---
title: "From Spinoza to Marx · От Спинозы до Маркса"
author: "Anatoly Lunacharsky"
translator: "S. Alexander Laurent"
title_ru: "От Спинозы до Маркса"
author_ru: "Анатолий Луначарский"
languages: [ru, en]
shelf: "LCI editions"
section: 6 of 18
url: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/6/
cite: "Anatoly Lunacharsky, tr. S. Alexander Laurent, From Spinoza to Marx · От Спинозы до Маркса, section 6. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/6/"
---

# From Spinoza to Marx · От Спинозы до Маркса

*Anatoly Lunacharsky, tr. S. Alexander Laurent*

Russian: От Спинозы до Маркса, Анатолий Луначарский

Spinoza, Kant, Hegel, Feuerbach, Marx and Engels: Lunacharsky’s 1925 history of philosophy as a search for a worldview to live by. In Russian beside a new English translation.

> Russian: А. В. Луначарский, От Спинозы до Маркса. Очерки по истории философии как миросозерцания (Moscow, 1925), from the traumlibrary.ru text.

> English: Laurentium Cultural Industries, complete translation with the author’s 27 notes (10 October 2026).

## 6. Idealism · Kant’s Doctrine of God

Source: https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/lunacharsky-spinoza-to-marx/6/#p-N

[¶0] Kant’s Doctrine of God

> Russian: Учение Канта о боге

[¶1] Kant never denied that he needed God for moral reasons. The bourgeois individual cannot have an integral world-feeling without God, for he is an individualist: a being torn away from the species and the cosmos, he can only be artificially stitched to them with the blue threads of mysticism. This is why Kant proclaims: ‘Whoever is imbued with the moral demand is thereby impelled to believe in God as well.’

> Russian: Кант никогда не отрицал, что бог нужен ему из моральных соображений. Мещанин не может иметь цельного мирочувствования без бога, ибо он индивидуалист: существо, оторванное от вида и космоса, он может быть лишь искусственно пришит к ним голубыми нитками мистики. Вот почему Кант провозглашает: «Кто проникнут нравственным требованием, тот тем самым побуждается и к вере в бога».

[¶2] The need for God is expressed most clearly by Kant in the famous paragraph of his ‘Critique of the Power of Judgment’: ‘Let us acknowledge the existence of an honest man (such as Spinoza) who considers himself convinced that there is no God and no future life; how, then, will he regard the inward determination of his ends by the moral law, which he actively reveres? He desires no advantage from following the law, either in this world or the next; selflessly, he desires only to do the good toward which this sacred law directs all his powers. But his efforts are limited, and although he may at times expect chance assistance from nature, he can never expect support, arriving in accordance with law and unchanging rules, for the end whose realization is nonetheless his need and duty. Deceit, violence, and envy will constantly hover around him, however honest, peaceable, and benevolent he may himself be. The honest people he encounters will, despite their moral right to happiness, be subjected by nature, which pays no heed to happiness, to all the calamities of poverty, illness, and untimely death, like the other animals of the earth; and this will continue until the vast grave swallows them all and casts back into the abyss of matter’s purposeless chaos, from which they emerged, those who might well have thought themselves the final end of creation.’

> Russian: Потребность в боге наиболее ясно выражена у Канта в знаменитом абзаце его «Критики силы суждения»: «Признаем существование честного человека (вроде Спинозы), который считает себя убежденным в том, что бога, как и будущей жизни, нет; как же он будет рассматривать внутреннее определение своих целей нравственным законом, который он деятельно почитает? От следования закону он не желает себе никакой выгоды ни в этом, ни в будущем мире; бескорыстно желает он только делать то добро, к которому этот священный закон направляет все его силы. Но его усилия ограничены, а от природы он может, правда, по временам ожидать случайной помощи, но никогда – законосообразно и по неизменным правилам наступающего содействия той цели, осуществление которой является однако для него потребностью и долгом. Обман, насилие и зависть будут постоянно носиться вокруг него, хотя бы он сам был честен, миролюбив и благожелателен. Честные, с которыми он встретится, будут, вопреки их нравственному праву на счастье, подвергнуты природой, не обращающей на последнее внимания, всем бедствиям нужды, болезни и безвременной смерти, подобно остальным животным земли, и это будет длиться до тех пор, пока широкая могила не поглотит их всех и не ввергнет снова в бездну бесцельного хаоса материи, из которого они вышли, тех, которые ведь могли думать, что они – конечная цель творения».

[¶3] God thus provides an illusory remedy for the painful shortcomings of the bourgeois way of life. But did Kant not once believe in the possibility of progress and the gradual elimination of the social evils he enumerates above in moral terms? Yes, but even if he still believed in this, what concern would it be of the individual’s? Here lies the gulf separating the human being, as a member of humanity creatively engaged in the centuries-long endeavor, dear to him, of perfecting the species and subjecting nature to it, from the bourgeois, the notorious individual, self-sufficient, closed within himself, capable of doing good only in obedience to law and demanding a reward for himself personally, or at least sorrowfully conscious that he has deserved one and indignant that there is no one to guarantee it. The bourgeois individual is condemned to pessimism or mysticism.

> Russian: Бог, таким образом, иллюзорно исправляет мучительные недостатки мещанского уклада жизни. Но Кант верил когда-то в возможность прогресса и постепенного устранения тех общественных зол, которые он выше перечисляет в моральных терминах? Да, но если бы он и теперь в это верил, какое дело до этого личности? Тут-то пропасть, отделяющая человека, как члена человечества, творчески работающего над дорогим ему многовековым делом совершенствования вида и покорения ему природы, и мещанина, пресловутую личность, себе довлеющую, в себе замкнутую, могущую делать благо лишь повинуясь закону и требующую себе лично награды, или, по крайней мере, скорбно сознающую, что она заслужила ее, и негодующую на то, что ее некому гарантировать. Мещанин осужден на пессимизм или мистику.

[¶4] Kant expended an immense amount of intelligence on saving God for the bourgeoisie from his own criticism. He dealt crushing blows to theology, to positive religion. And he became the true father of pragmatism. From the standpoint of knowing reason, we can assert nothing about God. But since, as something absolutely unknowable, he admits of as little denial as affirmation, from the standpoint of active, creative faith, of pious hope in a supreme order of the world beyond, one may affirm about him whatever seems useful to the human heart.

> Russian: Кант употребил бездну ума на то, чтобы спасти мещанству бога от своей собственной критики. Он нанес сокрушительные удары богословию, положительной религии. И он стал настоящим отцом прагматизма. Мы ничего не можем утверждать о боге с точки зрения познающего разума. Но так как о нем, как абсолютно непознаваемом, можно так же мало отрицать, как и утверждать, то с точки зрения активной творящей веры, благочестивой надежды на потусторонний верховный миропорядок, о нем можно утверждать все, что полезным покажется человеческому сердцу.

[¶5] This standpoint was a real step forward. It now remained only to settle the question: why is God useful? To whom is he useful? For how long is he useful? God ceased to exist as an object, as a reality; he became a human idea necessary for eliminating fundamental discrepancies in life. Proletarian socialism will point, as the reason for God’s usefulness, to the human being’s powerlessness before nature in earlier epochs and to the fragmentation of a society of private property owners, essentially anarchic and restrained and regulated only by external forces (the state and the church, law, religion, and morality). Proletarian socialism will point out that the pragmatic justification of God’s existence, as a postulate of the otherwise deprived heart, collapses with the disappearance of the crude forms of human dependence on nature, and of private property together with the social anarchy it generates.

> Russian: Эта точка зрения была действительным шагом вперед. Оставалось теперь лишь решить вопрос: почему полезен бог? Кому полезен? До каких пор полезен? Бог переставал существовать, как объект, как реальность; он становился идеей человека, необходимой для устранения коренных жизнеразностей. Пролетарский социализм укажет, как на причину полезности бога, на бессилие человека прежних эпох перед природой и на разорванность по существу своему анархического, только внешними силами (государство и церковь, закон, религия и мораль) сдерживаемого и регулируемого, общества частных собственников. Пролетарский социализм укажет на то, что прагматическое обоснование бытия божьего, как постулата обездоленного иначе сердца, падает – с отпадением грубых форм зависимости человека от природы частной собственности вместе с порождаемой ей общественной анархией.

[¶6] F. A. Lange finds that, of all Kant’s followers, Schiller expressed the religious spirit of his philosophy with the greatest purity and completeness. In the opinion of the famous historian of materialism,

> Russian: Ф. А. Ланге находит, что из всех последователей Канта Шиллер с наибольшей чистотою и полнотою выразил религиозный дух его философии. По мнению знаменитого историка материализма,

[¶7] > ‘Through the prophetic power of his mind, Schiller grasped the inner content of Kant’s doctrine and purified it of dross.’

> Russian: «Шиллер пророческою силою ума понял внутреннее содержание учения Канта и очистил его от шлаков».

[¶8] It would scarcely be possible to characterize Schiller’s religious philosophy, so closely connected with his aesthetics, better than Lange himself does in the following vivid words:

> Russian: Вряд ли можно лучше охарактеризовать религиозную философию Шиллера, тесно связанную с его эстетикой, чем делает это сам Ланге в следующих ярких словах:

[¶9] > ‘Schiller openly transferred freedom to the realm of dreams, for he raised those very dreams to the height of ideals. What wavered became for him a fixed pole; what dissolved into vagueness, a divine image; the play of arbitrariness, an eternal law. What is most sacred in religion and morality cannot be expressed more purely and powerfully than Schiller expressed it in the poem that ends with the suffering son of the gods ascending to heaven. It is a symbol of escape from the confines of the senses into the dreamed-of world. Dream and truth exchange their roles’…

> Russian: «Шиллер открыто перенес свободу в царство сновидений, ибо самые сновидения эти он поднял до высоты идеалов. Колеблющееся становилось у него надежным полюсом, расплывающееся божественным образом, игра произвола – вечным законом. Нельзя выразить чище и сильнее самое святое в религии и морали, чем сделал это Шиллер в поэме, которая оканчивается вознесением на небо пострадавшего сына богов. Это символ бегства из пределов чувств в мечтаемый мир. Сон и истина меняют свои роли»…

[¶10] The similarity and the difference between Kant and Schiller are striking. The similarity lies in the fact that neither can resolve life’s contradictions without resorting to a world of fantasies, a world of pious wishes that are transformed into a supra-real reality in Kant by a moral sleight of hand and in Schiller by an aesthetic one. The difference is that Kant, who quickly grew hardened, distrustful, and almost embittered, draws from his world above the clouds perhaps more threats, imperatives and prohibitions, than consolations, and turns his system of duty into a sort of corporal’s cane with which he tries to beat a little morality into the bourgeois individual. Schiller, the noble-hearted poet, believes in humanity’s good instincts; but, distressed by all the afflictions of our vale of sorrow, he flees it, flies away on the wings of dreams, calling all suffering human beings to follow him. And one does not know whom to prefer: the great bourgeois philosopher, who displayed so much unappealing dryness but nevertheless tried to intervene in reality and improve it in his own way, or the great bourgeois poet, so appealing in his humanity, yet preaching that aesthetic liberation from reality that could not but lead to profound social indifference.

> Russian: Сходство и разница между Кантом и Шиллером бросаются в глаза. Сходство заключается в том, что ни тот ни другой не умеют разрешить противоречий жизни, не прибегая к миру фантазий, миру благочестивых пожеланий, которые у Канта при помощи фокуса морального, у Шиллера при помощи эстетического, превращаются в сверхреальную действительность. Разница в том, что быстро зачерствевший, недоверчивый, почти озлобленный, Кант черпает из своего заоблачного мира едва ли не больше угроз – императивов да прогибитивов, чем утешений, и делает из своей системы долга своего рода капральскую палку, которой старается вбить в мещанина немножко морали. Шиллер, прекраснодушный поэт, верит в хорошие инстинкты человека; но, огорченный всеми неприятностями нашей юдоли скорби, он бежит от нее, улетает на крыльях грезы, призывая за собою всех страдальцев людей. И не знаешь, кому отдать предпочтение: великому ли мещанскому философу, проявившему столько непривлекательной сухости, но все же старавшемуся вмешаться в действительность и по своему исправить ее, – или великому мещанскому поэту, столь симпатичному в своей человечности, но проповедывавшему то эстетическое освобождение от действительности, которое не могло не вести к глубокому социальному индифферентизму.