The tragic contradictions that Kant vainly tried to overcome are the contradictions of the egalitarian bourgeoisie, the contradictions of bourgeois freedom. Fichte’s tragedy is of a higher order, perhaps approaching that experienced by Babeuf. Fichte is an extreme revolutionary and individualist, the far-left type of bourgeois who is already dialectically ceasing to be one. Fichte’s entire worldview bears the stamp of duality, for it is an internally contradictory amalgam of revolutionary individualism (the left pole of the bourgeoisie) and socialist supra-individualism (collectivism). But the insufficient development of the social life of Fichte’s time prevented him from bringing his mind’s socialist inclinations to full clarity. Instead, the consciousness of individualism’s inadequacy drove him toward romantic mysticism.
Трагические противоречия, которые тщетно старался победить Кант, – суть противоречия эгалитарного мещанства, противоречия мещанской свободы. Трагедия Фихте более высокого порядка, она приближается, пожалуй, к пережитой Бабефом. Фихте крайний революционер и индивидуалист, крайний левый тип мещанина, уже диалектически перестающий им быть. На всем Миросозерцании Фихте лежит печать двойственности, ибо оно – внутренно противоречивая амальгама революционного индивидуализма (левый полюс мещанства) и социалистического сверх'индивидуализма (коллективизма). Но недостаточное развитие современной Фихте общественности не дало ему возможности довести социалистические наклонности своего духа до полной ясности. Наоборот, сознание недостаточности индивидуализма толкнуло его к романтическому мистицизму.
Johann Gottlieb Fichte was, by his very origins, a true democrat, a man of the people. He was the son of a Saxon peasant (born in 1762) and spent his childhood spinning or tending the village geese.
Иоганн Готтлиб Фихте, по самому происхождению своему, подлинный демократ, человек из народа. Он был сыном саксонского крестьянина (р. 1762 г.), детство свое провел за пряжей или пас сельских гусей.
His first literary works flow into the great current of revolutionary literature generated by the great events in France. He subjected all theories of revelation to devastating criticism and championed freedom of thought and speech. When most German publicists, and even Schiller himself, recoiled from the French Revolution, frightened by the Terror, Fichte fearlessly continued to defend revolutionary ideals.
Первые его литературные произведения впадают в большое русло революционной литературы, порожденной великими событиями во Франции. Он разрушительно критиковал все теории откровения, ратовал за свободу мысли и слова. Когда большинство немецких публицистов, и даже сам Шиллер, отстранились от французской революции, напуганные террором, – Фихте бесстрашно продолжал отстаивать революционные идеалы.
Fichte’s life was turbulent, filled with constant clashes with students, colleagues, and the authorities. Goethe himself considered him a troublesome man and took part in the rather shameful expulsion of the revolutionary philosopher from the University of Jena. Nevertheless, in the difficult years for Germany (1806 and 1806), the nation recognized him as its teacher in life; in 1807 his addresses to the German nation resounded, a model of political writing at its highest. Throughout 1806 the philosopher worked in the army as a preacher. He aspired to do the same in the subsequent years of the war of liberation and died after contracting the disease that was raging among the German volunteers, in the military hospital where his wife worked.
Жизнь Фихте протекала бурно, в постоянных столкновениях со студентами, коллегами и начальством. Сам Гёте считал его беспокойным человеком и участвовал в довольно позорном изгнании философа-революционера из Иенского университета. Тем не менее, в тяжелые для Германии годы (1806 и 1806) нация признавала его своим учителем жизни, в 1807 году гремели его речи к германскому народу – образец высокой публицистики. Весь 1806 год философ работал в армии в качестве проповедника. Он стремился к тому же и в последующие годы освободительной войны и умер, заразившись болезнью, свирепствовавшей среди немецких добровольцев, в лазарете, где работала его жена.
Fichte considered spiritual laziness the most terrible sin and the father of all sins. To work, to struggle, tirelessly to advance and lead others toward the ideal of the spirit’s freedom and its victory over every form of bondage: this was both the chief principle and the chief character trait of this peasant’s son. He approached philosophy, too, from this active, practical standpoint.
Лень духа Фихте считал самым страшным грехом и отцом всех грехов. Работать, бороться, неустанно итти и вести к идеалу свободы духа и его победе над всяким рабством – это был и главный принцип, и главная черта характера этого мужицкого сына, И к философии он подошел с этой деятельной, практической точки зрения.
Fichte is the greatest representative of voluntarism in philosophy. First, it is beyond doubt for him that our ‘I’ is will, that cognition plays a subordinate role, and that a person’s outlook is conditioned by the direction of his will. Fichte saw clearly the two main channels of philosophy: one can study things and subject them to objective law, and one can grasp the laws of one’s own human spirit, struggle with things, and overcome them. Fichte held that every active nature must take a further step toward voluntarism: recognize not only that will determines a person’s worldview, but also that, through labor and struggle, it can determine reality itself. This resembles Russian subjectivism, but, with certain additions, of course, it is also not far from Marxism. Marx, too, thinks that will (interest) determines consciousness, rather than the reverse, and that practice underlies ideology; but whereas Fichte stopped at ‘will,’ Marx analyzed the socioeconomic causes of this or that direction taken by the interests guiding it. Likewise, in treating will as something capable of rising above things, Fichte is closer to Marx than even the bourgeois materialists are. Later, however, it became clear to Fichte that the ‘I’ does not itself determine its character, and that our empirical personality, the life of each individual, is by no means exhausted by its concrete consciousness, that small, wavering circle of light on the summit of the dark mountain whose base descends into the depths of the abysses of eternity, and which we call our organism. In his ‘Guidance toward the Blessed Life,’ Fichte sets aside the personal will of which he spoke earlier and comes closer to Schopenhauer’s will, to the elemental, impersonal life that quivers within us and acts through us. But Fichte could not develop this idea. First of all, it was necessary to comprehend the individual as an element of society, as a particular moment expressing the life and consciousness of the human species under given historical, class, and group conditions. Society lives; classes live; the individual is a mode of their development, a particular expression of them, incomprehensible outside the collective. Fichte, however, steps over society directly to the concept of life in general. And even here he did not grasp the individual as a reflection of actual life as investigated by science, that is, as a link in the chain of organic nature’s development. If the time had not yet come for scientific socialism, neither had it come for philosophical-biological analysis. Darwin and Marx open the era of studying the individual in his connection with society, the universe, and their past. Fichte could only divine, as the brilliant Schelling divined after him, as the ponderously brilliant Hegel divined.
Фихте является величайшим представителем волюнтаризма в философии. Во-первых, для него не подлежит сомнению, что наше «я» есть воля, что познание играет служебную роль и мировоззрение человека обусловливается направлением его воли. Ясным оком видел Фихте два главных русла философии: можно изучать вещи и подчинять их объективному закону, и можно постигать законы своего человеческого духа, бороться с вещами и побеждать их. Фихте считал, что всякая активная натура должна сделать дальнейший шаг к волюнтаризму: не только признать, что воля определяет собою миросозерцание человека, но и то, что она может, через посредство труда и борьбы, определить собою и самую действительность. Это похоже на русский субъективизм, но это недалеко также и от марксизма, конечно с известными дополнениями. И Маркс думает, что воля (интерес) определяет сознание, а не наоборот, что практика лежит в основе идеологии; но в то время как Фихте останавливался на «воле», – Маркс анализировал общественно-экономические причины того или другого направления руководящих ею интересов. Так же точно и относительно воли, как чего-то, могущего стать выше вещей, Фихте ближе к Марксу, чем даже буржуазные материалисты. Но в дальнейшем для Фихте стало ясно, что ведь не «я» же само определяет свой характер, и что эмпирическая личность наша, жизнь каждой индивидуальности отнюдь не исчерпывается ее конкретным сознанием, этим небольшим колеблющимся кружком света на вершине той темной горы, которая уходит своим подножием в глубину пропастей вечности, и которую мы называем нашим организмом. В своем «Напутствии к блаженной жизни» Фихте оставляет в стороне личную волю, о которой говорил раньше, больше подходит к Шопенгауэровой воле, к стихийной безличной жизни, трепещущей в нас, действующей через нас. Но идею эту Фихте не мог разработать. В первую голову надо было постичь личность, как элемент общества, как особый момент, выражающий собой жизнь и сознание человеческого вида в данных исторических, классовых и групповых условиях. Живет общество, живут классы; личность – модус в их развитии, частное их выражение, непонятное вне коллектива. Фихте же шагает через общество прямо к понятию жизни вообще. Да и тут он не воспринял личность, как отражение истинной, наукой исследуемой, жизни, т. е. как звено в цепи развития органической природы. Если для научного социализма не пришло еще время, то не пришло оно еще и для философски-биологического анализа. Дарвин – Маркс открывают эру изучения личности в связи ее с обществом, универсом и их прошлым. Фихте мог лишь догадываться, как догадывался после него блестящий Шеллинг, как догадывался тяжеловесно-гениальный Гегель.
And precisely because the forces of the human collective, on the one hand, and the forces of the organic development of life, on the other (that is, environment and history), which acted through the individual and made him their instrument and sometimes their plaything, were unclear to Fichte, his new awareness of the ocean of will and life behind individuals took on a mythical coloring.
И именно потому, что силы человеческого коллектива, во-первых, и силы органического развития жизни, во-вторых (т. е. среда и история), действовавшие через личность, делавшие ее орудием, а иногда игрушкой своею, были неясны Фихте, – новое сознание об океане воли и жизни, стоящем за личностями, – окрасилось для Фихте в мифический колорит.
Nevertheless, Fichte did manage to understand the synthesis of the subjective and the social; glimmering before him was a conception of the universe as a stream of forces organizing themselves, yet still unorganized and continually obstructing one another. He, the pinnacle of the revolutionary bourgeoisie, who fearlessly began to speak of socialism, the philosophical Babeuf, spoke a blessing ‘yes’ to this stream of will, which later evoked a feeling of vexation, bitterness, and weariness in the reactionary bourgeois Schopenhauer.
Но все же Фихте удавалось понимать синтез субъективного и общественного, перед ним просвечивало представление об универсуме, как потоке организующихся сил, еще однако неорганизованных и сплошь и рядом взаимопрепятствующих; он – вершина революционного мещанства, бесстрашно заговоривший о социализме, философский Бабеф, – говорил благословляющее «да» этому потоку воли, вызывавшему позднее у реакционного мещанина Шопенгауэра чувство досады, горечи и утомления.
Fichte’s idealism was the ultimate conclusion of his voluntarism.
Идеализм Фихте был конечным выводом из его волюнтаризма.
It seemed to Fichte that the soulless environment, nature, could be acknowledged as conquerable by reason only if things were declared to be a peculiar product of spirit. In realizing their freedom, the human being and humanity encounter obstacles in the world of things. How is this to be understood? Fichte explains: the struggle for freedom is the essence of spirit; therefore spirit has evidently created an obstacle for itself in order to overcome it, and matter has no other meaning.
Фихте казалось, что лишь в том случае можно признать бездушную среду, природу за победимую для разума, если объявить вещи своеобразным порождением духа. Человек и человечество в осуществлении своей свободы встречают препятствия в вещном мире. Как понять это? Фихте толкует: борьба за свободу – это сущность духа; поэтому, очевидно, дух сам создал себе препятствие для его преодоления, иного смысла у материи нет.
In Fichte’s account, only the good, useful, purposive actions of spirit truly exist; everything else, whatever is hostile or indifferent to them, is merely a peculiar mirage, an apparent being from which the world is progressively purified.
У Фихте выходит так, что лишь добрые, полезные, целесообразные действия духа истинно существуют; все остальное, враждебное им, безразличное – только своеобразный мираж, мнимое бытие, от которого последовательно очищается мир.
Fichte himself acknowledged that his idealism was dictated to him by a practical consideration. He supposes that an active soul will not wish to submit to things, and will therefore develop a view of them as inessential forces, fragile in the face of spirit.
Фихте сам признавал, что его идеализм продиктован ему практическим моментом. Он полагает, что активная душа не захочет подчиниться вещам, а потому и выработает взгляд на них, как на несущественные силы, хрупкие перед лицом духа.
This was a profoundly mistaken conclusion. Its inevitability for Fichte can be understood only if we recall how humiliatingly weak the barely awakened, genuinely human, freedom-loving spirit must have felt itself to be in his time. Fichte was terribly alone in the Germany of those days. It was precisely the sorrowful awareness of the appalling weakness of the spirit seeking freedom in a wretched Germany of philistinism and police rule that compelled him to embark on an almost maniacal exaltation of the powers of spirit.
Это был глубоко ошибочный вывод. Понять его неизбежность для Фихте можно лишь вспомнив, до какой унизительной степени слабым должен был в его время сознавать себя едва проснувшийся истинно-человеческий свободолюбивый дух. Фихте был страшно одинок в тогдашней Германии. Именно тоскливое сознание ужасающей слабости ищущего свободы духа в филистерски-полицейской, убогой Германии понуждало его вступить на путь чуть не маниакального возвеличения сил духа.
The poor man suffers from both drought and flood, from injustice in the courts, the rich man’s greed, and the marauder’s raid.
Бедняк терпит и от засухи и от наводнения, от несправедливости суда, жадности богача, набега хищника.
Where is justice? And some Amos consoles himself and the poor man, saying: endure, for God is stronger than nature, than the foreigner, than the nobleman; behind you stands God, almighty and all-good, preparing his vengeance.
Где справедливость? И какой-нибудь Амос утешает себя и бедняка говоря: терпи, ибо бог сильнее и природы и иноплеменника, и вельможи, за тобою стоит бог всемогущий и всеблагий, и готовит месть свою.
Powerlessness everywhere leads to dreams. Fichte’s idealism repeated the same thing in other words: nature and its elemental forces are nothing before the breath of God’s lips; only his God is different, still more refined by philosophical thought than that of Amos or Jeremiah.
Бессилие приводит всюду к мечте. Идеализм Фихте в иных словах повторил то же: природа и ее стихии ничто перед дуновением уст божиих, только бог у него иной, еще более утонченный философской мыслью, чем у Амоса или Иеремии.
Scientific socialism is a force, and therefore has no inclination to dream. It recognizes the existence of things as possessing just as much power as the existence of our will. If the human being is a force, then resisting nature, too, is an aggregate of forces. This is particularly clear in social struggle. The reactionary classes are a force opposing the struggling and growing force of the proletariat. The hope of victory rests not on regarding the proletariat, for example, as reality and everything resisting it as a bad dream, but on reckoning with the greater organization of the proletariat’s forces, the tendency toward an increase in its numbers and a rise in its degree of organization, inseparably connected with the growth of society’s productive forces. For Fichte, spirit alone is a force; everything else is its tormenting fantasy, necessary for its self-purification. For us, spirit is the same ‘matter’; human forces are a part, and moreover a constantly changing part, of nature. There is a profound fundamental unity, a dynamic monism, where Fichte has dualism (spirit–representation). At the same time, however, there is a resemblance to Fichte here too: while recognizing ‘spirit,’ and especially its highest bearer, the socialist proletariat, as fundamentally ‘of one substance’ with the rest of human, animal, and inorganic nature, scientific socialism also recognizes the primary importance of the struggle of nature’s highest organisms against the rest of their environment, which is less highly organized and dangerous to the delicate flowers of a genius conscious of itself and striving toward freedom.
Научный социализм – сила, у него нет поэтому склонности мечтать. Он признает бытие вещей таким же точно полносильным, как и бытие нашей воли. Если человек – сила, то и сопротивляющаяся природа – совокупность сил. Особенно это ясно в социальной борьбе. Реакционные классы это сила, противостоящая борющейся и растущей силе пролетариата. Надежда на победу основана не на том, чтобы пролетариат, напр., считать действительностью, а все ему сопротивляющееся – дурным сном, а на учете большей организованности сил пролетариата, тенденции к росту его количества и повышению степени организованности, связанной неразрывно с ростом производительных сил общества. У Фихте один дух – сила, остальное – мучительная фантазия его, необходимая ему для самоочищения. У нас дух есть та же «материя», силы человеческие суть часть, притом постоянно текучая часть, природы. Глубокое принципиальное единство, динамический монизм там, где у Фихте дуализм (дух – представление). Но, вместе с тем, и тут сходство с Фихте: признавая «дух» и особенно вершинного носителя его – социалистический пролетариат – принципиально «единосущным» остальной человеческой, животной и неорганической природе, научный социализм признает также первенствующее значение за фактом борьбы наивысших организмов природы с остальной средою – ниже организованной, опасной нежным цветам самосознающего и к свободе устремленного гения.
Despite his peculiar terminology, in which consciousness, reason, and spirit are called the ‘I,’ and the environment the ‘not-I,’ the great Fichte was far from solipsism; he had outgrown bourgeois individualism altogether and already saw the new world, the world of collectivism, although it was still shrouded in the mist of distance. He felt that the ‘I’ was not the creator of the world, not the bearer of the whole of spirit. But who, then, was?
Несмотря на своеобразную терминологию, по которой сознание, разум, дух носит название «я», и среда – не «я» – великий Фихте был далек от солипсизма; он перерос вообще мещанский индивидуализм, он уже видел новый мир, мир коллективизма, но еще окутанный туманом отдаленности. Он чувствовал, что «я» не есть творец мира, не есть носитель целого духа. Но кто же тогда?
Høffding says on this subject:
Геффдинг говорит по этому поводу:
> ‘Fichte advances the proposition that everything we find in consciousness must be a consequence of the “I,” but at the same time he shows that our consciousness contains much that we are aware of as not produced by ourselves. The “I” that we know from experience is always limited, included within a system of limits, and has objects outside itself (various kinds of “not-I”) that it has not itself produced. Consequently, a principle broader than the finite (empirical) “I” must be active in consciousness; only in the “I” that Fichte calls pure or infinite should we seek the foundation of the world of objects or limitations within which our finite “I” is included.’
«Фихте выставляет положение, что все, что мы находим в сознании, должно быть следствием „я“, но в то же время он показывает, что в нашем сознании находится много такого, что мы сознаем, не как нами произведенное. То „я“, которое известно нам из опыта, всегда ограничено, включено в систему пределов, имеет объекты (различного рода „не-я“) вне себя, которые оно не само произвело. Стало быть в сознании должен проявлять свою деятельность принцип более широкий, чем конечное (эмпирическое) „я“; только в том „я“, которое Фихте называет чистым или бесконечным, нужно искать основу для мира объектов или ограничений, в которые включено наше конечное „я“».
What, then, is this great ‘I’ that embraces all individuals: an all-powerful and clearly conscious spirit, or a nature that creates madly, prodigally, abundantly, and without a soul? How are consciousness and elemental power combined? In empirical reality we know this, but in transcendent ‘reality’? This was Fichte’s fatal step. Yet even here his strength made itself felt. He landed in the dark corner of metaphysical idealism precisely because he sensed the reality of nature, which he had initially declared a dream, and the accursed narrowness and inadequacy of the empirical ‘I.’ Fichte’s mysticism is a premonition of the social and realistic worldview that the proletariat will bring with it, together with socialism.
Что же такое это великое «я», обнимающее собою все личности: всемощный ли и ясносознательный дух, или безумно творящая, расточительная, богатая и бездушная природа? Как сочетаются сознание и сила стихийная? В действительности эмпирической мы это знаем, но в «реальности» трансцендентной? – Это был роковой шаг Фихте. Но даже здесь сказалась его сила. Он попал в тёмный угол метафизического идеализма именно потому, что почувствовал реальность природы, которую провозгласил было сном, в проклятую узость и недостаточность эмпирического «я». Мистицизм Фихте есть предчувствие того социального и реалистического миросозерцания, которое принесет с собою пролетариат вместе с социализмом.
Fichte’s morality is also permeated by duality. Its starting point was the Kantianism of Kant’s best period:
Двойственностью проникнута и мораль Фихте. Исходом ее было кантианство лучшей поры Канта:
> ‘At the highest point of development, the feeling of self-respect generates the capacity to set oneself models for one’s conduct in complete freedom and independence. Only such freely and independently created models are capable of arousing a living feeling.’
«На высшей точке развития чувство самоуважения порождает способность вполне свободно и самостоятельно ставить себе образцы для своего поведения. Лишь подобные, свободно и самостоятельно созданные образцы способны возбуждать живое чувство».
This individualism is more apparent than real and does not contradict collectivism, for the new collectivism is a voluntary fusion of individuals, a synthesis, rather than the pre-individualist, amorphous community of persons who have not yet become conscious of themselves. ‘Each separate act of mine must belong to a single series leading me toward perfect spiritual freedom.’ Individualism is already imbued with a consciously accepted goal of the species, for in place of the infinite ‘I’ we must put the human race (or, more broadly, life), as Kant himself had already done for a time. But to Kant it seemed immeasurably difficult to connect the egoistic individual with the goal of the species; to Fichte it seems easy. One has the ordinary bourgeois in mind, the other almost a hero.
Это индивидуализм скорее мнимый и не противоречащий коллективизму, ибо новый коллективизм есть добровольное слияние индивидов, синтез, а не доиндивидуалистическая аморфная общность еще несознавших себя личностей. «Каждый мой отдельный поступок должен находиться в одном ряду, ведущем меня к совершенной духовной свободе». Индивидуализм проникнут уже видовой целью, сознательно принятой, ибо на место бесконечного «я» надо ставить человеческий род (или шире – жизнь), как уже делал одно время и Кант. Но Канту казалось неизмеримо трудным связать эгоистический индивид и видовую цель, Фихте это кажется легким. Один имеет в виду обывателя, другой – почти героя.
Let us now present, following Høffding’s lucid summary, Fichte’s ideas of a now definitively supra-individualist character.
Теперь приведем по ясному резюме Геффдинга идеи Фихте уже окончательно сверх'индивидуалистического характера.
> ‘The fact that a human being lives in association with other people has important and decisive significance. Only among human beings is he human. In essence, the entire multiplicity of individuals pursues a single goal: the realization of the idea of the “I.” From an ethical standpoint, my personality does not represent the highest value for me. But it is the sole means by which I can act in the name of what is higher. What in religious language is called the community of saints signifies the manifestation of the pure “I” in the totality of rational beings. In relation to this infinite goal, the individual person is merely a means or instrument of transitory significance. For the individual person, the task is to abolish his individuality, not through mystical renunciation but through active work in the name of the eternal goal. In his later writings, Fichte speaks still more sternly of the transitory significance of the separate person, in strange contradiction to the weight he places on individuality on other occasions. Ultimately, individuality proves for him to be what ought not to exist, a limitation that must be removed, a negation that is abolished. The pure “I”[16](#note-16) utterly annihilates the empirical “I.”’
«Тот факт, что человек живет в сообществе с другими людьми, имеет важное и решающее значение. Только среди людей он – человек. В сущности, все множество индивидуумов преследует одну цель: реализацию идеи „я“. Моя личность с этической точки зрения не представляет для меня наивысшей ценности. Но она является единственным средством, которым я могу действовать во имя высшего. То, что на религиозном языке называется обществом святых, обозначает проявление чистого „я“ в совокупности разумных существ. По отношению к этой бесконечной цели, единичное лицо является лишь средством или орудием, имеющим преходящее значение. Для единичного лица задача состоит в том, чтобы уничтожить свою индивидуальность не путем мистического отрешения, но путём деятельной работы во имя вечной цели. В своих позднейших сочинениях Фихте еще с большей строгостью высказывается по поводу преходящего значения отдельной личности – в странном противоречии с тем весом, который он в других случаях полагает на индивидуальность. В конце концов индивидуальностью оказывается у него то, что не должно существовать, ограничение, которое подлежит устранению, отрицание, которое уничтожается. Чистое „я“[16] в конец уничтожает эмпирическое „я“».
Høffding himself sees in this a strange contradiction with Fichte’s individualism. In fact, it is logic itself: the logic of social development leading from the summit of heroic individualism to collectivism. The hero is the most vivid individuality. Yet heroism amounts to the need to live and die for great common goals. Fichte arrived at socialist wisdom in life through a theory of moral heroism. With what enthusiasm he would have joined the ranks of the revolutionary proletariat, had he lived to see it enter the struggle!
Сам Геффдинг видит в этом странное противоречие с индивидуализмом Фихте. На деле это сама логика. Логика социального развития, ведущего от вершины героического индивидуализма к коллективизму. Герой самая, яркая индивидуальность. Но героизм сводится к потребности жить и умереть для великих, общих целей. Фихте пришел к социалистической мудрости жизни через теорию морального героизма. С каким восторгом примкнул бы он к рядам революционного пролетариата, доживи он до его выступлений!
Schmoller considers Fichte Germany’s first socialist writer. In Fichte, scientific socialism has a great precursor. As in a mirror, dimly, he foresees the truth.
Шмоллер считает Фихте первым социалистическим писателем Германии. В Фихте научный социализм имеет великого предтечу. Как в зеркале гадания, он провидит истину.
There is no place in his religion for a personal God: it is merely the law of human activity.
В его религии нет места личному богу: это лишь закон деятельности человека.
> ‘The essence of religion consists in a person’s belief in a moral world order, in that divine principle which stands above all that is transitory, and in his regarding each of his duties as proceeding from this order and contributing its share to its development. It could not be called an order if it were finished once and for all; on the contrary, it is in a process of constant development.’
«Сущность религии состоит в том, что человек верит в нравственный миропорядок, в то божественное начало, которое превыше всего преходящего, и рассматривает каждую из своих обязанностей, как проистекающую из этого порядка и вносящую свою лепту в его развитие. Его нельзя было бы назвать порядком, если бы он раз навсегда был готов; напротив того – он находится в процессе постоянного развития».
At first glance, the expression ‘moral world order’ may be jarring; in fact, this concept raises Fichte above pantheism. The pantheist, the cosmist, calls on us to believe in a universal order imposed on the human being from outside and to conform our lives to it. With the word ‘moral,’ Fichte rejects the sanctity, in human eyes, of any nonhuman order. Thus what is higher, standing above the individual, ultimately proves to be humanity’s historical task, the development of the species toward ever greater power.
На первый взгляд выражение «нравственный миропорядок» может шокировать, – на доле это понятие возвышает Фихте над пантеизмом. Пантеист, космист – призывает верить в порядок вселенский, навязываемый человеку извне, сообразовать с ним свою жизнь. Фихте словом «нравственный» отвергает святость в глазах человека всякого порядка нечеловеческого. Высшим, стоящим над индивидом, оказывается, таким образом, в конечном счете, – историческая задача человечества, развитие вида в направлении ко все большей мощи.
Marx, of course, never used the word religion to designate the emotional side of socialism; but both theoretically and practically he recognized the essence of Fichtean religion, which binds the individual to the destinies of the collective, as the basis of proletarian morality, although naturally without a trace of metaphysical coloring.
Маркс конечно никогда не употреблял слово религия для обозначения эмоциональной стороны социализма, но сущность фихтеанской религии, связующей индивида с судьбами коллектива, и теоретически и практически им признавалась за основу пролетарской морали, хотя, разумеется, без следа метафизической окраски.
Every socialist, however ‘scientific,’ ‘objective,’ and ‘sober’ his principles may be, will approve the words with which Fichte greeted the French Revolution:
Всякий социалист, как бы «научны», «объективны» и «трезвы» ни были его принципы, одобрить слова, которыми Фихте приветствовал Французскую революцию:
> ‘No, do not abandon us, sacred palladium of humanity, consoling thought that from each of our labors and each of our sufferings there flows new perfection and new joy for our brothers; that we work for them, and do not work in vain; that in the place where we now toil and are trampled underfoot, and, worse still, fall into gross delusions and errors, a generation will one day blossom that will always dare to do what it wishes, because it will wish for nothing but the good!’ > > ‘Inspire us, hope of that time, for the sake of our sense of dignity, and show it to us at least in our potentialities, even if our present generation contradicts it. Pour courage and lofty enthusiasm upon our undertakings.’
«Нет, не покидай нас, святой палладиум человечества, утешительная мысль, что из каждого нашего труда и из каждого нашего страдания проистекает для наших братьев новое совершенство и новая радость, что мы для них работаем и работаем не напрасно; что на том месте, где мы теперь трудимся и где нас попирают ногами, – и что хуже этого – грубо заблуждаемся и ошибаемся, когда-нибудь зацветет поколение, которое всегда будет сметь, что хочет, ибо ничего не будет хотеть, кроме добра!» «Воодушевляй нас, надежда на это время, ради чувства нашего достоинства, и покажи нам его по крайней мере в наших задатках, если даже наше настоящее поколение ему противоречит. Пролей смелость и высокий энтузиазм на наши предприятия».