---
title: "From Spinoza to Marx · От Спинозы до Маркса"
author: "Anatoly Lunacharsky"
translator: "S. Alexander Laurent"
title_ru: "От Спинозы до Маркса"
author_ru: "Анатолий Луначарский"
languages: [ru, en]
shelf: "LCI editions"
section: 15 of 18
url: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/15/
cite: "Anatoly Lunacharsky, tr. S. Alexander Laurent, From Spinoza to Marx · От Спинозы до Маркса, section 15. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/15/"
---

# From Spinoza to Marx · От Спинозы до Маркса

*Anatoly Lunacharsky, tr. S. Alexander Laurent*

Russian: От Спинозы до Маркса, Анатолий Луначарский

Spinoza, Kant, Hegel, Feuerbach, Marx and Engels: Lunacharsky’s 1925 history of philosophy as a search for a worldview to live by. In Russian beside a new English translation.

> Russian: А. В. Луначарский, От Спинозы до Маркса. Очерки по истории философии как миросозерцания (Moscow, 1925), from the traumlibrary.ru text.

> English: Laurentium Cultural Industries, complete translation with the author’s 27 notes (10 October 2026).

## 15. Scientific Socialism · Marx

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/15/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/15/#p-N

[¶0] Marx

> Russian: Маркс

[¶1] The scientific character of Marx’s socialism consists precisely in his having not only introduced the objective element into socialism, but made it, so to speak, the cornerstone of socialist thought. Hegel undoubtedly gave Marx considerable help in this. It was Hegel who rose well above every kind of subjectivism and condemned all revolutionary criticism and all dreams, when detached from the actual movement of ‘objective spirit’, society, as something insignificant and almost comical in its presumption. Objective development is equally inexorable toward people who are excessively impatient or stray far from the main road, and toward conservatives who wish to keep what is dying alive.

> Russian: Научность социализма Маркса заключается именно в том, что объективный момент был им не только введен в социализм, но и поставлен, так сказать, во главу угла социалистического мышления. В этом, несомненно, значительную помощь оказал Марксу Гегель. Именно Гегель стал на значительную высоту над всяким субъективизмом, осудил всякую революционную критику и всякие мечты, когда они оторваны от реального движения «объективного духа» – общества, – как нечто незначительное и в своей самонадеянности почти комическое. Объективное развитие одинаково неумолимо к людям чрезмерно торопливым или уклоняющимся далеко в сторону от главного пути, и к консерваторам, желающим удержать для жизни умирающее.

[¶2] To the subjectivist socialists, the most important thing seemed to be to define the ideal social order, demonstrate its superiority by logical and artistic means, and perhaps also its conformity with a rather fantastic, a priori construction of the nature of things and of human nature.

> Russian: Для социалистов-субъективистов казалось самым важным выяснить идеальный строй, логически и художественно доказать его преимущество и, может быть, еще его соответствие с довольно фантастической и априори построенной природой вещей, природой человека.

[¶3] For the objectivist socialist, the question was posed differently: what relation does the socialist ideal bear to the objective course of things, which depends on no individual’s will? The task of impartially investigating phenomena in their necessary interconnection: this is the socialist’s scientific, purely cognitive task. The more objective and incorruptible such an investigation, the smaller the part played in it by feeling, desire, hopes, pity, and hatred, the more solid its results will be, and the more scientific will be the socialism that emerges before the investigator’s eyes from the depths of the present as the necessary future.

> Russian: Для социалиста-объективиста вопрос стоял иначе: в каком отношении стоит социалистический идеал к объективному ходу вещей, не зависящему ни от чьей индивидуальной воли? Задача беспристрастного исследования явлений в их необходимой связи – вот научная, чисто познавательная задача социалиста. Чем объективнее, чем неподкупнее будет такое исследование, чем меньшую роль будет играть в нем чувство, желание, надежды, жалость, ненависть, – тем прочнее будут результаты, тем более научным будет тот социализм, который возникает перед очами исследующего из недр настоящего, как необходимое будущее.

[¶4] Insofar as Marx, through his brilliant analysis of capital in its origin, development, internal contradictions, and inevitable destruction, demonstrated our society’s irresistible tendencies toward socialism, insofar as he discerned in the proletariat the natural fighter against the capitalist order and its anarchy, and the natural organizer of a new, systematically planned cooperation, he fulfilled his task as an objective scientific investigator and established socialism as a science. This was the first achievement of his great life, the most urgently needed achievement.

> Russian: Поскольку Маркс своим гениальным анализом капитала в его возникновении, развитии, внутренних противоречиях и неминуемой гибели доказал непреоборимые тенденции нашего общества к социализму, поскольку он угадал в пролетариате естественного борца с капиталистическим строем, с его анархией, и естественного организатора нового планомерного сотрудничества, постольку он выполнил свою задачу объективного ученого исследователя, постольку он основал социализм, как науку. Это было первым делом его великой жизни, делом самым нужным.

[¶5] Insofar as Marx, relying on his scientific socialism, devoted himself, with all the passion of his ardent nature and all his genius as an organizer and tactician, to the struggle for the swiftest and least painful collapse of the old society and the birth of the new, insofar as he played the midwife at the birth of the future, to use his terminology, he became the founder of scientific-socialist practice. This was his second great achievement.

> Russian: Поскольку Маркс, опираясь на свой научный социализм, со всей страстью своей пламенной натуры, со всем гением организатора и тактика отдался борьбе за скорейшее и безболезнейшее крушение старого общества и нарождение нового, поскольку он выполнял роль акушера при родах грядущего, следуя его терминологии, – постольку он явился основателем научно-социалистической практики. Это было вторым его великим делом.

[¶6] Very many Social Democrats, indeed their overwhelming majority, see only these two aspects of Marx’s work: for them he is a great scientist and a great leader. And this is understandable: Marx devoted an enormous amount of energy to his science and his cause, and both stand before us in a more or less finished form; whereas Marx’s philosophy is set out on only a few pages of his early works, shines through only here and there in his scientific treatises and polemical pamphlets, and, finally, is known to us in Engels’s interpretation. Certainly Marx’s thought and Engels’s thought were very close; certainly Marx officially approved Engels’s philosophy insofar as it was expressed in Anti-Dühring. Nevertheless, Engels did not express the full depth of Marx’s philosophical thought: he omitted certain features of his worldview that were of enormous interest from a philosophical standpoint.

> Russian: Очень многие социал-демократы, даже огромное большинство их, видят в деле Маркса только эти две стороны: для них он великий ученый и великий вождь. И это понятно: Маркс отдал массу сил своей науке и своему делу, то и другое стоит перед нами в более или менее законченной форме; между тем как философия Маркса изложена только на нескольких страницах его ранних работ, просвечивает только кое-где сквозь его научные трактаты и публицистические памфлеты, наконец, известна нам в интерпретации Энгельса. Конечно, мысль Маркса и мысль Энгельса были очень близки; конечно, Маркс официально одобрил философию Энгельса, поскольку она выражена в Анти-дюринге. Но все же Энгельс не выразил всей глубины философской мысли Маркса: он упустил некоторые черты его мировоззрения, с философской точки зрения представлявшие огромный интерес.

[¶7] Why, then, did Marx not point out his philosophical differences with Engels? For the same reason that he himself did not manage to set out his worldview as he had intended. He made the creation of socialist science and appropriate tactics his life’s work. In profound accordance with his philosophy, he devoted himself wholly to reality and its demands, to remaking the world, setting its interpretation aside. A combative nature, sensitive to the pressing issues of the day, he understood where he was needed most. Marx the philosopher, perhaps the greatest who ever lived, was sacrificed to Marx the economist and Marx the fighter. The great friends exchanged roles: Marx took from Engels’s hands the work he had begun so brilliantly of elucidating the position and role of the new class, the proletariat, and continued it with a breadth and depth of which Engels, for all his outstanding gifts, would not have been capable. And Marx placed his mighty philosophical thought in Engels’s hands to be popularized: Engels performed this work with great power and clarity of thought, but Engels’s popularizations will never replace Marx’s philosophy for us.

> Russian: Почему же Маркс не отметил своего философского разномыслия с Энгельсом? – Потому же, почему он сам не успел изложить, как намеревался, свое мировоззрение. Делом своей жизни он поставил создание социалистической науки и целесообразной тактики. В глубоком соответствии со своей философией, он весь отдался реальности и ее запросам, отдался переделыванию мира, отложив в сторону его интерпретацию. Боевая натура, чуткая к злобе дня, он понял, где он необходим более всего. Маркс-философ, быть может, величайший из существовавших, был принесен в жертву Марксу-экономисту и Марксу-бойцу. Великие друзья поменялись ролями: Маркс взял из рук Энгельса столь блестяще начатую им работу по выяснению положения и роли нового класса – пролетариата, и он продолжил эту работу с широтой и глубиной, на какие Энгельс, при всех своих выдающихся дарованиях, не был бы способен. И Маркс отдал в руки Энгельса свою могучую философскую мысль для ее популяризации: Энгельс исполнил эту работу с большой силой и прозрачностью мысли, но популяризации Энгельса никогда не заменят нам философии Маркса.

[¶8] Yet Marx’s philosophical thought has by no means vanished without a trace. Its elements are embedded in all Marx’s works and in the very substance of his teaching, sparkling there like priceless diamonds in a mass of pure gold.

> Russian: Однако, философская мысль Маркса отнюдь не погибла бесследно. Ее элементы вкраплены во все произведения и в самую сущность учения Маркса и сверкают там, как бесценные бриллианты в массиве из чистого золота.

[¶9] Philosophical thought went its own way, and if certain ‘disciples’ failed to understand the philosophical essence of Marxism, this did not prevent its growth within Social Democracy, a growth long concealed, yet producing Dietzgen from its very first steps. The development of the natural sciences and of natural-scientific methodology, those necessary and necessarily honest foundations of capitalist technology, helped deepen the philosophical thought of Marxists. The interruption in its development brought on by exceptional strain is, of course, not its end.

> Russian: Философская мысль пошла своим путем, и если некоторые «ученики» не поняли философской сути марксизма – это не помешало ее росту в рядах социал-демократии, – долгое время скрытому, но уже с первых шагов создавшему тем не менее Дицгена. Развитие естественных наук и естественно-научной методологии, этих необходимых и необходимо-честных базисов капиталистической техники, помогло углублению философской мысли марксистов. Наступившая вследствие особенной напряженности заминка в ее развитии, конечно, не есть конец.

[¶10] Let us try to expound Marx’s philosophy as it appears from its surviving elements, making those additions which, according to our understanding, follow naturally from those elements.

> Russian: Постараемся изложить философию Маркса, какою представляется она по сохранившимся ее элементам, делая те дополнения, которые, согласно разумению нашему, являются естественно вытекающими из этих элементов.

[¶11] We have before us the fact of humanity’s social development, the fact of the succession of forms of social being. This fact dominates theories: thinkers, dreamers, and organizers merely reflect external necessity in their thought and serve it well or badly. Thought is determined by social being.

> Russian: Мы имеем перед собою факт социального развития человечества, факт смены форм социального бытия. Этот факт доминирует над теориями: мыслители, мечтатели, организаторы только отражают своею мыслию внешнюю необходимость, служат ей хорошо или дурно. Мышление определяется социальным бытием.

[¶12] But what is this self-developing being? According to Hegel, it is the Idea, objective Spirit, akin to our thought and governed in its movement, from affirmation through contradiction to a new, higher affirmation, by the laws of the highest form of logic, dialectics. According to Hegel, the thought of an individual, a group, a nation, or an epoch is subordinate to the movement of objective Universal Thought and reflects it in a particular form. Thought as the foundation of being, driven out through the narrow door of Hegelian anti-Romanticism, returned, disguised as objective dialectics, through the boundless window of Hegelian metaphysical idealism.

> Russian: Но что же такое это саморазвивающееся бытие? – По Гегелю, это Идея, объективный Дух, родственный нашему мышлению, управляемый в своем движении (от утверждения через противоречие к новому высшему утверждению) законами высшей формы логики – диалектики. По Гегелю, мышление индивида, группы, нации, эпохи подчинены и частным образом отражают в себе движение объективной Всемысли. Мышление, как основа бытия, изгнанная в узкую дверь Гегелевского антиромантизма, вернулось переодетое объективной диалектикой в необъятное окно Гегелевского метафизического идеализма.

[¶13] Marx was not inclined to substitute a monstrously inflated reflection of human thought for social being and the laws of its development. He eagerly welcomed Feuerbach’s teaching that all divine ‘Spirits’, down to Hegel’s ‘Idea’, are reflections of man. But he remembered what Feuerbach had to some extent forgotten. Religion and metaphysics are reflections of man, but of social man, for man himself is a reflection of social being.

> Russian: Маркс не был склонен подменить общественное бытие и законы его развития чудовищно раздутым отражением человеческого мышления. Он радостно воспринял учение Фейербаха, что все божественные «Духи», вплоть до Гегелевской «Идеи» суть отражения человека. Но он помнил то, что до некоторой степени забыл Фейербах. Религия и метафизика суть отражения человека, но человека социального, ибо сам человек есть отражение общественного бытия.

[¶14] Thus the primary foundation of all thought must be neither Hegel’s abstract being nor Feuerbach’s abstract man, and least of all Stirner’s concrete individual, but social being. The individual and individual thought arise from it, but we shall leave them aside for now. Social thought also proceeds from it, that is, religion, philosophy, law, morality, art, and science. From this standpoint, science, that is, our entire scientific worldview, is evidently a reflection of social being at a particular stage of its development.

> Russian: Итак, первоосновой всякого мышления должно быть не абстрактное бытие Гегеля, не абстрактный человек Фейербаха и, менее всего, конкретный индивид Штирнера, но общественное бытие. Из него возникает индивид и индивидуальное мышление, но их мы пока оставим в стороне. Из него вытекает также общественное мышление, т. е. религия, философия, право, мораль, искусство и наука. Наука, т. е. все научное мировоззрение наше, является с этой точки зрения, очевидно, отражением социального бытия на определенной стадии его развития.

[¶15] But what is the concrete content of this being, its essence? The content and basic form of social being is the act of labor. In labor, that is, in life’s contact with an environment that is still obscure and unknown, consciousness arises as the foundation of purposive reactions, and the formation of organs begins. At the human stage of life’s development, instinctive consciousness takes on the character of more or less active cognition; the further development of organs is replaced by the development of instruments of production, blindly discovered procedures by the development of methods of labor; labor itself becomes thoroughly conscious and purposive, while remaining the same basic form of social being, that is, its essence. The category of consciousness, like the very organs of perception and movement, is a product of labor, one of its secondary forms, its consolidated conquests, its hardened crust, beneficial for as long as these help labor develop further in the sense of increasing its power.

> Russian: Но каково же конкретное содержание этого бытия, его сущность? Содержанием и основной формой социального бытия является акт труда. В труде, т. е. в соприкосновении жизни с неясной и неизвестной покуда средою, зарождается сознание, как основа целесообразных реакций, и начинается выработка органов. На человеческой стадии развития жизни инстинктивное сознание приобретает характер более или менее активного познавания; дальнейшее развитие органов заменяется развитием орудий производства, слепо найденные приемы – развитием методов труда, самый труд становится насквозь сознательным и целеполагающим, оставаясь все той же основной формой общественного бытия, т. е. его сущностью. Категория сознания, как и самые органы восприятия и движения, являются продуктами труда, его вторичными формами, его упрочившимися завоеваниями, его отвердевшей корой, выгодной до тех пор, пока они помогают труду развиваться дальше в смысле роста своей мощи.

[¶16] If, at the zoological stage, the activity of labor still distinguishes itself only vaguely from passive experience, it becomes perfectly clear at the human stage, where the subject sharply distinguishes itself from its environment and reality from its goal, with the instruments of production and acts of labor serving as the connecting link between them.

> Russian: Если на зоологической ступени активность труда еще неясно различает себя от пассивного переживания, то она становится совершенно ясной на стадии человеческой, где субъект резко отличает себя от среды, действительность от своей цели, при чем соединительным звеном между ними являются орудия производства и акты труда.

[¶17] We reproduce in full the philosophical analysis of labor given by Marx in Chapter V of Capital:

> Russian: Приводим целиком философский анализ труда, данный Марксом в V главе «Капитала»:

[¶18] > ‘Labor is above all a process taking place between man and nature, a process in which man, through his activity, promotes, regulates, and controls the exchange of matter between himself and nature. In relation to the given matter of nature (Naturstoff), he himself acts as a force of nature. He sets in motion the natural powers belonging to his organism, his arms, legs, and head, in order to appropriate matter in a form suitable for himself. By acting on external nature and changing it in this process, he also changes his own nature. He develops the powers slumbering within him and brings the operation of those powers under his control. We are not considering here the primitive, animal, instinctive forms of labor. Compared with the state of society in which the worker appears on the commodity market as the seller of his own labor-power, the period in which labor had not yet cast off its primitive, instinctive form appears prehistoric. In our discussion we presuppose a state of labor in which it is characteristic of man alone. A spider performs operations resembling the actions of a weaver, and a bee, by constructing its wax cells, can put any architect to shame. But there is something that distinguishes the worst architect from the best bee from the very outset: before molding a cell out of wax, man has already built it in his head. At the end of the labor process, a result is obtained which already existed in the worker’s conception at the beginning of that process, which existed, so to speak, ideally. Man does not merely alter the forms of the substance given by nature; he also embodies in that substance his conscious purpose, which determines his manner of acting like a law, and to which he must subordinate his will. Nor is this subordination a single act. Besides the exertion of the organs that perform the physical work, purposeful will, manifested in attention, is necessary throughout the whole duration of labor; and it is all the more necessary the less the labor, in its content and manner of performance, engages the worker, the less he enjoys it as the free play of his organic powers.’ > > ‘The labor process contains the following simple factors: purposive activity, or labor itself, the object of labor, and the means of labor.’

> Russian: «Труд есть прежде всего процесс, происходящий между человеком и природой, процесс, в котором человек, посредством своей деятельности, способствует обмену веществ между собой и природой, регулирует и контролирует его. По отношению к данной природной материи (Naturstoff), он сам выступает как сила природы. Он приводит в движение присущие его организму естественные его силы, руки, ноги, голову для того, чтобы присвоить себе материю в пригодной для него форме. Действуя в этом процессе на внешнюю природу и изменяя ее, он в то же время изменяет и свою собственную природу. Он развивает дремлющие в нем силы и делает себе подвластной работу этих сил. Мы не рассматриваем здесь животно-первобытных, инстинктивных форм труда. Сравнительно с тем состоянием общества, в котором рабочий выступает на товарном рынке в качестве продавца своей собственной рабочей силы, тот период, в котором труд еще не отрешился от своей первобытной инстинктивной формы, представляется временем доисторическим. Мы предполагаем в нашем рассуждении такое состояние труда, в котором он характерен исключительно для человека. Паук проделывает операции, сходные с действиями ткача, а пчела может пристыдить постройкой своих восковых ячеек любого архитектора. Но есть нечто такое, что с самого начала отличает самого плохого архитектора от самой лучшей пчелы: человек, прежде чем слепить ячейку из воска, уже построил ее в голове. В конце процесса труда получается результат, который в начале этого процесса уже существовал в представлении рабочего, существовал, так сказать, идеально. Человек не только изменяет формы вещества, данного природой; он воплощает также в этом веществе свою сознательную цель, которая, как закон, определяет его способ действия, и которой он должен подчинять свою волю. И подчинение это не является единичным актом. Помимо напряжения тех органов, которые исполняют физическую работу, во все продолжение труда необходима целесообразная воля, проявляющаяся во внимании, и она необходима тем более, чем менее труд, по своему содержанию и по способу исполнения, увлекает рабочего, чем меньше рабочий наслаждается им, как свободной игрой своих органических сил». «Процесс труда заключает в себе следующие простые мотивы: целесообразную деятельность или самый труд, предмет труда и средства труда».

[¶19] Thus labor is a manifestation of human activity; nevertheless, both labor and all the adaptations it creates are conditioned by the passive resistance of the environment: in changing the environment, the laboring subject changes itself. Its changes, however, must develop within the limits of the fundamental laws of life, for otherwise death ensues. Insofar as an organism changes in the course of its struggle with nature yet continues to exist as a living thing, it has evidently succeeded in organizing the environment, in impressing the stamp of its own organization upon it, both in the sense of coming to know it and in that of adapting itself to it or adapting it to its own needs. The subject and its environment, insofar as it is conscious of that environment, are entirely products of primordial activity; in this respect we are close to Fichte. But at none of its stages is this activity arbitrary: amounting to a striving to live, it assumes definite forms only by encountering definite resistance from the environment.

> Russian: Итак, труд есть проявление человеческой активности; тем не менее, как он, так и все приспособления, им созданные, обусловлены пассивным сопротивлением, среды: изменяя среду, трудящийся субъект изменяется сам. Его изменения, однако, должны развиваться в рамках основных законов жизни, ибо в противном случае наступает смерть. Поскольку организм в процессе борьбы с природой изменяясь продолжает существовать как живое, постольку ему удалось, очевидно, организовать среду, наложить на нее печать своей собственной организованности как в смысле опознания ее, так и в смысле приспособления себя к ней или ее к своим потребностям. Субъект и его среда, поскольку он ее сознает, суть целиком продукты первоначальной активности, в этом отношении мы близки к Фихте; но активность эта ни на одной из своих стадий не является произвольной, – сводясь к стремлению жить, она отливается в определенные формы, лишь встречая определенное сопротивление среды.

[¶20] In man, labor has a social character, whether it involves several individuals working together or a single individual working in connection with others through a natural exchange of services or the later exchange of commodities.

> Russian: У человека труд имеет социальный характер, все равно происходит ли совместная работа нескольких индивидов или работа отдельного индивида, связанного с другими естественным обменом услуг или позднейшим обменом товаров.

[¶21] The forms of cooperation, which constitute the basic forms of social life, depend on the procedures of labor and the instruments of production, and change as these change.

> Russian: Формы сотрудничества, представляющие собою основные формы общественности, зависят от приемов труда и орудий производства и меняются с их изменением.

[¶22] The various organizations of cooperation (clan communism, the patriarchal clan, the family; the tribe, the federation of tribes, the nation; the workshop, the guild, the manufactory, the factory, the trust, and so forth) constitute adaptations for maximizing the effectiveness of labor, just as individual organs and the division of functions do in the organism. Here, as there, a form has its raison d’être as long as it contributes to the growing power of labor, and hence of life. In both cases, a point is readily reached at which forms that are fully perfected, that have attained complete development and the highest degree of definiteness, while corresponding more or less ideally to the given conditions, at the same time hold back all further development and, if conditions change, prove harmful or even fatal. The organism or society must then either break the old forms or perish.[22](#note-22)

> Russian: Различные организации сотрудничества (родовой коммунизм, патриархальный род, семья; племя, федерация племен, нация; мастерская, цех, мануфактура, фабрика, трест и т. д.) представляют собою такие же приспособления для наибольшей успешности труда, как отдельные органы и разделение функций в организме. Здесь, как и там, форма имеет свой raison d'etre, покуда она содействует росту мощи труда (а следовательно и жизни). В обоих случаях легко наступает момент, когда формы, совершенно законченные, достигшие полноты развития и наивысшей определенности, являясь более или менее идеально соответствующими данным условиям, задерживают в то же время всякое дальнейшее развитие, и, в случае изменения условий, оказываются вредными или даже гибельными. Тогда организм или общество либо должны сломать старые формы, либо погибнуть.[22]

[¶23] Leaving aside the laws of the organism’s development and concentrating our attention on society, we must note the following phenomena: the driving force of progress proves to be, first, population growth, which, by threatening famine and extinction, drives people from hunting to stockbreeding, and then to agriculture and industry; second, such a driving force is the development of technique, its procedures and tools, which represents the accumulation and elaboration of the experience of labor.

> Russian: Оставляя в стороне законы развития организма и сосредоточивая свое внимание на обществе, мы должны отметить следующие явления: движущею силой прогресса оказывается, во-первых, рост населения, который, грозя голодом и вымиранием, гонит людей от охоты к скотоводству, далее к земледелию и промышленности; во-вторых, таким двигателем является развитие техники (приемов и орудий), представляющее собою накопление и разработку трудового опыта.

[¶24] Needs and the purposive organization of labor are the foundation on which a given social order is erected, an order intended to ensure the greatest power of life attainable under the given conditions. But whereas in speaking of an organism we can use the expression ‘the struggle between new reactions and rigidified forms’ only figuratively, in society we have an actual struggle. The original division into organizers of labor and those who carry it out becomes increasingly complicated and assumes ever more sharply the character of society’s division into privileged and dispossessed classes. The interests of these classes are bound up in the most direct way with the given social forms; every alteration in these forms threatens some with destruction and opens up hopes for others. The development of human society therefore takes on the characteristic features of class struggle. And since large societies gradually coalesce out of separate clans and constitute, as it were, separate organisms, each pursuing its own ends and caring for its own power, intertribal or international war naturally proves to be a phenomenon accompanying society’s development.

> Russian: Потребности и целесообразная организация труда это тот базис, на котором воздвигается данный общественный строй, долженствующий обеспечить наивысшую при данных условиях мощь жизни. Но если, говоря об организме, мы можем лишь фигурально употреблять выражение: «борьба новых реакций и застывших форм», то в обществе мы имеем подлинную борьбу. Первоначальное распадение на организаторов труда и на исполнителей все усложняется и приобретает все более резкий характер распадения общества на классы привилегированные и классы обездоленные. Интересы этих классов самым непосредственным образом связаны с данными общественными формами, всякое изменение их грозит гибелью одним, открывает надежды для других. Поэтому, развитие человеческого общества принимает характерные черты борьбы классов. А так как большие общества сливаются постепенно из отдельных родов и представляют собою как бы отдельные организмы, преследующие каждый свои цели, заботящиеся о своем могуществе, – то, естественно, сопутствующим развитию общества явлением оказывается междуплеменная или международная война.

[¶25] Labor’s original dependence on the environment does not, strictly speaking, limit its freedom as such, but merely places external obstacles in its way. The thirst for life is the free principle in the organism, and to the best of its ability it works upon the environment in its own fashion. In society, however, the results of labor prove, in the overwhelming majority of cases, not to correspond to the immediate purposes of the laboring individual. His labor enters as a part into an entire system, intersects and intertwines with the tendencies of others, produces a whole network of remote and unforeseen results, and returns to the individual in the unrecognizable form of a purely social phenomenon, as the result of labor that is collective but unorganized, with no objective conscious will at its source. The principal result of this interference of labor, this accumulation of separate acts and their transformation into an elemental force of a special kind, is man’s enslavement to the ‘economy’ that he himself has unconsciously created.

> Russian: Первоначальная зависимость труда от среды, в сущности говоря, не ограничивает его свободы, как таковой, а лишь внешним образом ставит ей препятствия. Жажда жизни – вот свободное начало в организме, и оно, насколько может, по-своему обрабатывает среду. Но в обществе результаты труда оказываются, в огромном большинстве случаев, несоответствующими прямым целям трудящегося индивида. Труд его входит как часть в целую систему, пересекается и сплетается с тенденциями других, порождает целую сеть отдаленных и непредвиденных результатов и возвращается к индивиду в неузнаваемой форме чисто социального явления, в форме результата труда коллективного, но не организованного, не имеющего в своем истоке никакой объективной сознательной воли. Главнейшим результатом этой интерференции труда, этого накопления отдельных актов и превращения их в особого рода стихию, является рабство человека перед им же бессознательно созданной «экономикой».

[¶26] Human labor is collective; it cannot be encompassed by the consciousness of an individual worker. For man to be free, for the results to correspond fully to his purposes, collective consciousness and collective will must be organized.

> Russian: Труд человеческий коллективен, он не может быть охвачен сознанием отдельного труженика. Для того, чтобы человек был свободен, для того, чтобы результаты вполне соответствовали его целям, необходима организация коллективного сознания, коллективной воли.

[¶27] The primitive clan met this need to some extent, but only because labor was extremely elementary and life uniform. At higher stages of development, organizers, aristocrats of various kinds, became the representatives of such a collective will. Quite apart from the fact that they almost never managed to regulate the entire stream of social labor, we must also remember that their freedom was founded on the enslavement of the majority, that their purposes were determined far more by the interests of their group than by those of society as a whole, and that all this made the aristocratic order both unstable and infinitely remote from the ideal of complete power and complete freedom for the human race as a whole, an ideal that adequately expresses social being as Marx understood it.

> Russian: Первобытный род соответствовал до некоторой степени этой потребности, но лишь благодаря крайней элементарности труда и однообразию жизни. На более высоких стадиях развития представителями такой коллективной воли стали организаторы – аристократы разного типа. Не говоря уже о том, что им почти никогда не удавалось целиком урегулировать поток общественного труда, надо помнить еще, что свобода их имела своей основой рабство большинства, что цели их определялись в гораздо большей мере интересами их группы, чем интересами целого общества, и что все это делало аристократический строй и неустойчивым, и бесконечно далеко отстоящим от идеала полноты мощи и полноты свободы целостного человеческого рода, – идеала, являющегося адекватным выражением общественного бытия, как понимал его Маркс.

[¶28] The thirst for life underlying labor has its natural expression in the ideal of man’s economic power. The inseparable thirst for life and thirst for freedom, which essentially coincide, can find their complete expression only in the ideal of the perfect wholeness and inner unity of the true subject of social being, the collective.

> Russian: Жажда жизни, лежащая в основе труда, естественным выражением своим имеет идеал экономического могущества человека. Нераздельная жажда жизни и жажда свободы (то и другое, в сущности, совпадает) может найти свое законченное выражение лишь в идеале совершенной целостности и внутреннего единства настоящего субъекта общественного бытия – коллектива.

[¶29] Hence the growth of humanity’s productive forces is the first task, with which a person whose thought and feeling have embraced life in its entire development cannot fail to sympathize under all circumstances. Collectivism is the second task, and only with its realization does the accumulation of power acquire its true meaning.

> Russian: Отсюда: рост производительных сил человечества, как первая задача, которой не может не сочувствовать при всех условиях человек, чья мысль и чье чувство обняли жизнь во всем ее развитии. Коллективизм является второй задачей, при чем лишь с ее осуществлением, приобретает настоящий смысл и накопление мощи.

[¶30] In the remarkable article ‘On Malthus and Ricardo’, Marx declares that the only ideal of an honest and cultivated thinker, his only criterion, can be the development of society’s productive forces, which, according to Marx, coincides with the development of the richness of human nature. From the quotations we have given from Marx’s criticism of Feuerbach, the reader will readily see what a central role the transition to collectivism plays in Marx’s worldview. We shall, however, illuminate this aspect of the matter in far greater detail.

> Russian: В замечательной статье «О Мальтусе и Рикардо» Маркс заявляет, что единственным идеалом честного и развитого мыслителя, единственным критерием его может служить развитие производительных сил общества, совпадающее, по Марксу, с развитием богатства человеческой природы. Из цитат приведенной нами Марксовской критики Фейербаха читатель без труда увидит, какую центральную роль в миросозерцании Маркса играет переход к коллективизму. Эту сторону дела, впрочем, мы осветим еще гораздо подробнее.

[¶31] Not only social forms but consciousness itself are determined by social being, that is, by labor in its development. Consciousness is thus also a social form, and an exceptionally important one. Marx might be suspected of crude materialism of the Büchner type when he says: ‘The ideal is the material that has passed through the brain.’ But with a correct understanding of the entire structure of Marx’s ideas, such a suspicion vanishes like smoke. The ideal, that is, conscious acts of every possible kind, consists of phenomena most closely connected with unconscious acts occurring both within the organism itself and outside it. Marx sees no essential difference between these two kinds of phenomena, conscious and unconscious: both are acts taking place in the same space and the same time, interconnected in one way or another. External impulses and internal stimuli apparently pass through the brain in the literal sense before becoming reactions, if those reactions are conscious. Thus, according to Marx, an ideal force is one transformed by its passage through the brain, in other words, plastically organized by this highest organ of life. Marx’s formula is reversible; with equal justification we may say: what we call material, when organized in the brain, acquires in our eyes the character of the ideal; and conversely, what we call ideal is, in its disorganized form, material. Marx contrasts the material and the ideal not as passive and active, necessary and free, measurable and immeasurable, earthly and heavenly, and so forth, but as different stages in the organization of the same elements.

> Russian: Не только социальные формы определяются социальным бытием, т. е. трудом в его развитии, но и само сознание. Сознание есть таким образом также социальная и в высшей степени важная форма. Можно заподозрить Маркса в грубом материализме Бюхнеровского типа, когда он говорит: «Идеальное есть материальное, прошедшее через мозг». Но, при верном понимании всего строя идей Маркса, такое подозрение рассеивается, как дым. Идеальное, т. е. всевозможные сознательные акты, суть явления, теснейшим образом связанные с актами бессознательными, имеющими место как в пределах самого организма, так и за его пределами. Маркс не видит существенной разницы между теми и другими явлениями (сознательными и бессознательными): и то и другое – акты, происходящие в том же пространстве и в том же времени, так или иначе взаимно связанные. Внешние импульсы и внутренние раздражения, по-видимому в буквальном смысле, проходят через мозг, прежде чем стать реакциями, если реакции эти сознательны. Итак, идеальной силой, по Марксу, является такая, которая преображена своим прохождением через мозг, другими словами пластически организована этим высшим органом жизни. Формула Маркса обратима; с равным правом мы говорим: то, что мы называем материальным, будучи организовано в мозгу, приобретает в наших глазах характер идеального; и наоборот, то, что мы называем идеальным, в дезорганизованном виде есть материальное. Материальное и идеальное противопоставляются друг другу Марксом не как пассивное и активное, необходимое и свободное, измеримое и неизмеримое, земное и небесное и т. п., а как разные стадии организованности тех же элементов.

[¶32] In making consciousness dependent on social being, Marx by no means intended to say that it follows the latter slavishly, as it were, adding nothing to it and exercising no reciprocal influence. Consciousness is the organized experience of labor, increasingly transformed, as labor grows, into a mighty force organizing it. Consciousness arose from labor and has no meaning outside it; it is a form of the organization of labor, essentially necessary to its progress. If Marx also asserts that being is not determined by consciousness, this expression has two meanings. First, not only Hegel but even the Left Hegelians believed that the determinations of being could be logically deduced from the laws of consciousness, and also, in Bruno Bauer’s case, that overcoming particular categories of objective being in thought, in abstraction, was already equivalent to overcoming them in practice. Marx, differing sharply from them here, points out, on the contrary, that the consciousness of a given nation, epoch, and so forth can be deduced from the economic being of that nation or epoch, that consciousness in general is unintelligible outside being and, moreover, powerless without a connection to practice. Second, revolutionary subjectivists believed that the conscious will of a certain group, whether heroes, critically thinking individuals, or even an enlightened sovereign or millionaire, could abruptly change the course of events and authoritatively impose particular forms upon social being. Recognizing the enormous fragmentation of human society and the dominion over it of elemental forces both natural and social, Marx acknowledged the powerlessness of an individual or group that opposed its will to the spontaneously unfolding movement of the still unorganized labor of all humanity.

> Russian: Делая сознание зависимым от общественного бытия, Маркс отнюдь не хотел сказать, что оно как бы рабски следует за сим последним, ничего к нему не прибавляет, никакого обратного влияния не имея. Сознание есть организованный трудовой опыт, с ростом труда все более превращающийся в могучую организующую его силу. Сознание возникло из труда и вне его не имеет смысла; это есть форма организации труда, существенно необходимая для его прогресса. Если Маркс рядом с этим утверждает, что бытие не определяется сознанием, то это выражение имеет два смысла: во-первых, не только Гегель, но даже и левые гегелианцы полагали, что определения бытия могут быть логически выведены из законов сознания, а также (Бруно Бауэр), что преодоление мыслию, в абстракции, тех или иных категорий объективного бытия уже равносильно их практическому преодолению. – Маркс, резко расходясь с ними в этом случае, указывает, наоборот, что сознание данной нации, эпохи и т. д. может быть выведено из экономического бытия этой нации или эпохи, что сознание вообще непонятно вне бытия и притом бессильно вне связи с практикой. Во-вторых, революционные субъективисты полагали, что сознательная воля известной группы (героев, критически мыслящих личностей, а то просвещенного государя, или миллионера) может резко изменить ход событий и властно придать общественному бытию те или другие формы. Маркс, констатируя огромную разорванность человеческого общества и власть над ним не только стихий природы, но и общественных стихий, признавал бессилие личности или группы, противопоставляющей свою волю стихийно совершающемуся движению неорганизованного еще всечеловеческого труда.

[¶33] Such is the rich meaning contained in Marx’s famous formula. Anyone who reads into it materialism of the Le Dantec type, the idea of the eternal impotence of conscious will in the face of elemental forces, is profoundly mistaken. On the contrary, the growth of this will’s organization and, with it, its power, its transformation from the disconnected tendencies of isolated and powerless individuals into a harmonious stream of collective energy, rational and victorious through and through: this is the soul of Marx’s philosophy.

> Russian: Таков богатый смысл, вложенный в знаменитую формулу Маркса. Глубоко заблуждается тот, кто вкладывает в нее материализм Ледантековского типа, идею о вечном бессилии сознательной воли перед лицом стихий. Наоборот, рост организованности и вместе с тем мощи этой воли, превращение ее из разорванных тенденций изолированных и немощных личностей в гармоничный поток коллективной энергии, насквозь разумной и победоносной – это душа философии Маркса.

[¶34] Marx by no means set himself the task of justifying the world. For him, the point was not to give the world a consoling interpretation, but actively to adapt it to human needs. Without yet entering into an evaluation of human subjectivism, that is, the human ideal, we can, following Marx, say one thing: nature does not correspond to this ideal and approaches such correspondence, relatively and piecemeal, only through labor. Marx encompassed humanity’s history in this formula: man’s struggle with nature, the practical remaking of the world. This process cannot be conceived as the struggle of a being already fully formed from the outset; on the contrary, in the very course of the struggle and together with its successes, man organizes and purifies himself and his ideal. At the same time, he gains an increasingly clear conception of the properties of the principle hostile to him, the elemental environment.

> Russian: Маркс отнюдь не задавался целями мирооправдания. Для него дело заключалось не в том, чтобы утешительно интерпретировать мир, а в том, чтобы активно приспособить его к потребностям человека. Не входя пока в оценку человеческого субъективизма, т. е. человеческого идеала, мы, следуя Марксу, можем сказать одно: природа этому идеалу не соответствует и, относительно и по частям, приближается к такому соответствию лишь путем труда. Маркс и охватил историю человечества этой формулой: борьба человека с природой, практическое переделывание мира. Этот процесс нельзя представлять себе как борьбу с самого начала уже законченного существа; напротив, в самом ходе борьбы и вместе с ее успехами, человек организует и очищает себя и свой идеал. Он все яснее представляет в то же время свойства враждебного ему начала – стихийной среды.

[¶35] But if a person remains at the individual standpoint, confined within the limits of individual existence, then, on losing his illusions about the rationality and benevolence of someone who stands behind the environment and commands it, or about those qualities in the environment itself, on losing his faith in the fable of a world beyond in which the moral absurdities of this world are corrected, he is left utterly inconsolable. For history proceeds, and will long continue to proceed, amid blood and tears. No one is able to alter this state of things: one must either accept the struggle in all its cruelty, advance toward man’s victory over the bones of individuals and oneself leave one’s bones in the wilderness that still separates us from the promised land, or else stand aside in noble-minded detachment, wash one’s hands, hysterically implore that the struggle cease, and in general adopt some position that remains ‘idle chatter’ even when it is the exact opposite of ‘jubilation’.

> Russian: Но оставаясь на индивидуальной точке зрения, ограничиваясь рамками индивидуального бытия, человек, теряя иллюзии о разумности и благостности кого-то, стоящего за средою и повелевающего ею, или самой среды, теряя веру в сказку о потустороннем мире, в котором исправляются моральные нелепости мира посюстороннего, – остается совершенно безутешным. Ибо история совершается и еще долго будет совершаться среди крови и слез. Изменить это положение вещей никто не в состоянии: надо либо принять борьбу со всей ее жестокостью, итти к победе человека по костям индивидуумов и самому лечь костьми в пустыне, отделяющей нас еще от обетованной земли, либо прекраснодушно отойти в сторону, умыть руки, истерически умолять прекратить борьбу, вообще занять какую-нибудь позицию, которая остается «праздноболтанием» далее в том случае, когда представляет полную противоположность «ликованию».

[¶36] In the article on Malthus and Ricardo which I have already quoted, Marx teaches us that the struggle constituting the essence of history is waged by the Species, while the individual must accept this struggle willingly or unwillingly… We may say: ‘Genus volentem ducit, nolentem trahit. The species leads those who go willingly, and drags those who resist.’ The conscious individual identifies his purposes with those of the species. Marx himself was such an individual.

> Russian: Маркс учит нас уже цитированной мною статьею о Мальтусе и Рикардо, что борьбу, составляющую суть истории, ведет Вид, индивид же должен принять эту борьбу волей или неволей… Мы можем сказать: «Genus volentem ducit, nolentem trahit. Род того, кто идет добровольно, ведет, а сопротивляющихся тащит». Сознательный индивид отожествляет свои цели с целями вида. Таким индивидом был сам Маркс.

[¶37] Let us remind the reader here of the quotation from his letter.

> Russian: Напомним здесь читателю цитату из его письма.

[¶38] Like the awareness of being part of a developing collective, the feeling of being so is the disposition that, as an emotion, displaces every religious feeling and takes its place. An individual forced to choose between nihilism and the consolations of faith will readily incline toward the latter even at a high stage of development. The ground for the old form of religion will be destroyed only when the individual returns to the bosom of the collective. Here is what Marx writes about this in his early but remarkable work, ‘A Contribution to the Critique of Hegel’s Philosophy of Right’:

> Russian: Подобно сознанию чувствование себя частью развивающегося коллектива есть то настроение, которое вытесняет, как эмоция, всякое религиозное чувство и заменяет его. Индивид, принужденный выбирать между нигилизмом и утешениями веры, даже на высокой стадии развития легко склонится к последней. Почва для старой формы религии будет уничтожена лишь тогда, когда личность вернется на лоно коллектива. Вот что пишет об этом Маркс в своей ранней, но замечательной работе – «К критике философии права Гегеля»:

[¶39] > ‘The members of the political state are religious because of the dualism between individual life and the life of the species, between the life of civil society and political life; religious insofar as man regards the life of the state, which lies beyond his actual individuality, as his true life; religious insofar as religion is the spirit of bourgeois society, the expression of man’s separation and estrangement from man. Political democracy is Christian insofar as man, not man in general but every man, is regarded in it as the sovereign, the supreme being; moreover, this is man in his uncultivated, unsocial form, in his contingent form of existence, man as he is in life, man as he has been corrupted by the whole organization of our society, lost, estranged from himself, surrendered to the rule of inhuman forces and elements; in short, man who is not yet truly a species-being.’ ‘Only when the actual individual man takes back into himself (in sich zurucknimmt) the abstract citizen of the state and, as an individual man, becomes a species-being in his individual position, his individual labor, and his empirical life; only when man has recognized and organized his forces propres[23](#note-23) as social forces and therefore no longer separates social forces from himself in the form of political power; only then will human emancipation be accomplished.’

> Russian: «Члены политического государства религиозны вследствие дуализма между индивидуальной и родовой жизнью, между жизнью гражданского общества и политической жизнью, религиозны, поскольку человек относится к государственной жизни, являющейся потусторонней для его действительной индивидуальности, как к своей истинной жизни, религиозны, поскольку религия есть дух буржуазного общества, выражение отделения и удаления человека от человека. Политическая демократия является христианской, поскольку в ней человек – не человек вообще, но каждый человек, – считается суверенным, высшим существом, притом человек в своем некультивированном, несоциальном виде, в случайной форме существования, человек, как он есть в жизни, человек, как он испорчен всей организацией нашего общества, потерян, отрешен от самого себя, отдан господству нечеловеческих стихий и элементов, словом, – человек, который еще не есть действительно родовое существо». «Лишь когда действительный индивидуальный человек вберет в себя (in sich zurucknimmt) абстрактного государственного гражданина и, как индивидуальный человек, в своем индивидуальном положении, в своем индивидуальном труде, в своей эмпирической жизни станет родовым существом, лишь когда человек свои forces propres[23] познал и организовал как силы общественные, и потому уже не отделяет общественных сил от себя в виде политической силы, – лишь тогда совершится человеческая эмансипация».

[¶40] Human emancipation thus has, in its outward aspect, the character of a revolution in man’s self-consciousness. The philistine mentality knows only two forms of such self-knowledge: first, the center of gravity lies in God, and man, so to speak, revolves around him, the old religious self-knowledge, geocentrism; second, the ‘I’ is the center, and the whole world revolves around it, egocentrism. The proletariat brings with it an entirely new form of self-knowledge: the Species, the collective, is the center; the individual revolves around it but feels his fundamental unity with it. This is anthropocentrism, equally distant from both the preceding standpoints.

> Russian: Человеческая эмансипация с внешней стороны имеет, таким образом, характер переворота в самосознании человека. Мещанство знает лишь две формы такого самопознания: во-первых, центр тяжести в боге, человек, так сказать, вращается вокруг него, – старое религиозное самопознание, геоцентризм; во-вторых, центром является «я», весь мир вращается вокруг него, эгоцентризм. Пролетариат несет с собой совершенно новую форму самопознания: центром является Вид, коллектив, личность вращается вокруг него, но чувствует свое коренное единство с ним; это антропоцентризм, одинаково далекий от обеих предыдущих точек зрения.

[¶41] If, in its outward aspect, man’s emancipation is a revolution in his self-knowledge, its inner driving force, the foundation that makes such a revolution and the very possibility of fully realized collectivism possible, is the growth of labor. Marx gives a picture of the gradual liberation from religion on the following famous page of Capital:

> Russian: Если с внешней стороны эмансипация человека есть переворот в его самопознании, то внутренней пружиной, основой, которая обусловливает собою возможность подобного переворота и самую возможность законченного коллективизма, является рост труда. Картину постепенного освобождения от религии Маркс дает в следующей знаменитой странице «Капитала»:

[¶42] > ‘For a society of commodity producers whose social relation of production consists in their treating their products as commodities, that is, as values, and in this material form relating their private labors to one another as equal human labor, Christianity, with its cult of abstract man, is the most suitable religion, especially Christianity in its bourgeois forms, Protestantism, deism, and so forth. In the ancient Asiatic, classical, and similar systems of production, the transformation of the product into a commodity, and consequently man’s existence as a commodity producer, plays a subordinate role, which, however, becomes more significant the closer the given society approaches its decline. Genuine trading peoples exist only in the cracks of the ancient world, like the gods of Epicurus or like the Jews in the pores of the Polish people. Ancient social organizations of production are much simpler and more transparent than the bourgeois one, but they rest either on the immaturity of the human individual, who has not yet severed the umbilical cord connecting him to his blood relations, or on relations of direct domination on the one side and slavery on the other. The existence of such organizations is determined by the low stage of development of the productive forces of labor and the corresponding limitation and narrowness of people’s relations in the sphere of material life, and therefore of their relations with one another and with nature. This real narrowness is reflected in the realm of ideas in the ancient religions of nature and of peoples. The religious reflection of the real world can disappear altogether only when the conditions of people’s practical everyday life daily present them with entirely clear and rational relations between one person and another and between people and nature. The social process of life, that is, the material process of production, will cast off its mystical veil only when, as the product of freely associated people, it comes under their conscious and planned control. But this requires a material foundation of society, or a set of material conditions of its existence, which are themselves only the natural product of a long and painful historical development.’

> Russian: «Для общества товаропроизводителей, общественное производственное отношение, которого заключается в том, что они относятся к своим продуктам, как к товарам, т. е. как к ценностям, и в этой вещной форме относят одну к другой свои частные работы, как одинаковый человеческий труд, – для такого общества христианство с его культом абстрактного человека, особенно христианство в его буржуазной форме – протестантизме, деизме и т. д. – представляет самую подходящую религию. В древне-азиатских, античных и т. п. системах производства, превращение продукта в товар, а следовательно – и существование человека в виде товаропроизводителя играет второстепенную роль, которая, однако, становится тем значительнее, чем более данное общество приближается к своему упадку. Настоящие торговые народы существуют лишь в трещинах древнего мира, как боги Эпикура или как евреи в порах польского народа. Древние общественные производственные организации гораздо проще и прозрачнее буржуазной, но они покоятся либо на незрелости человеческой личности, которая еще не оторвалась от пуповины, связывающей ее с близкими по крови, либо на отношениях непосредственного господства с одной стороны и рабства – с другой. Существование таких организаций определяется низкой ступенью развития производительных сил труда и соответственной ограниченностью и узостью отношений людей в сфере материальной жизни, а потому – и их отношений между собой и к природе. Эта реальная узость отражается идеально – в древних естественных и народных религиях. Религиозное отражение реального мира может вообще исчезнуть лишь тогда, когда условия практической будничной жизни людей будут каждодневно представлять им вполне ясные и разумные отношения человека к человеку и к природе. Общественный процесс жизни, т. е. материальный процесс производства, лишь тогда сбросит с себя мистическое покрывало, когда он, как продукт свободно соединившихся людей, станет под их сознательный и планомерный контроль. Но для этого требуется такая материальная основа общества или такой ряд материальных условий его существования, которые, в свою очередь, являются лишь естественным продуктом долгого и мучительного исторического развития».

[¶43] If we ask ourselves what fundamental motive drives the conscious Marxist socialist in his often arduous and self-sacrificing activity, we shall receive a perfectly definite answer.

> Russian: Если мы спросим себя, каков основной мотив, движущий сознательным социалистом-марксистом в его зачастую тяжелой и самоотверженной деятельности, – то мы получим вполне определенный ответ.

[¶44] It is not immediate need. Immediate need may lead to a striving to escape an oppressed condition by any means whatever, and, when success is recognized as utterly impossible, to purely anarchic protest, destruction, and so forth. The planned struggle of the working class is precisely a class struggle, full of personal sacrifices for the sake of common success, unfolding through successive generations. Consequently, it is not personal need but the consciousness of the oppressed condition of an entire class, not personal advantages but class objectives, that constitutes the soul of the conscious workers’ movement. Destructive anarchism and reformism are diseases of the workers’ movement, its deviations toward individualism and shallow realism, away from practical class idealism; for we are far more entitled to speak of class idealism than of class egoism, an internally contradictory expression.

> Russian: Это не непосредственная нужда. Непосредственная нужда может привести к стремлению выбиться из угнетенного положения какими бы то ни было средствами, а при сознании полной невозможности успеха к чисто анархическому протесту, разрушениям и т. д. Планомерная борьба рабочего класса представляет собою именно классовую борьбу, полную личных жертв во имя общего успеха, развертывающуюся в смене поколений. Стало быть, не личная нужда, а сознание угнетенного положения целого класса, не личные выгоды, а классовые цели – вот душа сознательного рабочего движения. Разрушительный анархизм и реформизм суть болезни рабочего движения, его уклонения в сторону индивидуализма, в сторону плоского реализма от практического классового идеализма; ибо мы гораздо более в праве говорить о классовом идеализме, чем о классовом эгоизме, – выражение внутренно противоречивое.

[¶45] Nor can hatred be the fundamental driving force. Together with need, it forms the basis of semiconscious protest: of course, it does not disappear or lose all significance with the growth of socialist consciousness, but it becomes greatly restricted, for scientific socialism mitigates the guilt of the guilty by revealing the true roots of social calamities, and blunts hatred’s agonizing sharpness by pointing with a confident gesture toward the bright future and opening paths to it.

> Russian: Не может быть основным двигателем и ненависть. Рядом с нуждою она является основой полусознательного протеста: конечно, она не исчезает, не лишается всякого значения с ростом социалистического сознания, но сильно ограничивается, ибо научный социализм ослабляет виновность виновных, указывая подлинные корни общественных бедствий, и притупляет мучительную остроту ненависти, уверенным жестом указывая на светлое будущее и открывая пути к нему.

[¶46] Pity and the thirst for justice may also play their part, but Marx takes the field most resolutely against the knights of pity and justice when, in the name of their feelings and principles, they stand in the way of economic progress. Fiat justitia – pereat progressus! Such is the cry of the noble-minded moralists. Marx would sooner say: fiat progressus – pereat justitia. This is because of his unconditional certainty that justice unsupported by enormously increased economic power is both chimerical and, if realized, pitiful. Economic progress, on the contrary, as demonstrated by the brilliant analysis and prognosis of Capital, bears within itself the most splendid form of justice and is the only road to it. Scientific socialism demands of its adherents firmness, tragic courage, and the ability to rise from the spectacle of the transitional epoch’s sufferings to the overall picture of humanity’s growth, more than tenderheartedness and pity[24](#note-24).

> Russian: Жалость и жажда справедливости также могут играть свою роль, но Маркс ополчается самым решительным образом против рыцарей жалости и справедливости, когда они, во имя своих чувств и принципов, становятся поперек дороги экономическому прогрессу. Fiat justitia – pereat progressus! – таков клич прекраснодушных моралистов. Маркс скорее сказал бы: fiat progressus – pereat justitia. И это в силу безусловной уверенности, что справедливость, не опирающаяся на выросшую в огромной степени экономическую мощь, и химерична и, в случае осуществления своего, жалка. Экономический же прогресс, наоборот, как доказано блестящим анализом и прогнозом «Капитала», несет в недрах своих самую блестящую форму справедливости и является единственным путем к ней. Научный социализм требует от своих адептов больше твердости, трагического мужества, уменья восходить от картины страданий переходной эпохи к общей картине роста человечества, чем мягкосердечия и жалостливости[24].

[¶47] Thus the conscious socialist’s fundamental motive is the idealism of the Species, closely connected with the class idealism mentioned above. Here it is appropriate to recall once more Lassalle’s words that the workers must

> Russian: Таким образом основным мотивом сознательного социалиста является идеализм Вида, тесно связанный с вышеупомянутым классовым идеализмом. Здесь уместно еще раз вспомнить слова Лассаля о том, что рабочие должны

[¶48] > ‘raise the principle of their class to the height of the principle of their age, make their idea the guiding idea of the whole of society, and thereby transform that society in their own image and likeness.’ ‘Workers!’ Lassalle exclaims, ‘the lofty, world-historical honor of your calling must fill all your thoughts.’

> Russian: «поднять принцип своего класса до высоты принципа своего века, свою идею сделать руководящей идеей всего общества и, таким образом, преобразовать это общество, по своему образу и подобию». «Рабочие! – восклицает Лассаль, – высокая всемирно-историческая честь вашего назначения должна охватить все ваши мысли».

[¶49] * * *

> Russian: * * *

[¶50] As for the very material upon which social consciousness begins to work, that is, the picture that sociology receives from the hands of zoology, this too is the given organism’s perception of the world. All its organs, including its sense organs, are, to use Marx’s expression, ‘crystallized labor’, reactions materialized, so to speak. From the very beginning to the very end, the world for a living being, insofar as that being is conscious of it, is the product of its activity.

> Russian: Что касается самого материала, над которым начинает работать общественное сознание, т. е. той картины, которую социология получает из рук зоологии, – то и она есть мировосприятие данного организма, все органы которого, в том числе и органы чувств, представляют собою, употребляя Марксовское выражение, «кристаллизованный труд», так сказать, материализовавшиеся реакции. С самого начала до самого конца мир для живого существа, поскольку он им сознается, – есть продукт его деятельности.

[¶51] Yes, we are told, but this is not the real world; it is a world of hieroglyphs, a reflection of the world in the head. Such was not Marx’s thought: he demands that ‘reality, the objective world’ be considered in the form of practice. He distinguishes it completely from the ‘inner’ world, and praises Feuerbach’s approach to the truth in these words:

> Russian: Да, говорят нам, но это ведь не реальный мир, это мир гиероглифов, это отражение мира в голове. Не такова была мысль Маркса: он требует, чтобы в форме практики рассматривались «действительность, предметный мир». Он совершенно отличает его от «внутреннего» мира, и хвалит Фейербаха за приближение к истине в таких словах:

[¶52] > ‘Feuerbach wishes to deal with concrete objects of reality, distinct from objects that exist only in our thoughts.’

> Russian: «Фейербах хочет иметь дело с конкретными объектами действительности, отличными от объектов, существующих лишь в наших мыслях».

[¶53] Thus the world as practice is the objective world, is reality.

> Russian: Итак, мир как практика есть мир предметный, есть действительность.

[¶54] But here accusations of social illusionism arise. Arturo Labriola reproaches Marx for this in his book Marx as Economist and Socialist.

> Russian: Но тут подымаются упреки в социальном иллюзионизме. Артур Лабриола в своей книге «Маркс как экономист и социалист» упрекает в этом Маркса.

[¶55] The picture of the world in each given epoch is a distinctive reflection of the state of society itself. Does that mean a social illusion? If no other reality exists apart from this illusion, then Marx is evidently a social idealist. Plekhanov avoids this dilemma through two assertions:

> Russian: Картина мира в каждую данную эпоху есть своеобразное отражение состояния самого общества. Значит – социальная иллюзия? Если помимо этой иллюзии не существует никакой другой действительности, то Маркс, очевидно, социал-идеалист. Плеханов избегает этой дилеммы двумя утверждениями:

[¶56] 1) Beyond the world we know there is a world of things-in-themselves. These things-in-themselves, reflected in us in a distinctive fashion, constitute our world, which is thus in a certain relation to genuine reality; in knowing the world of reflections and acting upon them, we indirectly know the thing-in-itself and act upon it. To prove this proposition, Plekhanov manufactured a quotation for himself. In the second thesis on Feuerbach, Marx wrote:

> Russian: 1) За пределами познаваемого нами мира имеется мир вещей в себе. Эти вещи в себе, своеобразно отражаясь в нас, и составляют наш мир, который находится, таким образом, в известной связи с подлинной действительностью; познавая мир отражений и действуя на них, мы косвенно познаем вещь в себе и действуем на нее. Для доказательства этого положения Плеханов создал себе цитату. Во втором примечании к Фейербаху Маркс написал:

[¶57] > ‘In der Praxis muss der Mensch die Wahrheit, d. h. die Wirklichkeit und Macht, die Diesseitigkeit seines Denkens beweisen.’

> Russian: «In der Praxis muss der Mensch die Wahrheit, d. h. die Wirklichkeit und Macht, die Diesseitigkeit seines Denkens beweisen».

[¶58] In translation: ‘Through practice, man must prove the truth, that is, the genuineness and power, of his thought, its this-worldliness.’ But in Plekhanov’s version (Engels, Ludwig Feuerbach, translated by G. V. Plekhanov, Lvovich edition, 1906, pp. 90–91), this became:

> Russian: В переводе: «практикой должен доказать человек истинность, т. е. доподлинность и мощь своего мышления, его посюсторонность». У Плеханова же (Энгельс, Людвиг Фейербах. Перевод Г. В. Плеханова. Изд. Львовича, 1906 г., стр. 90–91) вышло:

[¶59] > ‘Through practice, man must prove the truth of his thought, that is, prove that it has real force and does not stop on this side of phenomena.’

> Russian: «Практикой должен доказать человек истину своего мышления, т. е. доказать, что оно имеет действительную силу и не останавливается по сю сторону явлений».

[¶60] Thus, in order to confirm Plekhanov’s otherworldly ideas, Marx is forced to say in Russian the opposite of what he said in German.

> Russian: Таким образом Маркс, чтобы подтвердить потусторонние идеи Плеханова, вынужден по-русски говорить противоположное тому, что он сказал по-немецки.

[¶61] 2) Plekhanov’s second proposition, intended to save Marx from idealism, is formulated quite distinctly in the following words:

> Russian: 2) Второе положение Плеханова, долженствующее спасти Маркса от идеализма, вполне отчетливо формулировано в следующих словах:

[¶62] > ‘His contradiction with the mercantilists led Hume to a mistaken view of money. But the movement of social life, and consequently of human thought, did not stop at the point it had reached in Hume’s time. It placed us in “contradiction” with Hume, and this contradiction resulted in a correct view of money. And this correct view, the result of an all-sided consideration of reality, is already an objective truth that no further contradictions will eliminate. Even the author of the notes on Mill said with enthusiasm: > > What life has once made ours, > Fate has no power to take away. > > Applied to knowledge, this is unconditionally true. No fate can now take from us either Copernicus’s discoveries, the discovery of the transformation of energy, the discovery of the mutability of species, or Marx’s brilliant discoveries. > > But surely human thought will not stop at what you call Marx’s discovery or discoveries? Of course not! It will make new discoveries that will supplement and confirm this theory of Marx’s, just as new discoveries in astronomy supplemented and confirmed Copernicus’s discovery.’

> Russian: «Противоречие с меркантилистами привело Юма к ошибочному взгляду на деньги. Но движение общественной жизни, а следовательно и человеческой мысли, не остановилось на точке, которой оно достигло во времена Юма. Оно поставило нас в „противоречие“ с Юмом, и это противоречие дало в результате правильный взгляд на деньги. И этот правильный взгляд, результат всестороннего рассмотрения действительности, есть уже объективная истина, которой не устранят никакие дальнейшие противоречия. Еще автор примечаний к Миллю с одушевлением говорил: То, что жизнью взято раз, Не в силах рок отнять у нас. В применении к знанию это безусловно верно. Никакой рок не в силах теперь отнять у нас ни открытий Коперника, ни открытия превращения энергии, ни открытия изменяемости видов, ни гениальных открытий Маркса. – Но ведь не остановится же человеческая мысль на том, что вы называете открытием или открытиями Маркса? Конечно, нет! Она будет делать новые открытия, которые будут дополнять и подтверждать эту теорию Маркса, как новые открытия в астрономии дополняли и подтверждали открытие Коперника».

[¶63] Neither of Plekhanov’s propositions accords with Marx’s views. Both Marx and Engels fought most resolutely against dogmatism and against all truths established once and for all. In the face of modern science, developing in so revolutionary a fashion, Plekhanov’s attempts to cling to something given once and for all seem simply pitiful, unworthy of a proletarian thinker.

> Russian: Ни то, ни другое положение Плеханова не соответствует взглядам Маркса. Как Маркс, так и Энгельс самым решительным образом боролись с догматизмом и со всякими, раз навсегда установленными истинами. Перед лицом же современной, столь революционно развертывающейся, науки стремления Плеханова уцепиться за что-нибудь раз навсегда данное кажутся просто жалкими, недостойными пролетарского мыслителя.

[¶64] As is already apparent from the lines of the first thesis that we have quoted, for Marx ‘reality’ and the world ‘perceived by the external senses’ coincide. There is not a word about things-in-themselves. The reality (Wirklichkeit) of cognition and its this-worldliness (Diesseitigkeit) likewise coincide. The human picture of the world will forever grow and change, and yet Marx is by no means a social illusionist, as Labriola thinks.

> Russian: Как видно уже из приведенных нами строк первого примечания, для Маркса «действительность» и мир «воспринимаемый внешними чувствами» совпадают. Нет ни звука о вещах в себе. Wirklichkeit познания и его Diesseitigkeit также совпадают. Человеческая картина мира вечно будет расти и изменяться, и при всем том Маркс вовсе не социальный иллюзионист, как думает Лабриола.

[¶65] Marx by no means thinks that labor creates the world out of nothing, or that it is absolutely free in its creative act. On the contrary, the subject exists in a resistant and formidable environment. We are entitled to suppose that this environment, of which the subject of consciousness and labor itself forms a wholly distinctive part, is infinitely varied; but the subject singles out from it only those elements that affect its vital interests in one way or another. To the rest it is necessarily indifferent; the rest it necessarily ignores, and for it this is equivalent to nonbeing. Only at very late stages of development, with the rapid growth of the sphere of consciousness, does the unknown and even that of which we are unaware cease to be equivalent to nonbeing: in our eyes it is now potential being. When it becomes connected, even by the slenderest thread, with what already exists for us, we shall discover paths to it, and it will enter the world of reality.

> Russian: Маркс вовсе не думает, чтобы труд создавал мир из ничего, и чтобы в своем творческом акте он был абсолютно свободен. Наоборот, субъект существует в среде, сопротивляющейся и грозной. Мы вправе предположить, что среда эта, совершенно своеобразной частью которой является сам субъект сознания и труда, – бесконечно многообразна; но субъект выделяет из нее лишь те элементы, которые так или иначе затрагивают его жизненные интересы, к остальному он фатально равнодушен, остальное он фатально игнорирует, оно равно для него небытию. Лишь на очень поздних ступенях развития, при быстром росте области сознания, непознанное и даже неосознанное перестает, быть равным небытию, – в наших глазах это уже потенциальное бытие: когда оно свяжется хотя бы самой тонкой связью с тем, что уже существует для нас, – мы откроем пути к нему, и оно войдет в мир действительности.

[¶66] The ‘world’ of one epoch does not resemble that of another, but each time it is considered real, for it constitutes an organization of experience that more or less answers the needs of the given time. If labor grows, the organization of experience also proves richer and more coherent. There are no limits to this movement!

> Russian: «Мир» разных эпох не похож один на другой, но каждый раз считается действительным, ибо представляет из себя организацию опыта, более или менее отвечающую потребностям данного времени. Если труд растет, то и организация опыта оказывается богаче и стройнее. Пределов этому движению нет!

[¶67] Practice thus limits man; the fundamental activity of his nature makes it absolutely impossible for him to go beyond certain limits circumscribed by his vital instinct. But his world is no illusion. First, he is himself part of the world; second, the elements of his experience must be essentially homogeneous with the elements of the world of which he is unaware, since the world he has come to know is like a lighted circle in the dark; third, the organization he gives these elements for his practical purposes, his truths, theories, laws, and hypotheses, although they reflect no objective reality, since a subsequent epoch will inevitably destroy them and replace them with others, are nevertheless not illusory, for their practical applicability and their undeniable usefulness, palpable in practice, show that they are the most perfect adaptations or instruments of labor available at the given time.

> Russian: Практика ограничивает, таким образом, человека, коренная активность его природы делает для него абсолютно невозможным выйти за известные пределы, очерченные его жизненным инстинктом. Но его мир не есть иллюзия. Во-первых, он сам есть часть мира, во-вторых, элементы его опыта должны быть существенно однородны с элементами мира неосознанного, так как познанный им мир есть как бы освещенный кружок в темноте; в-третьих, та организация этих элементов, которую он придает им в своих практических целях, его истины, теории, законы, гипотезы, хотя и не отражают никакой объективной действительности, ибо последующая эпоха непременно разрушит их и заменит другими, – не иллюзорны, однако, ибо практическая их применимость, несомненная, на практике ощутимая, полезность их показывает, что они суть наиболее совершенные для данного времени приспособления или орудия труда.

[¶68] If practice, as it were, limits man, concentrating all his attention on particular aspects of the infinitely rich world and compelling him to construct practically useful worldviews, theories as instruments rather than theories as reflections, it is also practice that attests to the truth or falsity of these theories, with the true one proving to be that which, under the given conditions, yields the greatest results per unit of energy expended.

> Russian: Если практика как бы ограничивает человека, сосредоточивая все его внимание на определенных сторонах бесконечно богатого мира и заставляя ее конструировать практически полезные миросозерцания, теории орудия, а не теории отражения, то практика же и свидетельствует об истинности или ложности этих теорий, при чем истиной оказывается та, которая при данных условиях дает наибольшие результаты на единицу затраченной силы.

[¶69] > ‘The dispute over the reality or unreality of thought that isolates itself from practice is a purely scholastic question,’ says Marx himself.

> Russian: «Спор же о действительности или недействительности мышления, изолирующегося от практики, есть чисто схоластический вопрос», – говорит сам Маркс.

[¶70] Thus practice 1) generates cognition, 2) concentrates and limits it, and 3) tests it.

> Russian: Итак: практика 1) порождает познание, 2) концентрирует и ограничивает его, 3) проверяет его.

[¶71] This, however, is not all: ‘The philosophers have merely explained the world in one way or another; the point, however, is to change it.’ Indeed, practice plays a fourth and most genuine role: it completes the edifice of the world, it creates, gradually bringing an ever wider range of phenomena into harmony, subjecting them to the sovereign center of the world, the human collective.

> Russian: Это однако не все: «Философы лишь объяснили мир так или иначе; но дело заключается в том, чтобы изменить его». Действительно, практика играет еще четвертую, самую подлинную роль, она завершает мироздание, она творит, постепенно приводя в гармонию все более широкий круг явлений, покоряя его царственному центру мира – человеческому коллективу.

[¶72] Reality is creation; cognition is always its servant, whether it wishes to be or not. It always does its master’s will; it never escapes its power, even when it rebels.

> Russian: Действительность есть творчество; познание всегда его слуга, хочет оно того или нет, оно всегда творит волю своего хозяина, оно никогда не выходит из его власти, даже когда бунтует.

[¶73] Thus we have:

> Russian: Таким образом мы имеем:

[¶74] 1) An unknown environment, which moreover cannot be known exhaustively and in an adequate form, not because it is an inaccessible thing-in-itself, but because it constitutes an inexhaustible infinity of relations;[25](#note-25)

> Russian: 1) непознанную среду, притом не могущую быть познанной до конца и в адекватной форме, не потому, чтобы она была недоступной вещью в себе, а потому, что она представляет собою неисчерпаемую бесконечность отношений;[25]

[¶75] 2) A living subject, as the pure striving to live, maintaining itself in the environment through labor and coming to know that environment in practice. At the present stage of development, the real subject of life, labor, and cognition is the disorganized collective; hence the torment of this stage and the yearning now for complete individualism, now for fully realized collectivism.

> Russian: 2) живой субъект, как чистое стремление жить, отстаивающий себя в среде путем труда, практически познающий среду. На нынешней стадии развития реальным субъектом жизни, труда и познания является дезорганизованный коллектив, отсюда мучительность этой стадии и тоска то по полному индивидуализму, то по законченному коллективизму.

[¶76] 3) Experience as the result of the subject’s contact with the environment through labor; the organization of this experience, first physiological, then social-psychological; and, as the result of this organization, the human picture of the world, gradually expanding, growing more complex, and becoming clearer.

> Russian: 3) Опыт, как результат трудового соприкосновения субъекта со средою; организация этого опыта, сперва физиологическая, потом социально-психологическая, и как результат этой организации – человеческая картина мира, постепенно расширяющаяся, усложняющаяся и уясняющаяся.

[¶77] 4) The organization of cooperation, relying ever more consciously on organized experience, and, as the result of this organization, the creative reorganization of the world, the expansion of the bright island of life, consciousness, and happiness amid a chaos of phenomena immeasurable in breadth and depth.

> Russian: 4) Организация сотрудничества, все более сознательно опирающаяся на организованный опыт, и как результат этой организации – творческая реорганизация мира, расширение светлого острова жизни, сознательности и счастья среди вширь и вглубь неизмеримого хаоса явлений.

[¶78] Marx is irreligious in the highest degree: not only does he have absolutely no need of extra-human guarantees for the victory of good, but he seeks no support whatever outside man. Marx cannot be a cosmist, for to him the world of reality is only human practice, as we have already seen; beyond human reality lies the bottomless unknown, about which we can say absolutely nothing, either good or bad, without falling into unstable metaphysics.

> Russian: Маркс иррелигиозен в самой высшей мере: он не только абсолютно не нуждается во внечеловеческих гарантиях победы добра, но вообще не ищет вне человека никакой опоры. Маркс не может быть космистом, ибо для него мир действительности есть только человеческая практика, как мы уже видели; за пределами же человеческой действительности лежит бездонное непознанное, относительно которого мы, не впадая в неустойчивую метафизику, не можем ничего абсолютно сказать ни хорошего, ни дурного.

[¶79] The only thing known with certainty is the human species with its possibilities, the stream of life whose hot surge and energetic tension we feel within ourselves. For us this is the all-creating, all-encouraging power; it is living truth, beauty, and good, and their source.

> Russian: Единственно доподлинно известное есть человеческий вид с его возможностями, поток жизни, горячую волну которого и энергическое напряжение мы ощущаем в себе самих. Это для нас сила всетворящая, всеобнадеживающая, это живая истина, красота и благо и их источник.

[¶80] And the more resolutely Marx refuted everything extra-human that stood above the species, the more sharply he emphasized the primacy of the human collective, of the species, over the human individual. For him the idea of victory is bound up with the species, and only in it, speaking metaphorically, does he see the infant god whose cradle is surrounded by the dull, black serpents of the elemental forces. The beautiful hope for the flowering of this infant’s power, for his growing triumph as he harnesses the dragons, enslaved by the light of consciousness, to his victorious chariot, for the solemn and impetuous flight of this bright son of life through the myriad multitudes of worlds, of being and half-being: this is Marx’s idealism. The ardent feeling of kinship, of belonging to the species, the understanding of the value of personal life only in connection with the grand sweep of collective life: this is Marx’s fundamental feeling, which warms his teaching.

> Russian: И чем более решительно опровергал Маркс все над видом возвышающееся внечеловеческое, тем более резко подчеркивал он примат человечески-коллективного, видового, над человечески-индивидуальным. С видом связана у него идея победы, и только в нем, выражаясь метафорически, видит он бога-младенца, колыбель которого окружают тупые, черные змеи стихий. Прекрасная надежда на расцвет могущества этого младенца, на растущий триумф его, запрягающего порабощенных светом сознания драконов в победную колесницу свою, на торжественный и стремительный полет его, светлого сына жизни, сквозь тьмы тем миров, бытия и полубытия – вот идеализм Маркса. Горячее чувство своего родства, своей сопринадлежности виду, понимание ценности жизни личной лишь в связи с грандиозным размахом жизни коллективной – вот основное чувство Маркса, согревающее его учение.

[¶81] The beauty of Marxism and its healing power will always elude individualists, for whom its sense of the world is as incomprehensible, mystical, or absurd as their own religious or antireligious contrivances are shallow, pitiful, and cowardly to us Marxists.

> Russian: Красота марксизма и его исцеляющая сила всегда будут ускользать от индивидуалистов, для которых его мироощущение столь же непонятно, мистично или абсурдно, сколь для нас марксистов плоски, жалки и трусливы их собственные, религиозные или антирелигиозные, ухищрения.