Some years ago, there lived on one of his estates a Russian gentleman of the old school named Kirila Petrovitch Troekouroff. His wealth, distinguished birth, and connections gave him great weight in the government where his property was situated. Completely spoilt by his surroundings, he was in the habit of giving way to every impulse of his passionate nature, to every caprice of his sufficiently narrow mind. The neighbours were ready to gratify his slightest whim; the government officials trembled at his name. Kirila Petrovitch accepted all these signs of servility as homage due to him. His house was always full of guests, ready to amuse his lordship’s leisure, and to join his noisy and sometimes boisterous mirth. Nobody dared to refuse his invitations or, on certain days, omit to put in an appearance at the village of Pokrovskoe. Kirila Petrovitch was very hospitable, and in spite of the extraordinary vigour of his constitution, he suffered two or three times a week from surfeit, and became tipsy every evening. Very few of the young women of his household escaped the amorous attentions of this old man of fifty. Moreover, in one of the wings of his house lived sixteen girls engaged in needlework. The windows of this wing were protected by wooden bars, the doors were kept locked, and the keys retained by Kirila Petrovitch. The young recluses at an appointed hour went into the garden for a walk under the surveillance of two old women. From time to time Kirila Petrovitch married some of them off, and new comers took their places. He treated his peasants and domestics in a severe and arbitrary fashion, in spite of which they were very devoted to him: they loved to boast of the wealth and influence of their master, and in their turn took many a liberty with their neighbours, trusting to his powerful protection.
Несколько лет тому назад в одном из своих поместий жил старинный русский барин, Кирила Петрович Троекуров. Его богатство, знатный род и связи давали ему большой вес в губерниях, где находилось его имение. Соседи рады были угождать малейшим его прихотям; губернские чиновники трепетали при его имени; Кирила Петрович принимал знаки подобострастия как надлежащую дань; дом его всегда был полон гостями, готовыми тешить его барскую праздность, разделяя шумные, а иногда и буйные его увеселения. Никто не дерзал отказываться от его приглашения или в известные дни не являться с должным почтением в село Покровское. В домашнем быту Кирила Петрович выказывал все пороки человека необразованного. Избалованный всем, что только окружало его, он привык давать полную волю всем порывам пылкого своего нрава и всем затеям довольно ограниченного ума. Несмотря на необыкновенную силу физических способностей, он раза два в неделю страдал от обжорства и каждый вечер бывал навеселе. В одном из флигелей его дома жили шестнадцать горничных, занимаясь рукоделиями, свойственными их полу. Окны во флигеле были загорожены деревянною решеткою; двери запирались замками, от коих ключи хранились у Кирила Петровича. Молодые затворницы в положенные часы сходили в сад и прогуливались под надзором двух старух. От времени до времени Кирила Петрович выдавал некоторых из них замуж, и новые поступали на их место. С крестьянами и дворовыми обходился он строго и своенравно; несмотря на то, они были ему преданы: они тщеславились богатством и славою своего господина и в свою очередь позволяли себе многое в отношении к их соседям, надеясь на его сильное покровительство.
The ordinary occupations of Troekouroff consisted in driving over his vast domains, passing his nights in prolonged revels, and playing practical jokes, specially invented from time to time, the victims being generally new acquaintances, though his old friends did not always escape, one only—Andrei Gavrilovitch Doubrovsky—excepted. This Doubrovsky, a retired lieutenant of the Guards, was his nearest neighbour, and possessed seventy serfs. Troekouroff, haughty in his dealings with people of the highest rank, respected Doubrovsky, in spite of his humble fortune. They had been friends in the service, and Troekouroff knew from experience the impatience and decision of his character. The celebrated events of the year 1762 separated them for a long time. Troekouroff, a relative of the Princess Dashkoff, received rapid promotion; Doubrovsky with his reduced fortune, was compelled to leave the service and settle down in the only village that remained to him. Kirila Petrovitch, hearing of this, offered him his protection but Doubrovsky thanked him and remained poor and independent. Some years later, Troekouroff, having obtained the rank of general, and retired to his estate, they met again and were delighted with each other. After that they saw each other every day, and Kirila Petrovitch, who had never deigned to visit anybody in his life, came quite as a matter of course to the little house of his old comrade. Being of the same age, born in the same rank of society, and having received the same education, they resembled each other somewhat in character and inclinations. In some respects their fates had been similar: both had married for love, both had soon become widowers, and both had been left with an only child. The son of Doubrovsky was studying at St. Petersburg; the daughter of Kirila Petrovitch grew up under the eyes of her father, and Troekouroff often said to Doubrovsky: “Listen, brother Andrei Gavrilovitch; if your Volodka should be successful, I will give him Masha for his wife, in spite of his being as naked as a goshawk.” Andrei Gavrilovitch used to shake his head, and generally replied: “No’, Kirila Petrovitch; my Volodka is no match for Maria Kirilovna. A poor petty noble, such as he, would do better to marry a poor girl of the petty nobility, and be the head of his house, rather than become the bailiff of some spoilt little woman.”
Всегдашние занятия Троекурова состояли в разъездах около пространных его владений, в продолжительных пирах и в проказах, ежедневно притом изобретаемых и жертвою коих бывал обыкновенно какой-нибудь новый знакомец; хотя и старинные приятели не всегда их избегали за исключением одного Андрея Гавриловича Дубровского. Сей Дубровский, отставной поручик гвардии, был ему ближайшим соседом и владел семидесятью душами. Троекуров, надменный в сношениях с людьми самого высшего звания, уважал Дубровского несмотря на его смиренное состояние. Некогда были они товарищами по службе, и Троекуров знал по опыту нетерпеливость и решительность его характера. Обстоятельства разлучили их надолго. Дубровский с расстроенным состоянием принужден был выйти в отставку и поселиться в остальной своей деревне. Кирила Петрович, узнав о том, предлагал ему свое покровительство, но Дубровский благодарил его и остался беден и независим. Спустя несколько лет Троекуров, отставной генерал-аншеф, приехал в свое поместие, они свиделись и обрадовались друг другу. С тех пор они каждый день бывали вместе, и Кирила Петрович, отроду не удостоивавший никого своим посещением, заезжал запросто в домишко своего старого товарища. Будучи ровесниками, рожденные в одном сословии, воспитанные одинаково, они сходствовали отчасти и в характерах и в наклонностях. В некоторых отношениях и судьба их была одинакова: оба женились по любви, оба скоро овдовели, у обоих оставалось по ребенку. Сын Дубровского воспитывался в Петербурге, дочь Кирила Петровича росла в глазах родителя, и Троекуров часто говаривал Дубровскому: «Слушай, брат, Андрей Гаврилович: коли в твоем Володьке будет путь, так отдам за него Машу; даром что он гол как сокол». Андрей Гаврилович качал головой и отвечал обыкновенно: «Нет, Кирила Петрович: мой Володька не жених Марии Кириловне. Бедному дворянину, каков он, лучше жениться на бедной дворяночке, да быть главою в доме, чем сделаться приказчиком избалованной бабенки».
Everybody envied the good understanding existing between the haughty Troekouroff and his poor neighbour, and wondered at the boldness of the latter when, at the table of Kirila Petrovitch, he expressed his own opinion frankly, and did not hesitate to maintain an opinion contrary to that of his host Some attempted to imitate him and ventured to overstep the limits of the license accorded them; but Kirila Petrovitch taught them such a lesson, that they never afterwards felt any desire to repeat the experiment. Doubrovsky alone remained beyond the range of this general law. But an unexpected incident deranged and altered all this.
Все завидовали согласию, царствующему между надменным Троекуровым и бедным его соседом, и удивлялись смелости сего последнего, когда он за столом у Кирила Петровича прямо высказывал свое мнение, не заботясь о том, противуречило ли оно мнениям хозяина. Некоторые пытались было ему подражать и выйти из пределов должного повиновения, но Кирила Петрович так их пугнул, что навсегда отбил у них охоту к таковым покушениям, и Дубровский один остался вне общего закона. Нечаянный случай все расстроил и переменил.
One day, in the beginning of autumn, Kirila Petrovitch prepared to go out hunting. Orders had been given the evening before for the huntsmen and gamekeepers to be ready at five o’clock in the morning. The tent and kitchen had been sent on beforehand to the place where Kirila Petrovitch was to dine. The host and his guests went to the kennel, where more than five hundred harriers and greyhounds lived in luxury and warmth, praising the generosity of Kirila Petrovitch in their canine language. There was also a hospital for the sick dogs, under the care of staff-surgeon Timoshka, and a separate place where the bitches brought forth and suckled their pups. Kirila Petrovitch was proud of this magnificent establishment, and never missed an opportunity of boasting about it, before his guests, each of whom had inspected it at least twenty times. He walked through the kennel, surrounded by his guests and accompanied by Timoshka and the head gamekeepers, pausing before some of the compartments, either to ask, after the health of some sick dog, to make some observation more or less just and severe, or to call some dog to him; by name and speak caressingly to it. The guests considered it their duty to go into raptures over Kirila Petrovitch’s kennel; Doubrovsky alone remained silent and frowned. He was an ardent sportsman; but his modest fortune only permitted him to keep two harriers and one greyhound, and he could not restrain a certain feeling of envy at the sight of this magnificent establishment. “Why do you frown, brother?” Kirila Petrovitch asked him. “Does not my kennel please you?” “No,” replied Doubrovsky abruptly: “the kennel, is marvellous, but I doubt whether your people live as well as your dogs.” One of the gamekeepers took offence. “Thanks to God and our master, we have nothing to complain of,” said he; “but if the truth must be told, there are certain nobles who would not do badly if they exchanged their manor-house for one of the compartments of this kennel: they would be better fed and feel warmer.” Kirila Petrovitch burst out laughing at this insolent remark from his servant, and the guests followed his example, although they felt that the gamekeeper’s joke I might apply to them also. Doubrovsky turned pale and said not a word. At that moment a basket, containing some new-born puppies, was brought to Kirila Petrovitch; he chose two out of the litter and ordered the rest to be drowned. In the meantime Andrei Gavrilovitch had disappeared without anybody having observed it. On returning with his guests from the kennel, Kirila Petrovitch sat down to supper, and it was only then that he noticed the absence of Doubrovsky. His people informed him that Andrei Gavrilovitch had gone home. Troekouroff immediately gave orders that he was to be overtaken and brought back without fail. He had never gone hunting without Doubrovsky, who was a fine and experienced connoisseur in all matters relating to dogs, and an infallible umpire in all possible disputes connected with sport. The servant who had galloped after him, returned while they were still seated at table, and informed his master that Andrei Gavrilovitch had refused to listen to him and would not return. Kirila Petrovitch, as usual, was heated with liquor, and becoming very angry, he sent the same servant a second time to tell Andrei Gavrilovitch that if he did not return at once to spend the night at Pokrovskoe, he, Troekouroff, would break off all friendly intercourse with him for ever. The servant galloped off again. Kirila Petrovitch rose from the table, dismissed his guests retired to bed. The next day his first question was: “Is Andrei Gavrilovitch here?” A triangular-shaped letter was handed to him. Kirila Petrovitch ordered his secretary to read it aloud, and the following is what he heard:
Раз в начале осени Кирила Петрович собирался в отъезжее поле. Накануне был отдан приказ псарям и стремянным быть готовыми к пяти часам утра. Палатка и кухня отправлены были вперед на место, где Кирила Петрович должен был обедать. Хозяин и гости пошли на псарный двор, где более пятисот гончих и борзых жили в довольстве и тепле, прославляя щедрость Кирила Петровича на своем собачьем языке. Тут же находился и лазарет для больных собак, под присмотром штаб-лекаря Тимошки, и отделение, где благородные суки ощенялись и кормили своих щенят. Кирила Петрович гордился сим прекрасным заведением и никогда не упускал случая похвастаться оным перед своими гостями, из коих каждый осмотривал его по крайней мере уже в двадцатый раз. Он расхаживал по псарне, окруженный своими гостями и сопровождаемый Тимошкой и главными псарями; останавливался пред некоторыми конурами, то расспрашивая о здоровии больных, то делая замечания более или менее строгие и справедливые, то подзывая к себе знакомых собак и ласково с ними разговаривая. Гости почитали обязанностию восхищаться псарнею Кирила Петровича. Один Дубровский молчал и хмурился. Он был горячий охотник. Его состояние позволяло ему держать только двух гончих и одну свору борзых; он не мог удержаться от некоторой зависти при виде сего великолепного заведения. «Что же ты хмуришься, брат, — спросил его Кирила Петрович, — или псарня моя тебе не нравится?» — «Нет, — отвечал он сурово, — псарня чудная, вряд людям вашим житье такое ж, как вашим собакам». Один из псарей обиделся. «Мы на свое житье, — сказал он, — благодаря бога и барина не жалуемся, а что правда, то правда, иному и дворянину не худо бы променять усадьбу на любую здешнюю конурку. Ему было б и сытнее и теплее». Кирила Петрович громко засмеялся при дерзком замечании своего холопа, а гости вослед за ним захохотали, хотя и чувствовали, что шутка псаря могла отнестися и к ним. Дубровский побледнел и не сказал ни слова. В сие время поднесли в лукошке Кирилу Петровичу новорожденных щенят; он занялся ими, выбрал себе двух, прочих велел утопить. Между тем Андрей Гаврилович скрылся, и никто того не заметил. Возвратясь с гостями со псарного двора, Кирила Петрович сел ужинать и тогда только, не видя Дубровского, хватился о нем. Люди отвечали, что Андрей Гаврилович уехал домой. Троекуров велел тотчас его догнать и воротить непременно. Отроду не выезжал он на охоту без Дубровского, опытного и тонкого ценителя псовых достоинств и безошибочного решителя всевозможных охотничьих споров. Слуга, поскакавший за ним, воротился, как еще сидели за столом, и доложил своему господину, что, дескать, Андрей Гаврилович не послушался и не хотел воротиться. Кирила Петрович, по обыкновению своему разгоряченный наливками, осердился и вторично послал того же слугу сказать Андрею Гавриловичу, что если он тотчас же не приедет ночевать в Покровское, то он, Троекуров, с ним навеки рассорится. Слуга снова поскакал, Кирила Петрович встал из-за стола, отпустил гостей и отправился спать. На другой день первый вопрос его был: здесь ли Андрей Гаврилович? Вместо ответа ему подали письмо, сложенное треугольником; Кирила Петрович приказал своему писарю читать его вслух и услышал следующее: «Государь мой премилостивый, Я до тех пор не намерен ехать в Покровское, пока не вышлете Вы мне псаря Парамошку с повинною; а будет моя воля наказать его или помиловать, а я терпеть шутки от Ваших холопьев не намерен, да и от Вас их не стерплю, потому что я не шут, а старинный дворянин. За сим остаюсь покорным ко услугам По нынешним понятиям об этикете письмо сие было бы весьма неприличным, но оно рассердило Кирила Петровича не странным слогом и расположением, но только своею сущностью: «Как, — загремел Троекуров, вскочив с постели босой, — высылать к ему моих людей с повинной, он волен их миловать, наказывать! да что он в самом деле задумал; да знает ли он, с кем связывается? Вот я ж его... Наплачется он у меня, узнает, каково идти на Троекурова!» Кирила Петрович оделся и выехал на охоту с обыкновенной своею пышностию, но охота не удалась. Во весь день видели одного только зайца и того протравили. Обед в поле под палаткою также не удался, или по крайней мере был не по вкусу Кирила Петровича, который прибил повара, разбранил гостей и на возвратном пути со всею своей охотою нарочно поехал полями Дубровского. Прошло несколько дней, и вражда между двумя соседами не унималась. Андрей Гаврилович не возвращался в Покровское — Кирила Петрович без него скучал, и досада его громко изливалась в самых оскорбительных выражениях, которые, благодаря усердию тамошних дворян, доходили до Дубровского исправленные и дополненные. Новое обстоятельство уничтожило и последнюю надежду на примирение. Дубровский объезжал однажды малое свое владение; приближаясь к березовой роще, услышал он удары топора и через минуту треск повалившегося дерева. Он поспешил в рощу и наехал на покровских мужиков, спокойно ворующих у него лес. Увидя его, они бросились было бежать. Дубровский со своим кучером поймал из них двоих и привел их связанных к себе на двор. Три неприятельские лошади достались тут же в добычу победителю. Дубровский был отменно сердит, прежде сего никогда люди Троекурова, известные разбойники, не осмеливались шалить в пределах его владений, зная приятельскую связь его с их господином. Дубровский видел, что теперь пользовались они происшедшим разрывом, — и решился, вопреки всем понятиям о праве войны, проучить своих пленников прутьями, коими запаслись они в его же роще, а лошадей отдать в работу, приписав к барскому скоту. Слух о сем происшествии в тот же день дошел до Кирила Петровича. Он вышел из себя и в первую минуту гнева хотел было со всеми своими дворовыми учинить нападение на Кистеневку (так называлась деревня его соседа), разорить ее дотла и осадить самого помещика в его усадьбе. Таковые подвиги были ему не в диковину. Но мысли его вскоре приняли другое направление. Расхаживая тяжелыми шагами взад и вперед по зале, он взглянул нечаянно в окно и увидел у ворот остановившуюся тройку; маленький человек в кожаном картузе и фризовой шинели вышел из телеги и пошел во флигель к приказчику; Троекуров узнал заседателя Шабашкина и велел его позвать. Через минуту Шабашкин уже стоял перед Кирилом Петровичем, отвешивая поклон за поклоном и с благоговением ожидая его приказаний. — Здорово, как, бишь, тебя зовут, — сказал ему Троекуров, — зачем пожаловал? — Я ехал в город, ваше превосходительство, — отвечал Шабашкин, — и зашел к Ивану Демьянову узнать, не будет ли какого приказания от вашего превосходительства. — Очень кстати заехал, как, бишь, тебя зовут; мне до тебя нужда. Выпей водки да выслушай.
Andrei Dubrovsky.
Андрей Дубровский».
“Gracious Sir! “I do not intend to return to Pokrovskoe until you send the dog-feeder Paramoshka to me with an apology: I shall retain the liberty of punishing or for forgiving him. I cannot put up with jokes from your servants, nor do I intend to put up with them from you, as I am not a buffoon, but a gentleman of ancient family. I remain your obedient servant, “ANDREI DOUBROVSKY.” According to present ideas of etiquette, such a letter would be very unbecoming; it irritated Kirila Petrovitch, not by its strange style, but by its substance.
Таковой ласковый прием приятно изумил заседателя. Он отказался от водки и стал слушать Кирила Петровича со всевозможным вниманием. — У меня сосед есть, — сказал Троекуров, — мелкопоместный грубиян; я хочу взять у него имение, — как ты про то думаешь? — Ваше превосходительство, коли есть какие-нибудь документы или... — Врешь, братец, какие тебе документы. На то указы. В том-то и сила, чтобы безо всякого права отнять имение. Постой однако ж. Это имение принадлежало некогда нам, было куплено у какого-то Спицына и продано потом отцу Дубровского. Нельзя ли к этому придраться? — Мудрено, ваше высокопревосходительство; вероятно, сия продажа совершена законным порядком.
“What!” exclaimed Troekouroff, springing barefooted out of bed; “send my people to him with an apology! And he to be at liberty to punish or pardon them! What can he be thinking of? Does he know with whom he is dealing? I’ll teach him a lesson! He shall know what it is to oppose Troekouroff!”
— Подумай, братец, поищи хорошенько. — Если бы, например, ваше превосходительство могли каким ни есть образом достать от вашего соседа запись или купчую, в силу которой владеет он своим имением, то конечно... — Понимаю, да вот беда — у него все бумаги сгорели во время пожара. — Как, ваше превосходительство, бумаги его сгорели! чего ж вам лучше? — в таком случае извольте действовать по законам, и без всякого сомнения получите ваше совершенное удовольствие. — Ты думаешь? Ну, смотри же. Я полагаюсь на твое усердие, а в благодарности моей можешь быть уверен. Шабашкин поклонился почти до земли, вышел вон, с того же дни стал хлопотать по замышленному делу, и, благодаря его проворству, ровно через две недели Дубровский получил из города приглашение доставить немедленно надлежащие объяснения насчет его владения сельцом Кистеневкою. Андрей Гаврилович, изумленный неожиданным запросом, в тот же день написал в ответ довольно грубое отношение, в коем объявлял он, что сельцо Кистеневка досталось ему по смерти покойного его родителя, что он владеет им по праву наследства, что Троекурову до него дела никакого нет и что всякое постороннее притязание на сию его собственность есть ябеда и мошенничество. Письмо сие произвело весьма приятное впечатление в душе заседателя Шабашкина. Он увидел, во-первых, что Дубровский мало знает толку в делах, во-вторых, что человека столь горячего и неосмотрительного нетрудно будет поставить в самое невыгодное положение.
Kirila Petrovitch dressed himself and set out for the hunt with his usual ostentation. But the chase was not successful; during the whole of the day one hare only was seen, and that escaped. The dinner in the field, under the tent, was also a failure, or at least it was not to the taste of Kirila Petrovitch, who struck the cook, abused the guests, and on the return journey rode intentionally, with all his suite, through the fields of Doubrovsky.
Андрей Гаврилович, рассмотрев хладнокровно запросы заседателя, увидел необходимость отвечать обстоятельнее. Он написал довольно дельную бумагу, но впоследствии времени оказавшуюся недостаточной. Дело стало тянуться. Уверенный в своей правоте Андрей Гаврилович мало о нем беспокоился, не имел ни охоты, ни возможности сыпать около себя деньги, и хоть он, бывало, всегда первый трунил над продажной совестью чернильного племени, но мысль соделаться жертвой ябеды не приходила ему в голову. С своей стороны, Троекуров столь же мало заботился о выигрыше им затеянного дела, — Шабашкин за него хлопотал, действуя от его имени, стращая и подкупая судей и толкуя вкривь и впрямь всевозможные указы. Как бы то ни было, 18... года, февраля 9 дня, Дубровский получил через городовую полицию приглашение явиться к ** земскому судье для выслушания решения оного по делу спорного имения между им, поручиком Дубровским, и генерал-аншефом Троекуровым, и для подписки своего удовольствия или неудовольствия. В тот же день Дубровский отправился в город; на дороге обогнал его Троекуров. Они гордо взглянули друг на друга, и Дубровский заметил злобную улыбку на лице своего противника.