---
title: "From Spinoza to Marx · От Спинозы до Маркса"
author: "Anatoly Lunacharsky"
translator: "S. Alexander Laurent"
title_ru: "От Спинозы до Маркса"
author_ru: "Анатолий Луначарский"
languages: [ru, en]
shelf: "LCI editions"
section: 1 of 18
url: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/1/
cite: "Anatoly Lunacharsky, tr. S. Alexander Laurent, From Spinoza to Marx · От Спинозы до Маркса, section 1. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/1/"
---

# From Spinoza to Marx · От Спинозы до Маркса

*Anatoly Lunacharsky, tr. S. Alexander Laurent*

Russian: От Спинозы до Маркса, Анатолий Луначарский

Spinoza, Kant, Hegel, Feuerbach, Marx and Engels: Lunacharsky’s 1925 history of philosophy as a search for a worldview to live by. In Russian beside a new English translation.

> Russian: А. В. Луначарский, От Спинозы до Маркса. Очерки по истории философии как миросозерцания (Moscow, 1925), from the traumlibrary.ru text.

> English: Laurentium Cultural Industries, complete translation with the author’s 27 notes (10 October 2026).

## 1. Preface

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/1/#p-N

[¶0] Preface

> Russian: Предисловие

[¶1] People fall, and probably will continue for a long time to fall, into two types: the predominantly rationalistic and the predominantly emotional. Nothing could be more fruitless than arguments about the superiority of one type or the other, since an objective standpoint is scarcely possible here. A developed, highly self-aware rationalist seeks to bring order to his worldview, to his world of ideas, and cares very little about the emotional or volitional motives that impel him to one social, ‘altruistic’ act or another. We do not for a moment deny the rationalist the capacity even for genuinely heroic conduct, but it is seldom possible to regard the attempts of people of this type to construct their ethics without a smile. With a peculiarly touching aversion to all pomp and ‘fine phrases,’ the rationalist invents something like our Chernyshevsky’s exceedingly curious theory of ‘egoism’ and tries to pack his ardent heart into the numbered pigeonholes of some Bentham’s business desk. More often, however, the rationalist simply becomes angry when feelings are mentioned to him: to him this is idle aesthetics, phrase-making, sentimentality; it is, finally, odious introspection, entirely unnecessary for a healthy person. The rationalist takes the offensive: he declares that necessity impels a person, that discussions of feeling reveal weakness, that raptures over an ideal and efforts to ‘whip up’ feelings with sacred words and tirades about ‘everything lofty, everything beautiful’ merely betray the inward uncertainty about his feelings of the person who takes such care of them. ‘My dear Arkady, don’t speak so beautifully!’ the rationalist exclaims mockingly.

> Russian: Люди делятся и, вероятно, еще долго будут делиться на два типа: тип по преимуществу рационалистический и тип по преимуществу эмоциональный. Нельзя представить себе ничего бесплоднее споров о преимуществе того или другого типа, так как здесь вряд ли возможна объективная точка зрения. Развитой, высоко сознательный рационалист стремится внести порядок в свое миросозерцание, в свой идейный мир и чрезвычайно мало заботится о том, какие мотивы чувственного, волевого характера толкают его на тот или другой социальный, «альтруистический» поступок. Мы ни на минуту не отрицаем за рационалистом возможности даже истинно героического поведения, но редко можно без улыбки относиться к попыткам людей этого типа построить свою этику. Со своеобразно трогательным отвращением ко всякой помпе и «фразам» рационалист придумывает что-нибудь вроде курьезнейшей теории «эгоизма» нашего Чернышевского и старается уложить свое пламенное сердце в перенумерованные ящички деловой конторки какого-нибудь Бентама; чаще же рационалист просто сердится, когда с ним заговаривают о чувствах: это для него праздная эстетика, фразистика, сентиментальничанье; это, наконец, отвратительная рефлексия, совершенно ненужная здоровому человеку. Рационалист переходит в наступление; он заявляет, что человека толкает необходимость, что рассуждения о чувстве показывают его слабость, что восторги перед идеалом, стремления «взвинтить» чувства священными словами и тирадами о «всем высоком, о всем прекрасном» свидетельствуют лишь о внутренней неуверенности в своих чувствах столь заботливого о них субъекта: «Друг мой, Аркадий, не говори красиво!» насмешливо восклицает рационалист.

[¶2] To the emotional type, all this appears a peculiar ‘idiocy,’ a peculiar anaesthesia of one side of mental life. In the first place, the developed and conscious emotionalist, if I may be forgiven this term, cannot understand how anyone seeking to cast the light of consciousness on every part of the world can suddenly stop short of the task of understanding the play of human feelings and impulses, and declare that the penetration of the same light into this domain is unnecessary and almost contemptible introspection. Yet merely acknowledging the need to become conscious of this play of feelings and impulses brings us to the enormous task of comprehensively determining the place and role of the ideal in life. The rationalist involuntarily avoids posing this question directly or answers it evasively, unless he has the resolve simply to answer it in the negative, because he feels that, viewed from the height of this question, the whole external world he has rationally comprehended will appear in a new light: much that seemed firm will begin to waver, and much that seemed clear will become clouded. Secondly, however, the emotionalist cannot understand how the edifice of an objective worldview can be considered sound unless it rests on a more or less complete evaluation of the world, which can be constructed only on the foundation of a profound investigation of the emotional and volitional order of phenomena immediately given in inner experience. If we want a complete human worldview, the human being, as a being who evaluates, must have his say here. And what can be done if, in doing so, it is scarcely possible to adhere to a monotonous, scientifically drab, or deliberately businesslike terminology?

> Russian: Для типа эмоционального все это представляется своеобразным «идиотизмом», своеобразной анестезией одной стороны духовной жизни. Для развитого и сознательного эмоционалиста (да простится мне этот термин) непонятно, во-первых, как можно, стремясь пролить свет сознания на все части мира, останавливаться внезапно перед задачей постичь игру человеческих чувств и импульсов и заявлять, что проникновение того же света в эту область есть ненужная и чуть ли не презренная рефлексия? Между тем уже простое признание необходимости осознать эту игру чувств и импульсов приводит нас к колоссальной задаче, всестороннего выяснения места и роли идеала в жизни. Рационалист невольно избегает прямой постановки этого вопроса или разрешает его уклончиво, если у него нет решимости разрешить его просто отрицательно, потому что он чувствует, что с высоты этого вопроса весь рационально осознанный им внешний мир предстанет ему в новом освещении, что многое, казавшееся прочным, начнет колебаться, казавшееся ясным – подергиваться туманом. Но эмоционалист не может понять, во-вторых, как возможно считать прочной постройку объективного миросозерцания, если она не опирается на более или менее законченную мирооценку, возведение каковой возможно лишь на фундаменте глубокого исследования непосредственного, прямо во внутреннем опыте данного, чувственно-волевого порядка явлений. Если мы хотим иметь законченное человеческое миросозерцание, то человек, как существо оценивающее, должен сказать здесь свое слово. И что же делать, если при этом вряд ли можно придерживаться однотонной, научно-серой или нарочито деловой терминологии.

[¶3] Beautiful words, beautiful phrases! the rationalists exclaim. But beauty is surely no vice. Beauty does, of course, carry its own danger: it can bribe us with its outward charm and induce even a strict rationalist, momentarily beguiled, to forgive its emptiness, or even the murky content cast in a beautiful form. Is it not a vague awareness of this danger that sometimes makes the stern prose writer protest against beautiful words and phrases? But distinctions must be made! Emptiness can be concealed by brilliance of style; some sourish intellectual concoction can be sweetened by virtuosity of execution. In such cases, however, the borrowed beauty falls away and crumbles at the first glance of even moderately sober criticism. Quite another matter is beauty born of enthusiasm: the involuntarily heightened tone, the vivid images unexpected even by the author, the spontaneously captivating movement of the prose, the natural impulse to express in correspondingly elevated words the thoughts and feelings sweeping through consciousness and inspiring in the witness of their solemn procession an admiring respect characteristic of a genuine flight of imagination. The stirred emotionalist, entering the realm of his feelings, and especially and to an immeasurably greater degree when his mind comes into contact with collective feeling, with the vast, familiar, intrinsically stirring ocean of experiences of peoples, generations, and classes, feels so shaken and uplifted that it becomes utterly impossible for him to remain cool. And is that even necessary? In this domain, the power of sympathy can often play the part that keen observation plays in the investigation of external phenomena.

> Russian: Красивые слова, красивые фразы! восклицают рационалисты. Но красота, право, не порок. Конечно, в красоте есть своя опасность: она может подкупить своей внешней прелестью и заставить на минуту обольщенного строгого рационалиста простить ей пустоту, а то и мутное содержание, отлитое в прекрасную форму. Не смутное ли ощущение этой опасности заставляет иногда сурового прозаика протестовать против красивых слов и фраз? Но ведь надо же различать! Можно прикрыть пустоту блеском стиля, можно подсластить виртуозностью исполнения какое-нибудь кисленькое идейное месиво. Но в этих случаях заемная красота спадает и осыпается при первом взгляде мало-мальски трезвой критики. Другое дело та красота, которая порождена энтузиазмом, тот невольно повышенный тон, те для самого автора неожиданные яркие образы, то непосредственно увлекательное движение слога, то естественное стремление выразить соответственно высокими словами мысли и чувства, проносящиеся в сознании и внушающие свидетелю их торжественного шествия восхищенное уважение, которое характеризует неподдельный полет фантазии. Взволнованный эмоционалист, проникая в область своих чувств, а в особенности и в неизмеримо большей степени при соприкосновении своей психики с чувством коллективным, с грандиозным, столь родным, столь по самой сущности волнующим океаном переживаний народов, поколений, классов, – чувствует себя настолько потрясенным и приподнятым, что ему совершенно невозможно сохранить хладнокровие. Да и надо ли это? В этой области сила симпатии часто может сыграть роль, какую острая наблюдательность играет в области исследования внешних явлений.

[¶4] But the rationalist will always shrug his shoulders when listening to or reading the emotionalist. All this music of feeling is largely inaccessible to him, probably to the benefit of the development of other mental powers. It seems to us, however, that if there are emotionalists who regard the work of reason with the deepest respect, they are entitled, at least ‘platonically,’ to demand approximately the same respect for their own work. For in their own measure they undoubtedly contribute to the great synthesis to come.

> Russian: Но рационалист всегда будет пожимать плечами, слушая или читая эмоционалиста. Вся эта музыка чувства плохо ему доступна. Вероятно, к выгоде для развития других психических сил. Нам кажется, однако, что, если существуют эмоционалисты, с глубочайшим уважением относящиеся к работе разума, то они в праве («платонически» по крайней мере!) требовать хотя бы приблизительно такого же уважения и к своей работе. Ибо в своей мере они несомненно способствуют грядущему великому синтезу.

[¶5] This book aims to approach Marxism and its predecessors not only from the standpoint of the ideas contained in these systems, but also from that of the feelings they express and arouse.

> Russian: Эта книга имеет своей целью подойти к марксизму и его предшественникам не только с точки зрения мыслей, заключающихся в этих системах, но и с точки зрения выражаемых и возбуждаемых ими чувств.