---
title: "Dubrovsky · Дубровский"
author: "Alexander Pushkin"
translator: "T. Keane"
title_ru: "Дубровский"
author_ru: "Александр Пушкин"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 8 of 19
url: https://scriptura.si/works/pushkin-dubrovsky/8/
cite: "Alexander Pushkin, tr. T. Keane, Dubrovsky · Дубровский, section 8. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/pushkin-dubrovsky/8/"
---

# Dubrovsky · Дубровский

*Alexander Pushkin, tr. T. Keane*

Russian: Дубровский, Александр Пушкин

A ruined young nobleman turns outlaw against the neighbour who took his father’s estate, and falls in love with the neighbour’s daughter.

> English: an epigraph and two letter signatures missing from T. Keane’s translation are a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 8. Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-dubrovsky/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-dubrovsky/8/#p-N

[¶0] The reader has probably already divined that the daughter of Kirila Petrovitch, of whom we have as yet said but very little, is the heroine of our story. At the period about which we are writing, she was seventeen years old, and in the full bloom of her beauty. Her father loved her to the verge of folly, but treated her with his characteristic wilfulness, at one time endeavouring to gratify her slightest whims, at another terrifying her by his coarse and sometimes brutal behaviour. Convinced of her attachment, he could yet never gain her confidence. She was accustomed to conceal from him her thoughts and feelings, because she never knew in what manner they would be received. She had no companions, and had grown up in solitude. The wives and daughters of the neighbours rarely visited at the house of Kirila Petrovitch, whose usual conversation and amusements demanded the companionship of men, and not the presence of ladies. Our beauty rarely appeared among the guests who were invited to her father’s house. The extensive library, consisting for the most part of works of French writers of the eighteenth century, was given over to her charge. Her father never read anything except the “Perfect Cook,” and could not guide her in the choice of books, and Masha, after having dipped into works of various kinds, had naturally given her preference to romances. In this manner she went on completing her education, first begun under the direction of Mademoiselle Micheau, in whom Kirila Petrovitch reposed great confidence, and whom he was at last obliged to send away secretly to another estate, when the results of this friendship became too apparent. Mademoiselle Micheau left behind her a rather agreeable recollection. She was a good-natured girl, and had never misused the influence which she evidently exercised over Kirila Petrovitch, in which she differed from the other confidants, whom he constantly kept changing. Kirila Petrovitch himself seemed to like her more than the others, and a dark-eyed, roguish-looking little fellow of nine, recalling the southern features of Mademoiselle Micheau, was being brought up by him and was recognized as his son, notwithstanding the fact that quite a number of bare-footed lads ran about in front of his windows, who were as like Kirila Petrovitch as one drop of water is to another, and who were inscribed as forming part of his household. Kirila Petrovitch had sent to Moscow for a French tutor for his little son, Sasha, and this tutor came to Pokrovskoe at the time of the events that we are now describing.

> Russian: Читатель, вероятно, уже догадался, что дочь Кирила Петровича, о которой сказали мы еще только несколько слов, есть героиня нашей повести. В эпоху, нами описываемую, ей было семнадцать лет, и красота ее была в полном цвете. Отец любил ее до безумия, но обходился с нею со свойственным ему своенравием, то стараясь угождать малейшим ее прихотям, то пугая ее суровым, а иногда и жестоким обращением. Уверенный в ее привязанности, никогда не мог он добиться ее доверенности. Она привыкла скрывать от него свои чувства и мысли, ибо никогда не могла знать наверно, каким образом будут они приняты. Она не имела подруг и выросла в уединении. Жены и дочери соседей редко езжали к Кирилу Петровичу, коего обыкновенные разговоры и увеселения требовали товарищества мужчин, а не присутствия дам. Редко наша красавица являлась посреди гостей, пирующих у Кирила Петровича. Огромная библиотека, составленная большею частию из сочинений французских писателей XVIII века, была отдана в ее распоряжение. Отец ее, никогда не читавший ничего, кроме «Совершенной поварихи», не мог руководствовать ее в выборе книг, и Маша, естественным образом, перерыв сочинения всякого рода, остановилась на романах. Таким образом совершила она свое воспитание, начатое некогда под руководством мамзель Мими, которой Кирила Петрович оказывал большую доверенность и благосклонность и которую принужден он был наконец выслать тихонько в другое поместие, когда следствия его дружества оказались слишком явными. Мамзель Мими оставила по себе память довольно приятную. Она была добрая девушка и никогда во зло не употребляла влияния, которое, видимо, имела над Кирилом Петровичем, в чем отличалась она от других наперсниц, поминутно им сменяемых. Сам Кирила Петрович, казалось, любил ее более прочих, и черноглазый мальчик, шалун лет девяти, напоминающий полуденные черты m-lle Мими, воспитывался при нем и признан был его сыном, несмотря на то, что множество босых ребятишек, как две капли воды похожих на Кирила Петровича, бегали перед его окнами и считались дворовыми. Кирила Петрович выписал из Москвы для своего маленького Саши француза-учителя, который и прибыл в Покровское во время происшествий, нами теперь описываемых.

[¶1] This tutor, by his prepossessing appearance and simple manners, produced a very agreeable impression upon the mind of Kirila Petrovitch. He presented to the latter his credentials, and a letter from one of Troekouroff’s relations, with whom he had lived as tutor for four years. Kirila Petrovitch examined all these, and was dissatisfied only with the youthfulness of the Frenchman, not because he considered this agreeable defect incompatible with the patience and experience necessary for the unhappy calling of a tutor, but because he had doubts of his own, which he immediately resolved to have cleared up. For this purpose he ordered Masha to be sent to him. Kirila Petrovitch did not speak French, and she acted as interpreter for him.

> Russian: Сей учитель понравился Кирилу Петровичу своей приятной наружностию и простым обращением. Он представил Кирилу Петровичу свои аттестаты и письмо от одного из родственников Троекурова, у которого четыре года жил он гувернером. Кирила Петрович все это пересмотрел и был недоволен одною молодостью своего француза — не потому, что полагал бы сей любезный недостаток несовместным с терпением и опытностию, столь нужными в несчастном звании учителя, но у него были свои сомнения, которые тотчас и решился ему объяснить. Для сего велел он позвать к себе Машу (Кирила Петрович по-французски не говорил, и она служила ему переводчиком).

[¶2] “Come here, Masha: tell this Monsieur that I accept him only on condition that he does not venture to pay court to my girls, for if he should do so, the son of a dog, I’ll... Translate that to him, Masha.”

> Russian: — Подойди сюда, Маша; скажи ты этому мусье, что так и быть — принимаю его; только с тем, чтоб он у меня за моими девушками не осмелился волочиться, не то я его, собачьего сына... переведи это ему, Маша.

[¶3] Masha blushed, and turning to the tutor, told him in French that her father counted upon his modesty and orderly conduct.

> Russian: Маша покраснела и, обратись к учителю, сказала ему по-французски, что отец ее надеется на его скромность и порядочное поведение.

[¶4] The Frenchman bowed to her, and replied that he hoped to merit esteem, even if favour were not shown to him. Masha translated his reply word for word.

> Russian: Француз ей поклонился и отвечал, что он надеется заслужить уважение, даже если откажут ему в благосклонности. Маша слово в слово перевела его ответ.

[¶5] “Very well, very well,” said Kirila Petrovitch, “he needs neither favour nor esteem. His business is to look after Sasha and teach him grammar and geography—translate that to him.”

> Russian: — Хорошо, хорошо, — сказал Кирила Петрович, — не нужно для него ни благосклонности, ни уважения. Дело его ходить за Сашей и учить грамматике да географии, переведи это ему.

[¶6] Maria Kirilovna softened the rude expressions of her father in translating them, and Kirila Petrovitch dismissed his Frenchman to the wing of the house in which his room was situated.

> Russian: Марья Кириловна смягчила в своем переводе грубые выражения отца, и Кирила Петрович отпустил своего француза во флигель, где назначена была ему комната.

[¶7] Masha had not given a thought to the young Frenchman. Brought up with aristocratic prejudices, a tutor, in her eyes, was only a sort of servant or artizan; and servants or artizans did not seem to her to be men at all. Nor did she observe the impression that she had produced upon Monsieur Desforges, nor his confusion, nor his agitation, nor the tremor in his voice. For several days afterwards, she met him very frequently, but without honouring him with much attention. In an unexpected manner, however, she received quite a new impression with respect to him.

> Russian: Маша не обратила никакого внимания на молодого француза, воспитанная в аристократических предрассудках, учитель был для нее род слуги или мастерового, а слуга иль мастеровой не казался ей мужчиною. Она не заметила и впечатления, ею произведенного на m-r Дефоржа, ни его смущения, ни его трепета, ни изменившегося голоса. Несколько дней сряду потом она встречала его довольно часто, не удостоивая большей внимательности. Неожиданным образом получила она о нем совершенно новое понятие.

[¶8] In the courtyard of Kirila Petrovitch there were usually kept several young bears, and they formed one of the chief amusements of the master of Pokrovskoe. While they were young, they were brought every day into the parlour, where Kirila Petrovitch used to spend whole hours in amusing himself with them, setting them at cats and young dogs. When they were grown up, they were attached to a chain, to await being baited in earnest. Sometimes they were brought out in front of the windows of the manor-house, and an empty wine-cask, studded with nails, was put before them. The bear would sniff it, then touch it gently, and getting its paws pricked, it would become angry and push the cask with greater force, and so wound itself still more. The beast would then work itself into a perfect frenzy, and fling itself upon the cask, growling furiously, until they removed from the poor animal the object of its vain rage. Sometimes a pair of bears were harnessed to a _telega,_ then, willingly or unwillingly, guests were placed in it, and the bears were allowed to gallop wherever chance might direct them. But the best joke of Kirila Petrovitch’s was as follows:

> Russian: На дворе у Кирила Петровича воспитывались обыкновенно несколько медвежат и составляли одну из главных забав покровского помещика. В первой своей молодости медвежата приводимы были ежедневно в гостиную, где Кирила Петрович по целым часам возился с ними, стравливая их с кошками и щенятами. Возмужав, они бывали посажены на цепь, в ожидании настоящей травли. Изредка выводили пред окна барского дома и подкатывали им порожнюю винную бочку, утыканную гвоздями; медведь обнюхивал ее, потом тихонько до нее дотрогивался, колол себе лапы, осердясь толкал ее сильнее, и сильнее становилась боль. Он входил в совершенное бешенство, с ревом бросался на бочку, покамест не отымали у бедного зверя предмета тщетной его ярости. Случалось, что в телегу впрягали пару медведей, волею и неволею сажали в нее гостей и пускали их скакать на волю божию. Но лучшею шуткою почиталась у Кирила Петровича следующая.

[¶9] A starving bear used to be shut up in an empty room and fastened by a rope to a ring screwed into the wall. The rope was nearly the length of the room, so that only the opposite corner was out of the reach of the ferocious beast. A novice was generally brought to the door of this room, and, as if by accident, pushed in along with the bear; the door was then locked, and the unhappy victim was left alone with the shaggy hermit. The poor guest, with torn skirts and scratched hands, soon sought the safe corner, but he was sometimes compelled to stand for three whole hours, pressed against the wall, watching the savage beast, two steps from him, leaping and standing on its hind legs, growling, tugging at the rope and endeavouring to reach him. Such were the noble amusements of a Russian gentleman! Some days after the arrival of the French tutor, Troekouroff thought of him, and resolved to give him a taste of the bear’s room. For this purpose, he summoned him one morning, and conducted him along several dark corridors; suddenly a side door opened—two servants pushed the Frenchman into the room and locked the door after him. Recovering from his surprise, the tutor perceived the chained bear. The animal began to snort and to sniff at his visitor from a distance, and suddenly raising himself upon his hind legs, he advanced towards him.... The Frenchman was not alarmed; he did not retreat but awaited the attack. The bear drew near; Desforges drew from his pocket a small pistol, inserted it in the ear of the hungry animal, and fired. The bear rolled over. Everybody was attracted to the spot by the report, the door was opened, and Kirila Petrovitch entered, astonished at the result of his joke. Kirila Petrovitch wanted an explanation of the whole affair. Who had warned Desforges of the joke, or how came he to have a loaded pistol in his pocket? He sent for Masha. Masha came and interpreted her father’s questions to the Frenchman.

> Russian: Проголодавшегося медведя запрут, бывало, в пустой комнате, привязав его веревкою за кольцо, ввинченное в стену. Веревка была длиною почти во всю комнату, так что один только противуположный угол мог быть безопасным от нападения страшного зверя. Приводили обыкновенно новичка к дверям этой комнаты, нечаянно вталкивали его к медведю, двери запирались, и несчастную жертву оставляли наедине с косматым пустынником. Бедный гость, с оборванной полою и до крови оцарапанный, скоро отыскивал безопасный угол, но принужден был иногда целых три часа стоять прижавшись к стене и видеть, как разъяренный зверь в двух шагах от него ревел, прыгал, становился на дыбы, рвался и силился до него дотянуться. Таковы были благородные увеселения русского барина! Несколько дней спустя после приезда учителя, Троекуров вспомнил о нем и вознамерился угостить его в медвежьей комнате: для сего, призвав его однажды утром, повел он его с собою темными коридорами; вдруг боковая дверь отворилась, двое слуг вталкивают в нее француза и запирают ее на ключ. Опомнившись, учитель увидел привязанного медведя, зверь начал фыркать, издали обнюхивая своего гостя, и вдруг, поднявшись на задние лапы, пошел на него... Француз не смутился, не побежал и ждал нападения. Медведь приближился, Дефорж вынул из кармана маленький пистолет, вложил его в ухо голодному зверю и выстрелил. Медведь повалился. Всё сбежалось, двери отворились, Кирила Петрович вошел, изумленный развязкою своей шутки. Кирила Петрович хотел непременно объяснения всему делу: кто предварил Дефоржа о шутке, для него предуготовленной, или зачем у него в кармане был заряженный пистолет. Он послал за Машей, Маша прибежала и перевела французу вопросы отца.

[¶10] “I never heard even of the existence of the bear,” replied Desforges, “but I always carry a pistol about with me, because I do not intend to put up with an offence for which, on account of my calling, I cannot demand satisfaction.”

> Russian: — Я не слыхивал о медведе, — отвечал Дефорж, — но я всегда ношу при себе пистолеты, потому что не намерен терпеть обиду, за которую, по моему званью, не могу требовать удовлетворения.

[¶11] Masha looked at him in astonishment and translated his words to Kirila Petrovitch. Kirila Petrovitch made no reply; he ordered the bear to be removed and its skin to be taken off; then turning to his people, he said: “What a brave fellow! There is nothing of the coward about him. By the Lord, he is certainly no coward!” From that moment he took a liking to Desforges, and never thought again of putting him to the proof.

> Russian: Маша смотрела на него с изумлением и перевела слова его Кирилу Петровичу. Кирила Петрович ничего не отвечал, велел вытащить медведя и снять с него шкуру; потом, обратясь к своим людям, сказал: «Каков молодец! не струсил, ей-богу, не струсил». С той минуты он Дефоржа полюбил и не думал уже его пробовать.

[¶12] But this incident produced a still greater impression upon Maria Kirilovna. Her imagination had been struck: she had seen the dead bear, and Desforges standing calmly over it and talking tranquilly to her. She saw that bravery and proud self-respect did not belong exclusively to one class, and from that moment she began to show regard for the young tutor, and this regard increased from day to day. A certain intimacy sprang up between them. Masha had a beautiful voice and great musical ability; Desforges proposed to give her lessons. After that it will not be difficult for the reader to understand that Masha fell in love with him without acknowledging it to herself.

> Russian: Но случай сей произвел еще большее впечатление на Марью Кириловну. Воображение ее было поражено: она видела мертвого медведя и Дефоржа, спокойно стоящего над ним и спокойно с нею разговаривающего. Она увидела, что храбрость и гордое самолюбие не исключительно принадлежат одному сословию, и с тех пор стала оказывать молодому учителю уважение, которое час от часу становилось внимательнее. Между ими основались некоторые сношения. Маша имела прекрасный голос и большие музыкальные способности, Дефорж вызвался давать ей уроки. После того читателю уже не трудно догадаться, что Маша в него влюбилась, сама еще в том себе не признаваясь.