On the eve of the festival, of which we have already spoken, the guests began to arrive at Pokrovskoe. Some were accommodated at the manor-house and in the wings attached to it; others in the house of the bailiff; a third party was quartered upon the priest; and the remainder upon the better class of peasants. The stables were filled with the horses of the visitors, and the yards and coach-houses were crowded with vehicles of every sort. At nine o’clock in the morning the bells rang for mass, and everybody repaired to the new stone church, built by Kirila Petrovitch and annually enriched by his offerings. The church was soon crowded with such a number of distinguished worshippers, that the simple peasants could find no room within the edifice, and had to stand beneath the porch and inside the railings. The mass had not yet begun: they were waiting for Kirila Petrovitch. He arrived at last in a caliche drawn by six horses, and walked proudly to his place, accompanied by Maria Kirilovna. The eyes of both men and women were turned upon her—the former were astonished at her beauty, the latter examined her dress with great attention. The mass began. The household singers sang in the choir, and Kirila Petrovitch joined in with them. He prayed without looking either to the right or to the left, and with proud humility he bowed himself to the ground when the deacon in a loud voice mentioned the name of the founder of the church.
Накануне праздника гости начали съезжаться, иные останавливались в господском доме и во флигелях, другие у приказчика, третьи у священника, четвертые у зажиточных крестьян. Конюшни полны были дорожных лошадей, дворы и сараи загромождены разными экипажами. В девять часов утра заблаговестили к обедне, и все потянулось к новой каменной церкви, построенной Кирилом Петровичем и ежегодно украшаемой его приношениями. Собралось такое множество почетных богомольцев, что простые крестьяне не могли поместиться в церкви и стояли на паперти и в ограде. Обедня не начиналась, ждали Кирила Петровича. Он приехал в коляске шестернею и торжественно пошел на свое место, сопровождаемый Мариею Кириловной. Взоры мужчин и женщин обратились на нее; первые удивлялись ее красоте, вторые со вниманием осмотрели ее наряд. Началась обедня, домашние певчие пели на крылосе, Кирила Петрович сам подтягивал, молился, не смотря ни направо, ни налево, и с гордым смирением поклонился в землю, когда дьякон громогласно упомянул и о зиждителе храма сего.
The mass came to an end. Kirila Petrovitch was the first to kiss the crucifix. All the others followed him; the neighbours approached him with respect, the ladies surrounded Masha. Kirila Petrovitch, on issuing from the church, invited everybody to dine with him, then he seated himself in the caliche and drove home. All the guests followed after him. The rooms began to fill with the visitors; every moment new faces appeared, and it was with difficulty that the host could be approached. The ladies sat decorously in a semicircle, dressed in antiquated fashion, in dresses of faded but expensive material, all covered with pearls and brilliants. The men crowded round the caviar and the vodka, conversing among themselves with great animation. In the dining-room the table was laid for eighty persons; the servants were bustling about, arranging the bottles and decanters and adjusting the table-cloths. At last the house-steward announced that dinner was ready. Kirila Petrovitch went first and took his seat at the table; the ladies followed after him, and took their places with an air of great gravity, observing a sort of precedence as they did so. The young ladies crowded together like a timid herd of kids, and took their places next to one another. Opposite to them sat the gentlemen. At the end of the table sat the tutor by the side of the little Sasha.
Обедня кончилась. Кирила Петрович первый подошел ко кресту. Все двинулись за ним, потом соседи подошли к нему с почтением. Дамы окружили Машу. Кирила Петрович, выходя из церкви, пригласил всех к себе обедать, сел в коляску и отправился домой. Все поехали вслед за ним. Комнаты наполнились гостями. Поминутно входили новые лица и насилу могли пробраться до хозяина. Барыни сели чинным полукругом, одетые по запоздалой моде, в поношенных и дорогих нарядах, все в жемчугах и бриллиантах, мужчины толпились около икры и водки, с шумным разногласием разговаривая между собою. В зале накрывали стол на 80 приборов. Слуги суетились, расставляя бутылки и графины и прилаживая скатерти. Наконец дворецкий провозгласил: «Кушание поставлено», — и Кирила Петрович первый пошел садиться за стол, за ним двинулись дамы и важно заняли свои места, наблюдая некоторое старшинство, барышни стеснились между собою, как робкое стадо козочек, и выбрали себе места одна подле другой. Против них поместились мужчины. На конце стола сел учитель подле маленького Саши.
The servants began to pass the plates round according to the rank of the guests; when they were in doubt about the latter point, they allowed themselves to be guided by instinct, and their guesses were nearly always correct. The noise of the plates and spoons mingled with the loud talk of the guests. Kirila Petrovitch looked gaily round his table and thoroughly enjoyed the happiness of being able to provide such a hospitable entertainment. At that moment a calèche, drawn by six horses, drove into the yard. “Who is that?” asked the host. “Anton Pafnoutitch,” replied several voices. The doors opened, and Anton Pafnoutitch Spitsin, a stout man of about fifty years of age, with a round pockmarked face, adorned with a treble chin, rolled into the-dining-room, bowing, smiling, and preparing to make his excuses. “A cover here!” cried Kirila Petrovitch. “Pray sit down, Anton Pafnoutitch, and tell us what this means: you were not at my mass, and you are late for dinner. This is not like you. You are devout, and you love good cheer.” “Pardon me,” replied Anton Pafnoutitch, fastening his serviette in the button-hole of his coat: “pardon me, little father Kirila Petrovitch, I started early on my journey, but I had not gone ten versts, when suddenly the tire of the front wheel snapped in two. What was to be done? Fortunately it was not far from the village. But by the time we had arrived there, and had found a blacksmith, and had got everything put to rights, three hours had elapsed. It could not be helped. To take the shortest route through the wood of Kistenevka, I did not dare, so we came the longest way round.”
Слуги стали разносить тарелки по чинам, в случае недоумения руководствуясь лафатерскими догадками, и почти всегда безошибочно. Звон тарелок и ложек слился с шумным говором гостей, Кирила Петрович весело обозревал свою трапезу и вполне наслаждался счастием хлебосола. В это время въехала на двор коляска, запряженная шестью лошадьми. «Это кто?» — спросил хозяин. «Антон Пафнутьич», — отвечали несколько голосов. Двери отворились, и Антон Пафнутьич Спицын, толстый мужчина лет пятидесяти с круглым и рябым лицом, украшенным тройным подбородком, ввалился в столовую, кланяясь, улыбаясь и уже собираясь извиниться... «Прибор сюда, — закричал Кирила Петрович, — милости просим, Антон Пафнутьич, садись да скажи нам, что это значит: не был у моей обедни и к обеду опоздал. Это на тебя не похоже, ты и богомолен и покушать любишь».— «Виноват,— отвечал Антон Пафнутьич, привязывая салфетку в петлицу горохового кафтана, — виноват, батюшка Кирила Петрович, я было рано пустился в дорогу, да не успел отъехать и десяти верст, вдруг шина у переднего колеса пополам — что прикажешь? К счастию, недалеко было от деревни; пока до нее дотащились, да отыскали кузнеца, да все кое-как уладили, прошли ровно три часа, делать было нечего. Ехать ближним путем через Кистеневский лес я не осмелился, а пустился в объезд...»
“Ah, ah!” interrupted Kirila Petrovitch, “it is evident that you do not belong to the brave ten. What are you afraid of?”
— Эге! — прервал Кирила Петрович, — да ты, знать, не из храброго десятка; чего ты боишься?
“How, what am I afraid of, little father Kirila Petrovitch? And Doubrovsky? I might have fallen into his clutches. He is a young man who never misses his aim—he lets nobody off; and I am afraid he would have flayed me twice over, had he got hold of me.”
— Как чего боюсь, батюшка Кирила Петрович, а Дубровского-то; того и гляди попадешься ему в лапы. Он малый не промах, никому не спустит, а с меня, пожалуй, и две шкуры сдерет.
“Why, brother, such a distinction?”
— За что же, братец, такое отличие?
“Why, father Kirila Petrovitch? Have you forgotten the lawsuit of the late Andrei Gavrilovitch? Was it not I who, to please you, that is to say, according to conscience and justice, showed that Doubrovsky held possession of Kistenevka without having any right to it, and solely through your condescension; and did not the deceased—God rest his soul!—vow that he would settle with me in his own way, and might not the son keep his father’s word? Hitherto the Lord has been merciful to me. Up to the present they have only plundered one of my barns, but one of these days they may find their way to the manor-house.”
— Как за что, батюшка Кирила Петрович? а за тяжбу-то покойника Андрея Гавриловича. Не я ли в удовольствие ваше, то есть по совести и по справедливости, показал, что Дубровские владеют Кистеневкой безо всякого на то права, а единственно по снисхождению вашему. И покойник (царство ему небесное) обещал со мною по-свойски переведаться, а сынок, пожалуй, сдержит слово батюшкино. Доселе бог миловал. Всего-навсе разграбили у меня один анбар, да того и гляди до усадьбы доберутся.
“Where they would find a rich booty,” observed Kirila Petrovitch: “I have no doubt that the little red cash-box is as full as it can be.”
— А в усадьбе-то будет им раздолье, — заметил Кирила Петрович, — я чай, красная шкатулочка полным полна...
“Not so, father Kirila Petrovitch; there was a time when it was full, but now it is perfectly empty.”
— Куда, батюшка Кирила Петрович. Была полна, а нынче совсем опустела!
“Don’t tell lies, Anton Pafnoutitch. We know you. Where do you spend money? At home you live like a pig, you never receive anybody, and you fleece your peasants. You do nothing with your money but hoard it up.”
— Полно врать, Антон Панфутьич. Знаем мы вас; куда тебе деньги тратить, дома живешь свинья свиньей, никого не принимаешь, своих мужиков обдираешь, знай копишь да и только.
“You are only joking, father Kirila Petrovitch,” murmured Anton Pafnoutitch, smiling; “but I swear to you that we are ruined,” and Anton Pafnoutitch swallowed his host’s joke with a greasy piece of fish pasty. Kirila Petrovitch left him and turned to the new sheriff, who was his guest for the first time and who was sitting at the other end of the table, near the tutor.
— Вы все изволите шутить, батюшка Кирила Петрович, — пробормотал с улыбкою Антон Пафнутьич, — а мы, ей-богу, разорились, — и Антон Пафнутьич стал заедать барскую шутку хозяина жирным куском кулебяки. Кирила Петрович оставил его и обратился к новому исправнику, в первый раз к нему в гости приехавшему и сидящему на другом конце стола подле учителя.
“Well, Mr. Sheriff, give us a proof of your cleverness: catch Doubrovsky for us.”
— А что, поймаете хоть вы Дубровского, господин исправник?
The sheriff looked disconcerted, bowed, smiled, stammered, and said at last:
Исправник струсил, поклонился, улыбнулся, заикнулся и произнес наконец:
“We will try, Your Excellency.”
— Постараемся, ваше превосходительство.
“H’m! ‘we will try!’ You have been trying for a long time to rid our country of brigands. Nobody knows how to set about the business. And, after all, why try to catch him? Doubrovsky’s robberies are a blessing to the sheriffs: what with investigations, travelling expenses, and the money they put into their pockets. He will never be caught Why should such a benefactor be put down? Isn’t that true, Mr. Sheriff?”
— Гм, постараемся. Давно, давно стараются, а проку все-таки нет. Да, правда, зачем и ловить его. Разбои Дубровского благодать для исправников: разъезды, следствия, подводы, а деньги в карман. Как такого благодетеля извести? Не правда ли, господин исправник?
“Perfectly true, Your Excellency,” replied the completely confused sheriff.
— Сущая правда, ваше превосходительство, — отвечал совершенно смутившийся исправник.
The guests roared with laughter.
Гости захохотали.
“I like the fellow for his frankness,” said Kirila Petrovitch: “but it is a pity that our late sheriff is no longer with us. If he had not been burnt, the neighbourhood would have been quieter. And what news of Doubrovsky? Where was he last seen?”
— Люблю молодца за искренность, — сказал Кирила Петрович, — а жаль покойного нашего исправника Тараса Алексеевича — кабы не сожгли его, так в околотке было бы тише. А что слышно про Дубровского? где его видели в последний раз?
“At my house, Kirila Petrovitch,” said a female voice: “last Tuesday he dined with me.”
— У меня, Кирила Петрович, — пропищал толстый дамский голос, — в прошлый вторник обедал он у меня...
All eyes were turned towards Anna Savishna Globova, a very simple widow, beloved by everybody for her kind and cheerful disposition. Everyone prepared to listen to her story with the deepest interest.
Все взоры обратились на Анну Савишну Глобову, довольно простую вдову, всеми любимую за добрый и веселый нрав. Все с любопытством приготовились услышать ее рассказ.
“You must know that three weeks ago I sent my steward to the post with a letter for my Vaniusha. I do not spoil my son, and moreover I haven’t the means of spoiling him, even if I wished to do so. However, you know very well that an officer of the Guards must live in a suitable style, and I share my income with Vaniusha as well as I can. Well, I sent two thousand roubles to him; and although the thought of Doubrovsky came more than once into my mind, I thought to myself: the town is not far off—only seven, versts altogether, perhaps God will order all things for the best. But what happens? In the evening my steward returns, pale, tattered, and on foot. ‘What is the matter? What has happened to you?’ I exclaimed. ‘Little mother Anna Savishna,’ he replied, ‘the brigands have robbed and almost killed me. Doubrovsky himself was there, and he wanted to hang me, but he afterwards had pity upon me and let me go. But he plundered me of everything—money, horse, and cart,’ A faintness came over me. Heavenly Lord! What will become of my Vaniusha? There was nothing to be done. I wrote a fresh letter, telling him all that had happened, and sent him my blessing without a farthing of money. One week passed, and then another. Suddenly, one day, a calèche drove into my courtyard. Some general asked to see me: I gave orders for him to be shown in. He entered the room, and I saw before me a man of about thirty-five years of age, dark, with black hair, moustache and beard—the exact portrait of Koulneff. He introduced himself to me as a friend and comrade of my late husband, Ivan Andreivitch. He happened to be passing by, and he could not resist paying a visit to his old friend’s widow, knowing that I lived there. I invited him to dine, and I set before him what God had sent me. We spoke of this and that, and at last we began to talk about Doubrovsky. I told him of my trouble. My general frowned. ‘That is strange,’ said he: ‘I have heard that Doubrovsky does not attack everybody, but only people who are well known to be rich, and that even then he leaves them a part of their possessions and does not plunder them of everything. As for murdering people, nobody has yet accused him of that. Is there not some roguery here? Oblige me by sending for your steward.’ “The steward was sent for, and quickly made his appearance. But as soon as he caught sight of the general he stood as if petrified. “‘Tell me, brother, in what manner did Doubrovsky plunder you, and how was it that he wanted to hang you?’ My steward began to tremble and fell at the general’s feet. “‘Little father, I am guilty. The evil one led me astray. I have lied.’ “‘If that is so,’ replied the general, ‘have the goodness to relate to your mistress how it all happened, and I will listen.’ “My steward could not recover himself. “‘Well, then,’ continued the general, ‘tell us where you met Doubrovsky.’ “‘At the two pine trees, little father, at the two pine trees.’ “‘What did he say to you? “‘He asked me who I was, where I was going, and why.’ “‘Well, and after that?’ “‘After that he demanded the letter and the money from me, and I gave them to him.’ “‘And he?’ “‘Well, and he ... little father, pardon me!’ “‘Well, what did he do?’ “‘He returned me the money and the letter, and said ‘Go, in the name of God, and put this in the post.’ “‘Well!’ “‘Little father, pardon me!’ “‘I will settle with you, my pigeon,’ said the general sternly. ‘And you, madam, order this scoundrel’s trunk to be searched, and then give him into my hands; I will teach him a lesson.’ “I guessed who his Excellency was, but I did not make any observation. The coachmen tied the steward to the box of the calèche; the money was found; the general remained to dine with me, and departed immediately afterwards, taking with him my steward. The steward was found the next day in the wood, tied to an oak, and as ragged as a lime tree.”
— Надобно знать, что тому три недели послала я приказчика на почту с деньгами для моего Ванюши. Сына я не балую, да и не в состоянии баловать, хоть бы и хотела; однако сами изволите знать: офицеру гвардии нужно содержать себя приличным образом, и я с Ванюшей делюсь, как могу, своими доходишками. Вот и послала ему 2000 рублей, хоть Дубровский не раз приходил мне в голову, да думаю: город близко, всего семь верст, авось бог пронесет. Смотрю: вечером мой приказчик возвращается, бледен, оборван и пеш — я так и ахнула. «Что такое? что с тобою сделалось?» Он мне: «Матушка Анна Савишна, разбойники ограбили; самого чуть не убили, сам Дубровский был тут, хотел повесить меня, да сжалился и отпустил, зато всего обобрал, отнял и лошадь и телегу». Я обмерла; царь мой небесный, что будет с моим Ванюшею? Делать нечего: написала я сыну письмо, рассказала все и послала ему свое благословение без гроша денег. Прошла неделя, другая — вдруг въезжает ко мне на двор коляска. Какой-то генерал просит со мною увидеться: милости просим; входит ко мне человек лет тридцати пяти, смуглый, черноволосый, в усах, в бороде, сущий портрет Кульнева, рекомендуется мне как друг и сослуживец покойного мужа Ивана Андреевича; он-де ехал мимо и не мог не заехать к его вдове, зная, что я тут живу. Я угостила его чем бог послал, разговорились о том о сем, наконец и о Дубровском. Я рассказала ему свое горе. Генерал мой нахмурился. «Это странно, — сказал он, — я слыхал, что Дубровский нападает не на всякого, а на известных богачей, но и тут делится с ними, а не грабит дочиста, а в убийствах никто его не обвиняет; нет ли тут плутни, прикажите-ка позвать вашего приказчика». Пошли за приказчиком, он явился; только увидел генерала, он так и остолбенел. «Расскажи-ка мне, братец, каким образом Дубровский тебя ограбил и как он хотел тебя повесить». Приказчик мой задрожал и повалился генералу в ноги. «Батюшка, виноват — грех попутал — солгал». — «Коли так, — отвечал генерал, — так изволь же рассказать барыне, как все дело случилось, а я послушаю». Приказчик не мог опомниться. «Ну что же, — продолжал генерал, — рассказывай: где ты встретился с Дубровским?» — «У двух сосен, батюшка, у двух сосен». — «Что же сказал он тебе?» — «Он спросил у меня, чей ты, куда едешь и зачем?» — «Ну, а после?» — «А после потребовал он письмо и деньги». — «Ну». — «Я отдал ему письмо и деньги». — «А он?.. Ну — а он?» — «Батюшка, виноват». — «Ну, что ж он сделал?..» — «Он возвратил мне деньги и письмо да сказал: ступай себе с богом — отдай это на почту». — «Ну, а ты?» — «Батюшка, виноват». — «Я с тобою, голубчик, управлюсь, — сказал грозно генерал, — а вы, сударыня, прикажите обыскать сундук этого мошенника и отдайте его мне на руки, а я его проучу. Знайте, что Дубровский сам был гвардейским офицером, он не захочет обидеть товарища». Я догадывалась, кто был его превосходительство, нечего мне было с ним толковать. Кучера привязали приказчика к козлам коляски. Деньги нашли; генерал у меня отобедал, потом тотчас уехал и увез с собою приказчика. Приказчика моего нашли на другой день в лесу, привязанного к дубу и ободранного как липку.
Everybody listened in silence to Anna Savishna’s story, especially the young ladies. Many of them secretly wished well to Doubrovsky, seeing in him a romantic hero, particularly Maria Kirilovna, an impulsive, sentimental girl, imbued with the mysterious horrors of Mrs. Anne Radcliffe.
Все слушали молча рассказ Анны Савишны, особенно барышни. Многие из них втайне ему доброжелательствовали, видя в нем героя романического, особенно Марья Кириловна, пылкая мечтательница, напитанная таинственными ужасами Радклиф.
“And do you think, Anna Savishna, that it was Doubrovsky himself who visited you?” asked Kirila Petrovitch. “You are very much mistaken. I do not know who your guest may have been, but I feel quite sure that it was not Doubrovsky.”
— И ты, Анна Савишна, полагаешь, что у тебя был сам Дубровский, — спросил Кирила Петрович. — Очень же ты ошиблась. Не знаю, кто был у тебя в гостях, а только не Дубровский.
“How, little father, not Doubrovsky? But who is it then, if not he, who stops travellers on the high road in order to search them?”
— Как, батюшка, не Дубровский, да кто же, как не он, выедет на дорогу и станет останавливать прохожих да их осматривать.
“I don’t know; but I feel confident that it is not Doubrovsky. I remember him as a child; I do, not know whether his hair has turned black, but at that time he was a curly flaxen-haired boy. But I do know for a positive fact, that Doubrovsky is five years older than my Masha, and that consequently he is not thirty-five, but about twenty-three.”
— Не знаю, а уж, верно, не Дубровский. Я помню его ребенком; не знаю, почернели ль у него волоса, а тогда был он кудрявый белокуренький мальчик, но знаю наверное, что Дубровский пятью годами старше моей Маши и что, следственно, ему не тридцать пять, а около двадцати трех.
“Exactly so, Your Excellency,” observed the sheriff: “I have in my pocket the description of Vladimir Doubrovsky. In that it is distinctly stated that he is twenty-three years of age.”
— Точно так, ваше превосходительство, — провозгласил исправник, — у меня в кармане и приметы Владимира Дубровского. В них точно сказано, что ему от роду двадцать третий год.
“Ah!” said Kirila Petrovitch. “By the way, read it, and we will listen: it will not be a bad thing for us to know his description. Perhaps he may fall into our clutches, and if so, he will not escape in a hurry.”
— А! — сказал Кирила Петрович, — кстати: прочти-ка, а мы послушаем; не худо нам знать его приметы, авось в глаза попадется, так не вывернется.
The sheriff drew from his pocket a rather dirty sheet of paper, unfolded it with an air of great importance, and began to read in a monotonous tone:
Исправник вынул из кармана довольно замаранный лист бумаги, развернул его с важностию и стал читать нараспев:
“Description of Doubrovsky, based upon the depositions of his former servants:
— «Приметы Владимира Дубровского, составленные по сказкам бывших его дворовых людей.
“Twenty-three years of age, medium height, clear complexion, shaves his beard, has brown eyes, flaxen hair, straight nose. Does not seem to have any particular marks.”
От роду 23 года, роста середнего, лицом чист, бороду бреет, глаза имеет карие, волосы русые, нос прямой. Приметы особые: таковых не оказалось».
“And is that all?” said Kirila Petrovitch.
— И только, — сказал Кирила Петрович.
“That is all,” replied the sheriff, folding up the paper.
— Только, — отвечал исправник, складывая бумагу.
“I congratulate you, Mr. Sheriff. A very valuable document With that description it will not be difficult for you to find Doubrovsky! Who is not of medium height? Who has not flaxen hair, a straight nose and brown eyes? I would wager that you would talk for three hours at a stretch to Doubrovsky himself, and you would never guess in whose company you were. There is no denying that these officials have wise heads.”
— Поздравляю, господин исправник. Ай да бумага! по этим приметам немудрено будет вам отыскать Дубровского. Да кто же не среднего роста, у кого не русые волосы, не прямой нос, да не карие глаза! Бьюсь об заклад, три часа сряду будешь говорить с самим Дубровским, а не догадаешься, с кем бог тебя свел. Нечего сказать, умные головушки приказные.
The sheriff, meekly replacing the paper in his pocket, silently busied himself with his goose and cabbage. Meanwhile the servants had already gone the round of the guests several times, filling up each one’s glass. Several bottles of Caucasus wine had been opened with a great deal of noise, and had been thankfully accepted under the name of champagne. Faces began to glow, and the conversation grew louder, more incoherent and more lively.
Исправник смиренно положил в карман свою бумагу и молча принялся за гуся с капустой. Между тем слуги успели уж несколько раз обойти гостей, наливая каждому его рюмку. Несколько бутылок горского и цимлянского громко были уже откупорены и приняты благосклонно под именем шампанского, лица начинали рдеть, разговоры становились звонче, несвязнее и веселее.
“No,” continued Kirila Petrovitch, “we shall never see another sheriff like the late Taras Alexeievitch! He was not the man to be thrown off the scent very easily. I am very sorry that the fellow was burnt, for otherwise not one of the band would have got away from him. He would have laid his hands upon the whole lot of them, and not even Doubrovsky himself would have escaped. Taras Alexeievitch would perhaps have taken money from him, but he would not have let him go. Such was the way of the deceased. Evidently there is nothing else to be done but for me to take the matter in hand and go after the brigands with my people. I will begin by sending out twenty men to scour the wood. My people are not cowards. Each of them would attack a bear single-handed, and they certainly would not fall back before a brigand.”
— Нет, — продолжал Кирила Петрович, — уж не видать нам такого исправника, каков был покойник Тарас Алексеевич! Этот был не промах, не разиня. Жаль, что сожгли молодца, а то бы от него не ушел ни один человек изо всей шайки. Он бы всех до единого переловил, да и сам Дубровский не вывернулся б и не откупился. Тарас Алексеевич деньги с него взять-то бы взял, да и самого не выпустил: таков был обычай у покойника. Делать нечего, видно, мне вступиться в это дело да пойти на разбойников с моими домашними. На первый случай отряжу человек двадцать, так они и очистят воровскую рощу; народ не трусливый, каждый в одиночку на медведя ходит, от разбойников не попятятся.
“How is your bear, father Kirila Petrovitch?” asked Anton Pafnoutitch, being reminded by these words of his shaggy acquaintance and of certain pleasantries of which he had once been the victim.
— Здоров ли ваш медведь, батюшка Кирила Петрович, — сказал Антон Пафнутьич, вспомня при сих словах о своем косматом знакомце и о некоторых шутках, коих и он был когда-то жертвою.
“Misha wishes you a long life, replied Karila Petrovitch: “he died a glorious death at the hands of the enemy. There is his conqueror!” Kirila Petrovitch pointed to the french tutor. “He has avenged your—if you will allow me to say so—do you remember?”
— Миша приказал долго жить, — отвечал Кирила Петрович. — Умер славною смертью, от руки неприятеля. Вон его победитель, — Кирила Петрович указывал на Дефоржа, — выменяй образ моего француза. Он отомстил за твою... с позволения сказать... Помнишь?
“How should I not remember?” said Anton Pafnoutitch, scratching his head: “I remember it only too well. So Misha is dead. I am very sorry for Misha—upon my word, I am very sorry! How amusing he was! How intelligent! You will not find another bear like him. And why did monsieur kill him?”
— Как не помнить, — сказал Антон Пафнутьич почесываясь, — очень помню. Так Миша умер. Жаль Миши, ей-богу жаль! какой был забавник! какой умница! эдакого медведя другого не сыщешь. Да зачем мусье убил его?
Kirila Petrovitch began, with great satisfaction, to relate the exploit of his Frenchman, for he possessed the happy faculty of boasting of everything that was about him. The guests listened with great attention to the story of Misha’s death, and gazed in astonishment at Desforges, who, not suspecting that his bravery was the subject of conversation, sat tranquilly in his place, giving advice to his restive pupil.
Кирила Петрович с великим удовольствием стал рассказывать подвиг своего француза, ибо имел счастливую способность тщеславиться всем, что только ни окружало его. Гости со вниманием слушали повесть о Мишиной смерти и с изумлением посматривали на Дефоржа, который, не подозревая, что разговор шел о его храбрости, спокойно сидел на своем месте и делал нравственные замечания резвому своему воспитаннику.
The dinner, after lasting about three hours, came to an end; the host placed his serviette upon the table, and everybody rose and repaired to the parlour, where awaited them coffee, cards, and a continuation of the carouse so excellently begun in the dining-room.
Обед, продолжавшийся около трех часов, кончился; хозяин положил салфетку на стол — все встали и пошли в гостиную, где ожидал их кофей, карты и продолжение попойки, столь славно начатой в столовой.