---
title: "Boris Godunov · Борис Годунов"
author: "Alexander Pushkin"
translator: "Alfred Hayes"
title_ru: "Борис Годунов"
author_ru: "Александр Пушкин"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 5 of 25
url: https://scriptura.si/works/pushkin-boris-godunov/5/
cite: "Alexander Pushkin, tr. Alfred Hayes, Boris Godunov · Борис Годунов, section 5. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/pushkin-boris-godunov/5/"
---

# Boris Godunov · Борис Годунов

*Alexander Pushkin, tr. Alfred Hayes*

Russian: Борис Годунов, Александр Пушкин

A tsar haunted by a murdered child, a runaway monk who claims to be that child, and a people who say nothing: Pushkin’s Shakespearean history play.

> Russian: the two scenes Pushkin cut from the printed play, “Fence of the Monastery” and “Marina’s Dressing Room”, are added from the Academy edition (Pushkin, Polnoe sobranie sochinenii, vol. 7, 1948), in modern spelling (24 October 2026).

## 5. Night · Ночь. Келья в Чудовом монастыре

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-boris-godunov/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-boris-godunov/5/#p-N

[¶0] Cell in the Monastery of Chudov (A.D. 1603)

> Russian: (1603 года)

[¶1] FATHER PIMEN, GREGORY (sleeping)

> Russian: Отец Пимен, Григорий спящий.

[¶2] PIMEN (Writing in front of a sacred lamp.)
One more, the final record, and my annals
Are ended, and fulfilled the duty laid
By God on me a sinner. Not in vain
Hath God appointed me for many years
A witness, teaching me the art of letters;
A day will come when some laborious monk
Will bring to light my zealous, nameless toil,
Kindle, as I, his lamp, and from the parchment
Shaking the dust of ages will transcribe
My true narrations, that posterity
The bygone fortunes of the orthodox
Of their own land may learn, will mention make
Of their great tsars, their labours, glory, goodness—
And humbly for their sins, their evil deeds,
Implore the Saviour's mercy.—In old age
I live anew; the past unrolls before me.—
Did it in years long vanished sweep along,
Full of events, and troubled like the deep?
Now it is hushed and tranquil. Few the faces
Which memory hath saved for me, and few
The words which have come down to me;—the rest
Have perished, never to return.—But day
Draws near, the lamp burns low, one record more,
The last. (He writes.)

> Russian: Пимен
(пишет перед лампадой)
Еще одно, последнее сказанье —
И летопись окончена моя,
Исполнен долг, завещанный от Бога
Мне, грешному. Недаром многих лет
Свидетелем Господь меня поставил
И книжному искусству вразумил:
Когда-нибудь монах трудолюбивый
Найдет мой труд усердный, безымянный;
Засветит он, как я, свою лампаду
И, пыль веков от хартий отряхнув,
Правдивые сказанья перепишет,
Да ведают потомки православных
Земли родной минувшую судьбу,
Своих царей великих поминают
За их труды, за славу, за добро —
А за грехи, за темные деянья
Спасителя смиренно умоляют.
‎На старости я сызнова живу;
Минувшее проходит предо мною —
Давно ль оно неслось, событий полно,
Волнуяся, как море-окиан?
Теперь оно безмолвно и спокойно:
Не много лиц мне память сохранила,
Не много слов доходит до меня,
А прочее погибло невозвратно!..
Но близок день, лампада догорает —
Еще одно, последнее сказанье.

[¶3] Gregory
(Waking.) Ever the selfsame dream! Is 't possible?
For the third time! Accursed dream! And ever
Before the lamp sits the old man and writes—
And not all night, 'twould seem, from drowsiness,
Hath closed his eyes. I love the peaceful sight,
When, with his soul deep in the past immersed,
He keeps his chronicle. Oft have I longed
To guess what 'tis he writes of. Is 't perchance
The dark dominion of the Tartars? Is it
Ivan's grim punishments, the stormy Council
of Novgorod? Is it about the glory
Of our dear fatherland?—I ask in vain!
Not on his lofty brow, nor in his looks
May one peruse his secret thoughts; always
The same aspect; lowly at once, and lofty—
Like some state Minister grown grey in office,
Calmly alike he contemplates the just
And guilty, with indifference he hears
Evil and good, and knows not wrath nor pity.

> Russian: Григорий
(пробуждается)
Всё тот же сон! Возможно ль? В третий раз!
Проклятый сон!.. А всё перед лампадой
Старик сидит да пишет — и дремотой,
Знать, во всю ночь он не смыкал очей.
Как я люблю его спокойный вид,
Когда, душой в минувшем погруженный,
Он летопись свою ведет; и часто
Я угадать хотел, о чем он пишет:
О темном ли владычестве татар?
О казнях ли свирепых Иоанна?
О бурном ли новогородском вече?
О славе ли отечества? Напрасно:
Ни на челе высоком, ни во взорах
Нельзя прочесть его сокрытых дум;
Всё тот же вид смиренный, величавый.
Так точно дьяк, в приказах поседелый,
Спокойно зрит на правых и виновных,
Добру и злу внимая равнодушно,
Не ведая ни жалости, ни гнева.

[¶4] Pimen
Wakest thou, brother?

> Russian: Пимен
Проснулся, брат.

[¶5] Gregory
Honoured father, give me
Thy blessing.

> Russian: Григорий
Благослови меня,
Честный отец.

[¶6] Pimen
May God bless thee on this day,
Tomorrow, and for ever.

> Russian: Пимен
Благослови Господь
Тебя и днесь и присно и вовеки.

[¶7] Gregory
All night long
Thou hast been writing and abstained from sleep,
While demon visions have disturbed my peace,
The fiend molested me. I dreamed I scaled
By winding stairs a turret, from whose height
Moscow appeared an anthill, where the people
Seethed in the squares below and pointed at me
With laughter. Shame and terror came upon me—
And falling headlong, I awoke. Three times
I dreamed the selfsame dream. Is it not strange?

> Russian: Григорий
Ты всё писал и сном не позабылся,
А мой покой бесовское мечтанье
Тревожило, и враг меня мутил:
Мне снилося, что лестница крутая
Меня вела на башню; с высоты
Мне виделась Москва, что муравейник;
Внизу народ на площади кипел
И на меня указывал со смехом;
И стыдно мне, и страшно становилось —
И, падая стремглав, я пробуждался…
И три раза мне снился тот же сон.
Не чудно ли?

[¶8] Pimen
'Tis the young blood at play; humble thyself
By prayer and fasting, and thy slumber's visions
Will all be filled with lightness. Hitherto
If I, unwillingly by drowsiness
Weakened, make not at night long orisons,
My old-man's sleep is neither calm nor sinless;
Now riotous feasts appear, now camps of war,
Scuffles of battle, fatuous diversions
Of youthful years.

> Russian: Пимен
Младая кровь играет;
Смиряй себя молитвой и постом,
И сны твои видений легких будут
Исполнены. Доныне — если я,
Невольною дремотой обессилен,
Не сотворю молитвы долгой к ночи —
Мой старый сон не тих и не безгрешен;
Мне чудятся то шумные пиры,
То ратный стан, то схватки боевые,
Безумные потехи юных лет!

[¶9] Gregory
How joyfully didst thou
Live out thy youth! The fortress of Kazan
Thou fought'st beneath, with Shuisky didst repulse
The army of Litva. Thou hast seen the court,
And splendour of Ivan. Ah! Happy thou!
Whilst I, from boyhood up, a wretched monk,
Wander from cell to cell! Why unto me
Was it not given to play the game of war,
To revel at the table of a tsar?
Then, like to thee, would I in my old age
Have gladly from the noisy world withdrawn,
To vow myself a dedicated monk,
And in the quiet cloister end my days.

> Russian: Григорий
Как весело провел свою ты младость!
Ты воевал под башнями Казани,
Ты рать Литвы при Шуйском отражал,
Ты видел двор и роскошь Иоанна!
Счастлив! А я от отроческих лет
По келиям скитаюсь, бедный инок!
Зачем и мне не тешиться в боях,
Не пировать за царскою трапезой?
Успел бы я, как ты, на старость лет
От суеты, от мира отложиться,
Произнести монашества обет
И в тихую обитель затвориться.

[¶10] Pimen
Complain not, brother, that the sinful world
Thou early didst forsake, that few temptations
The All-Highest sent to thee. Believe my words;
The glory of the world, its luxury,
Woman's seductive love, seen from afar,
Enslave our souls. Long have I lived, have taken
Delight in many things, but never knew
True bliss until that season when the Lord
Guided me to the cloister. Think, my son,
On the great tsars; who loftier than they?
God only. Who dares thwart them? None. What then?
Often the golden crown became to them
A burden; for a cowl they bartered it.
The tsar Ivan sought in monastic toil
Tranquility; his palace, filled erewhile
With haughty minions, grew to all appearance
A monastery; the very rakehells seemed
Obedient monks, the terrible tsar appeared
A pious abbot. Here, in this very cell
(At that time Cyril, the much suffering,
A righteous man, dwelt in it; even me
God then made comprehend the nothingness
Of worldly vanities), here I beheld,
Weary of angry thoughts and executions,
The tsar; among us, meditative, quiet
Here sat the Terrible; we motionless
Stood in his presence, while he talked with us
In tranquil tones. Thus spake he to the abbot
And all the brothers: "My fathers, soon will come
The longed-for day; here shall I stand before you,
Hungering for salvation; Nicodemus,
Thou Sergius, Cyril thou, will all accept
My spiritual vow; to you I soon shall come
Accurst in sin, here the clean habit take,
Prostrate, most holy father, at thy feet."
So spake the sovereign lord, and from his lips
Sweetly the accents flowed. He wept; and we
With tears prayed God to send His love and peace
Upon his suffering and stormy soul.—
What of his son Feodor? On the throne
He sighed to lead the life of calm devotion.
The royal chambers to a cell of prayer
He turned, wherein the heavy cares of state
Vexed not his holy soul. God grew to love
The tsar's humility; in his good days
Russia was blest with glory undisturbed,
And in the hour of his decease was wrought
A miracle unheard of; at his bedside,
Seen by the tsar alone, appeared a being
Exceeding bright, with whom Feodor 'gan
To commune, calling him great Patriarch;—
And all around him were possessed with fear,
Musing upon the vision sent from Heaven,
Since at that time the Patriarch was not present
In church before the tsar. And when he died
The palace was with holy fragrance filled.
And like the sun his countenance outshone.
Never again shall we see such a tsar.—
O, horrible, appalling woe! We have sinned,
We have angered God; we have chosen for our ruler
A tsar's assassin.

> Russian: Пимен
Не сетуй, брат, что рано грешный свет
Покинул ты, что мало искушений
Послал тебе Всевышний. Верь ты мне:
Нас издали пленяют слава, роскошь
И женская лукавая любовь.
Я долго жил и многим насладился;
Но с той поры лишь ведаю блаженство,
Как в монастырь Господь меня привел.
Подумай, сын, ты о царях великих:
Кто выше их? Единый Бог. Кто смеет
Противу их? Никто. А что же? Часто
Златой венец тяжел им становился,
Они его меняли на клобук.
Царь Иоанн искал успокоенья
В подобии монашеских трудов.
Его дворец, любимцев гордых полный,
Монастыря вид новый принимал:
Кромешники в тафьях и власяницах
Послушными являлись чернецами,
А грозный царь игумном богомольным.
Я видел здесь, вот в этой самой келье
(В ней жил тогда Кирилл многострадальный,
Муж праведный; тогда уж и меня
Сподобил Бог уразуметь ничтожность
Мирских сует), здесь видел я царя,
Усталого от гневных дум и казней:
Задумчив, тих сидел меж нами Грозный;
Мы перед ним недвижимо стояли,
И тихо он беседу с нами вел.
Он говорил игумну и всей братье:
«Отцы мои, желанный день придет,
Предстану здесь алкающий спасенья;
Ты, Никодим, ты, Сергий, ты, Кирилл,
Вы все — обет примите мой духовный,
Прииду к вам, преступник окаянный,
И схиму здесь честную восприму,
К стопам твоим, святый отец, припадши».
Так говорил державный государь,
И сладко речь из уст его лилася,
И плакал он. А мы в слезах молились,
Да ниспошлет Господь любовь и мир
Его душе, страдающей и бурной.
А сын его Феодор? На престоле
Он воздыхал о мирном житии
Молчальника. Он царские чертоги
Преобратил в молитвенную келью;
Там тяжкие, державные печали
Святой души его не возмущали.
Бог возлюбил смирение царя,
И Русь при нем во славе безмятежной
Утешилась — а в час его кончины
Свершилося неслыханное чудо:
К его одру, царю едино зримый,
Явился муж необычайно светел,
И начал с ним беседовать Феодор
И называть великим патриархом,
И все кругом объяты были страхом,
Уразумев небесное виденье,
Зане святый владыка пред царем
Во храмине тогда не находился.
Когда же он преставился, палаты
Исполнились святым благоуханьем
И лик его как солнце просиял —
Уж не видать такого нам царя.
О страшное, невиданное горе!
Прогневали мы Бога, согрешили:
Владыкою себе цареубийцу
Мы нарекли.

[¶11] Gregory
Honoured father, long
Have I desired to ask thee of the death
Of young Dimitry, the tsarevich; thou,
'Tis said, wast then at Uglich.

> Russian: Григорий
Давно, честный отец,
Хотелось мне тебя спросить о смерти
Димитрия царевича; в то время
Ты, говорят, был в Угличе.

[¶12] Pimen
Ay, my son,
I well remember. God it was who led me
To witness that ill deed, that bloody sin.
I at that time was sent to distant Uglich
Upon some mission. I arrived at night.
Next morning, at the hour of holy mass,
I heard upon a sudden a bell toll;
'Twas the alarm bell. Then a cry, an uproar;
Men rushing to the court of the tsaritsa.
Thither I haste, and there had flocked already
All Uglich. There I see the young tsarevich
Lie slaughtered: the queen mother in a swoon
Bowed over him, his nurse in her despair
Wailing; and then the maddened people drag
The godless, treacherous nurse away. Appears
Suddenly in their midst, wild, pale with rage,
Judas Bityagovsky. "There, there's the villain!"
Shout on all sides the crowd, and in a trice
He was no more. Straightway the people rushed
On the three fleeing murderers; they seized
The hiding miscreants and led them up
To the child's corpse yet warm; when lo! A marvel—
The dead child all at once began to tremble!
"Confess!" the people thundered; and in terror
Beneath the axe the villains did confess—
And named Boris.

> Russian: Пимен
Ох, помню!
Привел меня Бог видеть злое дело,
Кровавый грех. Тогда я в дальний Углич
На некое был послан послушанье;
Пришел я в ночь. Наутро в час обедни
Вдруг слышу звон; ударили в набат;
Крик, шум. Бегут на двор царицы. Я
Спешу туда ж — а там уже весь город.
Гляжу: лежит зарезанный царевич;
Царица мать в беспамятстве над ним,
Кормилица в отчаяньи рыдает,
А тут народ, остервенясь, волочит
Безбожную предательницу-мамку…
Вдруг между них, свиреп, от злости бледен,
Является Иуда Битяговский.
«Вот, вот злодей!» — раздался общий вопль,
И вмиг его не стало. Тут народ
Вслед бросился бежавшим трем убийцам;
Укрывшихся злодеев захватили
И привели пред теплый труп младенца,
И чудо — вдруг мертвец затрепетал.
«Покайтеся!» — народ им загремел,
И в ужасе под топором злодеи
Покаялись — и назвали Бориса.

[¶13] Gregory
How many summers lived
The murdered boy?

> Russian: Григорий
Каких был лет царевич убиенный?

[¶14] Pimen
Seven summers; he would now
(Since then have passed ten years—nay, more—twelve years)
He would have been of equal age to thee,
And would have reigned; but God deemed otherwise.
This is the lamentable tale wherewith
My chronicle doth end; since then I little
Have dipped in worldly business. Brother Gregory,
Thou hast illumed thy mind by earnest study;
To thee I hand my task. In hours exempt
From the soul's exercise, do thou record,
Not subtly reasoning, all things whereto
Thou shalt in life be witness; war and peace,
The sway of kings, the holy miracles
Of saints, all prophecies and heavenly signs;—
For me 'tis time to rest and quench my lamp.—
But hark! The matin bell. Bless, Lord, Thy servants!
Give me my crutch.

> Russian: Пимен
Да лет семи; ему бы ныне было
(Тому прошло уж десять лет… нет, больше:
Двенадцать лет) — он был бы твой ровесник
И царствовал; но Бог судил иное.
‎Сей повестью плачевной заключу
Я летопись свою; с тех пор я мало
Вникал в дела мирские. Брат Григорий,
Ты грамотой свой разум просветил,
Тебе свой труд передаю. В часы,
Свободные от подвигов духовных,
Описывай, не мудрствуя лукаво,
Всё то, чему свидетель в жизни будешь:
Войну и мир, управу государей,
Угодников святые чудеса,
Пророчества и знаменья небесны —
А мне пора, пора уж отдохнуть
И погасить лампаду… Но звонят
К заутрене… благослови, Господь,
Своих рабов!.. подай костыль, Григорий.

[¶15] (Exit.)
Gregory
Boris, Boris, before thee
All tremble; none dares even to remind thee
Of what befell the hapless child; meanwhile
Here in dark cell a hermit doth indite
Thy stern denunciation. Thou wilt not
Escape the judgment even of this world,
As thou wilt not escape the doom of God.

> Russian: Григорий
Борис, Борис! всё пред тобой трепещет,
Никто тебе не смеет и напомнить
О жребии несчастного младенца —
А между тем отшельник в темной келье
Здесь на тебя донос ужасный пишет;
И не уйдешь ты от суда мирского,
Как не уйдешь от Божьего суда.