---
title: "From Spinoza to Marx · От Спинозы до Маркса"
author: "Anatoly Lunacharsky"
translator: "S. Alexander Laurent"
title_ru: "От Спинозы до Маркса"
author_ru: "Анатолий Луначарский"
languages: [ru, en]
shelf: "LCI editions"
section: 4 of 18
url: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/4/
cite: "Anatoly Lunacharsky, tr. S. Alexander Laurent, From Spinoza to Marx · От Спинозы до Маркса, section 4. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/4/"
---

# From Spinoza to Marx · От Спинозы до Маркса

*Anatoly Lunacharsky, tr. S. Alexander Laurent*

Russian: От Спинозы до Маркса, Анатолий Луначарский

Spinoza, Kant, Hegel, Feuerbach, Marx and Engels: Lunacharsky’s 1925 history of philosophy as a search for a worldview to live by. In Russian beside a new English translation.

> Russian: А. В. Луначарский, От Спинозы до Маркса. Очерки по истории философии как миросозерцания (Moscow, 1925), from the traumlibrary.ru text.

> English: Laurentium Cultural Industries, complete translation with the author’s 27 notes (10 October 2026).

## 4. Pantheism · The Spinozists

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/4/#p-N

[¶0] The Spinozists

> Russian: Спинозисты

[¶1] The great German Spinozists of the eighteenth century differ from their teacher in introducing the idea of progress into their worldview. Moreover, each of them is drawn to one or another aspect of the system. As we have seen, the soul of Spinozism is the discovery, to use Avenarius’s term, of a perfect independent: that is, an idea absolutely independent of the world of experience and the vicissitudes of fate, an idea that resolves every vital difference in its own way. Rising to consider phenomena sub specie aeternitatis,[5](#note-5) we become convinced that all perfections are imaginary, that they do not exist in the ‘Whole.’

> Russian: Великие немецкие спинозисты XVIII века отличаются от учителя тем, что вносят в свое миросозерцание идею прогресса. Притом каждому из них ближе та или иная сторона системы. Как мы видели, душой спинозизма открытие, употребляя термин Авенариуса, совершенной индепенденты, т. – е. идеи, абсолютно независимой от мира опыта и превратностей судьбы, идеи, разрешающей своеобразно всякие жизнеразности. Поднявшись до рассмотрения явлений sub specie aeternitatis[5], мы убеждаемся, что все совершенства мнимы, что в «Целом» они не существуют.

[¶2] But Spinozism also:

> Russian: Но кроме того спинозизм:

[¶3] 1) Rejected miracles and a transcendent God, and to a certain extent created a foundation for materialism;

> Russian: 1) отверг чудеса, трансцендентного бога, создал, в известной степени, основание для материализма;

[¶4] 2) Emphasized the objective standpoint, which illuminated all phenomena as law-governed and rational, and rejected subjective, individualistic criticism;

> Russian: 2) подчеркнул объективную точку зрения, освещавшую все явления, как законные и разумные, и отверг субъективную, индивидуалистическую критику;

[¶5] 3) Elevated nature as a living reality, as a living, beautiful manifestation of the absolute. The first aspect especially attracted Lessing. Hegel was latent in the second, but Herder developed this proposition before him. The third drew Goethe to Spinoza’s teaching.

> Russian: 3) поднял природу, как живую реальность, как живое, прекрасное проявление абсолюта. Первое особенно подкупило Лессинга. Во втором таился Гегель, но еще раньше это положение разработал Гердер. Третье привлекло к учению Спинозы Гёте.

[¶6] As is well known, Lessing had not the slightest predilection for anything finished and complete. His famous saying is often repeated: let God keep the truth for himself; I prefer the search for it. It was precisely Lessing’s combative, labouring nature that drove him towards an active worldview, towards a theory of progress. The publication of Reimarus’s Wolfenbüttel Fragments, in which Holy Scripture was subjected to sharp criticism, at least as a historical document, prompted Lessing to oppose the positive religions of his time in the name of a single developing religion. Positive religions, in his words, are merely successive stages in the ascent of reason. Following the Eternal Gospel,[6](#note-6) Lessing regards the Old and New Testaments as stages leading to a pure religion of the spirit. Each stage is satisfactory in its place, but Lessing himself and those whom he calls true Freemasons already stand at the stage of the religion of the spirit and cautiously try to further its triumph. When Lessing speaks in this connection of the ‘education of the human race,’ the anthropomorphic conception of God as educator, first an angry guardian constantly resorting to corporal punishment, then a teacher of truth who acts through love, is of course only a metaphor and a concession to his time. This by no means implies that Lessing was not religious. A distinctive religiosity breathes, for example, from the concluding words of his Erziehung des Menschengeschlechts:[7](#note-7)

> Russian: Лессинг, как известно, не питал ни малейшего пристрастия к чему-либо законченному. Часто повторяется его известное изречение: пусть бог оставит истину себе, я предпочитаю искание ее. Именно боевая, трудовая натура Лессинга толкала его к миросозерцанию активному, к теории прогресса. Издание Волфенбютельских фрагментов Реймаруса, в которых священное писание, но крайней мере в качестве исторического документа, подвергалось острой критике, побудило Лессинга выступить против положительных религий его времени во имя единой развивающейся религии. Положительные религии, по его словам, суть только последовательные ступени восхождения разума. Примыкая к Вечному Евангелию[6], Лессинг рассматривает ветхий и новый заветы, как ступени, ведущие к чистой религии духа. Каждая ступень удовлетворяет на своем месте, но сам Лессинг и те, которых он называет истинными масонами, стоят уже на стадии религии духа и стараются осторожно способствовать ее торжеству. Если Лессинг говорит при этом о «воспитании человеческого рода», то, конечно, антропоморфное представление о боге-воспитателе, который сперва является сердитым дядькой, постоянно прибегающим к телесным наказаниям, потом учителем истины, действующим любовью – есть только метафора и уступка времени. Из этого отнюдь не следует, чтобы Лессинг не был религиозен. Своеобразной религиозностью веет, например, от заключительных слов его «Erziehung des Menschengeschleclits»[7]:

[¶7] > ‘It will come, assuredly it will come, the time of human perfection, when people will do good for the sake of good, rather than for the arbitrary rewards associated with it. Proceed with your imperceptible step, divine providence! Only do not let its imperceptibility drive me to despair; let this not happen even if your steps should temporarily seem to be directed backwards. For it is by no means true that the shortest line is always the straight one!’

> Russian: «Оно придет, несомненно придет время совершенства человека, когда он станет творить добро ради добра, а не ради связанных с ним произвольных наград. Иди своею незаметной стопой, божественное провидение! Только не допусти, чтобы незаметность эта довела меня до отчаяния, пусть не будет этого, даже если шаги твои временно покажутся направленными вспять. Ведь это вовсе не верно, что кратчайшей линией всегда является прямая!»

[¶8] But what is this providence? It is clear that it is not a capricious will intervening from time to time in the course of events and performing miracles. Lessing’s friend Mendelssohn, a deeply religious man, also believed, together with other ‘Enlighteners,’ that providence has a general plan, and that a miracle would violate that plan in a manner unworthy of ‘Higher Providence.’

> Russian: Но что такое это провидение? Что это не капризная воля, вмешивающаяся время от времени в ход событий и производящая чудеса, – это ясно. Друг Лессинга Мендельсон, – глубоко верующий человек, также полагал вместе с другими «просветителями», что провидение имеет общий план, и что чудо явилось бы нарушением такового, унизительным для «Высшего Промысла».

[¶9] Nevertheless, Mendelssohn was greatly distressed when he learned Lessing’s true views, for it turned out that Lessing rejected not only miracles but also a personal God and any transcendent will distinct from the universe and its laws.

> Russian: Мендельсон тем не менее был весьма огорчен, когда узнал истинные воззрения Лессинга, ибо оказалось, что Лессинг отрицал не только чудо, но и личного бога, и всякую волю запредельную, отличную от вселенной и ее законов.

[¶10] When Goethe’s poem ‘Prometheus’ appeared, rejecting a personal God with unheard-of boldness while singing the praises of nature and life, almost all cultured Germany was scandalized. The Romantic Jacobi came to complain to Lessing. Grimacing impatiently, Lessing answered Jacobi:

> Russian: Когда вышло стихотворение Гёте «Прометей», с неслыханной смелостью отвергавшее личного бога и певшее в то же время хвалу природе и жизни, – почти вся культурная Германия была скандализирована. Романтик Якоби приехал жаловаться Лессингу. Досадливо поморщившись, Лессинг отвечал Якоби:

[¶11] > ‘The standpoint from which the poem is written is my own standpoint… Orthodox conceptions of the deity are no longer for me; I cannot digest them. I acknowledge none of it. This poem is directed towards the same end, and I must confess that I like it very much.’

> Russian: «Точка зрения, с которой написано стихотворение, это моя собственная точка зрения… Ортодоксальныя понятие о божестве не для меня больше; я их не перевариваю. Я ничего этого не признаю. К тому же направлено и это стихотворение, и должен сознаться, что оно мне очень нравится».

[¶12] Jacobi:

> Russian: Якоби:

[¶13] > ‘Then you must, of course, agree entirely with Spinoza.’

> Russian: «Тогда вы должны, конечно, вполне согласится со Спинозой».

[¶14] Lessing:

> Russian: Лессинг:

[¶15] > ‘If I must call myself anyone’s follower, I know of no one else.’

> Russian: «Если мне нужно называть себя чьим-либо последователем, то я никого другого не знаю».

[¶16] As the conversation continues, Jacobi admits that he can neither refute Spinoza nor prove his belief in a personal God distinct from the world, but that he resorts to a leap, a salto mortale from the domain of knowledge into that of faith. He asserted that all one had to do was:

> Russian: В продолжение разговора Якоби признается, что не в состоянии ни опровергнуть Спинозы, ни доказать своей веры в отличного от мира, личного бога, но что он прибегает к скачку, к salto mortale из области знания в область веры. Он утверждал, что для этого стоит только:

[¶17] > ‘Assume an elastic position, and it will happen of itself.’

> Russian: «занять эластическую позицию, что это произойдет у вас само собой».

[¶18] Lessing:

> Russian: Лессинг:

[¶19] > ‘Beyond that, a leap is needed, and I cannot trust either my old legs or my heavy head to make it.’

> Russian: «Далее для этого нужен уже прыжок, которого я не могу доверить ни своим старым ногам, ни тяжелой голове».

[¶20] Lessing confessed that the mere thought of an absolute and perfect personal God produced in him such boredom that he became frightened and distressed. It is evident that he accepted Spinoza’s God too only on condition of development. He valued Spinoza’s monism and realism, and placed an exceedingly high value on Spinoza’s idea that all phenomena arise from mechanical forces. But Spinoza’s ‘repose’ was not for him.

> Russian: Лессинг признался, что одна мысль об абсолютном и совершенном личном боге вызывает в нем такую скуку, что ему становится страшно и больно. Очевидно, что и бога Спинозы он принимал только под условием развития. Он ценил в Спинозе его монизм и реализм, он крайне высоко ставил мысль Спинозы о возникновении всех явлений из механических сил. Но «покой» Спинозы был не для него.

[¶21] He found his ideal in eternal striving, in the perpetual overcoming of difficulty. Yet he spoke sharply against dry rationalism:

> Russian: Он находил свой идеал в вечном стремлении, в вечном преодолении трудности. Однако, против сухого рационализма он высказывался резко:

[¶22] > ‘I am against those who regard thought as the primary and most important element and wish to derive everything from it, whereas in reality thinking, including representations, depends on higher principles. Space, movement, and thought depend on a higher power that they are far from exhausting.’

> Russian: «Я против тех, кто смотрит на мысль, как на первичный и важнейший элемент, и желает выводить из нее все, между тем как на самом деле мышление, включая и представления, зависит от более высоких принципов. Пространство, движение, мысль зависят от более высокой силы, которая далеко ими не исчерпывается».

[¶23] Immeasurable power, divided and at the same time one, full of striving towards ever-higher perfection: this is the foundation of Lessing’s philosophy. Schelling’s evolutionary idealism already lives here in latent form, without his excessive flights of fancy.

> Russian: Неизмеримая сила, раздробленная и в то же время единая, полная стремлением ко всему высшему совершенству – вот основа философии Лессинга. В скрытом виде здесь уже живет эволюционный идеализм Шеллинга без его чрезмерной фантастики.

[¶24] Herder’s profoundly aesthetic soul enabled him to take an extremely important step in understanding religion. He wholly rejected the vulgar standpoint of the ‘Enlighteners’ of his time, who regarded religion as a clever invention of priests. Giving extraordinarily ingenious aesthetic and cultural-philosophical interpretations of the myths of Greece, the Bible, and the Gospel, he taught people to regard them as necessary and highly valuable products of popular creativity. In his eyes all serious poetry was religious, while myths, worship, hymns, and dogmas were the purest poetry. In accordance with the foundations of Spinozism and in anticipation of Hegel, he regarded the manifestations of the spirit of particular epochs and nations as objectively necessary stages in the development of spirit. They must be understood, not condemned. Herder’s own religious philosophy amounted to a distinctive Spinozism. He skilfully combined Lessing’s idea of progress with Spinoza’s theory of perfection. Yes, epochs succeed one another; spirit ascends on earth towards ever greater purity, freedom, and fullness. But this does not mean that the whole movement is merely a means towards a perfection lost in the distance:

> Russian: Глубоко эстетическая душа Гердера дала ему возможность сделать крайне важный шаг в деле понимания религии. Он совершенно отверг вульгарную точку зрения «просветителей» его времени, считавших религию хитрой выдумкой жрецов. Давая необыкновенно остроумное эстетическое и культурно-философское толкование мифам Греции, библии и евангелию, он учил смотреть на них, как на необходимые и высоко ценные продукты народного творчества. Всякая серьезная поэзия была в его глазах религиозной, а мифы, культ, гимны, догмы – чистейшей поэзией. Проявление духа отдельных эпох и наций он считал, согласно основам спинозизма и предвосхищая Гегеля, за объективно необходимые ступени развития духа. Не порицать их надо, а понимать. Собственная религиозная философия Гердера сводилась к своеобразному спинозизму. Он искусно соединил прогрессивность Лессинга и теорию совершенства Спинозы. Да, эпохи сменяют одна другую, дух восходит на земле ко все большей чистоте, свободе и полноте. Но это не значит, чтобы все движение было лишь средством к теряющемуся в отдалении совершенству:

[¶25] > ‘Every individual stage of development must be not only a means of reaching the next, but also an end. All the deity’s means are ends, and all its ends are means of attaining higher ends. The goal of the human race is humanity and happiness in a given place and in a given measure, corresponding to the given, definite, particular link in the chain of existence that runs through the whole race!’

> Russian: «Всякая отдельная ступень развития должна быть не только средством достигнуть следующей, но также и целью. Все средства божества суть цели, и все цели его суть средства достигнуть более высоких целей. Целью человеческого рода является человечность и счастье в данном месте и в данной мере, соответственно данному, определенному, особенному члену той цепи существования, которая тянется через весь род!»

[¶26] At the same time, Herder’s synthetic mind could not reconcile itself to Spinoza’s starkly Judaic opposition between God’s greatness and humanity’s insignificance:

> Russian: Вместе с тем синтетический ум Гердера не мирился с иудейски-резким противопоставлением величия бога и ничтожества человека у Спинозы:

[¶27] > ‘The power that thinks and acts in me is by its nature an eternal power just like that which binds the suns and stars… Every being is equal to itself and is an indivisible concept.’

> Russian: «Сила, которая мыслит и действует во мне, по своей природе, такая же вечная сила, как и та, которая связывает солнца и звезды… Всякое бытие равно себе и есть неделимое понятие».

[¶28] For Herder, every individuality is valuable, but for the growth of personality and its happiness:

> Russian: Всякая индивидуальность ценна по Гердеру, но для роста личности и ее счастья

[¶29] > ‘There must be interaction between individuals, and the means of cultivation already acquired must be transmitted from generation to generation.’

> Russian: «должно существовать взаимодействие между индивидуумами и должна происходить передача от поколения к поколению уже добытых средств к образованию».

[¶30] Goethe’s attitude to the religion of a personal God is best expressed in his famous letter to Lavater:

> Russian: Отношение Гёте к религии личного бога лучше всего выражено в знаменитом письме его к Ляфатеру:

[¶31] > ‘I leave you the happiness of enjoying everything in a single individuality,’ Goethe writes. ‘I am glad for your sake that earlier times have bequeathed you an image to which you can transfer everything of your own, in which you can reflect yourself as in a magnifying mirror, and, in its person, worship yourself. (Compare Feuerbach. A. L.) But I must call it unjust robbery when you pluck from the millions of birds beneath the sky their feathers, which you regard as usurped, in order to adorn with them all your one bird of paradise. In our eyes this is vexing and intolerable, for we, disciples of the truth discovered by human beings for human beings, are all sons of God and wish to honour him in all his children… For you there is nothing more beautiful than the Gospel; I find thousands of pages written by people of ancient and modern times just as beautiful and just as necessary for humanity.’

> Russian: «Я уступаю тебе счастье наслаждаться всем в одной индивидуальности», пишет Гёте: «я рад за тебя, что старые времена оставили тебе в наследство образ, на который ты можешь перенести все твое, отразить себя в нем, как бы в увеличивающем зеркале, и молиться в лице его себе самому (Ср. Фейербах. А. Л.). Но я должен назвать несправедливым грабежом, что ты вырываешь у миллионов птиц под небом их по-твоему узурпированные перья, чтобы украсить всеми ими одну только твою райскую птицу. Это досадно и нестерпимо в наших глазах, ибо мы, ученики истины, открытой людьми для людей, мы все сыны бога, и хотим чтить его во всех его детях… Для тебя нет ничего прекраснее евангелия, а я нахожу столь же прекрасными и столь же необходимыми для человечества тысячи страниц, написанных людьми старого и нового времени».

[¶32] The beauty of nature is, for Goethe, the true revelation of God; yet he by no means identified God with nature. For him God was not a person, but something much greater. Lange says of this:

> Russian: Красота природы, вот для Гёте истинное откровение бога, однако он отнюдь не отождествлял его с природой. Бог не был для него личностью, но он был чем-то гораздо большим. Ланге говорит об этом:

[¶33] > ‘Goethe took care not to understand Spinoza’s God as an abstract concept, that is, as a zero, since this God is rather the supremely real, active One, saying to itself: “I am that which exists and will be all that I shall be in every change of my manifestation.” As resolutely as Goethe recoiled from the Newtonian God who only “moves” the world “from outside,” so resolutely and firmly did he hold to the divinity of the inward, unitary being that merely appears as the world to its creatures, human beings, whereas in its true essence it stands above every representation formed by its creatures.’

> Russian: «Гёте остерегался понимать бога Спинозы как абстрактное понятие, т. е. как нуль, так как этот бог есть скорее всереальнейшее, деятельное единое, говорящее себе: „Я есмь сущий и будущий всем, чем буду во всех изменениях моего явления“. Как решительно Гёте отвращался от ньютоновского бога, который лишь „снаружи движет“ мир, так же решительно и крепко держался он за божественность внутреннего, единого существа, которое своим творениям – людям – лишь кажется миром, между тем как по своей истинной сущности оно стоит выше всякого представления своих творений».

[¶34] If in ‘Prometheus’ he proudly rejects the old personal God’s claims to dominion over humanity, his attitude to God revealing himself in nature is quite different: ‘To recognize God in his revelations is the greatest happiness on earth.’ Goethe defines his religious feeling thus: ‘Grateful devotion to the divine source of everything good and true, which surpasses our understanding; an ascent towards it in prayer that it may grant us a pure heart and great thoughts.’

> Russian: Если в «Прометее» он горделиво отвергает претензии старого личного бога на господство над человеком, то отношение его к богу, открывающему себя в природе – совсем иное: «Узнавать бога в его откровениях, это – величайшее счастье на земле». Свое религиозное чувство Гёте определяет так: «благодарная преданность превосходящему наше понимание божественному источнику всего доброго и истинного, возвышение к нему в молитве даровать нам чистое сердце и великие мысли».

[¶35] For Goethe, God is beautiful in nature and in the human being, though less in the individual than in humanity. Goethe wrote to Schiller: ‘Only in all human beings together does the human live.’

> Russian: Бог прекрасен для Гёте в природе и человеке, не столько притом в отдельном человеке, сколько в человечестве. Гёте писал Шиллеру: «Только во всех людях вместе живет человеческое».

[¶36] Goethe therefore required the individual to be capable of rising above himself and, when necessary, sacrificing himself for the whole.

> Russian: Поэтому Гёте требовал от личности умения стать выше себя и, в случае надобности, жертвовать собою для целого.

[¶37] ‘For as long as you do not possess This “Die and become!” You are only a gloomy guest Upon the dark earth.’[8](#note-8)

> Russian: «Denn solang du das nicht hast, Dieses Stirb' und Werde! Bist du nur ein trüber Gast Auf der dunklen Erde».[8]

[¶38] None of this contradicted Goethe’s fundamental realism in the least. He dreamed of a humanity free of superstition and concern for the beyond, devoted to triumphant labour, to adorning the earth, to deepening and expanding its collective happiness.

> Russian: Все это нисколько не противоречило коренному реализму Гёте. Он мечтал о человечестве, свободном от суеверий и от забот о потустороннем, отдавшемся победоносному труду, украшению земли, углублению и расширению своего коллективного счастья.

[¶39] Part Two of Faust sums up Goethe’s wisdom in these words:

> Russian: Второй Фауст суммирует мудрость Гёте в таких словах:

[¶40] Mad is he who fixes his gaze on an unearthly world, Seeking his likeness above the heavens! Let him plant his feet more firmly on the earth And take a better look around! For the wise, the world is alive, not mute or blind or deaf; And what have mortals to do with eternity? Let him boldly make use of what is within his reach, And walk joyfully in the earth’s beautiful day.

> Russian: Безумец, кто вперит в мир неземной свой взор, Ища подобия себе над небесами! Пусть крепче на земле становится ногами И лучше оглядится вкруг! Для мудреца мир жив, не нем, не слеп, не глух; До вечности ж какое смертным дело? Доступным для него пусть пользуется смело – И ходит радостно в земном прекрасном дне.

[¶41] Hearing these courageous words, the old woman Care hastens away from Faust. While the black Lemures dig his grave, he thinks only of the gigantic works he has undertaken: he is wholly absorbed in labour that knows no bounds, wholly in people, wholly in the future.

> Russian: Услыша эти полные отваги слова, старуха Забота спешит отойти от Фауста. Когда черные Лемуры копают ему могилу, он думает лишь о грандиозных работах, которые предпринял, он весь в незнающем границ труде, весь в людях, весь в будущем.

[¶42] Here millions will find Work opened to them, not secure, no, but free, And fertility will be given to the desolate waste. And soon people and herds Will settle here; with lively labour The valley’s beauty will be quickened, Won through diligent, daring toil; And here an earthly paradise will bloom for people; While beyond, let the waves rage and the sea howl! But the moment it rushes away, at that same moment We shall wrest its dominion from it… Yes, to give oneself to this work with all one’s soul Is the summit of earthly wisdom. Only he deserves life and freedom Who has won them in battle every day, like a warrior.

> Russian: Для миллионов будет тут Открыт, – не верный, нет, – зато свободный труд, И плодородие дано глухой пустыне. И скоро люди и стада Здесь поселятся, бойким делом Долины оживится красота, Добытая трудом усердным, смелым: И зацветет земной здесь людям рай; А там, – бушуй волна, и море завывай! Но чуть лишь прочь, оно умчится, – в то ж мгновенье Отнимем мы его владенье… Да! Делу этому отдаться всей душой, – Вот верх премудрости земной. Тот жизни и свободы лишь достоин, Кто с бою добывал их каждый день, как воин.

[¶43] The aged Faust arrives at optimism, that very optimism which, in Mephistopheles’ opinion, always brings stagnation and regression with it and delivers the human being into his clutches, the clutches of the spirit of disenchantment and sloth. And what happens? The devil has not won! This is optimism, a positive resolution of the world’s problem, but it is at the same time historical consciousness, activity, collectivism: the only worldview at once full of joy and uninfected by stupefying contentment. A person who dies with such thoughts essentially knows no death.

> Russian: Старик Фауст приходит к оптимизму, тому самому оптимизму, который, по мнению Мефистофеля, всегда ведет с собой застой и регресс, отдает человека в лапы ему, духу безочарования и лени. И что же? Чорт не победил! Это оптимизм, это положительное решение мировой проблемы, но это в то же время историзм, активность, коллективизм, единственное миросозерцание, в одно и то же время, полное радости и не зараженное отупляющим довольством. Человек, умирающий с такими мыслями, в сущности не знает смерти.

[¶44] Particular obscurities in Goethe’s thought, his inability and unwillingness to put a fully resolute end to the pantheistic remnants of the phantom of God, particular contradictions, must not conceal from us the fact that in him we possess one of the glittering links connecting pantheism with the philosophy of labour and humanity.

> Russian: Отдельные неясности мысли Гёте, неумение и нежелание его со всей решимостью покончить с пантеистическими остатками призрака бога, отдельные противоречия не должны скрывать от нас того факта, что в нем мы имеем одно из сверкающих звеньев, связующих пантеизм с философией труда и человечества.

[¶45] * * *

> Russian: * * *

[¶46] Spinozism, which had blossomed so luxuriantly in Germany at the end of the eighteenth century, had begun, with Stosch, to turn towards materialism, outlining the psychophysiological parallelism destined for so brilliant a future. But the principal philosophical forces of the late eighteenth and early nineteenth centuries followed a different course.

> Russian: Спинозизм, столь роскошно распустившийся в Германии в конце XVIII века, вместе со Штошом поворачивал было к материализму, намечая тот психо-физиологический параллелизм, которому предстояла столь блестящая будущность. Но главные философские силы конца XVIII и начала XIX века пошли по другому руслу.

[¶47] Kant admittedly insisted on a purely scientific and empirical investigation of the world’s phenomena, but at the same time destroyed the equality of the spiritual and the material to which the more realistically inclined Spinozists adhered. The thing-in-itself, the noumenal essence disclosed in phenomena, attracted all attention to itself. Kant had already placed such interesting things there as a God guaranteeing the victory of good over evil, an absolutely free personality, and so forth. Admittedly, Kant considered these interesting spheres inaccessible to pure reason, but practical reason had access to them. Given the infancy of industry in the Germany of that time, the weak development of natural science, the widespread cultivation of speculation and reverie, and the political and social stunting of human practice, interest in exact knowledge, in the study of phenomena, naturally yielded to speculation about the essence manifesting itself in them, which even in Kant proves akin to ‘our’ spirit.

> Russian: Кант, правда, настаивал на чисто научном и эмпирическом исследовании мироявлений, но в то же время разрушил ту равноправность духовного и материального, за которую держались более реалистически настроенные спинозисты. Вещь в себе, нуменальная сущность, открывающаяся в явлениях, привлекла к себе все внимание. Уже Кант поместил там такие интересные вещи, как бога, гарантирующего победу блага над злом, абсолютно свободную личность и т. п. Правда, Кант считал эти интересные сферы недоступными для чистого разума, но зато разум практический был туда вхож. При младенческой индустрии тогдашней Германии, при слабом развитии естествознания, при широком развитии умствований и мечтательности и политической и общественной заморенности человеческой практики, – интерес к точному знанию, к изучению феноменов, естественно, уступил место спекуляциям относительно проявляющейся в них сущности, которая уже и у Канта оказывается родною «нашему» духу.

[¶48] Spirit is made the foundation of philosophical thinking about the world in Germany, while England and especially France turn to the investigation of matter, atoms, and their movement in space.

> Russian: Дух кладется в основу философского мышления о мире в Германии, в то время как Англия и в особенности Франция переходят к исследованию материи, атомов и их движения в пространстве.