---
title: "Boris Godunov · Борис Годунов"
author: "Alexander Pushkin"
translator: "Alfred Hayes"
title_ru: "Борис Годунов"
author_ru: "Александр Пушкин"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 17 of 25
url: https://scriptura.si/works/pushkin-boris-godunov/17/
cite: "Alexander Pushkin, tr. Alfred Hayes, Boris Godunov · Борис Годунов, section 17. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/pushkin-boris-godunov/17/"
---

# Boris Godunov · Борис Годунов

*Alexander Pushkin, tr. Alfred Hayes*

Russian: Борис Годунов, Александр Пушкин

A tsar haunted by a murdered child, a runaway monk who claims to be that child, and a people who say nothing: Pushkin’s Shakespearean history play.

> Russian: the two scenes Pushkin cut from the printed play, “Fence of the Monastery” and “Marina’s Dressing Room”, are added from the Academy edition (Pushkin, Polnoe sobranie sochinenii, vol. 7, 1948), in modern spelling (24 October 2026).

## 17. The Council of the Tsar · Царская дума

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-boris-godunov/17/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-boris-godunov/17/#p-N

[¶0] The TSAR, the PATRIARCH and Boyars
Tsar
Is it possible? An unfrocked monk against us
Leads rascal troops, a truant friar dares write
Threats to us! Then 'tis time to tame the madman!
Trubetskoy, set thou forth, and thou Basmanov;
My zealous governors need help. Chernigov
Already by the rebel is besieged;
Rescue the city and citizens.

> Russian: Царь, патриарх и бояре.
Царь
Возможно ли? расстрига, беглый инок
На нас ведет злодейские дружины,
Дерзает нам писать угрозы! Полно,
Пора смирить безумца! Поезжайте,
Ты, Трубецкой, и ты, Басманов; помощь
Нужна моим усердным воеводам.
Бунтовщиком Чернигов осажден.
Спасайте град и граждан.

[¶1] Basmanov
Three months
Shall not pass, Sire, ere even rumour's tongue
Shall cease to speak of the pretender; caged
In iron, like a wild beast from oversea,
We'll hale him into Moscow, I swear by God.
(Exit with TRUBETSKOY.)

> Russian: Басманов
Государь,
Трех месяцев отныне не пройдет,
И замолчит и слух о самозванце;
Его в Москву мы привезем, как зверя
Заморского, в железной клетке. Богом
Тебе клянусь.

[¶2] Tsar
The Lord of Sweden hath by envoys tendered
Alliance to me. But we have no need
To lean on foreign aid; we have enough
Of our own warlike people to repel
Traitors and Poles. I have refused.—Shchelkalov!
In every district to the governors
Send edicts, that they mount their steeds, and send
The people as of old on service; likewise
Ride to the monasteries, and there enlist
The servants of the churchmen. In days of old,
When danger faced our country, hermits freely
Went into battle; it is not now our wish
To trouble them; no, let them pray for us;
Such is the tsar's decree, such the resolve
Of his boyars. And now a weighty question
We shall determine; ye know how everywhere
The insolent pretender hath spread abroad
His artful rumours; letters everywhere,
By him distributed, have sowed alarm
And doubt; seditious whispers to and fro
Pass in the market-places; minds are seething.
We needs must cool them; gladly would I refrain
From executions, but by what means and how?
That we will now determine. Holy father,
Thou first declare thy thought.

> Russian: Царь
Мне свейский государь
Через послов союз свой предложил;
Но не нужна нам чуждая помога;
Своих людей у нас довольно ратных,
Чтоб отразить изменников и ляха.
Я отказал.
Щелкалов! разослать
Во все концы указы к воеводам,
Чтоб на коня садились и людей
По старине на службу высылали;
В монастырях подобно отобрать
Служителей причетных. В прежни годы,
Когда бедой отечеству грозило,
Отшельники на битву сами шли;
Но не хотим тревожить ныне их;
Пусть молятся за нас они: таков
Указ царя и приговор боярский.
Теперь вопрос мы важный разрешим:
Вы знаете, что наглый самозванец
Коварные промчал повсюду слухи;
Повсюду им разосланные письма
Посеяли тревогу и сомненье;
На площадях мятежный бродит шепот,
Умы кипят… их нужно остудить;
Предупредить желал бы казни я,
Но чем и как? Решим теперь. Ты первый,
Святый отец, свою поведай мысль.

[¶3] Patriarch
The Blessed One,
The All-Highest, hath instilled into thy soul,
Great lord, the spirit of kindness and meek patience;
Thou wishest not perdition for the sinner,
Thou wilt wait quietly, until delusion
Shall pass away; for pass away it will,
And truth's eternal sun will dawn on all.
Thy faithful bedesman, one in worldly matters
No prudent judge, ventures today to offer
His voice to thee. This offspring of the devil,
This unfrocked monk, has known how to appear
Dimitry to the people. Shamelessly
He clothed himself with the name of the tsarevich
As with a stolen vestment. It only needs
To tear it off—and he'll be put to shame
By his own nakedness. The means thereto
God hath Himself supplied. Know, sire, six years
Since then have fled; 'twas in that very year
When to the seat of sovereignty the Lord
Anointed thee—there came to me one evening
A simple shepherd, a venerable old man,
Who told me a strange secret. "In my young days,"
He said, "I lost my sight, and thenceforth knew not
Nor day, nor night, till my old age; in vain
I plied myself with herbs and secret spells;
In vain did I resort in adoration
To the great wonder-workers in the cloister;
Bathed my dark eyes in vain with healing water
From out the holy wells. The Lord vouchsafed not
Healing to me. Then lost I hope at last,
And grew accustomed to my darkness. Even
Slumber showed not to me things visible,
Only of sounds I dreamed. Once in deep sleep
I hear a childish voice; it speaks to me:
`Arise, grandfather, go to Uglich town,
To the Cathedral of Transfiguration;
There pray over my grave. The Lord is gracious—
And I shall pardon thee.'  `But who art thou?'
I asked the childish voice. `I am the tsarevich
Dimitry, whom the Heavenly Tsar hath taken
Into His angel band, and I am now
A mighty wonder-worker. Go, old man.'
I woke, and pondered. What is this? Maybe
God will in very deed vouchsafe to me
Belated healing. I will go. I bent
My footsteps to the distant road. I reached
Uglich, repair unto the holy minster,
Hear mass, and, glowing with zealous soul, I weep
Sweetly, as if the blindness from mine eyes
Were flowing out in tears. And when the people
Began to leave, to my grandson I said:
`Lead me, Ivan, to the grave of the tsarevich
Dimitry.' The boy led me—and I scarce
Had shaped before the grave a silent prayer,
When sight illumed my eyeballs; I beheld
The light of God, my grandson, and the tomb."
That is the tale, Sire, which the old man told.

> Russian: Патриарх
Благословен Всевышний, поселивший
Дух милости и кроткого терпенья
В душе твоей, великий государь;
Ты грешному погибели не хочешь,
Ты тихо ждешь, да про́йдет заблужденье;
Оно пройдет, и солнце правды вечной
Всех озарит.
Твой верный богомолец,
В делах мирских не мудрый судия,
Дерзает днесь подать тебе свой голос:
Бесовский сын, расстрига окаянный,
Прослыть умел Димитрием в народе;
Он именем царевича, как ризой
Украденной, бесстыдно облачился;
Но стоит лишь ее раздрать — и сам
Он наготой своею посрамится.
Сам Бог на то нам средство посылает;
Знай, государь, тому прошло шесть лет,
В тот самый год, когда тебя Господь
Благословил на царскую державу, —
В вечерний час ко мне пришел однажды
Простой пастух, уже маститый старец,
И чудную поведал он мне тайну.
«В младых летах, — сказал он, — я ослеп
И с той поры не знал ни дня, ни ночи
До старости; напрасно я лечился
И зелием, и тайным нашептаньем;
Напрасно я ходил на поклоненье
В обители к великим чудотворцам;
Напрасно я из кладязей святых
Кропил водой целебной темны очи —
Не посылал Господь мне исцеленья.
Вот наконец утратил я надежду
И к тьме своей привык, и даже сны
Мне виданных вещей уж не являли,
А снилися мне только звуки. Раз,
В глубоком сне, я слышу, детский голос
Мне говорит: „Встань, дедушка, поди
Ты в Углич-град, в собор Преображенья;
Там помолись ты над моей могилкой,
Бог милостив — и я тебя прощу“.
— „Но кто же ты?“ — спросил я детский голос.
„Царевич я Димитрий. Царь небесный
Приял меня в лик ангелов своих,
И я теперь великий чудотворец.
Иди, старик“. — Проснулся я и думал:
Что ж? может быть, и в самом деле Бог
Мне позднее дарует исцеленье.
Пойду — и в путь отправился далекий.
Вот Углича достиг я, прихожу
В святый собор и слушаю обедню
И, разгорясь душой усердной, плачу
Так сладостно, как будто слепота
Из глаз моих слезами вытекала.
Когда народ стал выходить, я внуку
Сказал: „Иван, веди меня на гроб
Царевича Димитрия“. И мальчик
Повел меня — и только перед гробом
Я тихую молитву сотворил,
Глаза мои прозрели: я увидел
И Божий свет, и внука, и могилку».
Вот, государь, что мне поведал старец.

[¶4] (General agitation. In the course of this speech Boris
several times wipes his face with his handkerchief.)

> Russian: Общее смущение. В продолжение сей речи Борис несколько раз отирает лицо платком.

[¶5] To Uglich then I sent, where it was learned
That many sufferers had found likewise
Deliverance at the grave of the tsarevich.
This is my counsel; to the Kremlin send
The sacred relics, place them in the Cathedral
Of the Archangel; clearly will the people
See then the godless villain's fraud; the might
Of the fiends will vanish as a cloud of dust.

> Russian: Я посылал тогда нарочно в Углич,
И сведано, что многие страдальцы
Спасение подобно обретали
У гробовой царевича доски.
Вот мой совет: во Кремль святые мощи
Перенести, поставить их в соборе
Архангельском; народ увидит ясно
Тогда обман безбожного злодея,
И мощь бесов исчезнет яко прах.

[¶6] (Silence.)

> Russian: Молчание.

[¶7] Prince Shuisky
What mortal, holy father, knoweth the ways
Of the All-Highest? 'Tis not for me to judge Him.
Untainted sleep and power of wonder-working
He may upon the child's remains bestow;
But vulgar rumour must dispassionately
And diligently be tested; is it for us,
In stormy times of insurrection,
To weigh so great a matter? Will men not say
That insolently we made of sacred things
A worldly instrument? Even now the people
Sway senselessly this way and that, even now
There are enough already of loud rumours;
This is no time to vex the people's minds
With aught so unexpected, grave, and strange.
I myself see 'tis needful to demolish
The rumour spread abroad by the unfrocked monk;
But for this end other and simpler means
Will serve. Therefore, when it shall please thee, Sire,
I will myself appear in public places,
I will persuade, exhort away this madness,
And will expose the vagabond's vile fraud.

> Russian: Князь Шуйский
Святый отец, кто ведает пути
Всевышнего? Не мне его судить.
Нетленный сон и силу чудотворства
Он может дать младенческим останкам,
Но надлежит народную молву
Исследовать прилежно и бесстрастно;
А в бурные ль смятений времена
Нам помышлять о столь великом деле?
Не скажут ли, что мы святыню дерзко
В делах мирских орудием творим?
Народ и так колеблется безумно,
И так уж есть довольно шумных толков:
Умы людей не время волновать
Нежданною, столь важной новизною.
Сам вижу я: необходимо слух,
Рассеянный расстригой, уничтожить;
Но есть на то иные средства — проще.
Так, государь, когда изволишь ты,
Я сам явлюсь на площади народной,
Уговорю, усовещу безумство
И злой обман бродяги обнаружу.

[¶8] Tsar
So be it! My lord Patriarch, I pray thee
Go with us to the palace, where today
I must converse with thee.

> Russian: Царь
Да будет так! Владыко патриарх,
Прошу тебя пожаловать в палату:
Сегодня мне нужна твоя беседа.

[¶9] (Exeunt; all the boyars follow them.)

> Russian: Уходит; за ним и все бояре.

[¶10] 1st Boyar
(Sotto voce to another.) Didst mark how pale
Our sovereign turned, how from his face there poured
A mighty sweat?

> Russian: Один боярин
(тихо другому)
Заметил ты, как государь бледнел
И крупный пот с лица его закапал?

[¶11] 2nd Boyar
I durst not, I confess,
Uplift mine eyes, nor breathe, nor even stir.

> Russian: Другой
Я — признаюсь — не смел поднять очей,
Не смел вздохнуть, не только шевельнуться.

[¶12] 1st Boyar
Prince Shuisky has pulled it through. A
splendid fellow!

> Russian: Первый боярин
А выручил князь Шуйский. Молодец!