду, притом не могущую быть познанной до конца и в адекватной форме, не потому, чтобы она была недоступной вещью в себе, а потому, что она представляет собою неисчерпаемую бесконечность отношений;[25]

[¶75] 2) A living subject, as the pure striving to live, maintaining itself in the environment through labor and coming to know that environment in practice. At the present stage of development, the real subject of life, labor, and cognition is the disorganized collective; hence the torment of this stage and the yearning now for complete individualism, now for fully realized collectivism.

> Russian: 2) живой субъект, как чистое стремление жить, отстаивающий себя в среде путем труда, практически познающий среду. На нынешней стадии развития реальным субъектом жизни, труда и познания является дезорганизованный коллектив, отсюда мучительность этой стадии и тоска то по полному индивидуализму, то по законченному коллективизму.

[¶76] 3) Experience as the result of the subject’s contact with the environment through labor; the organization of this experience, first physiological, then social-psychological; and, as the result of this organization, the human picture of the world, gradually expanding, growing more complex, and becoming clearer.

> Russian: 3) Опыт, как результат трудового соприкосновения субъекта со средою; организация этого опыта, сперва физиологическая, потом социально-психологическая, и как результат этой организации – человеческая картина мира, постепенно расширяющаяся, усложняющаяся и уясняющаяся.

[¶77] 4) The organization of cooperation, relying ever more consciously on organized experience, and, as the result of this organization, the creative reorganization of the world, the expansion of the bright island of life, consciousness, and happiness amid a chaos of phenomena immeasurable in breadth and depth.

> Russian: 4) Организация сотрудничества, все более сознательно опирающаяся на организованный опыт, и как результат этой организации – творческая реорганизация мира, расширение светлого острова жизни, сознательности и счастья среди вширь и вглубь неизмеримого хаоса явлений.

[¶78] Marx is irreligious in the highest degree: not only does he have absolutely no need of extra-human guarantees for the victory of good, but he seeks no support whatever outside man. Marx cannot be a cosmist, for to him the world of reality is only human practice, as we have already seen; beyond human reality lies the bottomless unknown, about which we can say absolutely nothing, either good or bad, without falling into unstable metaphysics.

> Russian: Маркс иррелигиозен в самой высшей мере: он не только абсолютно не нуждается во внечеловеческих гарантиях победы добра, но вообще не ищет вне человека никакой опоры. Маркс не может быть космистом, ибо для него мир действительности есть только человеческая практика, как мы уже видели; за пределами же человеческой действительности лежит бездонное непознанное, относительно которого мы, не впадая в неустойчивую метафизику, не можем ничего абсолютно сказать ни хорошего, ни дурного.

[¶79] The only thing known with certainty is the human species with its possibilities, the stream of life whose hot surge and energetic tension we feel within ourselves. For us this is the all-creating, all-encouraging power; it is living truth, beauty, and good, and their source.

> Russian: Единственно доподлинно известное есть человеческий вид с его возможностями, поток жизни, горячую волну которого и энергическое напряжение мы ощущаем в себе самих. Это для нас сила всетворящая, всеобнадеживающая, это живая истина, красота и благо и их источник.

[¶80] And the more resolutely Marx refuted everything extra-human that stood above the species, the more sharply he emphasized the primacy of the human collective, of the species, over the human individual. For him the idea of victory is bound up with the species, and only in it, speaking metaphorically, does he see the infant god whose cradle is surrounded by the dull, black serpents of the elemental forces. The beautiful hope for the flowering of this infant’s power, for his growing triumph as he harnesses the dragons, enslaved by the light of consciousness, to his victorious chariot, for the solemn and impetuous flight of this bright son of life through the myriad multitudes of worlds, of being and half-being: this is Marx’s idealism. The ardent feeling of kinship, of belonging to the species, the understanding of the value of personal life only in connection with the grand sweep of collective life: this is Marx’s fundamental feeling, which warms his teaching.

> Russian: И чем более решительно опровергал Маркс все над видом возвышающееся внечеловеческое, тем более резко подчеркивал он примат человечески-коллективного, видового, над человечески-индивидуальным. С видом связана у него идея победы, и только в нем, выражаясь метафорически, видит он бога-младенца, колыбель которого окружают тупые, черные змеи стихий. Прекрасная надежда на расцвет могущества этого младенца, на растущий триумф его, запрягающего порабощенных светом сознания драконов в победную колесницу свою, на торжественный и стремительный полет его, светлого сына жизни, сквозь тьмы тем миров, бытия и полубытия – вот идеализм Маркса. Горячее чувство своего родства, своей сопринадлежности виду, понимание ценности жизни личной лишь в связи с грандиозным размахом жизни коллективной – вот основное чувство Маркса, согревающее его учение.

[¶81] The beauty of Marxism and its healing power will always elude individualists, for whom its sense of the world is as incomprehensible, mystical, or absurd as their own religious or antireligious contrivances are shallow, pitiful, and cowardly to us Marxists.

> Russian: Красота марксизма и его исцеляющая сила всегда будут ускользать от индивидуалистов, для которых его мироощущение столь же непонятно, мистично или абсурдно, сколь для нас марксистов плоски, жалки и трусливы их собственные, религиозные или антирелигиозные, ухищрения.

## 16. Scientific Socialism · Engels

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/16/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/16/#p-N

[¶0] Engels

> Russian: Энгельс

[¶1] Engels, of course, like Marx, does not believe in Plekhanov’s truth given once and for all; of materialism he said:

> Russian: Энгельс, конечно, как и Маркс, не верит в плехановскую, раз навсегда данную истину; о материализме он говорил:

[¶2] > ‘It has to assume a new form with every new great discovery that marks an epoch in natural science.’

> Russian: «Ему приходится принимать новый вид с каждым новым великим открытием, составляющим эпоху в естествознании».

[¶3] Nevertheless, in Engels one may perhaps discern a somewhat exaggerated valuation of the findings of precisely present-day natural science as unshakably exact.

> Russian: Тем не менее у Энгельса, быть может, можно отметить некоторое преувеличение оценки данных именно нынешнего естествознания, как незыблемо точные.

[¶4] Speaking of Hegel’s philosophy, Engels writes:

> Russian: Говоря о философии Гегеля, Энгельс пишет:

[¶5] > ‘We have no need to consider here how far this worldview accords with the present state of the natural sciences, which predict a possible end for the earth itself and a certain end to its habitability, thereby saying that human history will have not only an ascending but also a descending branch. In any case, we are still very far from the turning point beyond which the downward movement of social history will begin, and we cannot reproach Hegelian philosophy for failing to concern itself with a question that the natural science of its time had not placed on the agenda.’

> Russian: «Нам нет надобности рассматривать здесь, насколько это миросозерцание соответствует нынешнему состоянию естественных наук, которые самой земле предсказывают возможный, а ее обитаемости несомненный конец и тем самым говорят, что у человеческой истории будет не только восходящая, но и нисходящая ветвь. Мы находимся во всяком случае еще очень далеко от той поворотной точки, за которой начнется движение общественной истории сверху вниз, и мы не можем упрекать гегелевскую философию в том, что она не занималась вопросом, не поставленным на очередь современным ей естествознанием».

[¶6] But can we not level this reproach at Engels’s philosophy? Apparently Engels accepted the ‘breaking of consciousness on the wheel’, that is, the dogma of the fated alternation of ascending and descending branches, of reason’s being nailed to evolution’s iron wheel. Thus he considers it to Fourier’s credit that he

> Russian: Но не можем ли мы в этом упрекнуть философию Энгельса? По-видимому «колесование сознания», т. е. догмат о фатальном чередовании восходящих и нисходящих ветвей, о пригвожденности разума к железному коловращению эволюции, признавался Энгельсом. Так он считает заслугой Фурье, что тот

[¶7] > ‘just as Kant introduced into natural science the idea of the earth’s future destruction, introduced into the historical worldview the idea of humanity’s future destruction.’

> Russian: «подобно тому, как Кант ввел в естествознание идею о будущей гибели земли, ввел в историческое мировоззрение идею о будущей гибели человечества».

[¶8] In the face of such a prospect, our only consolation can be the fact that we are far from the sorrowful turning of the sun toward a cosmic winter. We shall not, however, be able to prevent it. Necessity thus seems, according to Engels, to remain forever man’s sovereign, and this somewhat weakens the magnificent, purely Marxian music of the future that Engels gave us in the famous ninth chapter of his Anti-Dühring.

> Russian: Утешением, ввиду такой перспективы, может служить лишь тот факт, что мы находимся далеко от печального солнцеворота на мировую зиму. Предотвратить его, однако, мы не будем в состоянии. Необходимость таким образом как будто навсегда останется, но Энгельсу, царицей человека, и это несколько ослабляет ту великолепную, чисто марксовскую музыку будущего, которой подарил нас Энгельс в знаменитой девятой главе своего Антидюринга.

[¶9] Before inviting the reader to recall with us these splendid pages, full of hope for the species, joy in the future, and deep historical feeling, we shall conclude our comparison of Marx with Engels.

> Russian: Прежде чем предложить читателю вспомнить вместе с нами эти прекрасные страницы, полные видовой надежды, радости грядущим и глубокого исторического чувства, мы покончим наше сопоставление Маркса Энгельсу.

[¶10] Marx often speaks of the generally ascending branch of human history, which is, of course, not contradicted by temporary declines. That is why we regard Engels’s music of the future as brilliant variations on a Marxian theme. But nowhere does Marx speak of a fated descending branch. No one, of course, is entitled to deny the possibility of the collapse of all humanity’s work of cultural construction and all the rudiments of the order we are building; but we are no more entitled to regard this collapse as inevitable. This is a question of the struggle between rational life and irrational elemental forces. Can we set limits to man’s growing power? The world is not finished; it is not a machine wound up once and for all. Science has a great interest in formulating immutable laws and extending the principle of determinism everywhere; nevertheless, natural scientists too understand with increasing clarity that their laws evolve in a double sense: first, through their displacement within science by more perfect formulas, and second, through changes in nature itself.

> Russian: Маркс часто говорит об общей восходящей ветви человеческой истории, чему, конечно, не противоречат временные падения. Поэтому-то энгельсовскую музыку будущего мы считаем блестящими вариациями на марксовскую тему. Но Маркс нигде не говорит о фатальной ветви нисходящей. Отрицать возможность крушения всего человеческого культуростроительства и всех начал конструируемого нами порядка – никто, конечно, не в праве, но не больше прав у нас считать это крушение неизбежным. Это вопрос борьбы разумной жизни и неразумных стихий. Можем ли мы указать пределы растущей силе человека? Мир не готов, он не раз навсегда заведенная машина. Наука в высокой мере заинтересована в формулировании незыблемых законов и в проведении повсюду принципа детерминизма, однако и натуралисты все более ясно понимают, что законы их эволюционируют вдвойне, во-первых, благодаря вытеснению их в науке формулами более совершенными, во-вторых, благодаря изменениям в самой природе.

[¶11] A prediction about the future always rests on the theory of probability. And instead of submissively bowing one’s head in advance before the inevitable end, thereby depriving developing culture of prospects that, though perhaps too grand for timid minds, are fully legitimate in the light of hope, the Marxist must say:

> Russian: Предсказание о будущем всегда покоится на теории вероятности. И вместо того, чтобы заранее покорно склонять голову перед неизбежным концом и тем: самым лишать развертывающуюся культуру ее, хотя и слишком грандиозных, быть может, для робких умов, но вполне законных в свете надежды перспектив, – марксист должен говорить:

[¶12] > ‘We must constantly develop our social and technical power to the highest degree and struggle for limitless development; we shall believe in a limit to it only when we have seen for ourselves that it cannot be overcome.’

> Russian: «Мы должны развивать постоянно до высшей степени нашу социально-техническую мощь и бороться за беспредельное развитие; в предел же его поверим только тогда, когда воочию убедимся в его непреоборимости»;

[¶13] Thus, for example, we consider that a certain naturalistic fatalism in Engels does not necessarily follow from Marx’s philosophy.

> Russian: так, напр., некоторый натуралистический фатализм Энгельса мы считаем таким образом не вытекающем необходимо из философии Маркса.

[¶14] Within the bounds of the ascending branch, however, Engels is magnificent.

> Russian: Зато рассуждая в пределах восходящей ветви, Энгельс великолепен.

[¶15] > ‘“Freedom,” he says, “consists in mastery over ourselves and over external nature, founded on an understanding of natural necessity; it is therefore necessarily a product of historical development. The first people to separate themselves from the animal kingdom were in every respect as unfree as the animals themselves; but every advance of culture was a step forward toward freedom. > > At the dawn of human history stands the discovery of the transformation of mechanical motion into heat: the production of fire by friction; at the end of the period of development now drawing to a close, the discovery of the transformation of heat into mechanical motion: the steam engine. And despite the gigantic emancipatory revolution that the steam engine has brought about in the social world, a revolution not even half completed, it is nevertheless beyond doubt that the production of fire by friction surpasses it in emancipatory significance, since fire first gave man mastery over a force of nature and thereby finally separated him from the animal kingdom. The steam engine will never be capable of producing so enormous a turning point in humanity’s development, however capable it may appear to us, thanks to its enormous productive forces, of bringing about a social order in which there will no longer be any class distinctions or any anxieties over the means of individual subsistence, and in which, for the first time, one will be able to speak of real human freedom, of existence in harmony with the known laws of nature. But how young the whole of human history still is, and how ridiculous it would be to ascribe any absolute significance whatever to our present[26](#note-26) views, already follows from the simple circumstance that all past history may be characterized as the history of the period from the practical discovery of the transformation of mechanical motion into heat to the discovery of the transformation of heat into mechanical motion.”’

> Russian: «„Свобода“, – говорит он, – состоит в основанном из понимания естественной необходимости – господства над самим собой и над внешней природой; поэтому она необходимо является продуктом исторического развития. Первые, выделившиеся из животного царства, люди были во всех отношениях так же несвободны, как и сами животные; но каждый прогресс культуры был шагом вперед к свободе. На заре истории человечества стоит открытие превращения-механического движения в теплоту: добывание огня трением; в конце заканчивающегося ныне периода развитие – открытие превращения теплоты в механическое движение: паровая машина. – И, несмотря на гигантский освободительный переворот, который совершила в социальном мире паровая машина, он еще не закончен и наполовину, – пока все же несомненно, что добывание огня трением превосходит ее по своему освободительному значению, так как огонь доставил человеку впервые господство над некоторой силой природы и тем окончательно отделил его от животного царства. Паровая машина никогда не будет в состоянии произвести такой громадный перелом в развитии человечества, как бы она ни представлялась нам способной, благодаря громадным производительным силам, осуществить такой общественный строй, в котором не будет уже никаких классовых различий, никаких забот о средствах индивидуального существования и в котором впервые можно будет говорить о действительной человеческой свободе, о существовании в гармонии с познанными законами природы. Но как еще молода вся история человечества и как было бы смешно приписывать нашим теперешним[26] воззрениям какое бы те ни было абсолютное значение, вытекает уже из того простого обстоятельства, что вся протекшая история может быть охарактеризована как история периода времени от практического открытия превращения механического движения в теплоту до открытия превращения теплоты в механическое движение».

[¶16] Alongside the conquest of nature proceeds the subjection of man’s social forces to human consciousness.

> Russian: Рядом с покорением природы идет покорение человеческому сознанию его общественных сил.

[¶17] > ‘The forces operating in society act in exactly the same way as the forces of nature: blindly, violently, and destructively, so long as we do not know them and fail to reckon with them. But once we have come to know them and understood their actions and their direction, it depends only on us to subject them more and more to our will and to attain our ends through them. And this applies particularly to modern productive forces. So long as we stubbornly refuse to understand their nature and character, and the capitalist mode of production and its defenders resist such understanding, these forces act despite us and against us, and subject us to themselves, as we have explained in detail. But once we have penetrated their properties, we can, in the hands of associated producers, transform them from demonic masters into obedient servants.’ > > ‘This is the difference between the destructive force of electricity in the flash of lightning and the tamed electricity applied in the telegraph and in lighting, the difference between a conflagration and fire working in man’s service. With this treatment of the modern productive forces in accordance with their known properties, socially planned regulation of production, corresponding to the needs of all and of each individual, will take the place of the social anarchy of production.’ > > ‘With the transfer of the means of production into the hands of society as a whole, commodity production is abolished, and with it the product’s domination over the producers. Anarchy within social production is replaced by planned, conscious organization. The struggle for existence will cease. Only then will man finally separate himself from the animal kingdom and pass from zoological conditions of existence to genuinely human ones. All the conditions of life created by people, which have hitherto subjected man to themselves, now become subject to people and their control; and for the first time people will become the conscious, real masters of nature, because they will be the masters of their own social association. The laws of their own social activity, which have hitherto confronted them as alien laws ruling over them, will be applied by people with full understanding and at the same time subjected to their control. People’s social association, which until now was as though imposed upon them by nature and history, will now become their own free undertaking. The objective, alien forces that have hitherto ruled in history will come under people’s own control.’ > > ‘Only then will people make their history in full consciousness; only then will the historical factors that they set in motion produce the desired results to an ever greater degree. This will be humanity’s leap from the realm of necessity into the realm of freedom.’ > > ‘To accomplish this act of liberation is the historical task of the modern proletariat.’

> Russian: «Действующие в обществе силы действуют совершенно так же, как и силы природы: слепо, насильственно и разрушительно до тех пор, пока мы не знаем их и не будем считаться с ними. Но раз мы их узнали, поняли их действия, их направление, тогда только от нас зависит все более и более подчинять их своей воле и посредством их достигать своих целей. И особенно это применимо к современным производительным силам. Пока мы упорно отказываемся понять их природу и их характер, – а этому пониманию противится капиталистический способ производства и его защитники – до тех пор эти силы действуют, несмотря на нас, против нас, до тех пор подчиняют они нас, как это мы подробно изложили. Но раз мы проникли в их свойства, мы можем превратить их в руках ассоциированных производителей из демонических господ в покорных слуг». «Таково различие между разрушительной силой электричества в блеске молнии и укрощенным электричеством, применяемым в телеграфе и в освещении, различие между пожаром и огнем, действующим на службе у человека. При таком обращении с современными производительными силами, согласно выясненным их свойствам, выступит на место общественной анархии производства общественно-планомерное регулирование производства, сообразно потребностям всех и каждого в отдельности». «Вместе с переходом средств производства в руки всего общества устраняется товарное производство и вместе с тем господство продукта над производителями. Анархия внутри общественного производства заменяется планомерной сознательной организацией. Борьба за существование прекратится. Только тогда выделится человек окончательно из животного царства, перейдет из зоологических условий существования в действительно человеческие. Все условия жизни, созданные людьми и подчинявшие до сих пор человека, подчиняются теперь сами людям и их контролю, и люди впервые явятся сознательными, действительными господами природы, так как они будут господами своего собственного обобществления. Законы их собственной общественной деятельности, которые до сих пор противопоставлялись им, как чуждые, господствующие над ними, – эти законы будут применяться людьми с полным пониманием дела и вместе с тем подчиняться их контролю. Обобществление людей, которое им до сих пор как бы навязывалось природой и историей, станет теперь их собственным свободным делом. Объективные, чуждые силы, господствовавшие до сих пор в истории, попадут под контроль самих людей». «Только тогда люди будут вполне сознательно создавать свою историю, только тогда приводимые ими в движение исторические факторы будут во все большей и большей мере давать желанные результаты. Это будет прыжком человечества из царства необходимости в царство свободы». «Совершить этот освободительный акт – вот историческая задана современного пролетариата».

[¶18] I do not consider it necessary to comment on these pages. Engels objected in the sharpest terms to applying the word ‘religion’ to the proletariat’s great worldview. He says in connection with Feuerbach:

> Russian: Комментировать эти страницы я не считаю нужным. Энгельс самым резким образом возражал против применения слова «религия» к великому миросозерцанию пролетариата. Он говорит по поводу Фейербаха:

[¶19] > ‘If Feuerbach wishes to lay an actual materialist worldview at the foundation of true religion, this is the same as regarding modern chemistry as true alchemy. If religion can exist without God, then alchemy could also exist without the philosopher’s stone.’

> Russian: «Если Фейербах хочет положить в основу истинной религии действительное материалистическое мировоззрение, то это все равно, что считать современную химию истинной алхимией. Если религия может существовать без бога, то и алхимия могла бы существовать без философского камня».

[¶20] This does not, of course, mean that Engels denied the elements of practical idealism and lofty enthusiasm in Marxian materialism.

> Russian: Это, конечно, не значит, чтобы Энгельс отрицал в марксовском материализме элементы практического идеализма и высокого энтузиазма.

[¶21] On emotional idealism, Engels wrote:

> Russian: Об эмоциональном идеализме Энгельс писал:

[¶22] > ‘The impressions that the external world makes on a person are expressed in his head, reflected there as feelings, thoughts, impulses, movements of the will, in short, as “ideal aspirations”; in this form they are “ideal forces”. And if a given person proves to be an idealist simply because he has “ideal aspirations” and submits to the influence of “ideal forces”, then every even moderately normally developed person is an idealist, and only one thing remains incomprehensible: how can there be any materialists in the world?’

> Russian: «Впечатления, производимые на человека внешним миром, выражаются в его голове, отражаются в ней в виде чувств, мыслей, побуждений, волевых движений, словом, в виде „идеальных стремлений“; В этом виде они являются „идеальными силами“. И если данный человек оказывается идеалистом вследствие того простого обстоятельства, что у него есть „идеальные стремления“, и что он подчиняется влиянию „идеальных сил“, то всякий мало-мальски нормально развитой человек – идеалист, и непонятным остаётся одно: как могут быть на свете материалисты?»

[¶23] This is a somewhat rosy view of people: there can, of course, be materialists in the moral-aesthetic sense; by no means every ‘even moderately normally developed person’ ‘submits to the influence of ideal forces’. Would Engels really call every ‘movement of the will’ an ideal aspiration? Even the desire to advance one’s career? The pursuit of profit? Is it not obvious that a gulf exists between the ‘practical wisdom’ despised by Marx and the promise he gave at the Hague Congress to devote all his strength to serving the workers’ cause? No, practical idealism is characteristic of only certain classes, and collectivism is at once its highest and its most real expression.

> Russian: Это несколько розовый взгляд на людей: на свете, конечно, могут быть и материалисты в морально-эстетическом смысле; далеко не всякий «мало-мальски нормально развитой человек» «подчиняется влиянию идеальных сил». Неужели Энгельс будет называть идеальным стремлением всякое «волевое движение»? Даже стремление устроить свою карьеру? Стремление к наживе? Не очевидно ли, что существует пропасть между презренной в глазах Маркса «практической мудростью» и данным им на Гаагском съезде обещанием – все силы свои посвятить служению рабочему делу? Нет, практический идеализм свойствен только некоторым классам, и коллективизм является наивысшим и наиреальнейшим в то же время его выражением.

[¶24] Deepening his analysis of Feuerbach’s idea further, Engels writes:

> Russian: Углубляя дальше анализ идеи Фейербаха, Энгельс пишет:

[¶25] > ‘Until now the question has always been: what is God? And German philosophy has answered the question in this sense: God is man. Man need only come to know himself, measure all the circumstances of his life against himself, judge them according to his own being, and organize the world in a genuinely human way in accordance with the demands of his nature; then he solves the task of the age. Truth is to be sought neither in nonexistent regions beyond this world, nor outside space and time, nor in a “God” who lives in the world or stands opposed to it, but much closer, within man’s own breast. Man’s own being is loftier and more regal than the being of all possible “gods”, which are themselves only the more or less obscure and distorted being of man.’

> Russian: «До сих пор всегда было вопросом: что такое бог? И немецкая философия решила вопрос в таком смысле: бог есть человек. Человеку нужно лишь познать самого себя, мерить по себе самом все свои жизненные обстоятельства, обсуждать их сообразно своему существу, действительно человечно устроить мир сообразно требованиям своей натуры, и тогда он разрешает задачу времени. Не в потусторонних, несуществующих областях, не вне пространства и времени, не в „боге“, живущем в мире или ему противоположном, следует искать истины, но много ближе, в собственной груди человека. Собственное существо человека возвышеннее и царственнее, нежели существо всех возможных „богов“, которые сами суть лишь более или менее неясное и искаженное существо человека».

[¶26] This motif goes far beyond the limits of individual psychology. And it goes without saying that the dispositions characteristic of Marxists must be entirely incomprehensible to the typical individualist, the philistine, whether religious or antireligious.

> Russian: Этот мотив выходит далеко за пределы индивидуальной психологии. И само собою разумеется, настроения, присущие марксистам, должны быть совершенно непонятными типичному индивидуалисту – мещанину, как религиозному, так и анти-религиозному.

[¶27] Bulgakov, for example, in his wretched little pamphlet against Marx (‘Karl Marx as a Religious Type’), notes Marx’s comparative insensitivity to the urgency of the religious problem, for this, after all, is above all the problem of the individual. It is the question of the value of my life, my personality, my sufferings, of the individual human soul’s relation to God, of its personal, and not merely sociological, salvation.

> Russian: Булгаков, например, в своем скверненьком памфлете против Маркса («Карл Маркс как религиозный тип») отмечает в Марксе сравнительную нечувствительность к остроте религиозной проблемы, ибо ведь это прежде всего есть проблема индивидуального. Это есть вопрос о ценности моей жизни, моей личности, моих страданий, об отношении к богу индивидуальной человеческой души, об ее личном, а не социологическом только спасении.

[¶28] And what is surprising about this? Philistine narrowness of soul, unable to connect its personality either with nature or with society, will always clutch convulsively at the hope of personal immortality, concealing its cowardice before death behind the most high-sounding words possible, for in its eyes its own death is equivalent to the death of all values. Mr. Merezhkovsky repeats almost word for word, in a tone of the most hysterical sincerity, the tirade of Sumarokov’s villain:

> Russian: И чему же тут удивляться? – мещанское узкодушие, не умеющее связать свою личность ни с природой, ни с обществом, всегда будет судорожно хвататься за надежду на личное бессмертие, прикрывая возможно более громкими словами свою трусость перед смертью, ибо собственная их смерть в их глазах равна смерти всех ценностей. Г. Мережковский чуть не текстуально повторяет тоном самой истеричной искренности тираду Сумароковского злодея:

[¶29] ‘Oh, if only the whole universe would perish with me!’

> Russian: «О, если бы со мной погибла вся вселенна!»

[¶30] The ultra-individualism of such gifted natures as Nietzsche, in accordance with the law, noted by Guyau, of intensive life passing into extensive life, sometimes outgrows itself and passes into the historical instinct of the species. But in the overwhelming majority of cases, historical feelings and feelings for the species are absolutely inaccessible to the nihilist-individualist who has positively confined his life within the bounds of ‘concrete individuality’. To him this is mysticism! The classic example is Stirner.

> Russian: Ультра-индивидуализм таких даровитых натур, как Ницше, согласно закону о переходе интенсивной жизни в экстенсивную, отмеченному Гюйо, порою перерастает себя и переходит в родовой исторический инстинкт. Но в громадном большинстве случаев нигилисту-индивидуалисту, позитивно ограничившему свою жизнь рамками «конкретной индивидуальности», исторические и видовые чувства абсолютно недоступны. Для него это мистика! Классический пример – Штирнер.

[¶31] The revenge of philistinism, which from 1906 onward followed in Russia the brief triumph of proletarian heroism, found expression not only in Merezhkovsky’s preaching of a new Christianity as a guarantee of immortality and in similar phenomena, but also in the crudely sensualist nihilism noisily thrust into the foreground by Artsybashev. And Ivanov-Razumnik, who ripened under the sun of reaction and bestows upon the public ever more books as ponderous and indigestible as plum puddings, seeks to provide a synthetic-philistine theory of ‘The Meaning of Life’[27](#note-27).

> Russian: Реванш мещанства, последовавший в России за коротким торжеством пролетарского героизма с 1906 г., выразился не только в проповеди Мережковским нового христианства, как гарантии бессмертия и в тому подобных явлениях, но и в грубо сенсуалистическом нигилизме, с шумом выдвинутом на первый план Арцыбашевым. А созревший под солнцем реакции Ив. Разумник, дарящий публику все новыми тяжеловесными и неудобоваримыми, как пломпуддинги, книгами, стремится дать синтетически-мещанскую теорию «Смысла жизни»[27].

## 17. Conclusion · Dietzgen

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/17/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/17/#p-N

[¶0] Dietzgen

> Russian: Дицген

[¶1] We have already seen that Engels’s definition of materialism fully encompasses all varieties of critical realism and includes Plekhanov’s Holbachian materialism as a particular case.

> Russian: Мы видели уже, что определение материализма, данное Энгельсом, вполне охватывает собою все виды критического реализма и заключает в себе Гольбаховский материализм Плеханова, как частность.

[¶2] Dietzgen’s independent achievement was to emphasize, with particular vividness and in a readily graspable form, the enormous breadth of the new materialism compared with the old mechanical atomism.

> Russian: Самостоятельной заслугой Дицгена было то, что он особенно ярко и в наглядной форме подчеркнул громадную широту нового материализма по сравнению со старым механическим атомизмом.

[¶3] Engels writes:

> Russian: Энгельс пишет:

[¶4] > ‘It is remarkable that we were not the only ones to rediscover materialist dialectics, which for many years was our best instrument of labor and our strongest weapon: the German worker Joseph Dietzgen discovered it independently of us and even independently of Hegel.’

> Russian: «Замечательно, что не одни мы вновь открыли материалистическую диалектику, в течение многих лет бывшую нашим лучшим орудием труда и нашим сильнейшим оружием: немецкий работник Иосиф Дицген открыл ее независимо от нас и даже независимо от Гегеля».

[¶5] Engels could not have been unaware of Dietzgen’s definitions and thus indirectly approved them. Here is how Dietzgen defines materialism:

> Russian: Энгельс не мог не знать определений Дицгена и, таким образом, косвенно одобрил их. Вот как определяет Дицген материализм:

[¶6] > ‘By “matter”, socialist materialism understands not only what has weight and can be touched, but everything real, everything contained in the universe; and everything is indeed contained in it, for everything and the universe are merely two names for the same thing. Socialist materialism seeks to encompass everything within one concept, one word, one class, regardless of whether this universal class is called actuality, reality, or matter.’

> Russian: «Социалистический материализм под „материей“ понимает не только весомое и осязаемое, но и все реальное, – все, что содержится в универсуме, а ведь в нем содержится все, ибо все и универсум – это только два названия одного и того же. Социалистический материализм хочет охватить все одним понятием, одним словом, одним классом, безразлично, называется ли этот универсальный класс действительностью, реальностью или материей».

[¶7] And elsewhere:

> Russian: И в другом месте:

[¶8] > ‘If the generalizing word “matter” troubles anyone, let him say “phenomenon” instead. A corporeal, physical, sensuous, material phenomenon is the name for the general category to which all existence belongs, the ponderable and the imponderable, bodies and spirit.’ > > ‘We physically feel within ourselves the presence of the thinking mind, and in exactly the same way, through the same sense, we perceive outside ourselves stones, clay, the sky, and bushes. And there is little difference between what we perceive within ourselves and what we perceive outside ourselves. Both belong to sensuous phenomena, to empirical material.’

> Russian: «Если кого-нибудь смущает обобщающее слово „материя“, то пусть он вместо этого скажет „явление“. Телесным, физическим, чувственным, материальным явлением называется тот общий ряд, к которому относится всякое существование, весомое и невесомое, тела и дух». «Мы чувствуем в себе физически присутствие мыслящего разума и точно так же тем же чувством мы ощущаем вне себя камни, глину, небо, кусты. И немного разницы между ощущаемым нами в себе и ощущаемым вне себя. То и другое принадлежит к чувственным явлениям, к эмпирическому материалу».

[¶9] But Dietzgen’s attitude to that ‘All’ or Universe which he places at the foundation of his philosophy is not without aspects that bring him closer to Spinoza than to Marx. Starting from Feuerbach’s philosophy, Marx brilliantly developed a philosophy of human practice, all-embracing and integral. Dietzgen, by contrast, seems to seek to unfold Feuerbach’s conception of nature. Despite all his qualifications, the primacy of the universe over man, as of the whole over the part, is beyond doubt in his thought. The feeling of merging with the universe is no less strong in Dietzgen than, for example, in Schleiermacher.

> Russian: Но отношение Дицгена к тому «Все» или Универсу, который он кладет в основу своей философии, не лишено сторон, сближающих его больше со Спинозой, чем с Марксом. Маркс гениально развил, исходя из философии Фейербаха, философию человеческой практики, всеохватывающую и целостную. Дицген же как бы старается развернуть фейербаховское представление о природе. Несмотря на все оговорки, примат универса над человеком, как целого над частью, у него несомненен. Чувство слияния с универсом не менее сильно в Дицгене, чем, например, в Шлейермахере.

[¶10] Dietzgen is a universalist with his whole soul, and it is doubtful whether his thoroughly religious attitude toward the ‘whole’ can blend entirely harmoniously with Marx’s spirit.

> Russian: Дицген универсалист всей душой своей, и вряд ли его в полной мере религиозное отношение к «целому», может вполне гармонично сливаться с духом Маркса.

[¶11] It is not difficult to prove the presence of a distinctive religious element in Dietzgen’s universalism, since he essentially makes no attempt to conceal it. Let us give a few quotations, if only from his ‘Letters on Logic’:

> Russian: Нетрудно доказать наличность своеобразного религиозного элемента в универсализме Дицгена, так как он его в сущности нисколько не скрывает. Приведем несколько цитат, хотя бы из его «Писем о Логике»:

[¶12] > ‘To establish the universal meaning, you must work toward the knowledge that the universe contains within itself everything relative, while in the whole is embodied the absolute or edifying deity’… > > ‘Every difference possesses one essence, universal, supremely exalted, all-encompassing, absolute, divine, and this absolute world-essence is edifying in the highest degree, for it contains all other essences and is the alpha and omega of all things. But does this world-god not amount to a bare concept? No, it is truth and life! And it is extremely interesting to note the fact that the so-called “ontological proof of the existence of God” fully applies to the world-truth which I permit myself to place upon the tabernacle of logic. Originally this proof was attributed to Anselm of Canterbury. Be that as it may, one thing is known: Descartes and Spinoza are the chief defenders of this proof. They argued that “existence necessarily belongs to the most perfect essence, for otherwise it could not be the most perfect essence”… > > “This argument is as clear to me as sunlight, and should fully convince you not of the existence of absolute, overblown idols, but of the truth of the absolutely perfect world-being”… > > “The absolute concept is the concept of the absolute or the highest; associated with the latter is not only the true, the beautiful, and the good that are attributed to God: it is also the essence that gives all thought its necessary logic, solidity, and true form”… > > “The good” is precisely not any special institution, but must be sought in the universal interconnection of the whole world. Only the absolute, indeed, is absolutely good’… > > ‘You must nevertheless recognize the world-spirit not as a monster, a miraculous spirit, but as the corporeal universe, which, despite all its changes and transformations, is eternally one, true, good, rational, supremely real, and highest.’

> Russian: «Чтобы установить универсальный смысл, ты должен работать над познанием, что универсум содержит в себе все относительное, меж тем в целом воплощено абсолютное или назидательное божество»… «Всякое различие обладает одной сущностью, всеобщей, наивозвышеннейшей, универсальной, абсолютной, божественной, – и эта абсолютная мировая сущность в высшей степени назидательна, ибо она заключает в себе все остальные сущности и является альфой и омегой всех вещей. Но не представляет ли собою этот мир-бог голое понятие? Нет, он есть истина и жизнь! И крайне интересно отметить тот факт, что так называемое „онтологическое доказательство бытия божия“ вполне подходит к мировой истине, которую я позволяю себе поставить на скинии логики. Первоначально это доказательство приписывалось Ансельму Кентерберийскому. Как бы там ни было, но одно известно, что Декарт и Спиноза являются главными защитниками этого доказательства. Они доказывали, что „совершеннейшей сущности необходимо присуще бытие, иначе она именно и не могла бы быть совершеннейшей сущностью“… „Эта аргументация является для меня такой же ясной, как солнечный свет, и должна вполне убедить тебя не в бытии абсолютных чрезмерных идолов, но в истине абсолютно совершенного мирового существа“… „Абсолютное понятие есть понятие абсолютного или высочайшего; с этим последним связано не только истинное, прекрасное и доброе, что приписывается богу – оно является также и той сущностью, которая всякому мышлению дает необходимую логику, прочность и истинный вид“… „Добро“ именно не есть какой-либо особый институт, но его необходимо искать в общей связи всего мира. Именно только абсолютное – абсолютно добро»… «Мирового духа ты все-таки не должен признавать чудовищем (чудодухом), но телесным универсумом, который, несмотря на все перемены и изменения, является вечно единым, истинным, добрым, разумным, наидействительнейшим, наивысшим».

[¶13] For Marx all the ‘accursed questions’ find their resolution in revolutionary practice and in it alone. He seeks no answer in any grand interpretation of the universe. To say nothing of a transcendent deity, he is by no means inclined to recognize the immanent divinity of the world, a position to which Dietzgen comes very close. Quietism lurks at the bottom of every pantheism. Every pantheism accepts the world as finished. We know very well that there are magnificent and profound evolutionary-pantheist conceptions. They have been reawakening with great force lately. Unable in this book to undertake a critical analysis of the remarkable works of Bergson (L’évolution créatrice) and William Stern (Person und Sache), we can only say that they nevertheless remain far behind scientific-socialist materialism. This is so not only in the logical sense, but also in that pragmatic sense so especially dear to the authors we have mentioned, who are undoubtedly close spiritual kin to pragmatism.

> Russian: Для Маркса все «проклятые вопросы» находят себе разрешение в революционной-практике и только в ней. Он не ищет ответа ни в какой величественной интерпретации универса. Не говоря уж о божестве трансцендентном, он отнюдь не склонен к признанию имманентной божественности мира, к чему весьма близок Дицген. На дне всякого пантеизма кроется квиетизм. Всякий пантеизм принимает мир готовым. Мы очень хорошо знаем, что существуют роскошные и глубокие эволюционно-пантеистические концепции. Они с большой силой просыпаются вновь последнее время. Не имея возможности в этой книге заняться критическим анализом замечательных работ Бергсона (L'evolution creatrice) и Вилльяма Штерна (Person und Sache), мы можем лишь сказать, что, они, тем не менее, остаются далеко позади научно-социалистического материализма. Это не только в смысле логическом, но и в том прагматическом смысле, которым особенно дорожат упомянутые нами авторы, состоящие несомненно в близком духовном родстве с прагматизмом.

[¶14] Indeed, evolutionary pantheism has to be conceived as development from amorphous matter toward the complete triumph of form, toward freedom and spirituality. The divine here appears as a world-soul gradually taking possession of its amorphous body. In James, Giran, and other pure pragmatists, the dualism involved is obvious: they stand on the boundary between pantheism and deism. Evolution proceeds according to the plan of a conscious deity, which works through the forces of the world, including through us. We are thus participants in the divine company, something like living pawns in a game of God and the devil whose overall plan is beyond our grasp, while James and his school insist on the necessity of believing in God’s victory. It is assumed that such a position must enormously strengthen our energy. This worldview can serve as an excellent support for liberalism: one must keep in step with events, try as best one can to understand one’s mission, the will of the one who sent one, while to the cries of the victims and the shouts of the impatient one may reply: ‘We are not to blame for the agonizing slowness of progress; it is sacred and rational, it is the will of God, who makes no mistakes!’ Naturally, some of our Cadets tried to ‘create’ a liberal mysticism of this sort, Sergei Trubetskoy, for example.

> Russian: В самом деле, эволюционный пантеизм приходится мыслить, как развитие от аморфной материи к полному торжеству формы, к свободе и духовности. Божественное является при этом мировой душою, постепенно овладевающей аморфным своим телом. У Джемса Жирана и других чистых прагматистов дуализм при этом очевиден, они стоят на границе пантеизма и деизма. Эволюция совершается но плану сознательного божества, оно работает через посредство сил мира, в том числе и через нас. Мы являемся, таким образом, участниками божественной компании, чем-то вроде живых пешек в игре в бога и дьявола, общий план которой нам не дано охватить, при чем Джемс и его школа настаивает на необходимости верить в победу бога. Предполагается, что подобное положение должно чрезвычайно усилить нашу энергию. Это миросозерцание может служить прекрасной опорой либерализму: надо итти в ногу с событиями, стараться посильно понять свое назначение, волю пославшего, а на вопли жертв и крики нетерпеливых можно отвечать: «не мы виновны в мучительной медленности прогресса, она священна и разумна, это воля бога, который не делает ошибок!» Естественно, что некоторые из наших кадетов пытались «создать» подобный либеральный мистицизм (Сергей Трубецкой, например).

[¶15] More resolute are those pantheists of our time who do not accept any divine soul apart from the forces immanent in the world. For them, the world is not a gradual transformation into God. But it must be one thing or the other: either the collective of all humanity, which is becoming organized before our eyes, is the highest manifestation within our field of vision of the world’s tendency toward harmony, while all the remaining forces of nature represent stages already passed through and have meaning only as the material of the maturing, conscious constructive activity of all humanity; or human will in this latter sense is not the summit of development already attained, but only a part of the universal concert of the world, a part infinitely smaller than the whole. The first conception is confirmed by all our experience; it postulates no unprovable good and leaves the world in tragic half-darkness, for humanity, this vanguard of pioneers, proves to be left to its own powers and understanding, with nothing guaranteeing its success: such is Marx’s conception. The second conception postulates a highly organized divine will surpassing the reason of all humanity, something unprovable and very precarious; it provides a greater guarantee, albeit an imaginary one, and assigns man a smaller and less responsible role. As we have seen, Dietzgen inclines toward this.

> Russian: Более решительны те пантеисты нашего времени, которые вовсе не принимают божественной души вне имманентных миру сил. Мир для них не есть постепенное превращение в бога. Но что-либо одно: или организующийся на наших глазах всечеловеческий коллектив есть наивысшее в поле нашего зрения проявление мировой тенденции к гармонии, а все остальные силы природы являются пройденными ступенями и имеют смысл, лишь как материал зреющего сознательного всечеловеческого строительства, либо человеческая воля в этом последнем смысле есть не вершина достигнутого уже развития, а только часть общего мирового концерта, часть бесконечно меньшая, чем целое. Первая концепция подтверждается всем нашим опытом, она не постулирует никакого недоказуемого блага, она оставляет мир в трагической полутьме, ибо человечество – этот авангард пионеров, – оказывается предоставленным своим силам и своему разумению, и успех его ничем не гарантируется, такова концепция Маркса. Вторая концепция постулирует высоко организованную божественную волю, превосходящую общечеловеческий разум, что недоказуемо и очень шатко, она дает большую гарантию (впрочем, мнимую) и отводит человеку меньшую и менее ответственную роль. К этому, как мы видели, имеет уклон Дицген.

[¶16] Judge for yourselves: which of the two conceptions is more capable of arousing energy?

> Russian: Судите сами, какая из двух концепций способна больше возбуждать энергию?

[¶17] Here we think it appropriate to touch on one exceptionally important aspect of the matter. We have already pointed out in passing a certain resemblance between the psyches of Dietzgen and Schleiermacher. In both there is a strong, living religious need: to feel deeply and ardently their oneness with the universe.

> Russian: Здесь мы считаем уместным коснуться одной чрезвычайно важной стороны дела. Мы уже указали мимоходом на некоторое сходство психик Дицгена и Шлейермахера. В том и другом сильна живая религиозная потребность: глубоко и горячо чувствовать свою слитность со вселенной.

[¶18] Whereas Spinoza, by nature more of a rationalist, gave his love for God-nature a purely intellectual character, Schleiermacher introduced into the feeling of unity with the cosmos, which he regarded as the soul of every religion, much genuine Romanticism, emotional excitement, almost passion. And when reading the eloquent pages Dietzgen devoted to the universe, one cannot help recalling the fervent tirades of pantheists and mystics.

> Russian: Если Спиноза, по натуре скорей рационалист, придал своей любви к богоприроде характер чисто интеллектуальный, то Шлейермахер внес в то чувство единства с космосом, которое он считал душою всякой религии, много настоящего романтизма, эмоционального волнения, почти страсти. И читая красноречивые страницы, посвященные Дицгеном универсу, нельзя не припомнить пылких тирад пантеистов, мистиков.

[¶19] This human need to find happiness in the consciousness of being part of a great whole, this striving to raise and enrich one’s life through an experience of a wholly special kind, in which the boundaries of personality collapse, vital energy seems to overflow the bodily vessel, and the great power of an element intimately akin to oneself and boundlessly loved flows into the heart, this need, which has always played an enormous role in religious emotional life, is entirely legitimate and fruitful, and is destined to develop.

> Russian: Эту потребность человеческую – находить счастье в сознании себя частью великого целого, это стремление поднять и пополнить свою жизнь при помощи совершенно особого переживания, в котором рушатся рамки личности, жизненная энергия льется как бы через край телесного сосуда, а великая сила сердечно родной, безгранично любимой стихии вливается в сердце, эта потребность, игравшая всегда огромную роль в религиозной эмоциональной жизни, – вполне законна, плодотворна, и ей предстоит развиваться.

[¶20] The isolated human individual is joyless. He is a part, and without a corresponding whole he has no meaning. But where is this whole for which the individual, limited in space and time, yearns so sorrowfully? Is it God? But God was created precisely so that this need might seem immediately satisfied, so that everything existing could be conceived as more or less akin to us, as something, to use Guyau’s profound expression, sociomorphic. The more distorted the human social order, distorted by domination, hostility, and fragmentation, the more monstrous is the world of gods through which man idealizes the universe and draws it closer to himself. God the Father, whose sons we are on equal terms, corresponds to the ideal of a just and democratic empire; God the Universe, whose parts we can joyfully feel ourselves to be, corresponds to the ideal of a just republic. But all these are merely illusory projections of human society onto nature, which thereby acquires the deceptive appearance of a society more ideal than the human one. Yet the time of realism arrives, everything is put in its proper place, and the highest thing in nature proves to be human society itself, of course in its development and its potentialities. Does it follow that the need we have been discussing must henceforth remain unsatisfied? By no means; on the contrary, in this respect the entire religious past was merely an instinctive search for what has now almost been found, outside the bounds of any religion whatsoever.

> Russian: Отъединенный человеческий индивид безрадостен. Он часть, и без соответственного целого не имеет смысла. Но где это целое, к которому так тоскливо стремится ограниченный в пространстве и времени индивид? Бог ли это? Но бог и создан был для того, чтобы сразу удовлетворенной казалась эта потребность, чтобы все сущее можно было представить себе как более или менее родственное, как нечто, следуя глубокому выражению Гюйо, – социоморфное. Чем более извращен общественный уклад человеческий, извращен господством, враждой, разорванностью, тем чудовищнее и тот мир богов, которым человек идеализирует и приближает к себе вселенную. Бог-отец, равноправными сынами которого мы являемся, соответствует идеалу справедливой и демократической империи; бог-вселенная, частями которой мы можем радостно себя чувствовать, – соответствует идеалу справедливой республики. Но все это лишь иллюзорные проекции человеческого общества на природу, приобретающую таким образом обманчивый вид общества более идеального, чем человеческое. Но наступает время реализма, все ставится на свое место, наивысшим в природе оказывается само человеческое общество, притом, конечно, в его развитии, в его потенциях. Следует ли из этого, что потребность, о которой мы говорили, останется отныне неудовлетворенной? – Отнюдь нет, напротив, все религиозное прошлое в этом отношении было лишь инстинктивным исканием того, что теперь почти уже найдено, вне рамок какой бы то ни было религии.

[¶21] The ties connecting the soul of the modern, collectivistically minded individual with humanity are manifold. There is the feeling for the species and for history, which enables us to regard ourselves as a living link in the unfolding drama of life, so rich in colors, so stunningly magnificent, so agonizingly majestic. There is the feeling of solidarity, which makes us kin to the people not only in their heart-rending martyrdom, but above all in their bright and courageous awakening, in their struggle, whose bearer is the proletariat. There is the feeling of joy in growth that seizes us at the sight of new achievements in science, technology, and social tactics, for all these are like unfinished melodies and barely sketched harmonies, or the beginnings and scattered parts of beautiful buildings slowly taking shape out of a chaos of materials; and all that is growing and coming together already gives us, in a distinctive reverie, a fore-echo of the majestic music of the future. Those who themselves contribute to the construction, however slightly, are many times more sensitive to the full breadth of the emerging song of the culture to come. Solidarity, it seems to me, when it is courageous and healthy, is incomparably more a sharing in the joy of growth than a sharing in suffering. I do not thereby deny compassion, because suffering cannot be denied. While I do not believe the symphony of life to be fated to be written in a minor key, neither do I suppose that it could ever flow forth boundlessly and forever in a cloudlessly radiant C major.

> Russian: Многообразны те связи, которые соединяют душу современной коллективистически-настроенной личности с человечеством. Это видовое и историческое чувство, дающее нам рассматривать себя как живое звено развертывающейся драмы жизни, столь богатой красками, столь потрясающе великолепной, столь мучительно величественной. Это чувство солидарности, роднящее нас с народом не только в его надрывающем сердце мученичестве, но больше всего в том светлом и мужественном его пробуждении, в той борьбе его, носителем которой является пролетариат. Это чувство радости роста, которое охватывает нас при виде новых успехов науки, техники и социальной тактики, ибо все это словно недоконченные мелодии и едва намеченные гармонии, или медленно складывающиеся из хаоса материалов начатки и разрозненные части прекрасных зданий; и все это растущее и собирающее дает уже в своеобразной грезе предотзвук торжественной музыки будущего. Тот, кто, хотя бы в незначительной мере, сам содействует строительству, во много раз чутче воспринимает и всю ширь рождающейся песни культуры грядущего. Солидарность, как мне кажется, когда она мужественна и здорова, является в несравненно большей мере сорадованием роста, чем состраданием. Я не отрицаю этим сострадания, потому что нельзя отрицать страдания. Не думая, чтобы симфония жизни была фатально написана в миноре, – я не предполагаю однако, чтобы она могла когда-либо вылиться безбрежно и навеки в безоблачно сияющий ut-major.

[¶22] Is it not surprising that, when seeking a vivid illustration of the ‘social emotion’ of our day, one has to turn to the ultra-individualist Nietzsche and to Gorky, who was himself an ultra-individualist so recently? Truly, we observe here a passage into the opposite, explained to us by Guyau’s law of the transition from an extreme degree of individual intensity of life to its social intensity. I know of no page that characterizes the emerging historical feeling more vividly than the brilliant passage from The Joyful Science which I have quoted more than once. It must be reproduced here too:

> Russian: Неудивительно ли, что, желая привести яркую иллюстрацию «социальной эмоции» наших дней, приходится прибегать к ультра-индивидуалисту Ницше и к Горькому, который еще так недавно был ультра-индивидуалистом? Поистине, мы наблюдаем здесь переход к противоположноста, объясненный нам законом Гюйо о переходе крайней степени индивидуальной интенсивности жизни в социальную интенсивность ее. Я не знаю страницы, более ярко характеризующей нарождающееся историческое чувство, чем неоднократно цитированное мною блестящее место из «Радостной Науки». Оно должно быть приведено и здесь:

[¶23] > ‘When I look at our century through the refined eyes of the future, the most remarkable thing I see in contemporary humanity is something young and great called the “historical sense”. This is the beginning of something new and unprecedented in history: if this seed is allowed to develop for several centuries, it may grow into a marvelous plant with a fragrance so intoxicating and strange that life on earth will become much better. We modern people are beginning to forge the chain of a new, powerful feeling, link by link, scarcely conscious of what we are doing. It sometimes seems to us that what is taking place is not the formation of a new feeling at all, but the atrophy of old ones: the historical sense is still so poor and cold that it affects some people like a chill, making them colder and poorer than they were. To others it appears a sign of approaching old age: our planet seems to them a gravely ill person writing the history of his youth in order to forget his present. Indeed, there is this shade in the new feeling too: whoever can feel the whole of humanity’s past as his own past feels the terrible sum of the bitterness of the sick over their lost health, of old people recalling their youthful dreams, of lovers deprived of their beloved, of martyrs who died for their ideas, of heroes on the evening of a battle that decided nothing but cost wounds and the loss of friends. To comprehend the monstrous weight of this varied bitterness, to be strong enough to bear it and remain a hero greeting the dawn and his own happiness with the beginning of a new day of battle, to be a person with a horizon of millennia behind and before him, to be the heir of all the nobility of departed spirit, the responsible heir to the noblest of ancient lineages, to absorb into one’s soul all humanity’s ancient and new disappointment, hopes, conquests, and victories, to contain all this in one soul, in one feeling: this is a happiness hitherto unknown to man, the happiness of a god full of strength and love, full of tears and laughter, a god who, like the evening sun, gives continually from his inexhaustible treasury and, casting gold into the sea, does not feel rich until even the poorest fisherman rows with golden oars! And this divine feeling is called humanity!’

> Russian: «Когда я смотрю на наш век утонченными глазами будущего, то самое замечательное, что я вижу в современном человечестве, это не что юное и большое, именуемое „историческим смыслом“. Это начало чего-то нового и в истории небывалого: если этому зерну дано будет развиваться в течение нескольких столетий, – из него может вырасти чудное растение с таким упоительным и странным ароматом, что на земле станет много лучше жить. Мы, современные люди, начинаем ковать цепь нового могучего чувства, звено за звеном, едва сознавая, что мы делаем. Нам кажется иной раз, что дело идет вовсе не о выработке нового чувства, а об атрофии старых: исторический смысл пока так беден и холоден, что на иных он действует словно озноб, – делает их холоднее и беднее, чем они были. Другим он представляется признаком приближающейся старости: наша планета кажется им тяжело больным, который пишет историю своей молодости, чтобы забыть свое настоящее. Действительно, есть и такой оттенок в этом новом чувстве: кто умеет чувствовать все прошлое человечества, как свое прошлое, тот чувствует страшные итоги озлобления больных из-за потерянного здоровья, стариков, вспоминающих свои юношеские грезы, влюбленных, у которых отняли любимое, мучеников, погибших за свои идеи, героев в вечер дня битвы, ничего не решившей, но стоившей ран и утраты друзей. – Понять всю чудовищную тяжесть этой разнообразной злобы, быть в силах нести и оставаться героем, приветствующим зарю и свое счастье с началом нового дня битвы, быть человеком с горизонтом тысячелетий позади и впереди себя, быть наследником всего благородства почившего духа, ответственным наследником благороднейшего из старинных родов, впитать в свою душу все древнее и новое разочарование, надежды, завоевания, победы человечества, вместить все это в одну душу, в одно чувство – вот счастье, какого не знал до сих пор человек, счастье бога, полного сил и любви, полного слез и смеха, бога, который словно вечернее солнце дарит непрерывно из своей неисчерпаемой сокровищницы и, бросая золото в море, до тех пор не чувствуя себя богатым, пока и беднейший рыбак не гребет золотыми веслами! И это божественное чувство называется – человечность!»

[¶24] And surges of love for the distant, radiant great-grandchild have been portrayed most powerfully by those same ultra-individualists, either having arrived at socialism or being close to such a transition. I mean Verhaeren, Dehmel, and Scharf. It would be a great service to collect and publish an anthology of such poetry of the future.

> Russian: И порывы любви к дальнему, светлому правнуку с наибольшей силой изображены были все теми ультраиндивидуалистами, либо пришедшими к социализму, либо близкими к такому переходу. Я имею в виду Верхарна, Демеля, Шарфа. Было бы большой заслугой собрать и издать антологию такой поэзии грядущего.

[¶25] Humanity has the greatest possible interest in developing and strengthening this feeling. For the great struggle for life and power which life itself is, humanity must merge almost organically into an integral unity. The living connection of cells within an organism can be achieved in the social superorganism only by psychological means. The individual is far more complex and independent than a cell; the social superorganism is a synthesis incomparably subtler than the organism, and its ultimate purposes are achieved not through the complete subordination of its elements and their transformation into specialized instruments, but through the many-sided development of all their powers, with a free and flexible choice of their particular application. The organism negates the individuality of its elements; the superorganism presupposes and strengthens it. Neither a mechanical or chemical bond nor the bond of unconscious instinct will weld people into humanity, but a psychological, consciously emotional bond. This bond is the feeling of which we speak, and if we supplement it with practical idealism, that is, the striving to subject the laws of nature to the laws of life through knowledge and labor, we shall have an integral, objective worldview in its full stature, in its genuine, undistorted beauty.

> Russian: Человечество в высочайшей мере заинтересовано в развитии и укреплении этого чувства. Для великой борьбы за жизнь и мощь, какою является жизнь, необходимо почти органическое слияние человечества в целостное единство. Живая связь клеток в организме в социальном сверх-организме не может быть достигнута иным путем, кроме психического. Личность гораздо сложнее и самостоятельнее клетки, социальный сверх-организм – синтез несравненно более тонкий, чем организм, и его конечные цели достигаются не полным подчинением элементов и превращением их в специализированные орудия, а многосторонним развитием всех их сил с вольным и подвижным выбором их специального применения. Организм отрицает индивидуальность своих элементов; сверх-организм предполагает ее и усиливает. Не связь механическая или химическая, не связь неосознанного инстинкта спаяет людей в человечество, но связь психическая, сознательно эмоциональная. Эта связь и есть чувство, о котором мы говорим, и если мы дополним его практическим идеализмом, т. е. стремлением подчинить законы природы законам жизни путем познания и труда мы будем иметь целостное объективное миросозерцание во весь рост в подлинной, ничем неискаженной красоте его.

[¶26] The great figures of the French Revolution and the French revolutionary masses understood this perfectly. I shall give several relevant quotations from Julien Tiersot’s book Music and Festivities in the Age of the Great French Revolution.

> Russian: Великие деятели французской революции и французские революционные массы прекрасно это понимали. Я приведу несколько соответствующих цитат из книги Жюльена Тьерсо «Музыка и празднества в эпоху великой французской революции».

[¶27] > ‘Never has the popular imagination unfolded so widely. Revolutionary mise-en-scène sometimes arises from the inspiration of the masses, sometimes it is deliberately organized, but it is always extraordinary and filled with powerful vitality… On these occasions the people are no longer an abstraction; they are a living and active being, their thousands of voices merge, their thousands of hearts beat together, they are wholly seized by one feeling, one passion, lofty, ardent, and sincere… Every event of any significance was consecrated by popular demonstrations organized so as to impress it deeply upon consciousness.’

> Russian: «Никогда народное воображение не развертывалось так широко. Революционная mise en scene иногда возникает из вдохновения масс, иногда она обдуманно организована, всегда необычна и преисполнена могучей жизненности… В этих случаях народ не абстракция больше, это живое и активное существо, его тысячи голосов сливаются, тысячи сердец его бьются вместе, он весь охвачен одним чувством, одной страстью, возвышенное, пламенной и искренной… Каждое сколько-нибудь значительное событие освящалось народными демонстрациями, организованными таким образом, чтобы глубокими чертами запечатлеть их в сознании».

[¶28] Tiersot gives its due place to the festival, that fundamental pillar of democratic aesthetics and at the same time a support of collective feeling; and the soul of these festivals is the art that is most collective, music.

> Russian: Тьерсо отводит должное место празднеству, этой основной колонне демократической эстетики и вместе с тем опоре коллективного чувства, и душой этих празднеств является то искусство, которое наиболее коллективно – музыка.

[¶29] > ‘Music is the only art that simultaneously fulfills both purposes pursued by popular festivals: it lends them outward splendor and expresses intimate feeling. The resonant and triumphant song of trumpets, stirring marches, majestic or joyful songs lend the festivals movement, brilliance, and life. But now the ceremony assumes a lofty character, souls merge in a single thought, striving to rise toward an ideal that may be obscure and unattainable; music then soars above everyone, expressing the shared feeling, formulating in its commanding chords the universal aspiration that lives in every heart.’

> Russian: «Музыка является единственным искусством, которое одновременно выполняет обе цели, преследуемые народными празднествами: она придает им внешний блеск и выражает интимное чувство. Звонкое и триумфальное пение, труб увлекательные марши, величественные или радостные песни придают праздникам движение, блеск, жизнь. Но вот церемония принимает возвышенный характер, души сливаются в одной мысли, стремятся подняться к идеалу, быть может, неясному, недостижимому; музыка воспаряет тогда над всеми, выражая общее чувство, властными аккордами своими формулируя то всеобщее стремление, которое живет в сердце каждого».

[¶30] This book is appearing in years that have far surpassed the French Revolution in the scope of collective will. Whatever may be said about the excessively intellectualist tendency of our revolution, in its conscious manifestations it is full of ardent feeling as an element of that same Marxism which, as a doctrine, is unquestionably its dominant force. Yet enemies or outsiders sometimes still accuse Marxism of dryness and coldness. This book seeks to offer an outline of Marxism as an integral world-feeling. It seeks to make the reader feel the unsurpassed depth and richness of the emotions that naturally animate the consciousness of an active Marxist. For this purpose I have used chapters from an old work of mine, correcting them in certain places, and I have done so precisely because I consider these pages wholly contemporary. It is very possible that they will encounter more or less bitter criticism, but in the end the relative value of this approach too will be understood.

> Russian: Настоящая книга выходит в свет в годы, далеко превзошедшие французскую революцию по размаху коллективной воли. Что бы ни говорили о чрезмерном интеллектуалистическом уклоне нашей революции, она в ее сознательных проявлениях полна горячего чувства как элемент того же марксизма, который, как доктрина, безусловно является в ней господствующей силой. Но со стороны недругов или чужих раздаются иногда еще и теперь обвинения марксизма в сухости и холодности. Эта книга стремится дать абрис марксизма как целостного мирочувствования. Хочет дать почувствовать и всю непревзойденную глубину и роскошь эмоций, которыми естественно живет сознание активного марксиста. Я воспользовался для этого главами давнего моего сочинения, в некоторых местах исправив их, и сделал я это именно потому, что считаю эти страницы вполне современными. Весьма возможно, что их встретит более или менее ожесточенная критика, но в конце концов будет понятна относительная ценность и такого подхода.

## 18. Notes

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/18/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/18/#p-N

[¶0] Notes

> Russian: Примечания

[¶1] (1) Or Enchmen’s clumsy and grandiloquent attempts. (Note of 1924.)

> Russian: (1) Или неуклюжие и велеречивые попытки Энчмена. (Примечание 24-го года).

[¶2] (2) God, or, what is the same thing, nature.

> Russian: (2) Бог, или, что то же, природа.

[¶3] (3) Intellectual love of God.

> Russian: (3) Умственная любовь к богу.

[¶4] (4) The cause of itself.

> Russian: (4) Причина себя самого.

[¶5] (5) From the standpoint of eternity.

> Russian: (5) С точки зрения вечности.

[¶6] (6) A heretical book by the medieval prophet Joachim of Fiore.

> Russian: (6) Еретическая книга средневекового пророка Иоахима да Форш.

[¶7] (7) The Education of the Human Race.

> Russian: (7) Воспитание человеческого рода.

[¶8] (8) That is, until you have learned that true being is often bound up with death, you are only a tedious guest upon the dark earth.

> Russian: (8) Т. е. – пока ты не научился, что истинное бытие часто связывается со смертью – ты только скучный гость на темной земле.

[¶9] (9) As he had done before, but irresolutely, that is, on the defensive and as though sheltering behind royal power.

> Russian: (9) Что делал и раньше, но нерешительно, т. е. обороняясь и как бы прячась за королевскую власть.

[¶10] (10) See also my study ‘Henrik Ibsen and Philistinism’, in Education, 1907, and my article ‘Philistinism and Individualism’ in the collection Essays on the Philosophy of Collectivism (note of 1909). Both these articles have appeared in the recently published collection Philistinism and Individualism (note of 1924).

> Russian: (10) См. также мой этюд «Генрих Ибсен и мещанство» – Образование 1907 года – и статью «Мещанство и Индивидуализм» в сборнике «Очерки фил. коллект.» (пр. 1909 г.). Обе эти статьи вышли в недавно изданном сборнике «Мещанство и Индивидуализм» (прим. 1924 г.).

[¶11] (11) Observations on the Feeling of the Beautiful and the Sublime.

> Russian: (11) Наблюдения относительно чувства прекрасного и возвышенного.

[¶12] (12) I have republished these remarkable pages by Marx, with my commentaries, in the collection Against Idealism, which appeared this year. (Note of 1924.)

> Russian: (12) Я переиздал эти замечательные страницы Маркса с моими комментариями в сборнике «Против идеализма», вышедшем в этом году – (Примечание 1924 г.).

[¶13] (13) The mistake of the later idealists was that they presented the development of ‘spirit’, that is, simply, consciousness and conscious will, as absolutely free and independent of ‘nonspiritual’ principles, that is, matter. In fact, ‘free spirit’ initially develops almost entirely spontaneously, driven by necessities lying outside it, and thought gradually acquires an organizing character, preparing Engels’s ‘leap from the realm of necessity into the realm of freedom’.

> Russian: (13) Ошибка позднейших идеалистов в том, что они выставляли развитие «духа», т. е., попросту, сознание и сознательную волю, как абсолютно свободное, независимое от начал «не духовных», т. е. материи. На деле «свободный дух» развивается сначала почти совершенно стихийно, гонимый вне его лежащими необходимостями, и мысль постепенно приобретает организующий характер, подготовляющий энгелевский «прыжок из царства необходимости в царство свободы».

[¶14] (14) ‘The Course of Development of Kantian Ethics’.

> Russian: (14) «Путь развития Кантовской этики».

[¶15] (15) Kautsky draws out the same thought in his Ethics.

> Russian: (15) Ту же мысль вылавливает Каутский в своей «Этике».

[¶16] (16) That is, the collective developing its powers, the species.

> Russian: (16) Т. е. развивающий свои силы коллектив – вид.

[¶17] (17) ‘In fact, however, Schelling did not attain monism. He actually remained with the polarity of the world, God, in which there prove to be two elements: inertia and activity, or, equivalently, spirit and matter’ (note of 1924).

> Russian: (17) «До монизма на деле Шеллинг, однако, не дошел. Фактически он остался при полярности мира (бога), в котором оказываются два элемента: косность и активность, дух и материя тож» (прич. 1924 г.).

[¶18] (18) See my article ‘Atheism’ in the collection Essays on the Philosophy of Marxism. Zerno Publishing House.

> Russian: (18) См. мою статью «Атеизм» в сборнике: «Очерки по философии марксизма». Кн-во «Зерно».

[¶19] (19) It would be very good if Comrade Sarabyanov would take this to heart. He would then have no need to attack my supposedly incorrect idea that every idealism is dualistic.

> Russian: (19) Очень хорошо, если бы это усвоил себе т. Сарабьянов. Ему не пришлось бы тогда нападать на мою мнимо неправильную мысль, что всякий идеализм дуалистичен.

[¶20] (20) Available in Russian translation.

> Russian: (20) Есть в русском переводе.

[¶21] (21) Thoughts on Death.

> Russian: (21) Мысли о смерти.

[¶22] (22) Compare, in this connection, N. I. Bukharin’s thought, especially in his article ‘Toward a Formulation of the Problem of the Theory of Economic Materialism’. (Bulletin of the Socialist Academy, issue 31; note of 1924.)

> Russian: (22) Сравните в этом отношении мысль Н. И. Бухарина, особенно в его статье: «К постановке проблемы теории экономического материализма». («Вестник социалистической академии», книга 31, прим. 1924 г.).

[¶23] (23) The powers inherent in him.

> Russian: (23) Присущие ему силы.

[¶24] (24) Lenin was a fully realized example of precisely such a person (note of 1923).

> Russian: (24) Законченным образцом такого именно человека был Ленин (пр. 23 г.).

[¶25] (25) Some disciples, for example Sarabyanov, still cannot understand this.

> Russian: (25) Этого до сих пор не могут понять некоторые ученики, напр. Сарабьянов.

[¶26] (26) Compare Plekhanov’s view quoted above.

> Russian: (26) Сравни приводимое выше мнение Плеханова.

[¶27] (27) For more detail on this, see my book Philistinism and Individualism.

> Russian: (27) Об этом подробнее см. в моей книге «Мещанство и индивидуализм».