— Who is that man?
— Oh, he is a very great talent; he does whatever he likes with his voice.
— Then, madame, he ought to make himself a pair of breeches with it.
— Quel est cet homme?— На c'est un bien grand talent, il fait de sa voix tout ce qu'il veut.— Il devrait bien, madame, s'en faire une culotte.
Charsky was one of the native-born inhabitants of St. Petersburg. He was not yet thirty years of age; he was not married; the service did not oppress him too heavily. His late uncle, having been a vice-governor in the good old times, had left him a respectable estate. His life was a very agreeable one, but he had the misfortune to write and print verses. In the journals he was called “poet,” and in the ante-rooms “author.”
Чарский был один из коренных жителей Петербурга. Ему не было еще тридцати лет; он не был женат; служба не обременяла его. Покойный дядя его, бывший виц-губернатором в хорошее время, оставил ему порядочное имение. Жизнь его могла быть очень приятна; но он имел несчастие писать и печатать стихи. В журналах звали его поэтом, а в лакейских сочинителем.
In spite of the great privileges which verse-makers enjoy (we must confess that, except the right of using the accusative instead of the genitive, and other so-called poetical licenses of a similar kind, we fail to see what are the particular privileges of Russian poets), in spite of their every possible privilege, these persons are compelled to endure a great deal of unpleasantness. The bitterest misfortune of all, the most intolerable for the poet, is the appellation with which he is branded, and which will always cling to him. The public look upon him as their own property; in their opinion, he was created for their especial benefit and pleasure. Should he return from the country, the first person who meets him accosts him with: “Haven’t you brought anything new for us?” Should the derangement of his affairs, or the illness of some being dear to him, cause him to become lost in thoughtful reflection, immediately a trite smile accompanies the trite exclamation: “No doubt he is composing something!” Should he happen to fall in love, his beauty purchases an album at the English warehouse, and expects an elegy. Should he call upon a man whom he hardly knows, to talk about serious matters of business, the latter quickly calls his son and compels him to read some of the verses of so-and-so, and the lad regales the poet with some of his lame productions. And these are but the flowers of, the calling; what then must be the fruits! Charsky acknowledged that the compliments, the questions, the albums, and the little boys bored him to such an extent, that he was constantly compelled to restrain himself from committing some act of rudeness.
Несмотря на великие преимущества, коими пользуются стихотворцы (признаться: кроме права ставить винительный падеж вместо родительного и еще кой-каких, так называемых поэтических вольностей, мы никаких особенных преимуществ за русскими стихотворцами не ведаем) — как бы то ни было, несмотря на всевозможные их преимущества, эти люди подвержены большим невыгодам и неприятностям. Зло самое горькое, самое нестерпимое для стихотворца есть его звание и прозвище, которым он заклеймен и которое никогда от него не отпадает. Публика смотрит на него как на свою собственность; по ее мнению, он рожден для ее пользы и удовольствия. Возвратится ли он из деревни, первый встречный спрашивает его: не привезли ли вы нам чего-нибудь новенького? Задумается ли он о расстроенных своих делах, о болезни милого ему человека: тотчас пошлая улыбка сопровождает пошлое восклицание: верно, что-нибудь сочиняете! Влюбится ли он? — красавица его покупает себе альбом в Английском магазине и ждет уж элегии. Придет ли он к человеку, почти с ним незнакомому, поговорить о важном деле, тот уж кличет своего сынка и заставляет читать стихи такого-то; и мальчишка угощает стихотворца его же изуродованными стихами. А это еще цветы ремесла! Каковы же должны быть невзгоды? Чарский признавался, что приветствия, запросы, альбомы и мальчишки так ему надоели, что поминутно принужден он был удерживаться от какой-нибудь грубости.
Charsky used every possible endeavour to rid himself of the intolerable appellation. He avoided the society of his literary brethren, and preferred to them the men of the world, even the most shallow-minded: but that did not help him. His conversation was of the most commonplace character, and never turned upon literature. In his dress he always observed the very latest fashion, with the timidity and superstition of a young Moscovite arriving in St. Petersburg for the first time in his life. In his study, furnished like a lady’s bedroom, nothing recalled the writer; no books littered the table; the divan was not stained with ink; there was none of that disorder which denotes the presence of the Muse and the absence of broom and brush. Charsky was in despair if any of his worldly friends found him with a pen in his hand. It is difficult to believe to what trifles a man, otherwise endowed with talent and soul, can descend. At one time he pretended to be a passionate lover of horses, at another a desperate gambler, and at another a refined gourmet, although he was never able to distinguish the mountain breed from the Arab, could never remember the trump cards, and in secret preferred a baked potato to all the inventions of the French cuisine. He led a life of unbounded pleasure, was seen at all the balls, gormandized at all the diplomatic dinners, and appeared at all the soirees as inevitably as the Rezan ices. For all that, he was a poet, and his passion was invincible. When he found the “silly fit” (thus he called the inspiration) coming upon him, Charsky would shut himself up in his study, and write from morning till late into the night. He confessed to his genuine friends that only then did he know what real happiness was. The rest of his time he strolled about, dissembled, and was assailed at every step by the eternal question: “Haven’t you written anything new?”
Чарский употреблял всевозможные старания, чтобы сгладить с себя несносное прозвище. Он избегал общества своей братьи литераторов и предпочитал им светских людей, даже самых пустых. Разговор его был самый пошлый и никогда не касался литературы. В своей одежде он всегда наблюдал самую последнюю моду с робостию и суеверием молодого москвича, в первый раз отроду приехавшего в Петербург. В кабинете его, убранном как дамская спальня, ничто не напоминало писателя; книги не валялись по столам и под столами; диван не был обрызган чернилами; не было такого беспорядка, который обличает присутствие музы и отсутствие метлы и щетки. Чарский был в отчаянии, если кто-нибудь из светских его друзей заставал его с пером в руках. Трудно поверить, до каких мелочей мог доходить человек, одаренный, впрочем, талантом и душою. Он прикидывался то страстным охотником до лошадей, то отчаянным игроком, то самым тонким гастрономом; хотя никак не мог различить горской породы от арабской, никогда не помнил козырей и втайне предпочитал печеный картофель всевозможным изобретениям французской кухни. Он вел жизнь самую рассеянную; торчал на всех балах, объедался на всех дипломатических обедах, и на всяком званом вечере был так же неизбежим, как резановское мороженое. Однако ж он был поэт, и страсть его была неодолима: когда находила на него такая дрянь (так называл он вдохновение), Чарский запирался в своем кабинете и писал с утра до поздней ночи. Он признавался искренним своим друзьям, что только тогда и знал истинное счастие. Остальное время он гулял, чинясь и притворяясь и слыша поминутно славный вопрос: не написали ли вы чего-нибудь новенького?
One morning, Charsky felt that happy disposition of soul, when the illusions are represented in their brightest colours, when vivid, unexpected words present themselves for the incarnation of one’s visions, when verses flow easily from the pen, and sonorous rhythms fly to meet harmonious thoughts. Charsky was mentally plunged into a sweet oblivion... and the world, and the trifles of the world, and his own particular whims no longer existed for him. He was writing verses.
Однажды утром Чарский чувствовал то благодатное расположение духа, когда мечтания явственно рисуются перед вами и вы обретаете живые, неожиданные слова для воплощения видений ваших, когда стихи легко ложатся под перо ваше и звучные рифмы бегут навстречу стройной мысли. Чарский погружен был душою в сладостное забвение… и свет, и мнение света, и его собственные причуды для него не существовали. Он писал стихи.
Suddenly the door of his study creaked, and the unknown head of a man appeared. Charsky gave a sudden start and frowned.
Вдруг дверь его кабинета скрыпнула, и незнакомая голова показалась. Чарский вздрогнул и нахмурился.
“Who is there?” he asked with vexation, inwardly cursing his servants, who were never in the ante-room when they were wanted.
— Кто там? — спросил он с досадою, проклиная в душе своих слуг, никогда не сидевших в передней.
The unknown entered. He was of a tall, spare figure, and appeared to be about thirty years of age. The features of his swarthy face were very expressive: his pale, lofty forehead, shaded by dark locks of hair, his black, sparkling eyes, aquiline nose, and thick beard surrounding his sunken, tawny cheeks, indicated him to be a foreigner. He was attired in a black dress-coat, already whitened at the seams, and summer trousers (although the season was well into the autumn); under his tattered black cravat, upon a yellowish shirt-front, glittered a false diamond; his shaggy hat seemed to have seen rain and bad weather. Meeting such a man in a wood, you would have taken him for a robber; in society—for a political conspirator; in an ante-room—for a charlatan, a seller of elixirs and arsenic.
Незнакомец вошел. Он был высокого росту — худощав и казался лет тридцати. Черты смуглого его лица были выразительны: бледный высокий лоб, осененный черными клоками волос, черные сверкающие глаза, орлиный нос и густая борода, окружающая впалые желто-смуглые щеки, обличали в нем иностранца. На нем был черный фрак, побелевший уже по швам; панталоны летние (хотя на дворе стояла уже глубокая осень); под истертым черным галстуком на желтоватой манишке блестел фальшивый алмаз; шершавая шляпа, казалось, видала и вёдро и ненастье. Встретясь с этим человеком в лесу, вы приняли бы его за разбойника; в обществе — за политического заговорщика; в передней — за шарлатана, торгующего эликсирами и мышьяком.
“What do you want?” Charsky asked him in French.
— Что вам надобно? — спросил его Чарский на французском языке.
“Signor,” replied the foreigner in Italian, with several profound bows: “Lei voglia perdonar mi, si ...” (Please pardon me, if....)
— Signor, — отвечал иностранец с низкими поклонами, — Lei voglia perdonarmi se…
Charsky did not offer him a chair, and he rose himself: the conversation was continued in Italian.
Чарский не предложил ему стула и встал сам, разговор продолжался на итальянском языке.
“I am a Neapolitan artist,” said the unknown: “circumstances compelled me to leave my native land; I have, come to Russia, trusting to my talent.”
— Я неаполитанский художник, — говорил незнакомый, — обстоятельства принудили меня оставить отечество; я приехал в Россию в надежде на свой талант.
Charsky thought that the Italian was preparing to give some violoncello concerts and was disposing of his tickets from house to house. He was just about to give him twenty-five roubles in order to get rid of him as quickly as possible, but the unknown added:
Чарский подумал, что неаполитанец собирается дать несколько концертов на виолончели и развозит по домам свои билеты. Он уже хотел вручить ему свои двадцать пять рублей и скорее от него избавиться, но незнакомец прибавил:
“I hope, signor, that you will give a friendly support to your confrère, and introduce me into the houses to which, you have access.”
— Надеюсь, Signor, что вы сделаете дружеское вспоможение своему собрату и введете меня в дома, в которые сами имеете доступ.
It was impossible to offer a greater affront to Charsky’s vanity. He glanced haughtily at the individual who called himself his confrère.
Невозможно было нанести тщеславию Чарского оскорбления более чувствительного. Он спесиво взглянул на того, кто назывался его собратом.
“Allow me to ask, what are you, and for whom do you take me?” he said, with difficulty restraining his indignation.
— Позвольте спросить, кто вы такой и за кого вы меня принимаете? — спросил он, с трудом удерживая свое негодование.
The Neapolitan observed his vexation.
Неаполитанец заметил его досаду.
“Signor,” he replied, stammering: “Ho creduto ... ho sentito ... la vostra Eccelenza ... mi ferdonera...” (I believed ... I felt ... Your Excellency ... will pardon me....) “What do you want?” repeated Charsky drily.
— Signor, — отвечал он запинаясь… — ho creduto… ho sentito… la vostra Eccellenza mi perdonerà… — Что вам угодно? — повторил сухо Чарский.
“I have heard a great deal of your wonderful talent; I am sure that the gentlemen of this place esteem it an honour to extend every possible protection to such an excellent poet,” replied the Italian: “and that is why I have ventured to present myself to you....”
— Я много слыхал о вашем удивительном таланте; я уверен, что здешние господа ставят за честь оказывать всевозможное покровительство такому превосходному поэту, — отвечал итальянец, — и потому осмелился к вам явиться…
“You are mistaken, signor,” interrupted Charsky. “The calling of poet does not exist among us. Our poets do not solicit the protection of gentlemen; our poets are gentlemen themselves, and if our Maecenases (devil take them!) do not know that, so much the worse for them. Among us there are no ragged abbés, whom a musician would take out of the streets to compose a libretto. Among us, poets do not go on foot from house to house, begging for help. Moreover, they must have been joking, when they told you that I was a great poet. It is true that I once wrote some wretched epigrams, but thank God, I haven’t anything in common with messieurs les poètes, and do not wish to have.”
— Вы ошибаетесь, Signor, — прервал его Чарский. — Звание поэтов у нас не существует. Наши поэты не пользуются покровительством господ; наши поэты сами господа, и если наши меценаты (черт их побери!) этого не знают, то тем хуже для них. У нас нет оборванных аббатов, которых музыкант брал бы с улицы для сочинения libretto. У нас поэты не ходят пешком из дому в дом, выпрашивая себе вспоможения. Впрочем, вероятно вам сказали в шутку, будто я великий стихотворец. Правда, я когда-то написал несколько плохих эпиграмм, но, слава богу, с господами стихотворцами ничего общего не имею и иметь не хочу.
The poor Italian became confused. He looked around him. The pictures, marble statues, bronzes, and the costly baubles on Gothic what-nots, struck him. He understood that between the haughty dandy, standing before him in a tufted brocaded cap, gold-embroidered nankeen dressing-gown and Turkish sash,—and himself, a poor wandering artist, in tattered cravat and shabby dress-coat—there was nothing in common. He stammered out some unintelligible excuses, bowed, and wished to retire. His pitiable appearance touched Charsky, who, in spite of the defects in his character, had a good and noble heart. He felt ashamed of his irritated vanity.
Бедный итальянец смутился. Он поглядел вокруг себя. Картины, мраморные статуи, бронзы, дорогие игрушки, расставленные на готических этажерках, — поразили его. Он понял, что между надменным dandy, стоящим перед ним в хохлатой парчовой скуфейке, в золотистом китайском халате, опоясанном турецкой шалью, и им, бедным кочующим артистом, в истертом галстуке и поношенном фраке, ничего не было общего. Он проговорил несколько несвязных извинений, поклонился и хотел выйти. Жалкий вид его тронул Чарского, который, вопреки мелочам своего характера, имел сердце доброе и благородное. Он устыдился раздражительности своего самолюбия.
“Where are you going?” he said to the Italian. “Wait ... I was compelled to decline an unmerited title and confess to you that I was not a poet. Now let us speak about your business. I am ready to serve you, if it be in my power to do so. Are you a musician?”
— Куда ж вы? — сказал он итальянцу. — Постойте… Я должен был отклонить от себя незаслуженное титло и признаться вам, что я не поэт. Теперь поговорим о ваших делах. Я готов вам услужить, в чем только будет возможно. Вы музыкант?
“No, Eccelenza,” replied the Italian; “I am a poor improvisatore.”
— Нет, Eccelenza! — отвечал итальянец, — я бедный импровизатор.
“An improvisatore!” cried Charsky, feeling all the cruelty of his reception. “Why didn’t you say sooner that you were an improvisatore?” And Charsky grasped his hand with a feeling of sincere regret.
— Импровизатор! — вскрикнул Чарский, почувствовав всю жестокость своего обхождения. — Зачем же вы прежде не сказали, что вы импровизатор? — и Чарский сжал ему руку с чувством искреннего раскаяния.
His friendly manner encouraged the Italian. He spoke naïvely of his plans. His exterior was not deceptive. He was in need of money, and he hoped somehow in Russia to improve his domestic circumstances. Charsky listened to him with attention.
Дружеский вид его ободрил итальянца. Он простодушно разговорился о своих предположениях. Наружность его не была обманчива; ему деньги были нужны; он надеялся в России кое-как поправить свои домашние обстоятельства. Чарский выслушал его со вниманием.
“I hope,” said he to the poor artist, “that you will have success; society here has never heard an improvisatore. Curiosity will be awakened. It is true that the Italian language is not in use among us; you will not be understood, but that will be no great misfortune; the chief thing is that you should be in the fashion.”
— Я надеюсь, — сказал он бедному художнику, — что вы будете иметь успех: здешнее общество никогда еще не слыхало импровизатора. Любопытство будет возбуждено; правда, итальянский язык у нас не в употреблении, вас не поймут; но это не беда; главное — чтоб вы были в моде.
“But if nobody among you understands Italian,” said the improvisatore, becoming thoughtful, “who will come to hear me?”
— Но если у вас никто не понимает итальянского языка, — сказал, призадумавшись, импровизатор, — кто ж поедет меня слушать?
“Have no fear about that—they will come: some out of curiosity, others to pass away the evening somehow or other, others to show that they understand Italian. I repeat, it is only necessary that you should be in the fashion, and you will be in the fashion—I give you my hand upon it.”
— Поедут — не опасайтесь: иные из любопытства, другие, чтоб провести вечер как-нибудь, третьи, чтоб показать, что понимают итальянский язык; повторяю, надобно только, чтоб вы были в моде; а вы уж будете в моде, вот вам моя рука.
Charsky dismissed the improvisatore very cordially, after having taken his address, and the same evening he set to work to do what he could for him.
Чарский ласково расстался с импровизатором, взяв себе его адрес, и в тот же вечер он поехал за него хлопотать.