---
title: "Eugene Onegin · Евгений Онегин"
author: "Alexander Pushkin"
translator: "Henry Spalding"
title_ru: "Евгений Онегин"
author_ru: "Александр Пушкин"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
url: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/
cite: "Alexander Pushkin, tr. Henry Spalding, Eugene Onegin · Евгений Онегин. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/"
---

# Eugene Onegin · Евгений Онегин

*Alexander Pushkin, tr. Henry Spalding*

Russian: Евгений Онегин, Александр Пушкин

A bored Petersburg dandy, a provincial girl who writes him a letter, a duel with a friend: Pushkin’s novel in verse, stanza beside stanza.

## Contents

1. [Dedication · Посвящение](https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/1.md)
2. [Chapter One · Глава первая](https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/2.md)
3. [Chapter Two · Глава вторая](https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/3.md)
4. [Chapter Three · Глава третья](https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/4.md)
5. [Chapter Four · Глава четвертая](https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/5.md)
6. [Chapter Five · Глава пятая](https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/6.md)
7. [Chapter Six · Глава шестая](https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/7.md)
8. [Chapter Seven · Глава седьмая](https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/8.md)
9. [Chapter Eight · Глава восьмая](https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/9.md)
10. [Fragments of Onegin’s Journey · Отрывки из путешествия Онегина](https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/10.md)
11. [Chapter Ten · Глава десятая](https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/11.md)

## 1. Dedication · Посвящение

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/1/#p-N

[¶0] > Russian: Pétri de vanité il avait encore plus de cette espèce d’orgueil qui fait avouer avec la même indifférence les bonnes comme les mauvaises actions, suite d’un sentiment de supériorité, peut-être imaginaire.
Tiré d’une lettre particulière

[¶1] > Russian: Не мысля гордый свет забавить,
Вниманье дружбы возлюбя,
Хотел бы я тебе представить
Залог достойнее тебя,
Достойнее души прекрасной,
Святой исполненной мечты,
Поэзии живой и ясной,
Высоких дум и простоты;
Но так и быть — рукой пристрастной
Прими собранье пестрых глав,
Полусмешных, полупечальных,
Простонародных, идеальных,
Небрежный плод моих забав,
Бессониц, легких вдохновений,
Незрелых и увядших лет,
Ума холодных наблюдений
И сердца горестных замет.

## 2. Chapter One · Глава первая

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/2/#p-N

[¶0] ‘The Spleen’
‘He rushes at life and exhausts the passions.’
Prince Viazemski

> Russian: И жить торопится и чувствовать спешит.
Кн. Вяземский

[¶1] I
“My uncle’s goodness is extreme,
If seriously he hath disease;
He hath acquired the world’s esteem
And nothing more important sees;
A paragon of virtue he!
But what a nuisance it will be,
Chained to his bedside night and day
Without a chance to slip away.
Ye need dissimulation base
A dying man with art to soothe,
Beneath his head the pillow smooth,
And physic bring with mournful face,
To sigh and meditate alone:
When will the devil take his own!”

> Russian: I.
«Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог;
Его пример другим наука;
Но, Боже мой, какая скука
С больным сидеть и день и ночь,
Не отходя ни шагу прочь!
Какое низкое коварство
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарство,
Вздыхать и думать про себя:
Когда же чёрт возьмет тебя!»

[¶2] II
Thus mused a madcap young, who drove
Through clouds of dust at postal pace,
By the decree of Mighty Jove,
Inheritor of all his race.
Friends of Liudmila and Ruslan,
Let me present ye to the man,
Who without more prevarication
The hero is of my narration!
Onéguine, O my gentle readers,
Was born beside the Neva, where
It may be ye were born, or there
Have shone as one of fashion’s leaders.
I also wandered there of old,
But cannot stand the northern cold.

> Russian: II.
Так думал молодой повеса,
Летя в пыли на почтовых,
Всевышней волею Зевеса
Наследник всех своих родных.
Друзья Людмилы и Руслана!
С героем моего романа
Без предисловий сей же час
Позвольте познакомить вас:
Онегин, добрый мой приятель,
Родился на брегах Невы,
Где, может быть, родились вы
Или блистали, мой читатель!
Там некогда гулял и я:
Но вреден север для меня.

[¶3] III
Having performed his service truly,
Deep into debt his father ran;
Three balls a year he gave ye duly,
At last became a ruined man.
But Eugene was by fate preserved,
For first “madame” his wants observed,
And then “monsieur” supplied her place;
The boy was wild but full of grace.
“Monsieur l’Abbé” a starving Gaul,
Fearing his pupil to annoy,
Instructed jestingly the boy,
Morality taught scarce at all;
Gently for pranks he would reprove
And in the Summer Garden rove.

> Russian: III.
Служив отлично, благородно,
Долгами жил его отец,
Давал три бала ежегодно
И промотался наконец.
Судьба Евгения хранила:
Сперва Madame за ним ходила,
Потом Monsieur её сменил.
Ребёнок был резов, но мил.
Monsieur l’Abbé, француз убогой,
Чтоб не измучилось дитя,
Учил его всему шутя,
Не докучал моралью строгой,
Слегка за шалости бранил
И в Летний сад гулять водил.

[¶4] IV
When youth’s rebellious hour drew near
And my Eugene the path must trace—
The path of hope and tender fear—
Monsieur clean out of doors they chase.
Lo! my Onéguine free as air,
Cropped in the latest style his hair,
Dressed like a London dandy he
The giddy world at last shall see.
He wrote and spoke, so all allowed,
In the French language perfectly,
Danced the mazurka gracefully,
Without the least constraint he bowed.
What more’s required? The world replies,
He is a charming youth and wise.

> Russian: IV.
Когда же юности мятежной
Пришла Евгению пора,
Пора надежд и грусти нежной,
Monsieur прогнали со двора.
Вот мой Онегин на свободе;
Острижен по последней моде;
Как dandy лондонский одет —
И наконец увидел свет.
Он по-французски совершенно
Мог изъясняться и писал;
Легко мазурку танцевал
И кланялся непринужденно;
Чего ж вам больше? Свет решил,
Что он умён и очень мил.

[¶5] V
We all of us of education
A something somehow have obtained,
Thus, praised be God! a reputation
With us is easily attained.
Onéguine was—so many deemed
[Unerring critics self-esteemed],
Pedantic although scholar like,
In truth he had the happy trick
Without constraint in conversation
Of touching lightly every theme.
Silent, oracular ye’d see him
Amid a serious disputation,
Then suddenly discharge a joke
The ladies’ laughter to provoke.

> Russian: V.
Мы все учились понемногу,
Чему-нибудь и как-нибудь;
Так воспитаньем, слава Богу,
У нас немудрено блеснуть.
Онегин был, по мненью многих
(Судей решительных и строгих),
Учёный малый, но педант.
Имел он счастливый талант
Без принужденья в разговоре
Коснуться до всего слегка,
С учёным видом знатока
Хранить молчанье в важном споре
И возбуждать улыбку дам
Огнём нежданных эпиграмм.

[¶6] VI
Latin is just now not in vogue,
But if the truth I must relate,
Onéguine knew enough, the rogue
A mild quotation to translate,
A little Juvenal to spout,
With “vale” finish off a note;
Two verses he could recollect
Of the Æneid, but incorrect.
In history he took no pleasure,
The dusty chronicles of earth
For him were but of little worth,
Yet still of anecdotes a treasure
Within his memory there lay,
From Romulus unto our day.

> Russian: VI.
Латынь из моды вышла ныне:
Так, если правду вам сказать,
Он знал довольно по-латыне,
Чтоб эпиграфы разбирать,
Потолковать об Ювенале,
В конце письма поставить vale,
Да помнил, хоть не без греха,
Из Энеиды два стиха.
Он рыться не имел охоты
В хронологической пыли
Бытописания земли;
Но дней минувших анекдоты,
От Ромула до наших дней,
Хранил он в памяти своей.

[¶7] VII
For empty sound the rascal swore he
Existence would not make a curse,
Knew not an iamb from a choree,
Although we read him heaps of verse.
Homer, Theocritus, he jeered,
But Adam Smith to read appeared,
And at economy was great;
That is, he could elucidate
How empires store of wealth unfold,
How flourish, why and wherefore less
If the raw product they possess
The medium is required of gold.
The father scarcely understands
His son and mortgages his lands.

> Russian: VII.
Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живёт, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Отец понять его не мог
И земли отдавал в залог.

[¶8] VIII
But upon all that Eugene knew
I have no leisure here to dwell,
But say he was a genius who
In one thing really did excel.
It occupied him from a boy,
A labour, torment, yet a joy,
It whiled his idle hours away
And wholly occupied his day—
The amatory science warm,
Which Ovid once immortalized,
For which the poet agonized
Laid down his life of sun and storm
On the steppes of Moldavia lone,
Far from his Italy—his own.

> Russian: VIII.
Всего, что знал ещё Евгений,
Пересказать мне недосуг;
Но в чём он истинный был гений,
Что знал он твёрже всех наук,
Что было для него измлада
И труд, и мука, и отрада,
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, —
Была наука страсти нежной,
Которую воспел Назон,
За что страдальцем кончил он
Свой век блестящий и мятежной
В Молдавии, в глуши степей,
Вдали Италии своей.

[¶9] > Russian: IX.
..................
..................
..................

[¶10] IX
How soon he learnt deception’s art,
Hope to conceal and jealousy,
False confidence or doubt to impart,
Sombre or glad in turn to be,
Haughty appear, subservient,
Obsequious or indifferent!
What languor would his silence show,
How full of fire his speech would glow!
How artless was the note which spoke
Of love again, and yet again;
How deftly could he transport feign!
How bright and tender was his look,
Modest yet daring! And a tear
Would at the proper time appear.

> Russian: X.
Как рано мог он лицемерить,
Таить надежду, ревновать,
Разуверять, заставить верить,
Казаться мрачным, изнывать,
Являться гордым и послушным,
Внимательным иль равнодушным!
Как томно был он молчалив,
Как пламенно красноречив,
В сердечных письмах как небрежен!
Одним дыша, одно любя,
Как он умел забыть себя!
Как взор его был быстр и нежен,
Стыдлив и дерзок, а порой
Блистал послушною слезой!

[¶11] X
How well he played the greenhorn’s part
To cheat the inexperienced fair,
Sometimes by pleasing flattery’s art,
Sometimes by ready-made despair;
The feeble moment would espy
Of tender years the modesty
Conquer by passion and address,
Await the long-delayed caress.
Avowal then ’twas time to pray,
Attentive to the heart’s first beating,
Follow up love—a secret meeting
Arrange without the least delay—
Then, then—well, in some solitude
Lessons to give he understood!

> Russian: XI.
Как он умел казаться новым,
Шутя невинность изумлять,
Пугать отчаяньем готовым,
Приятной лестью забавлять,
Ловить минуту умиленья,
Невинных лет предубежденья
Умом и страстью побеждать,
Невольной ласки ожидать,
Молить и требовать признанья,
Подслушать сердца первый звук,
Преследовать любовь — и вдруг
Добиться тайного свиданья,
И после ей наедине
Давать уроки в тишине!

[¶12] XI
How soon he learnt to titillate
The heart of the inveterate flirt!
Desirous to annihilate
His own antagonists expert,
How bitterly he would malign,
With many a snare their pathway line!
But ye, O happy husbands, ye
With him were friends eternally:
The crafty spouse caressed him, who
By Faublas in his youth was schooled,
And the suspicious veteran old,
The pompous, swaggering cuckold too,
Who floats contentedly through life,
Proud of his dinners and his wife!

> Russian: XII.
Как рано мог уж он тревожить
Сердца кокеток записных!
Когда ж хотелось уничтожить
Ему соперников своих,
Как он язвительно злословил!
Какие сети им готовил!
Но вы, блаженные мужья,
С ним оставались вы друзья:
Его ласкал супруг лукавый,
Фобласа давний ученик,
И недоверчивый старик,
И рогоносец величавый,
Всегда довольный сам собой,
Своим обедом и женой.

[¶13] > Russian: XIII. XIV.
..................
..................
..................
..................

[¶14] XII
One morn whilst yet in bed he lay,
His valet brings him letters three.
What, invitations? The same day
As many entertainments be!
A ball here, there a children’s treat,
Whither shall my rapscallion flit?
Whither shall he go first? He’ll see,
Perchance he will to all the three.
Meantime in matutinal dress
And hat surnamed a “Bolivar”
He hies unto the “Boulevard,”
To loiter there in idleness
Until the sleepless Bréguet chime
Announcing to him dinner-time.

> Russian: XV.
Бывало, он еще в постеле:
К нему записочки несут.
Что? Приглашенья? В самом деле,
Три дома на вечер зовут:
Там будет бал, там детский праздник.
Куда ж поскачет мой проказник?
С кого начнет он? Всё равно:
Везде поспеть немудрено.
Покамест в утреннем уборе,
Надев широкий боливар,
Онегин едет на бульвар
И там гуляет на просторе,
Пока недремлющий брегет
Не прозвонит ему обед.

[¶15] XIII
’Tis dark. He seats him in a sleigh,
“Drive on!” the cheerful cry goes forth,
His furs are powdered on the way
By the fine silver of the north.
He bends his course to Talon’s, where
He knows Kaverine will repair.
He enters. High the cork arose
And Comet champagne foaming flows.
Before him red roast beef is seen
And truffles, dear to youthful eyes,
Flanked by immortal Strasbourg pies,
The choicest flowers of French cuisine,
And Limburg cheese alive and old
Is seen next pine-apples of gold.

> Russian: XVI.
Уж тёмно: в санки он садится.
«Поди! поди!» — раздался крик;
Морозной пылью серебрится
Его бобровый воротник.
К Talonпомчался: он уверен,
Что там уж ждет его ***.
Вошел: и пробка в потолок,
Вина кометы брызнул ток,
Пред ним Rost-beef окровавленный,
И трюфли — роскошь юных лет,
Французской кухни лучший цвет, —
И Стразбурга пирог нетленный
Меж сыром Лимбургским живым
И ананасом золотым.

[¶16] XIV
Still thirst fresh draughts of wine compels
To cool the cutlets’ seething grease,
When the sonorous Bréguet tells
Of the commencement of the piece.
A critic of the stage malicious,
A slave of actresses capricious,
Onéguine was a citizen
Of the domains of the side-scene.
To the theatre he repairs
Where each young critic ready stands,
Capers applauds with clap of hands,
With hisses Cleopatra scares,
Moina recalls for this alone
That all may hear his voice’s tone.

> Russian: XVII.
Ещё бокалов жажда просит
Залить горячий жир котлет;
Но звон брегета им доносит,
Что новый начался балет.
Театра злой законодатель,
Непостоянный обожатель
Очаровательных актрис,
Почетный гражданин кулис,
Онегин полетел к театру,
Где каждый, критикой дыша,
Готов охлопать Entrechat,
Обшикать Федру, Клеопатру,
Моину вызвать для того,
Чтоб только слышали его.

[¶17] XV
Thou fairy-land! Where formerly
Shone pungent Satire’s dauntless king,
Von Wisine, friend of liberty,
And Kniajnine, apt at copying.
The young Simeonova too there
With Ozeroff was wont to share
Applause, the people’s donative.
There our Katènine did revive
Corneille’s majestic genius,
Sarcastic Shakhovskoi brought out
His comedies, a noisy rout,
There Didelot became glorious,
There, there, beneath the side-scene’s shade
The drama of my youth was played.

> Russian: XVIII.
Волшебный край! Там в стары годы,
Сатиры смелой властелин,
Блистал Фонвизин, друг свободы,
И переимчивый Княжнин;
Там Озеров невольны дани
Народных слез, рукоплесканий
С младой Семеновой делил;
Там наш Катенин воскресил
Корнеля гений величавой;
Там вывел колкий Шаховской
Своих комедий шумный рой;
Там и Дидло венчался славой:
Там, там, под сению кулис,
Младые дни мои неслись.

[¶18] XVI
My goddesses, where are your shades?
Do ye not hear my mournful sighs?
Are ye replaced by other maids
Who cannot conjure former joys?
Shall I your chorus hear anew,
Russia’s Terpsichore review
Again in her ethereal dance?
Or will my melancholy glance
On the dull stage find all things changed,
The disenchanted glass direct
Where I can no more recollect?—
A careless looker-on estranged
In silence shall I sit and yawn
And dream of life’s delightful dawn?

> Russian: XIX.
Мои богини! Что вы? Где вы?
Внемлите мой печальный глас:
Все те же ль вы? Другие ль девы,
Сменив, не заменили вас?
Услышу ль вновь я ваши хоры?
Узрю ли русской Терпсихоры
Душой исполненный полет?
Иль взор унылый не найдет
Знакомых лиц на сцене скучной,
И, устремив на чуждый свет
Разочарованный лорнет,
Веселья зритель равнодушной,
Безмолвно буду я зевать
И о былом воспоминать?

[¶19] XVII
The house is crammed. A thousand lamps
On pit, stalls, boxes, brightly blaze,
Impatiently the gallery stamps,
The curtain now they slowly raise.
Obedient to the magic strings,
Brilliant, ethereal, there springs
Forth from the crowd of nymphs surrounding
Istomina(*) the nimbly-bounding;
With one foot resting on its tip
Slow circling round its fellow swings
And now she skips and now she springs
Like down from Aeolus’s lip,
Now her lithe form she arches o’er
And beats with rapid foot the floor.
[Note: Istomina—A celebrated Circassian dancer of the day, with
whom the poet in his extreme youth imagined himself in love.]

> Russian: XX.
Театр уж полон; ложи блещут;
Партер и кресла, всё кипит;
В райке нетерпеливо плещут,
И, взвившись, занавес шумит.
Блистательна, полувоздушна,
Смычку волшебному послушна,
Толпою нимф окружена,
Стоит Истомина; она,
Одной ногой касаясь пола,
Другою медленно кружит,
И вдруг прыжок, и вдруг летит,
Летит, как пух от уст Эола;
То стан совьет, то разовьет,
И быстрой ножкой ножку бьет.

[¶20] XVIII
Shouts of applause! Onéguine passes
Between the stalls, along the toes;
Seated, a curious look with glasses
On unknown female forms he throws.
Free scope he yields unto his glance,
Reviews both dress and countenance,
With all dissatisfaction shows.
To male acquaintances he bows,
And finally he deigns let fall
Upon the stage his weary glance.
He yawns, averts his countenance,
Exclaiming, “We must change ’em all!
I long by ballets have been bored,
Now Didelot scarce can be endured!”

> Russian: XXI.
Всё хлопает. Онегин входит:
Идет меж кресел по ногам,
Двойной лорнет, скосясь, наводит
На ложи незнакомых дам;
Все ярусы окинул взором,
Всё видел: лицами, убором
Ужасно недоволен он;
С мужчинами со всех сторон
Раскланялся, потом на сцену
В большом рассеяньи взглянул,
Отворотился, и зевнул,
И молвил: «всех пора на смену;
Балеты долго я терпел,
Но и Дидло мне надоел».

[¶21] XIX
Snakes, satyrs, loves with many a shout
Across the stage still madly sweep,
Whilst the tired serving-men without
Wrapped in their sheepskins soundly sleep.
Still the loud stamping doth not cease,
Still they blow noses, cough, and sneeze,
Still everywhere, without, within,
The lamps illuminating shine;
The steed benumbed still pawing stands
And of the irksome harness tires,
And still the coachmen round the fires
Abuse their masters, rub their hands:
But Eugene long hath left the press
To array himself in evening dress.

> Russian: XXII.
Еще амуры, черти, змеи
На сцене скачут и шумят,
Еще усталые лакеи
На шубах у подъезда спят;
Еще не перестали топать,
Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать;
Еще снаружи и внутри
Везде блистают фонари;
Еще, прозябнув, бьются кони,
Наскуча упряжью своей,
И кучера, вокруг огней,
Бранят господ и бьют в ладони:
А уж Онегин вышел вон;
Домой одеться едет он.

[¶22] XX
Faithfully shall I now depict,
Portray the solitary den
Wherein the child of fashion strict
Dressed him, undressed, and dressed again?
All that industrial London brings
For tallow, wood and other things
Across the Baltic’s salt sea waves,
All which caprice and affluence craves,
All which in Paris eager taste,
Choosing a profitable trade,
For our amusement ever made
And ease and fashionable waste,—
Adorned the apartment of Eugene,
Philosopher just turned eighteen.

> Russian: XXIII.
Изображу ль в картине верной
Уединенный кабинет,
Где мод воспитанник примерной
Одет, раздет и вновь одет?
Всё, чем для прихоти обильной
Торгует Лондон щепетильной
И по Балтическим волнам
За лес и сало возит нам,
Всё, что в Париже вкус голодной,
Полезный промысел избрав,
Изобретает для забав,
Для роскоши, для неги модной, —
Всё украшало кабинет
Философа в осьмнадцать лет.

[¶23] XXI
China and bronze the tables weight,
Amber on pipes from Stamboul glows,
And, joy of souls effeminate,
Phials of crystal scents enclose.
Combs of all sizes, files of steel,
Scissors both straight and curved as well,
Of thirty different sorts, lo! brushes
Both for the nails and for the tushes.
Rousseau, I would remark in passing,
Could not conceive how serious Grimm
Dared calmly cleanse his nails ’fore him,
Eloquent raver all-surpassing,—
The friend of liberty and laws
In this case quite mistaken was.

> Russian: XXIV.
Янтарь на трубках Цареграда,
Фарфор и бронза на столе,
И, чувств изнеженных отрада,
Духи в граненом хрустале;
Гребенки, пилочки стальные,
Прямые ножницы, кривые,
И щетки тридцати родов —
И для ногтей, и для зубов.
Руссо (замечу мимоходом)
Не мог понять, как важный Грим
Смел чистить ногти перед ним,
Красноречивым сумасбродом:
Защитник вольности и прав
В сем случае совсем неправ.

[¶24] XXII
The most industrious man alive
May yet be studious of his nails;
What boots it with the age to strive?
Custom the despot soon prevails.
A new Kaverine Eugene mine,
Dreading the world’s remarks malign,
Was that which we are wont to call
A fop, in dress pedantical.
Three mortal hours per diem he
Would loiter by the looking-glass,
And from his dressing-room would pass
Like Venus when, capriciously,
The goddess would a masquerade
Attend in male attire arrayed.

> Russian: XXV.
Быть можно дельным человеком
И думать о красе ногтей:
К чему бесплодно спорить с веком?
Обычай деспот меж людей.
Второй ***, мой Евгений,
Боясь ревнивых осуждений,
В своей одежде был педант
И то, что мы назвали франт.
Он три часа, по крайней мере,
Пред зеркалами проводил
И из уборной выходил
Подобный ветреной Венере,
Когда, надев мужской наряд,
Богиня едет в маскарад.

[¶25] XXIII
On this artistical retreat
Having once fixed your interest,
I might to connoisseurs repeat
The style in which my hero dressed;
Though I confess I hardly dare
Describe in detail the affair,
Since words like pantaloons, vest, coat,
To Russ indigenous are not;
And also that my feeble verse—
Pardon I ask for such a sin—
With words of foreign origin
Too much I’m given to intersperse,
Though to the Academy I come
And oft its Dictionary thumb.

> Russian: XXVI.
В последнем вкусе туалетом
Заняв ваш любопытный взгляд,
Я мог бы пред ученым светом
Здесь описать его наряд;
Конечно б это было смело,
Описывать мое же дело:
Но панталоны, фрак, жилет,
Всех этих слов на русском нет,
А вижу я, винюсь пред вами,
Что уж и так мой бедный слог
Пестреть гораздо меньше б мог
Иноплеменными словами,
Хоть и заглядывал я встарь
В Академический Словарь.

[¶26] XXIV
But such is not my project now,
So let us to the ball-room haste,
Whither at headlong speed doth go
Eugene in hackney carriage placed.
Past darkened windows and long streets
Of slumbering citizens he fleets,
Till carriage lamps, a double row,
Cast a gay lustre on the snow,
Which shines with iridescent hues.
He nears a spacious mansion’s gate,
By many a lamp illuminate,
And through the lofty windows views
Profiles of lovely dames he knows
And also fashionable beaux.

> Russian: XXVII.
У нас теперь не то в предмете:
Мы лучше поспешим на бал,
Куда стремглав в ямской карете
Уж мой Онегин поскакал.
Перед померкшими домами
Вдоль сонной улицы рядами
Двойные фонари карет
Веселый изливают свет
И радуги на снег наводят;
Усеян плошками кругом,
Блестит великолепный дом;
По цельным окнам тени ходят,
Мелькают профили голов
И дам, и модных чудаков.

[¶27] XXV
Our hero stops and doth alight,
Flies past the porter to the stair,
But, ere he mounts the marble flight,
With hurried hand smooths down his hair.
He enters: in the hall a crowd,
No more the music thunders loud,
Some a mazurka occupies,
Crushing and a confusing noise;
Spurs of the Cavalier Guard clash,
The feet of graceful ladies fly,
And following them ye might espy
Full many a glance like lightning flash,
And by the fiddle’s rushing sound
The voice of jealousy is drowned.

> Russian: XXVIII.
Вот наш герой подъехал к сеням;
Швейцара мимо, он стрелой
Взлетел по мраморным ступеням,
Расправил волоса рукой,
Вошел. Полна народу зала;
Музыка уж греметь устала;
Толпа мазуркой занята;
Кругом и шум, и теснота;
Бренчат кавалергарда шпоры;
Летают ножки милых дам;
По их пленительным следам
Летают пламенные взоры,
И ревом скрыпок заглушен
Ревнивый шепот модных жен.

[¶28] XXVI
In my young days of wild delight
On balls I madly used to dote,
Fond declarations they invite
Or the delivery of a note.
So hearken, every worthy spouse,
I would your vigilance arouse,
Attentive be unto my rhymes
And due precautions take betimes.
Ye mothers also, caution use,
Upon your daughters keep an eye,
Employ your glasses constantly,
For otherwise—God only knows!
I lift a warning voice because
I long have ceased to offend the laws.

> Russian: XXIX.
Во дни веселий и желаний
Я был от балов без ума:
Верней нет места для признаний
И для вручения письма.
О вы, почтенные супруги!
Вам предложу свои услуги;
Прошу мою заметить речь:
Я вас хочу предостеречь.
Вы также, маменьки, построже
За дочерьми смотрите вслед:
Держите прямо свой лорнет!
Не то… не то избави, Боже!
Я это потому пишу,
Что уж давно я не грешу.

[¶29] XXVII
Alas! life’s hours which swiftly fly
I’ve wasted in amusements vain,
But were it not immoral I
Should dearly like a dance again.
I love its furious delight,
The crowd and merriment and light,
The ladies, their fantastic dress,
Also their feet—yet ne’ertheless
Scarcely in Russia can ye find
Three pairs of handsome female feet;
Ah! I still struggle to forget
A pair; though desolate my mind,
Their memory lingers still and seems
To agitate me in my dreams.

> Russian: XXX.
Увы, на разные забавы
Я много жизни погубил!
Но если б не страдали нравы,
Я балы б до сих пор любил.
Люблю я бешеную младость,
И тесноту, и блеск, и радость,
И дам обдуманный наряд;
Люблю их ножки: только вряд
Найдете вы в России целой
Три пары стройных женских ног.
Ах, долго я забыть не мог
Две ножки!.. Грустный, охладелой,
Я всё их помню, и во сне
Они тревожат сердце мне.

[¶30] XXVIII
When, where, and in what desert land,
Madman, wilt thou from memory raze
Those feet? Alas! on what far strand
Do ye of spring the blossoms graze?
Lapped in your Eastern luxury,
No trace ye left in passing by
Upon the dreary northern snows,
But better loved the soft repose
Of splendid carpets richly wrought.
I once forgot for your sweet cause
The thirst for fame and man’s applause,
My country and an exile’s lot;
My joy in youth was fleeting e’en
As your light footprints on the green.

> Russian: XXXI.
Когда ж, и где, в какой пустыне,
Безумец, их забудешь ты?
Ах, ножки, ножки! Где вы ныне?
Где мнете вешние цветы?
Взлелеяны в восточной неге,
На северном, печальном снеге
Вы не оставили следов:
Любили мягких вы ковров
Роскошное прикосновенье.
Давно ль для вас я забывал
И жажду славы, и похвал,
И край отцев, и заточенье?
Исчезло счастье юных лет —
Как на лугах ваш легкий след.

[¶31] XXIX
Diana’s bosom, Flora’s cheeks,
Are admirable, my dear friend,
But yet Terpsichore bespeaks
Charms more enduring in the end.
For promises her feet reveal
Of untold gain she must conceal,
Their privileged allurements fire
A hidden train of wild desire.
I love them, O my dear Elvine,
Beneath the table-cloth of white,
In winter on the fender bright,
In springtime on the meadows green,
Upon the ball-room’s glassy floor
Or by the ocean’s rocky shore.

> Russian: XXXII.
Дианы грудь, ланиты Флоры
Прелестны, милые друзья!
Однако ножка Терпсихоры
Прелестней чем-то для меня.
Она, пророчествуя взгляду
Неоцененную награду,
Влечет условною красой
Желаний своевольный рой.
Люблю ее, мой друг Эльвина,
Под длинной скатертью столов,
Весной на мураве лугов,
Зимой на чугуне камина,
На зеркальном паркете зал,
У моря на граните скал.

[¶32] XXX
Beside the stormy sea one day
I envied sore the billows tall,
Which rushed in eager dense array
Enamoured at her feet to fall.
How like the billow I desired
To kiss the feet which I admired!
No, never in the early blaze
Of fiery youth’s untutored days
So ardently did I desire
A young Armida’s lips to press,
Her cheek of rosy loveliness
Or bosom full of languid fire,—
A gust of passion never tore
My spirit with such pangs before.

> Russian: XXXIII.
Я помню море пред грозою:
Как я завидовал волнам,
Бегущим бурной чередою
С любовью лечь к ее ногам!
Как я желал тогда с волнами
Коснуться милых ног устами!
Нет, никогда средь пылких дней
Кипящей младости моей
Я не желал с таким мученьем
Лобзать уста младых Армид,
Иль розы пламенных ланит,
Иль перси, полные томленьем;
Нет, никогда порыв страстей
Так не терзал души моей!

[¶33] XXXI
Another time, so willed it Fate,
Immersed in secret thought I stand
And grasp a stirrup fortunate—
Her foot was in my other hand.
Again imagination blazed,
The contact of the foot I raised
Rekindled in my withered heart
The fires of passion and its smart—
Away! and cease to ring their praise
For ever with thy tattling lyre,
The proud ones are not worth the fire
Of passion they so often raise.
The words and looks of charmers sweet
Are oft deceptive—like their feet.

> Russian: XXXIV.
Мне памятно другое время:
В заветных иногда мечтах
Держу я счастливое стремя
И ножку чувствую в руках;
Опять кипит воображенье,
Опять ее прикосновенье
Зажгло в увядшем сердце кровь,
Опять тоска, опять любовь…
Но полно прославлять надменных
Болтливой лирою своей:
Они не стоят ни страстей,
Ни песен, ими вдохновенных:
Слова и взор волшебниц сих
Обманчивы, как ножки их.

[¶34] XXXII
Where is Onéguine? Half asleep,
Straight from the ball to bed he goes,
Whilst Petersburg from slumber deep
The drum already doth arouse.
The shopman and the pedlar rise
And to the Bourse the cabman plies;
The Okhtenka with pitcher speeds,
Crunching the morning snow she treads;
Morning awakes with joyous sound;
The shutters open; to the skies
In column blue the smoke doth rise;
The German baker looks around
His shop, a night-cap on his head,
And pauses oft to serve out bread.

> Russian: XXXV.
Что ж мой Онегин? Полусонный
В постелю с бала едет он:
А Петербург неугомонный
Уж барабаном пробужден.
Встает купец, идет разносчик,
На биржу тянется извозчик,
С кувшином охтенка спешит,
Под ней снег утренний хрустит.
Проснулся утра шум приятный,
Открыты ставни, трубный дым
Столбом восходит голубым,
И хлебник, немец аккуратный,
В бумажном колпаке, не раз
Уж отворял свой васисдас.

[¶35] XXXIII
But turning morning into night,
Tired by the ball’s incessant noise,
The votary of vain delight
Sleep in the shadowy couch enjoys,
Late in the afternoon to rise,
When the same life before him lies
Till morn—life uniform but gay,
To-morrow just like yesterday.
But was our friend Eugene content,
Free, in the blossom of his spring,
Amidst successes flattering
And pleasure’s daily blandishment,
Or vainly ’mid luxurious fare
Was he in health and void of care?—

> Russian: XXXVI.
Но, шумом бала утомленной
И утро в полночь обратя,
Спокойно спит в тени блаженной
Забав и роскоши дитя.
Проснется за полдень, и снова
До утра жизнь его готова,
Однообразна и пестра,
И завтра то же, что вчера.
Но был ли счастлив мой Евгений,
Свободный, в цвете лучших лет,
Среди блистательных побед,
Среди вседневных наслаждений?
Вотще ли был он средь пиров
Неосторожен и здоров?

[¶36] XXXIV
Even so! His passions soon abated,
Hateful the hollow world became,
Nor long his mind was agitated
By love’s inevitable flame.
For treachery had done its worst;
Friendship and friends he likewise curst,
Because he could not gourmandise
Daily beefsteaks and Strasbourg pies
And irrigate them with champagne;
Nor slander viciously could spread
Whene’er he had an aching head;
And, though a plucky scatterbrain,
He finally lost all delight
In bullets, sabres, and in fight.

> Russian: XXXVII.
Нет: рано чувства в нем остыли;
Ему наскучил света шум;
Красавицы не долго были
Предмет его привычных дум:
Измены утомить успели;
Друзья и дружба надоели,
Затем, что не всегда же мог
Beef-steaks и стразбургский пирог
Шампанской обливать бутылкой
И сыпать острые слова,
Когда болела голова;
И хоть он был повеса пылкой,
Но разлюбил он наконец
И брань, и саблю, и свинец.

[¶37] XXXV
His malady, whose cause I ween
It now to investigate is time,
Was nothing but the British spleen
Transported to our Russian clime.
It gradually possessed his mind;
Though, God be praised! he ne’er designed
To slay himself with blade or ball,
Indifferent he became to all,
And like Childe Harold gloomily
He to the festival repairs,
Nor boston nor the world’s affairs
Nor tender glance nor amorous sigh
Impressed him in the least degree,—
Callous to all he seemed to be.

> Russian: XXXVIII.
Недуг, которого причину
Давно бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину,
Короче: русская хандра
Им овладела понемногу;
Он застрелиться, слава Богу,
Попробовать не захотел,
Но к жизни вовсе охладел.
Как Child-Harold, угрюмый, томный
В гостиных появлялся он;
Ни сплетни света, ни бостон,
Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,
Ничто не трогало его,
Не замечал он ничего.

[¶38] > Russian: XXXIX. XL. XLI.
..................
..................
..................

[¶39] XXXVI
Ye miracles of courtly grace,
He left _you_ first, and I must own
The manners of the highest class
Have latterly vexatious grown;
And though perchance a lady may
Discourse of Bentham or of Say,
Yet as a rule their talk I call
Harmless, but quite nonsensical.
Then they’re so innocent of vice,
So full of piety, correct,
So prudent, and so circumspect
Stately, devoid of prejudice,
So inaccessible to men,
Their looks alone produce the spleen.

> Russian: XLII.
Причудницы большого света!
Всех прежде вас оставил он.
И правда то, что в наши лета
Довольно скучен высший тон.
Хоть, может быть, иная дама
Толкует Сея и Бентама;
Но вообще их разговор
Несносный, хоть невинный вздор.
К тому ж они так непорочны,
Так величавы, так умны,
Так благочестия полны,
Так осмотрительны, так точны,
Так неприступны для мужчин,
Что вид их уж рождает сплин.

[¶40] XXXVII
And you, my youthful damsels fair,
Whom latterly one often meets
Urging your droshkies swift as air
Along Saint Petersburg’s paved streets,
From you too Eugene took to flight,
Abandoning insane delight,
And isolated from all men,
Yawning betook him to a pen.
He thought to write, but labour long
Inspired him with disgust and so
Nought from his pen did ever flow,
And thus he never fell among
That vicious set whom I don’t blame—
Because a member I became.

> Russian: XLIII.
И вы, красотки молодые,
Которых позднею порой
Уносят дрожки удалые
По петербургской мостовой,
И вас покинул мой Евгений.
Отступник бурных наслаждений,
Онегин дома заперся,
Зевая, за перо взялся,
Хотел писать — но труд упорный
Ему был тошен; ничего
Не вышло из пера его,
И не попал он в цех задорный
Людей, о коих не сужу,
Затем, что к ним принадлежу.

[¶41] XXXVIII
Once more to idleness consigned,
He felt the laudable desire
From mere vacuity of mind
The wit of others to acquire.
A case of books he doth obtain—
He reads at random, reads in vain.
This nonsense, that dishonest seems,
This wicked, that absurd he deems,
All are constrained and fetters bear,
Antiquity no pleasure gave,
The moderns of the ancients rave—
Books he abandoned like the fair,
His book-shelf instantly doth drape
With taffety instead of crape.

> Russian: XLIV.
И снова преданный безделью,
Томясь душевной пустотой,
Уселся он с похвальной целью
Себе присвоить ум чужой;
Отрядом книг уставил полку,
Читал, читал, а всё без толку:
Там скука, там обман и бред;
В том совести, в том смысла нет;
На всех различные вериги;
И устарела старина,
И старым бредит новизна.
Как женщин, он оставил книги,
И полку, с пыльной их семьей,
Задернул траурной тафтой.

[¶42] XXXIX
Having abjured the haunts of men,
Like him renouncing vanity,
His friendship I acquired just then;
His character attracted me.
An innate love of meditation,
Original imagination,
And cool sagacious mind he had:
I was incensed and he was sad.
Both were of passion satiate
And both of dull existence tired,
Extinct the flame which once had fired;
Both were expectant of the hate
With which blind Fortune oft betrays
The very morning of our days.

> Russian: XLV.
Условий света свергнув бремя,
Как он, отстав от суеты,
С ним подружился я в то время.
Мне нравились его черты,
Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлажденный ум.
Я был озлоблен, он угрюм;
Страстей игру мы знали оба:
Томила жизнь обоих нас;
В обоих сердца жар погас;
Обоих ожидала злоба
Слепой Фортуны и людей
На самом утре наших дней.

[¶43] XL
He who hath lived and living, thinks,
Must e’en despise his kind at last;
He who hath suffered ofttimes shrinks
From shades of the relentless past.
No fond illusions live to soothe,
But memory like a serpent’s tooth
With late repentance gnaws and stings.
All this in many cases brings
A charm with it in conversation.
Onéguine’s speeches I abhorred
At first, but soon became inured
To the sarcastic observation,
To witticisms and taunts half-vicious
And gloomy epigrams malicious.

> Russian: XLVI.
Кто жил и мыслил, тот не может
В душе не презирать людей;
Кто чувствовал, того тревожит
Призрак невозвратимых дней:
Тому уж нет очарований.
Того змия воспоминаний,
Того раскаянье грызет.
Всё это часто придает
Большую прелесть разговору.
Сперва Онегина язык
Меня смущал; но я привык
К его язвительному спору,
И к шутке, с желчью пополам,
И злости мрачных эпиграмм.

[¶44] XLI
How oft, when on a summer night
Transparent o’er the Neva beamed
The firmament in mellow light,
And when the watery mirror gleamed
No more with pale Diana’s rays,
We called to mind our youthful days—
The days of love and of romance!
Then would we muse as in a trance,
Impressionable for an hour,
And breathe the balmy breath of night;
And like the prisoner’s our delight
Who for the greenwood quits his tower,
As on the rapid wings of thought
The early days of life we sought.

> Russian: XLVII.
Как часто летнею порою,
Когда прозрачно и светло
Ночное небо над Невою,
И вод веселое стекло
Не отражает лик Дианы,
Воспомня прежних лет романы,
Воспомня прежнюю любовь,
Чувствительны, беспечны вновь,
Дыханьем ночи благосклонной
Безмолвно упивались мы!
Как в лес зеленый из тюрьмы
Перенесен колодник сонной,
Так уносились мы мечтой
К началу жизни молодой.

[¶45] XLII
Absorbed in melancholy mood
And o’er the granite coping bent,
Onéguine meditative stood,
E’en as the poet says he leant.
’Tis silent all! Alone the cries
Of the night sentinels arise
And from the Millionaya afar
The sudden rattling of a car.
Lo! on the sleeping river borne,
A boat with splashing oar floats by,
And now we hear delightedly
A jolly song and distant horn;
But sweeter in a midnight dream
Torquato Tasso’s strains I deem.

> Russian: XLVIII.
А. С. Пушкин. Автопортрет с Онегиным на набережной Невы
(1824 год)С душою, полной сожалений,
И опершися на гранит,
Стоял задумчиво Евгений,
Как описал себя Пиит.
Всё было тихо; лишь ночные
Перекликались часовые;
Да дрожек отдаленный стук
С Мильонной раздавался вдруг;
Лишь лодка, веслами махая,
Плыла по дремлющей реке:
И нас пленяли вдалеке
Рожок и песня удалая.
Но слаще, средь ночных забав,
Напев Торкватовых октав!

[¶46] XLIII
Ye billows of blue Hadria’s sea,
O Brenta, once more we shall meet
And, inspiration firing me,
Your magic voices I shall greet,
Whose tones Apollo’s sons inspire,
And after Albion’s proud lyre
Possess my love and sympathy.
The nights of golden Italy
I’ll pass beneath the firmament,
Hid in the gondola’s dark shade,
Alone with my Venetian maid,
Now talkative, now reticent;
From her my lips shall learn the tongue
Of love which whilom Petrarch sung.

> Russian: XLIX.
Адриатические волны,
О, Брента! нет, увижу вас,
И, вдохновенья снова полный,
Услышу ваш волшебный глас!
Он свят для внуков Аполлона;
По гордой лире Альбиона
Он мне знаком, он мне родной.
Ночей Италии златой
Я негой наслажусь на воле,
С венециянкою младой,
То говорливой, то немой,
Плывя в таинственной гондоле, —
С ней обретут уста мои
Язык Петрарки и любви.

[¶47] XLIV
When will my hour of freedom come!
Time, I invoke thee! favouring gales
Awaiting on the shore I roam
And beckon to the passing sails.
Upon the highway of the sea
When shall I wing my passage free
On waves by tempests curdled o’er!
’Tis time to quit this weary shore
So uncongenial to my mind,
To dream upon the sunny strand
Of Africa, ancestral land,
Of dreary Russia left behind,
Wherein I felt love’s fatal dart,
Wherein I buried left my heart.

> Russian: L.
Придет ли час моей свободы?
Пора, пора! — взываю к ней;
Брожу над морем, жду погоды,
Маню ветрила кораблей.
Под ризой бурь, с волнами споря,
По вольному распутью моря
Когда ж начну я вольный бег?
Пора покинуть скучный брег
Мне неприязненной стихии,
И средь полуденных зыбей,
Под небом Африки моей,
Вздыхать о сумрачной России,
Где я страдал, где я любил,
Где сердце я похоронил.

[¶48] XLV
Eugene designed with me to start
And visit many a foreign clime,
But Fortune cast our lots apart
For a protracted space of time.
Just at that time his father died,
And soon Onéguine’s door beside
Of creditors a hungry rout
Their claims and explanations shout.
But Eugene, hating litigation
And with his lot in life content,
To a surrender gave consent,
Seeing in this no deprivation,
Or counting on his uncle’s death
And what the old man might bequeath.

> Russian: LI.
Онегин был готов со мною
Увидеть чуждые страны;
Но скоро были мы судьбою
На долгий срок разведены.
Отец его тогда скончался.
Перед Онегиным собрался
Заимодавцев жадный полк.
У каждого свой ум и толк:
Евгений, тяжбы ненавидя,
Довольный жребием своим,
Наследство предоставил им,
Большой потери в том не видя
Иль предузнав издалека
Кончину дяди старика.

[¶49] XLVI
And in reality one day
The steward sent a note to tell
How sick to death his uncle lay
And wished to say to him farewell.
Having this mournful document
Perused, Eugene in postchaise went
And hastened to his uncle’s side,
But in his heart dissatisfied,
Having for money’s sake alone
Sorrow to counterfeit and wail—
Thus we began our little tale—
But, to his uncle’s mansion flown,
He found him on the table laid,
A due which must to earth be paid.

> Russian: LII.
Вдруг получил он в самом деле
От управителя доклад,
Что дядя при смерти в постеле
И с ним проститься был бы рад.
Прочтя печальное посланье,
Евгений тотчас на свиданье
Стремглав по почте поскакал
И уж заранее зевал,
Приготовляясь, денег ради,
На вздохи, скуку и обман
(И тем я начал мой роман);
Но, прилетев в деревню дяди,
Его нашел уж на столе,
Как дань, готовую земле.

[¶50] XLVII
The courtyard full of serfs he sees,
And from the country all around
Had come both friends and enemies—
Funeral amateurs abound!
The body they consigned to rest,
And then made merry pope and guest,
With serious air then went away
As men who much had done that day.
Lo! my Onéguine rural lord!
Of mines and meadows, woods and lakes,
He now a full possession takes,
He who economy abhorred,
Delighted much his former ways
To vary for a few brief days.

> Russian: LIII.
Нашел он полон двор услуги;
К покойному со всех сторон
Съезжались недруги и други,
Охотники до похорон.
Покойника похоронили.
Попы и гости ели, пили,
И после важно разошлись,
Как будто делом занялись.
Вот наш Онегин сельский житель,
Заводов, вод, лесов, земель
Хозяин полный, а досель
Порядка враг и расточитель,
И очень рад, что прежний путь
Переменил на что-нибудь.

[¶51] XLVIII
For two whole days it seemed a change
To wander through the meadows still,
The cool dark oaken grove to range,
To listen to the rippling rill.
But on the third of grove and mead
He took no more the slightest heed;
They made him feel inclined to doze;
And the conviction soon arose,
Ennui can in the country dwell
Though without palaces and streets,
Cards, balls, routs, poetry or fêtes;
On him spleen mounted sentinel
And like his shadow dogged his life,
Or better,—like a faithful wife.

> Russian: LIV.
Два дня ему казались новы
Уединенные поля,
Прохлада сумрачной дубровы,
Журчанье тихого ручья;
На третий роща, холм и поле
Его не занимали боле,
Потом уж наводили сон;
Потом увидел ясно он,
Что и в деревне скука та же,
Хоть нет ни улиц, ни дворцов,
Ни карт, ни балов, ни стихов.
Хандра ждала его на страже
И бегала за ним она,
Как тень иль верная жена.

[¶52] XLIX
I was for calm existence made,
For rural solitude and dreams,
My lyre sings sweeter in the shade
And more imagination teems.
On innocent delights I dote,
Upon my lake I love to float,
For law I _far niente_ take
And every morning I awake
The child of sloth and liberty.
I slumber much, a little read,
Of fleeting glory take no heed.
In former years thus did not I
In idleness and tranquil joy
The happiest days of life employ?

> Russian: LV.
Я был рожден для жизни мирной,
Для деревенской тишины:
В глуши звучнее голос лирной,
Живее творческие сны.
Досугам посвятясь невинным,
Брожу над озером пустынным,
И far nienteмой закон.
Я каждым утром пробужден
Для сладкой неги и свободы:
Читаю мало, много сплю,
Летучей славы не ловлю.
Не так ли я в былые годы
Провел в бездействии, в тени
Мои счастливейшие дни?

[¶53] L
Love, flowers, the country, idleness
And fields my joys have ever been;
I like the difference to express
Between myself and my Eugene,
Lest the malicious reader or
Some one or other editor
Of keen sarcastic intellect
Herein my portrait should detect,
And impiously should declare,
To sketch myself that I have tried
Like Byron, bard of scorn and pride,
As if impossible it were
To write of any other elf
Than one’s own fascinating self.

> Russian: LVI.
Цветы, любовь, деревня, праздность,
Поля! я предан вам душой.
Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной,
Чтобы насмешливый читатель
Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы,
Сличая здесь мои черты,
Не повторял потом безбожно,
Что намарал я свой портрет,
Как Байрон, гордости поэт, —
Как будто нам уж невозможно
Писать поэмы о другом,
Как только о себе самом?

[¶54] LI
Here I remark all poets are
Love to idealize inclined;
I have dreamed many a vision fair
And the recesses of my mind
Retained the image, though short-lived,
Which afterwards the muse revived.
Thus carelessly I once portrayed
Mine own ideal, the mountain maid,
The captives of the Salguir’s shore.
But now a question in this wise
Oft upon friendly lips doth rise:
Whom doth thy plaintive Muse adore?
To whom amongst the jealous throng
Of maids dost thou inscribe thy song?

> Russian: LVII.
Замечу кстати: все поэты —
Любви мечтательной друзья.
Бывало, милые предметы
Мне снились, и душа моя
Их образ тайный сохранила;
Их после Муза оживила:
Так я, беспечен, воспевал
И деву гор, мой идеал,
И пленниц берегов Салгира.
Теперь от вас, мои друзья,
Вопрос нередко слышу я:
«О ком твоя вздыхает лира?
Кому, в толпе ревнивых дев,
Ты посвятил ее напев?

[¶55] LII
Whose glance reflecting inspiration
With tenderness hath recognized
Thy meditative incantation—
Whom hath thy strain immortalized?
None, be my witness Heaven above!
The malady of hopeless love
I have endured without respite.
Happy who thereto can unite
Poetic transport. They impart
A double force unto their song
Who following Petrarch move along
And ease the tortures of the heart—
Perchance they laurels also cull—
But I, in love, was mute and dull.

> Russian: LVIII.
Чей взор, волнуя вдохновенье,
Умильной лаской наградил
Твое задумчивое пенье?
Кого твой стих боготворил?» —
И, други, никого, ей-богу!
Любви безумную тревогу
Я безотрадно испытал.
Блажен, кто с нею сочетал
Горячку рифм: он тем удвоил
Поэзии священный бред,
Петрарке шествуя вослед,
А муки сердца успокоил,
Поймал и славу между тем;
Но я, любя, был глуп и нем.

[¶56] LIII
The Muse appeared, when love passed by
And my dark soul to light was brought;
Free, I renewed the idolatry
Of harmony enshrining thought.
I write, and anguish flies away,
Nor doth my absent pen portray
Around my stanzas incomplete
Young ladies’ faces and their feet.
Extinguished ashes do not blaze—
I mourn, but tears I cannot shed—
Soon, of the tempest which hath fled
Time will the ravages efface—
When that time comes, a poem I’ll strive
To write in cantos twenty-five.

> Russian: LIX.
Прошла любовь, явилась Муза,
И прояснился темный ум.
Свободен, вновь ищу союза
Волшебных звуков, чувств и дум;
Пишу, и сердце не тоскует;
Перо, забывшись, не рисует,
Близ неоконченных стихов,
Ни женских ножек, ни голов;
Погасший пепел уж не вспыхнет,
Я всё грущу; но слез уж нет,
И скоро, скоро бури след
В душе моей совсем утихнет:
Тогда-то я начну писать
Поэму, песен в двадцать пять.

[¶57] LIV
I’ve thought well o’er the general plan,
The hero’s name too in advance,
Meantime I’ll finish whilst I can
Canto the First of this romance.
I’ve scanned it with a jealous eye,
Discovered much absurdity,
But will not modify a tittle—
I owe the censorship a little.
For journalistic deglutition
I yield the fruit of work severe.
Go, on the Neva’s bank appear,
My very latest composition!
Enjoy the meed which Fame bestows—
Misunderstanding, words and blows.

> Russian: LX.
Я думал уж о форме плана,
И как героя назову.
Покамест моего романа
Я кончил первую главу;
Пересмотрел всё это строго:
Противоречий очень много,
Но их исправить не хочу.
Ценсуре долг свой заплачу,
И журналистам на съеденье
Плоды трудов моих отдам:
Иди же к невским берегам,
Новорожденное творенье!
И заслужи мне славы дань —
Кривые толки, шум и брань.

## 3. Chapter Two · Глава вторая

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/3/#p-N

[¶0] The Poet
“O Rus!”—Horace

> Russian: O rus!
Hor.
О Русь!

[¶1] I
The village wherein yawned Eugene
Was a delightful little spot,
There friends of pure delight had been
Grateful to Heaven for their lot.
The lonely mansion-house to screen
From gales a hill behind was seen;
Before it ran a stream. Behold!
Afar, where clothed in green and gold
Meadows and cornfields are displayed,
Villages in the distance show
And herds of oxen wandering low;
Whilst nearer, sunk in deeper shade,
A thick immense neglected grove
Extended—haunt which Dryads love.

> Russian: I.
Деревня, где скучал Евгений,
Была прелестный уголок;
Там друг невинных наслаждений
Благословить бы Небо мог.
Господский дом, уединенный,
Горой от ветров огражденный,
Стоял над речкою; вдали
Пред ним пестрели и цвели
Луга и нивы золотые.
Мелькали сёла здесь и там,
Стада бродили по лугам,
И сени расширял густые
Огромный, запущенный сад,
Приют задумчивых Дриад.

[¶2] II
’Twas built, the venerable pile,
As lordly mansions ought to be,
In solid, unpretentious style,
The style of wise antiquity.
Lofty the chambers one and all,
Silk tapestry upon the wall,
Imperial portraits hang around
And stoves of various shapes abound.
All this I know is out of date,
I cannot tell the reason why,
But Eugene, incontestably,
The matter did not agitate,
Because he yawned at the bare view
Of drawing-rooms or old or new.

> Russian: II.
Почтенный замок был построен,
Как замки строиться должны:
Отменно прочен и спокоен
Во вкусе умной старины.
Везде высокие покои,
В гостиной штофные обои,
Портреты дедов на стенах,
И печи в пестрых изразцах.
Всё это ныне обветшало,
Не знаю, право, почему;
Да, впрочем, другу моему
В том нужды было очень мало,
Затем что он равно зевал
Средь модных и старинных зал.

[¶3] III
He took the room wherein the old
Man—forty years long in this wise—
His housekeeper was wont to scold,
Look through the window and kill flies.
’Twas plain—an oaken floor ye scan,
Two cupboards, table, soft divan,
And not a speck of dirt descried.
Onéguine oped the cupboards wide.
In one he doth accounts behold,
Here bottles stand in close array,
There jars of cider block the way,
An almanac but eight years old.
His uncle, busy man indeed,
No other book had time to read.

> Russian: III.
Он в том покое поселился,
Где деревенский старожил
Лет сорок с ключницей бранился,
В окно смотрел и мух давил.
Всё было просто: пол дубовый,
Два шкафа, стол, диван пуховый,
Нигде ни пятнышка чернил.
Онегин шкафы отворил:
В одном нашел тетрадь расхода,
В другом наливок целый строй,
Кувшины с яблочной водой
И календарь осьмого года;
Старик, имея много дел,
В иные книги не глядел.

[¶4] IV
Alone amid possessions great,
Eugene at first began to dream,
If but to lighten Time’s dull rate,
Of many an economic scheme;
This anchorite amid his waste
The ancient _barshtchina_ replaced
By an _obrok’s_ indulgent rate:
The peasant blessed his happy fate.
But this a heinous crime appeared
Unto his neighbour, man of thrift,
Who secretly denounced the gift,
And many another slily sneered;
And all with one accord agreed,
He was a dangerous fool indeed.

> Russian: IV.
Один среди своих владений,
Чтоб только время проводить,
Сперва задумал наш Евгений
Порядок новый учредить.
В своей глуши мудрец пустынный,
Ярем он барщины старинной
Оброком легким заменил;
Мужик судьбу благословил.
Зато в углу своем надулся,
Увидя в этом страшный вред,
Его расчетливый сосед.
Другой лукаво улыбнулся,
И в голос все решили так,
Что он опаснейший чудак.

[¶5] V
All visited him at first, of course;
But since to the backdoor they led
Most usually a Cossack horse
Upon the Don’s broad pastures bred
If they but heard domestic loads
Come rumbling up the neighbouring roads,
Most by this circumstance offended
All overtures of friendship ended.
“Oh! what a fool our neighbour is!
He’s a freemason, so we think.
Alone he doth his claret drink,
A lady’s hand doth never kiss.
’Tis _yes! no!_ never _madam! sir!_”
This was his social character.

> Russian: V.
Сначала все к нему езжали,
Но так как с заднего крыльца
Обыкновенно подавали
Ему донского жеребца,
Лишь только вдоль большой дороги
Заслышит их домашни дроги, —
Поступком оскорбясь таким,
Все дружбу прекратили с ним.
«Сосед наш неуч, сумасбродит,
Он фармасон; он пьет одно
Стаканом красное вино;
Он дамам к ручке не подходит;
Всё да да нет, не скажет да-с
Иль нет-с». Таков был общий глас.

[¶6] VI
Into the district then to boot
A new proprietor arrived,
From whose analysis minute
The neighbourhood fresh sport derived.
Vladimir Lenski was his name,
From Gottingen inspired he came,
A worshipper of Kant, a bard,
A young and handsome galliard.
He brought from mystic Germany
The fruits of learning and combined
A fiery and eccentric mind,
Idolatry of liberty,
A wild enthusiastic tongue,
Black curls which to his shoulders hung.

> Russian: VI.
В свою деревню в ту же пору
Помещик новый прискакал
И столь же строгому разбору
В соседстве повод подавал.
По имени Владимир Ленский,
С душою прямо геттингенской,
Красавец, в полном цвете лет,
Поклонник Канта и поэт.
Он из Германии туманной
Привез учености плоды:
Вольнолюбивые мечты,
Дух пылкий и довольно странный,
Всегда восторженную речь
И кудри черные до плеч.

[¶7] VII
The pervert world with icy chill
Had not yet withered his young breast.
His heart reciprocated still
When Friendship smiled or Love caressed.
He was a dear delightful fool—
A nursling yet for Hope to school.
The riot of the world and glare
Still sovereigns of his spirit were,
And by a sweet delusion he
Would soothe the doubtings of his soul,
He deemed of human life the goal
To be a charming mystery:
He racked his brains to find its clue
And marvels deemed he thus should view.

> Russian: VII.
От хладного разврата света
Еще увянуть не успев,
Его душа была согрета
Приветом друга, лаской дев.
Он сердцем милый был невежда;
Его лелеяла надежда,
И мира новый блеск и шум
Еще пленяли юный ум.
Он забавлял мечтою сладкой
Сомненья сердца своего.
Цель жизни нашей для него
Была заманчивой загадкой;
Над ней он голову ломал
И чудеса подозревал.

[¶8] VIII
This he believed: a kindred spirit
Impelled to union with his own
Lay languishing both day and night—
Waiting his coming—his alone!
He deemed his friends but longed to make
Great sacrifices for his sake!
That a friend’s arm in every case
Felled a calumniator base!
That chosen heroes consecrate,
Friends of the sons of every land,
Exist—that their immortal band
Shall surely, be it soon or late,
Pour on this orb a dazzling light
And bless mankind with full delight.

> Russian: VIII.
Он верил, что душа родная
Соединиться с ним должна;
Что, безотрадно изнывая,
Его вседневно ждет она;
Он верил, что друзья готовы
За честь его принять оковы
И что не дрогнет их рука
Разбить сосуд клеветника:
Что есть избранные судьбою
...............
...............
...............
...............
...............
...............

[¶9] IX
Compassion now or wrath inspires
And now philanthropy his soul,
And now his youthful heart desires
The path which leads to glory’s goal.
His harp beneath that sky had rung
Where sometime Goethe, Schiller sung,
And at the altar of their fame
He kindled his poetic flame.
But from the Muses’ loftiest height
The gifted songster never swerved,
But proudly in his song preserved
An ever transcendental flight;
His transports were quite maidenly,
Charming with grave simplicity.

> Russian: IX.
Негодованье, сожаленье,
Ко благу чистая любовь
И славы сладкое мученье
В нем рано волновали кровь.
Он с лирой странствовал на свете;
Под небом Шиллера и Гете
Их поэтическим огнем
Душа воспламенилась в нем.
И Муз возвышенных искусства,
Счастливец, он не постыдил;
Он в песнях гордо сохранил
Всегда возвышенные чувства,
Порывы девственной мечты
И прелесть важной простоты.

[¶10] X
He sang of love—to love a slave.
His ditties were as pure and bright
As thoughts which gentle maidens have,
As a babe’s slumber, or the light
Of the moon in the tranquil skies,
Goddess of lovers’ tender sighs.
He sang of separation grim,
Of what not, and of distant dim,
Of roses to romancers dear;
To foreign lands he would allude,
Where long time he in solitude
Had let fall many a bitter tear:
He sang of life’s fresh colours stained
Before he eighteen years attained.

> Russian: X.
Он пел любовь, любви послушный,
И песнь его была ясна,
Как мысли девы простодушной,
Как сон младенца, как луна
В пустынях неба безмятежных,
Богиня тайн и вздохов нежных.
Он пел разлуку и печаль,
И нечто, и туманну даль,
И романтические розы;
Он пел те дальные страны,
Где долго в лоно тишины
Лились его живые слезы;
Он пел поблеклый жизни цвет
Без малого в осьмнадцать лет.

[¶11] XI
Since Eugene in that solitude
Gifts such as these alone could prize,
A scant attendance Lenski showed
At neighbouring hospitalities.
He shunned those parties boisterous;
The conversation tedious
About the crop of hay, the wine,
The kennel or a kindred line,
Was certainly not erudite
Nor sparkled with poetic fire,
Nor wit, nor did the same inspire
A sense of social delight,
But still more stupid did appear
The gossip of their ladies fair.

> Russian: XI.
В пустыне, где один Евгений
Мог оценить его дары,
Господ соседственных селений
Ему не нравились пиры;
Бежал он их беседы шумной.
Их разговор благоразумной
О сенокосе, о вине,
О псарне, о своей родне,
Конечно, не блистал ни чувством,
Ни поэтическим огнем,
Ни остротою, ни умом,
Ни общежития искусством;
Но разговор их милых жен
Гораздо меньше был умен.

[¶12] XII
Handsome and rich, the neighbourhood
Lenski as a good match received,—
Such is the country custom good;
All mothers their sweet girls believed
Suitable for this semi-Russian.
He enters: rapidly discussion
Shifts, tacks about, until they prate
The sorrows of a single state.
Perchance where Dunia pours out tea
The young proprietor we find;
To Dunia then they whisper: Mind!
And a guitar produced we see,
And Heavens! warbled forth we hear:
_Come to my golden palace, dear_!

> Russian: XII.
Богат, хорош собою, Ленский
Везде был принят как жених:
Таков обычай деревенский;
Все дочек прочили своих
За полурусского соседа;
Взойдет ли он — тотчас беседа
Заводит слово стороной
О скуке жизни холостой;
Зовут соседа к самовару,
А Дуня разливает чай,
Ей шепчут: «Дуня, примечай!»
Потом приносят и гитару:
И запищит она (Бог мой!):
Приди в чертог ко мне златой!..

[¶13] XIII
But Lenski, having no desire
Vows matrimonial to break,
With our Onéguine doth aspire
Acquaintance instantly to make.
They met. Earth, water, prose and verse,
Or ice and flame, are not diverse
If they were similar in aught.
At first such contradictions wrought
Mutual repulsion and ennui,
But grown familiar side by side
On horseback every day they ride—
Inseparable soon they be.
Thus oft—this I myself confess—
Men become friends from idleness.

> Russian: XIII.
Но Ленский, не имев, конечно,
Охоты узы брака несть,
С Онегиным желал сердечно
Знакомство покороче свесть.
Они сошлись: волна и камень,
Стихи и проза, лед и пламень
Не столь различны меж собой.
Сперва взаимной разнотой
Они друг другу были скучны;
Потом понравились; потом
Съезжались каждый день верхом,
И скоро стали неразлучны.
Так люди — первый каюсь я —
От делать нечего — друзья.

[¶14] XIV
But even thus not now-a-days!
In spite of common sense we’re wont
As cyphers others to appraise,
Ourselves as unities to count;
And like Napoleons each of us
A million bipeds reckons thus
One instrument for his own use—
Feeling is silly, dangerous.
Eugene, more tolerant than this
(Though certainly mankind he knew
And usually despised it too),
Exceptionless as no rule is,
A few of different temper deemed,
Feeling in others much esteemed.

> Russian: XIV.
Но дружбы нет и той меж нами;
Все предрассудки истребя,
Мы почитаем всех нулями,
А единицами — себя;
Мы все глядим в Наполеоны;
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно;
Нам чувство дико и смешно.
Сноснее многих был Евгений;
Хоть он людей, конечно, знал
И вообще их презирал;
Но правил нет без исключений:
Иных он очень отличал
И вчуже чувство уважал.

[¶15] XV
With smiling face he Lenski hears;
The poet’s fervid conversation
And judgment which unsteady veers
And eye which gleams with inspiration—
All this was novel to Eugene.
The cold reply with gloomy mien
He oft upon his lips would curb,
Thinking: ’tis foolish to disturb
This evanescent boyish bliss.
Time without me will lessons give,
So meantime let him joyous live
And deem the world perfection is!
Forgive the fever youth inspires,
And youthful madness, youthful fires.

> Russian: XV.
Он слушал Ленского с улыбкой:
Поэта пылкий разговор,
И ум, еще в сужденьях зыбкой,
И вечно вдохновенный взор —
Онегину всё было ново;
Он охладительное слово
В устах старался удержать
И думал: глупо мне мешать
Его минутному блаженству;
И без меня пора придет;
Пускай покамест он живет
Да верит мира совершенству;
Простим горячке юных лет
И юный жар, и юный бред.

[¶16] XVI
The gulf between them was so vast,
Debate commanded ample food—
The laws of generations past,
The fruits of science, evil, good,
The prejudices all men have,
The fatal secrets of the grave,
And life and fate in turn selected
Were to analysis subjected.
The fervid poet would recite,
Carried away by ecstasy,
Fragments of northern poetry,
Whilst Eugene condescending quite,
Though scarcely following what was said,
Attentive listened to the lad.

> Russian: XVI.
Меж ними всё рождало споры
И к размышлению влекло:
Племен минувших договоры,
Плоды наук, добро и зло,
И предрассудки вековые,
И гроба тайны роковые,
Судьба и жизнь в свою чреду,
Всё подвергалось их суду.
Поэт в жару своих суждений
Читал, забывшись, между тем
Отрывки северных поэм;
И снисходительный Евгений,
Хоть их не много понимал,
Прилежно юноше внимал.

[¶17] XVII
But more the passions occupy
The converse of our hermits twain,
And, heaving a regretful sigh,
An exile from their troublous reign,
Eugene would speak regarding these.
Thrice happy who their agonies
Hath suffered but indifferent grown,
Still happier he who ne’er hath known!
By absence who hath chilled his love,
His hate by slander, and who spends
Existence without wife or friends,
Whom jealous transport cannot move,
And who the rent-roll of his race
Ne’er trusted to the treacherous ace.

> Russian: XVII.
Но чаще занимали страсти
Умы пустынников моих.
Ушед от их мятежной власти,
Онегин говорил об них
С невольным вздохом сожаленья.
Блажен, кто ведал их волненья
И наконец от них отстал;
Блаженней тот, кто их не знал,
Кто охлаждал любовь разлукой,
Вражду злословием; порой
Зевал с друзьями и женой,
Ревнивой не тревожась мукой,
И дедов верный капитал
Коварной двойке не вверял!

[¶18] XVIII
When, wise at length, we seek repose
Beneath the flag of Quietude,
When Passion’s fire no longer glows
And when her violence reviewed—
Each gust of temper, silly word,
Seems so unnatural and absurd:
Reduced with effort unto sense,
We hear with interest intense
The accents wild of other’s woes,
They stir the heart as heretofore.
So ancient warriors, battles o’er,
A curious interest disclose
In yarns of youthful troopers gay,
Lost in the hamlet far away.

> Russian: XVIII.
Когда прибегнем мы под знамя
Благоразумной тишины,
Когда страстей угаснет пламя
И нам становятся смешны
Их своевольство иль порывы
И запоздалые отзывы, —
Смиренные не без труда,
Мы любим слушать иногда
Страстей чужих язык мятежный,
И нам он сердце шевелит;
Так точно старый инвалид
Охотно клонит слух прилежный
Рассказам юных усачей,
Забытый в хижине своей.

[¶19] XIX
And in addition youth is flame
And cannot anything conceal,
Is ever ready to proclaim
The love, hate, sorrow, joy, we feel.
Deeming himself a veteran scarred
In love’s campaigns Onéguine heard
With quite a lachrymose expression
The youthful poet’s fond confession.
He with an innocence extreme
His inner consciousness laid bare,
And Eugene soon discovered there
The story of his young love’s dream,
Where plentifully feelings flow
Which we experienced long ago.

> Russian: XIX.
Зато и пламенная младость
Не может ничего скрывать:
Вражду, любовь, печаль и радость
Она готова разболтать.
В любви считаясь инвалидом,
Онегин слушал с важным видом,
Как, сердца исповедь любя,
Поэт высказывал себя;
Свою доверчивую совесть
Он простодушно обнажал.
Евгений без труда узнал
Его любви младую повесть,
Обильный чувствами рассказ
Давно не новыми для нас.

[¶20] XX
Alas! he loved as in our times
Men love no more, as only the
Mad spirit of the man who rhymes
Is still condemned in love to be;
One image occupied his mind,
Constant affection intertwined
And an habitual sense of pain;
And distance interposed in vain,
Nor years of separation all
Nor homage which the Muse demands
Nor beauties of far distant lands
Nor study, banquet, rout nor ball
His constant soul could ever tire,
Which glowed with virginal desire.

> Russian: XX.
Ах, он любил, как в наши лета
Уже не любят; как одна
Безумная душа поэта
Еще любить осуждена:
Всегда, везде одно мечтанье,
Одно привычное желанье,
Одна привычная печаль!
Ни охлаждающая даль,
Ни долгие лета разлуки,
Ни музам данные часы,
Ни чужеземные красы,
Ни шум веселий, ни науки
Души не изменили в нем,
Согретой девственным огнем.

[¶21] XXI
When but a boy he Olga loved
Unknown as yet the aching heart,
He witnessed tenderly and moved
Her girlish gaiety and sport.
Beneath the sheltering oak tree’s shade
He with his little maiden played,
Whilst the fond parents, friends thro’ life,
Dreamed in the future man and wife.
And full of innocent delight,
As in a thicket’s humble shade,
Beneath her parents’ eyes the maid
Grew like a lily pure and white,
Unseen in thick and tangled grass
By bee and butterfly which pass.

> Russian: XXI.
Чуть отрок, Ольгою плененный,
Сердечных мук еще не знав,
Он был свидетель умиленный
Ее младенческих забав;
В тени хранительной дубравы
Он разделял ее забавы,
И детям прочили венцы
Друзья-соседи, их отцы.
В глуши, под сению смиренной,
Невинной прелести полна,
В глазах родителей, она
Цвела как ландыш потаенный,
Не знаемый в траве глухой
Ни мотыльками, ни пчелой.

[¶22] XXII
’Twas she who first within his breast
Poetic transport did infuse,
And thoughts of Olga first impressed
A mournful temper on his Muse.
Farewell! thou golden days of love!
’Twas then he loved the tangled grove
And solitude and calm delight,
The moon, the stars, and shining night—
The moon, the lamp of heaven above,
To whom we used to consecrate
A promenade in twilight late
With tears which secret sufferers love—
But now in her effulgence pale
A substitute for lamps we hail!

> Russian: XXII.
Она поэту подарила
Младых восторгов первый сон,
И мысль об ней одушевила
Его цевницы первый стон.
Простите, игры золотые!
Он рощи полюбил густые,
Уединенье, тишину,
И ночь, и звезды, и луну —
Луну, небесную лампаду,
Которой посвящали мы
Прогулки средь вечерней тмы,
И слезы, тайных мук отраду…
Но нынче видим только в ней
Замену тусклых фонарей.

[¶23] XXIII
Obedient she had ever been
And modest, cheerful as the morn,
As a poetic life serene,
Sweet as the kiss of lovers sworn.
Her eyes were of cerulean blue,
Her locks were of a golden hue,
Her movements, voice and figure slight,
All about Olga—to a light
Romance of love I pray refer,
You’ll find her portrait there, I vouch;
I formerly admired her much
But finally grew bored by her.
But with her elder sister I
Must now my stanzas occupy.

> Russian: XXIII.
Всегда скромна, всегда послушна,
Всегда как утро весела,
Как жизнь поэта простодушна,
Как поцелуй любви мила,
Глаза как небо голубые,
Улыбка, локоны льняные,
Движенья, голос, легкий стан,
Всё в Ольге… но любой роман
Возьмите и найдете верно
Ее портрет: он очень мил;
Я прежде сам его любил,
Но надоел он мне безмерно.
Позвольте мне, читатель мой,
Заняться старшею сестрой.

[¶24] XXIV
Tattiana was her appellation.
We are the first who such a name
In pages of a love narration
With such a perversity proclaim.
But wherefore not?—’Tis pleasant, nice,
Euphonious, though I know a spice
It carries of antiquity
And of the attic. Honestly,
We must admit but little taste
Doth in us or our names appear
(I speak not of our poems here),
And education runs to waste,
Endowing us from out her store
With affectation,—nothing more.

> Russian: XXIV.
Ее сестра звалась Татьяна…
Впервые именем таким
Страницы нежные романа
Мы своевольно освятим.
И что ж? оно приятно, звучно,
Но с ним, я знаю, неразлучно
Воспоминанье старины
Иль девичьей. Мы все должны
Признаться, вкуса очень мало
У нас и в наших именах
(Не говорим уж о стихах);
Нам просвещенье не пристало
И нам досталось от него
Жеманство — больше ничего.

[¶25] XXV
And so Tattiana was her name,
Nor by her sister’s brilliancy
Nor by her beauty she became
The cynosure of every eye.
Shy, silent did the maid appear
As in the timid forest deer,
Even beneath her parents’ roof
Stood as estranged from all aloof,
Nearest and dearest knew not how
To fawn upon and love express;
A child devoid of childishness
To romp and play she ne’er would go:
Oft staring through the window pane
Would she in silence long remain.

> Russian: XXV.
Итак, она звалась Татьяной.
Ни красотой сестры своей,
Ни свежестью ее румяной
Не привлекла б она очей.
Дика, печальна, молчалива,
Как лань лесная боязлива,
Она в семье своей родной
Казалась девочкой чужой.
Она ласкаться не умела
К отцу, ни к матери своей;
Дитя сама, в толпе детей
Играть и прыгать не хотела
И часто, целый день одна,
Сидела молча у окна.

[¶26] XXVI
Contemplativeness, her delight,
E’en from her cradle’s earliest dream,
Adorned with many a vision bright
Of rural life the sluggish stream;
Ne’er touched her fingers indolent
The needle nor, o’er framework bent,
Would she the canvas tight enrich
With gay design and silken stitch.
Desire to rule ye may observe
When the obedient doll in sport
An infant maiden doth exhort
Polite demeanour to preserve,
Gravely repeating to another
Recent instructions of its mother.

> Russian: XXVI.
Задумчивость, ее подруга
От самых колыбельных дней,
Теченье сельского досуга
Мечтами украшала ей.
Ее изнеженные пальцы
Не знали игл; склонясь на пяльцы,
Узором шелковым она
Не оживляла полотна.
Охоты властвовать примета:
С послушной куклою, дитя
Приготовляется шутя
К приличию, закону света,
И важно повторяет ей
Уроки маменьки своей.

[¶27] XXVII
But Tania ne’er displayed a passion
For dolls, e’en from her earliest years,
And gossip of the town and fashion
She ne’er repeated unto hers.
Strange unto her each childish game,
But when the winter season came
And dark and drear the evenings were,
Terrible tales she loved to hear.
And when for Olga nurse arrayed
In the broad meadow a gay rout,
All the young people round about,
At prisoner’s base she never played.
Their noisy laugh her soul annoyed,
Their giddy sports she ne’er enjoyed.

> Russian: XXVII.
Но куклы, даже в эти годы,
Татьяна в руки не брала;
Про вести города, про моды
Беседы с нею не вела.
И были детские проказы
Ей чужды; страшные рассказы
Зимою, в темноте ночей,
Пленяли больше сердце ей.
Когда же няня собирала
Для Ольги, на широкий луг,
Всех маленьких ее подруг,
Она в горелки не играла,
Ей скучен был и звонкий смех,
И шум их ветреных утех.

[¶28] XXVIII
She loved upon the balcony
To anticipate the break of day,
When on the pallid eastern sky
The starry beacons fade away,
The horizon luminous doth grow,
Morning’s forerunners, breezes blow
And gradually day unfolds.
In winter, when Night longer holds
A hemisphere beneath her sway,
Longer the East inert reclines
Beneath the moon which dimly shines,
And calmly sleeps the hours away,
At the same hour she oped her eyes
And would by candlelight arise.

> Russian: XXVIII.
Она любила на балконе
Предупреждать зари восход,
Когда на бледном небосклоне
Звезд исчезает хоровод,
И тихо край земли светлеет,
И вестник утра, ветер веет,
И всходит постепенно день.
Зимой, когда ночная тень
Полмиром доле обладает,
И доле в праздной тишине,
При отуманенной луне,
Восток ленивый почивает,
В привычный час пробуждена,
Вставала при свечах она.

[¶29] XXIX
Romances pleased her from the first,
Her all in all did constitute;
In love adventures she was versed,
Rousseau and Richardson to boot.
Not a bad fellow was her father
Though superannuated rather;
In books he saw nought to condemn
But, as he never opened them,
Viewed them with not a little scorn,
And gave himself but little pain
His daughter’s book to ascertain
Which ’neath her pillow lay till morn.
His wife was also mad upon
The works of Mr. Richardson.

> Russian: XXIX.
Ей рано нравились романы;
Они ей заменяли всё;
Она влюбилася в обманы
И Ричардсона и Руссо.
Отец ее был добрый малый,
В прошедшем веке запоздалый;
Но в книгах не видал вреда;
Он, не читая никогда,
Их почитал пустой игрушкой
И не заботился о том,
Какой у дочки тайный том
Дремал до утра под подушкой.
Жена ж его была сама
От Ричардсона без ума.

[¶30] XXX
She was thus fond of Richardson
Not that she had his works perused,
Or that adoring Grandison
That rascal Lovelace she abused;
But that Princess Pauline of old,
Her Moscow cousin, often told
The tale of these romantic men;
Her husband was a bridegroom then,
And she despite herself would waste
Sighs on another than her lord
Whose qualities appeared to afford
More satisfaction to her taste.
Her Grandison was in the Guard,
A noted fop who gambled hard.

> Russian: XXX.
Она любила Ричардсона
Не потому, чтобы прочла,
Не потому, чтоб Грандисона
Она Ловласу предпочла;
Но в старину княжна Алина,
Ее московская кузина,
Твердила часто ей об них.
В то время был еще жених
Ее супруг; но по неволе;
Она вздыхала по другом,
Который сердцем и умом
Ей нравился гораздо боле;
Сей Грандисон был славный франт,
Игрок и гвардии сержант.

[¶31] XXXI
Like his, her dress was always nice,
The height of fashion, fitting tight,
But contrary to her advice
The girl in marriage they unite.
Then, her distraction to allay,
The bridegroom sage without delay
Removed her to his country seat,
Where God alone knows whom she met.
She struggled hard at first thus pent,
Night separated from her spouse,
Then became busy with the house,
First reconciled and then content;
Habit was given us in distress
By Heaven in lieu of happiness.

> Russian: XXXI.
Как он, она была одета,
Всегда по моде и к лицу.
Но, не спросясь ее совета,
Девицу повезли к венцу,
И чтоб ее рассеять горе,
Разумный муж уехал вскоре
В свою деревню, где она,
Бог знает кем окружена,
Рвалась и плакала сначала,
С супругом чуть не развелась;
Потом хозяйством занялась,
Привыкла и довольна стала.
Привычка свыше нам дана:
Замена счастию она.

[¶32] XXXII
Habit alleviates the grief
Inseparable from our lot;
This great discovery relief
And consolation soon begot.
And then she soon ’twixt work and leisure
Found out the secret how at pleasure
To dominate her worthy lord,
And harmony was soon restored.
The workpeople she superintended,
Mushrooms for winter salted down,
Kept the accounts, shaved many a crown,(*)
The bath on Saturdays attended,
When angry beat her maids, I grieve,
And all without her husband’s leave.
[Note: The serfs destined for military service used to have
a portion of their heads shaved as a distinctive mark.]

> Russian: XXXII.
Привычка усладила горе,
Неотразимое ничем;
Открытие большое вскоре
Ее утешило совсем.
Она меж делом и досугом
Открыла тайну, как супругом
Единовластно управлять,
И всё тогда пошло на стать.
Она езжала по работам,
Солила на зиму грибы,
Вела расходы, брила лбы,
Ходила в баню по субботам,
Служанок била осердясь —
Всё это мужа не спросясь.

[¶33] XXXIII
In her friends’ albums, time had been,
With blood instead of ink she scrawled,
Baptized Prascovia Pauline,
And in her conversation drawled.
She wore her corset tightly bound,
The Russian N with nasal sound
She would pronounce _à la Française_;
But soon she altered all her ways,
Corset and album and Pauline,
Her sentimental verses all,
She soon forgot, began to call
Akulka who was once Celine,
And had with waddling in the end
Her caps and night-dresses to mend.

> Russian: XXXIII.
Бывало, писывала кровью
Она в альбомы нежных дев,
Звала Полиною Прасковью
И говорила нараспев;
Корсет носила очень узкий,
И русский Н как N французский
Произносить умела в нос;
Но скоро всё перевелось:
Корсет, альбом, княжну Алину,
Стишков чувствительных тетрадь
Она забыла — стала звать
Акулькой прежнюю Селину
И обновила наконец
На вате шлафор и чепец.

[¶34] XXXIV
As for her spouse he loved her dearly,
In her affairs ne’er interfered,
Entrusted all to her sincerely,
In dressing-gown at meals appeared.
Existence calmly sped along,
And oft at eventide a throng
Of friends unceremonious would
Assemble from the neighbourhood:
They growl a bit—they scandalise—
They crack a feeble joke and smile—
Thus the time passes and meanwhile
Olga the tea must supervise—
’Tis time for supper, now for bed,
And soon the friendly troop hath fled.

> Russian: XXXIV.
Но муж любил ее сердечно,
В ее затеи не входил,
Во всем ей веровал беспечно,
А сам в халате ел и пил.
Покойно жизнь его катилась;
Под вечер иногда сходилась
Соседей добрая семья,
Нецеремонные друзья,
И потужить, и позлословить,
И посмеяться кой о чем.
Проходит время; между тем
Прикажут Ольге чай готовить;
Там ужин, там и спать пора,
И гости едут со двора.

[¶35] XXXV
They in a peaceful life preserved
Customs by ages sanctified,
Strictly the Carnival observed,
Ate Russian pancakes at Shrovetide,
Twice in the year to fast were bound,
Of whirligigs were very fond,
Of Christmas carols, song and dance;
When people with long countenance
On Trinity Sunday yawned at prayer,
Three tears they dropt with humble mein
Upon a bunch of lovage green;
_Kvass_ needful was to them as air;
On guests their servants used to wait
By rank as settled by the State.

> Russian: XXXV.
Они хранили в жизни мирной
Привычки милой старины;
У них на масленице жирной
Водились русские блины
...............
...............
...............
...............
...............
...............
...............
Им квас как воздух был потребен,
И за столом у них гостям
Носили блюда по чинам.

[¶36] XXXVI
Thus age approached, the common doom,
And death before the husband wide
Opened the portals of the tomb
And a new diadem supplied.
Just before dinner-time he slept,
By neighbouring families bewept,
By children and by faithful wife
With deeper woe than others’ grief.
He was an honest gentleman,
And where at last his bones repose
The epitaph on marble shows:
_Demetrius Larine, sinful man,
Servant of God and brigadier,
Enjoyeth peaceful slumber here_.

> Russian: XXXVI.
И так они старели оба.
И отворились наконец
Перед супругом двери гроба,
И новый он приял венец.
Он умер в час перед обедом,
Оплаканный своим соседом,
Детьми и верною женой,
Чистосердечней чем иной.
Он был простой и добрый барин,
И там, где прах его лежит,
Надгробный памятник гласит:
Смиренный грешник, Дмитрий Ларин,
Господний раб и бригадир
Под камнем сим вкушает мир.

[¶37] XXXVII
To his Penates now returned,
Vladimir Lenski visited
His neighbour’s lowly tomb and mourned
Above the ashes of the dead.
There long time sad at heart he stayed:
“Poor Yorick,” mournfully he said,
“How often in thine arms I lay;
How with thy medal I would play,
The Medal Otchakoff conferred!
To me he would his Olga give,
Would whisper: shall I so long live?”—
And by a genuine sorrow stirred,
Lenski his pencil-case took out
And an elegiac poem wrote.

> Russian: XXXVII.
Своим пенатам возвращенный,
Владимир Ленский посетил
Соседа памятник смиренный,
И вздох он пеплу посвятил;
И долго сердцу грустно было.
«Poor Yorick! — молвил он уныло, —
Он на руках меня держал.
Как часто в детстве я играл
Его Очаковской медалью!
Он Ольгу прочил за меня,
Он говорил: дождусь ли дня?..»
И, полный искренней печалью,
Владимир тут же начертал
Ему надгробный мадригал.

[¶38] XXXVIII
Likewise an epitaph with tears
He writes upon his parents’ tomb,
And thus ancestral dust reveres.
Oh! on the fields of life how bloom
Harvests of souls unceasingly
By Providence’s dark decree!
They blossom, ripen and they fall
And others rise ephemeral!
Thus our light race grows up and lives,
A moment effervescing stirs,
Then seeks ancestral sepulchres,
The appointed hour arrives, arrives!
And our successors soon shall drive
Us from the world wherein we live.

> Russian: XXXVIII.
И там же надписью печальной
Отца и матери, в слезах,
Почтил он прах патриархальной…
Увы! на жизненных браздах
Мгновенной жатвой поколенья,
По тайной воле провиденья,
Восходят, зреют и падут;
Другие им вослед идут…
Так наше ветреное племя
Растет, волнуется, кипит
И к гробу прадедов теснит.
Придет, придет и наше время,
И наши внуки в добрый час
Из мира вытеснят и нас!

[¶39] XXXIX
Meantime, drink deeply of the flow
Of frivolous existence, friends;
Its insignificance I know
And care but little for its ends.
To dreams I long have closed mine eyes,
Yet sometimes banished hopes will rise
And agitate my heart again;
And thus it is ’twould cause me pain
Without the faintest trace to leave
This world. I do not praise desire,
Yet still apparently aspire
My mournful fate in verse to weave,
That like a friendly voice its tone
Rescue me from oblivion.

> Russian: XXXIX.
Покамест упивайтесь ею,
Сей легкой жизнию, друзья!
Ее ничтожность разумею,
И мало к ней привязан я;
Для призраков закрыл я вежды;
Но отдаленные надежды
Тревожат сердце иногда:
Без неприметного следа
Мне было б грустно мир оставить.
Живу, пишу не для похвал;
Но я бы, кажется, желал
Печальный жребий свой прославить,
Чтоб обо мне, как верный друг,
Напомнил хоть единый звук.

[¶40] XL
Perchance some heart ’twill agitate,
And then the stanzas of my theme
Will not, preserved by kindly Fate,
Perish absorbed by Lethe’s stream.
Then it may be, O flattering tale,
Some future ignoramus shall
My famous portrait indicate
And cry: he was a poet great!
My gratitude do not disdain,
Admirer of the peaceful Muse,
Whose memory doth not refuse
My light productions to retain,
Whose hands indulgently caress
The bays of age and helplessness.

> Russian: XL.
И чье-нибудь он сердце тронет;
И, сохраненная судьбой,
Быть может, в Лете не потонет
Строфа, слагаемая мной;
Быть может — лестная надежда! —
Укажет будущий невежда
На мой прославленный портрет
И молвит: то-то был Поэт!
Прими ж мое благодаренье,
Поклонник мирных Аонид,
О ты, чья память сохранит
Мои летучие творенья,
Чья благосклонная рука
Потреплет лавры старика!

## 4. Chapter Three · Глава третья

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/4/#p-N

[¶0] The Country Damsel
‘Elle était fille, elle était amoureuse’—Malfilatre

> Russian: Elle était fille, elle était amoureuse.
Malfilâtre

[¶1] I
“Whither away? Deuce take the bard!”—
“Good-bye, Onéguine, I must go.”—
“I won’t detain you; but ’tis hard
To guess how you the eve pull through.”—
“At Làrina’s.”—“Hem, that is queer!
Pray is it not a tough affair
Thus to assassinate the eve?”—
“Not at all.”—“That I can’t conceive!
’Tis something of this sort I deem.
In the first place, say, am I right?
A Russian household simple quite,
Who welcome guests with zeal extreme,
Preserves and an eternal prattle
About the rain and flax and cattle.”—

> Russian: I.
«Куда? Уж эти мне поэты!»
— Прощай, Онегин, мне пора.
«Я не держу тебя; но где ты
Свои проводишь вечера?»
— У Лариных. — «Вот это чудно.
Помилуй! и тебе не трудно
Там каждый вечер убивать?»
— Ни мало. — «Не могу понять.
Отселе вижу, что такое:
Во-первых (слушай, прав ли я?),
Простая, русская семья,
К гостям усердие большое,
Варенье, вечный разговор
Про дождь, про лён, про скотный двор…».

[¶2] II
“No misery I see in that”—
“Boredom, my friend, behold the ill—”
“Your fashionable world I hate,
Domestic life attracts me still,
Where—”—“What! another eclogue spin?
For God’s sake, Lenski, don’t begin!
What! really going? ’Tis too bad!
But Lenski, I should be so glad
Would you to me this Phyllis show,
Fair source of every fine idea,
Verses and tears et cetera.
Present me.”—“You are joking.”—“No.”—
“Delighted.”—“When?”—“This very night.
They will receive us with delight.”

> Russian: II.
— Я тут еще беды не вижу.
«Да, скука, вот беда, мой друг».
— Я модный свет ваш ненавижу;
Милее мне домашний круг,
Где я могу… — «Опять эклога!
Да полно, милый, ради бога.
Ну что ж? ты едешь: очень жаль.
Ах, слушай, Ленской; да нельзя ль
Увидеть мне Филлиду эту,
Предмет и мыслей, и пера,
И слез, и рифм et cetera?..
Представь меня». — Ты шутишь. — «Нету».
— Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас.
Они с охотой примут нас.

[¶3] III
Whilst homeward by the nearest route
Our heroes at full gallop sped,
Can we not stealthily make out
What they in conversation said?—
“How now, Onéguine, yawning still?”—
“’Tis habit, Lenski.”—“Is your ill
More troublesome than usual?”—“No!
How dark the night is getting though!
Hallo, Andriushka, onward race!
The drive becomes monotonous—
Well! Làrina appears to us
An ancient lady full of grace.—
That bilberry wine, I’m sore afraid,
The deuce with my inside has played.”

> Russian: III.
Поедем. —
Поедем.Поскакали други,
Явились; им расточены
Порой тяжелые услуги
Гостеприимной старины.
Обряд известный угощенья:
Несут на блюдечках варенья,
На столик ставят вощаной
Кувшин с брусничною водой,
(В деревне день есть цепь обеда.
Поджавши руки, у дверей
Сбежались девушки скорей
Взглянуть на нового соседа,
И на дворе толпа людей
Критиковала их коней.)

IV.
Они дорогой самой краткой
Домой летят во весь опор.
Теперь послушаем украдкой
Героев наших разговор:
— Ну что ж, Онегин? ты зеваешь. —
— «Привычка, Ленской». — Но скучаешь
Ты как-то больше. — «Нет, равно.
Однако в поле уж темно;
Скорей! пошел, пошел, Андрюшка!
Какие глупые места!
А кстати: Ларина проста,
Но очень милая старушка,
Боюсь: брусничная вода
Мне не наделала б вреда.

[¶4] IV
“Say, of the two which was Tattiana?”
“She who with melancholy face
And silent as the maid Svetlana
Hard by the window took her place.”—
“The younger, you’re in love with her!”
“Well!”—“I the elder should prefer,
Were I like you a bard by trade—
In Olga’s face no life’s displayed.
’Tis a Madonna of Vandyk,
An oval countenance and pink,
Yon silly moon upon the brink
Of the horizon she is like!”—
Vladimir something curtly said
Nor further comment that night made.

> Russian: V.
Скажи: которая Татьяна?»
— Да та, которая грустна
И молчалива, как Светлана,
Вошла и села у окна. —
«Неужто ты влюблен в меньшую?»
— А что? — «Я выбрал бы другую,
Когда б я был, как ты, поэт.
В чертах у Ольги жизни нет.
Точь-в-точь в Вандиковой Мадоне:
Кругла, красна лицом она,
Как эта глупая луна
На этом глупом небосклоне».
Владимир сухо отвечал
И после во весь путь молчал.

[¶5] V
Meantime Onéguine’s apparition
At Làrina’s abode produced
Quite a sensation; the position
To all good neighbours’ sport conduced.
Endless conjectures all propound
And secretly their views expound.
What jokes and guesses now abound,
A beau is for Tattiana found!
In fact, some people were assured
The wedding-day had been arranged,
But the date subsequently changed
Till proper rings could be procured.
On Lenski’s matrimonial fate
They long ago had held debate.

> Russian: VI.
Меж тем Онегина явленье
У Лариных произвело
На всех большое впечатленье
И всех соседей развлекло.
Пошла догадка за догадкой.
Все стали толковать украдкой,
Шутить, судить не без греха,
Татьяне прочить жениха;
Иные даже утверждали,
Что свадьба слажена совсем,
Но остановлена затем,
Что модных колец не достали.
O свадьбе Ленского давно
У них уж было решено.

[¶6] VI
Of course Tattiana was annoyed
By such allusions scandalous,
Yet was her inmost soul o’erjoyed
With satisfaction marvellous,
As in her heart the thought sank home,
I am in love, my hour hath come!
Thus in the earth the seed expands
Obedient to warm Spring’s commands.
Long time her young imagination
By indolence and languor fired
The fated nutriment desired;
And long internal agitation
Had filled her youthful breast with gloom,
She waited for—I don’t know whom!

> Russian: VII.
Татьяна слушала с досадой
Такие сплетни; но тайком
С неизъяснимою отрадой
Невольно думала о том;
И в сердце дума заронилась;
Пора пришла, она влюбилась.
Так в землю падшее зерно
Весны огнем оживлено.
Давно ее воображенье,
Сгорая негой и тоской,
Алкало пищи роковой;
Давно сердечное томленье
Теснило ей младую грудь;
Душа ждала… кого-нибудь,

[¶7] VII
The fatal hour had come at last—
She oped her eyes and cried: ’tis he!
Alas! for now before her passed
The same warm vision constantly;
Now all things round about repeat
Ceaselessly to the maiden sweet
His name: the tenderness of home
Tiresome unto her hath become
And the kind-hearted servitors:
Immersed in melancholy thought,
She hears of conversation nought
And hated casual visitors,
Their coming which no man expects,
And stay whose length none recollects.

> Russian: VIII.
И дождалась… Открылись очи;
Она сказала: это он!
Увы! теперь и дни и ночи,
И жаркий одинокий сон,
Всё полно им; всё деве милой
Без умолку волшебной силой
Твердит о нем. Докучны ей
И звуки ласковых речей,
И взор заботливой прислуги.
В уныние погружена,
Гостей не слушает она
И проклинает их досуги,
Их неожиданный приезд
И продолжительный присест.

[¶8] VIII
Now with what eager interest
She the delicious novel reads,
With what avidity and zest
She drinks in those seductive deeds!
All the creations which below
From happy inspiration flow,
The swain of Julia Wolmar,
Malek Adel and De Linar,
Werther, rebellious martyr bold,
And that unrivalled paragon,
The sleep-compelling Grandison,
Our tender dreamer had enrolled
A single being: ’twas in fine
No other than Onéguine mine.

> Russian: IX.
Теперь с каким она вниманьем
Читает сладостный роман,
С каким живым очарованьем
Пьет обольстительный обман!
Счастливой силою мечтанья
Одушевленные созданья,
Любовник Юлии Вольмар,
Малек-Адель и де Линар,
И Вертер, мученик мятежный,
И бесподобный Грандисон,
Который нам наводит сон, —
Все для мечтательницы нежной
В единый образ облеклись,
В одном Онегине слились.

[¶9] IX
Dreaming herself the heroine
Of the romances she preferred,
Clarissa, Julia, Delphine,—
Tattiana through the forest erred,
And the bad book accompanies.
Upon those pages she descries
Her passion’s faithful counterpart,
Fruit of the yearnings of the heart.
She heaves a sigh and deep intent
On raptures, sorrows not her own,
She murmurs in an undertone
A letter for her hero meant:
That hero, though his merit shone,
Was certainly no Grandison.

X
Alas! my friends, the years flit by
And after them at headlong pace
The evanescent fashions fly
In motley and amusing chase.
The world is ever altering!
Farthingales, patches, were the thing,
And courtier, fop, and usurer
Would once in powdered wig appear;
Time was, the poet’s tender quill
In hopes of everlasting fame
A finished madrigal would frame
Or couplets more ingenious still;
Time was, a valiant general might
Serve who could neither read nor write.

> Russian: X.
Воображаясь героиней
Своих возлюбленных творцов,
Кларисой, Юлией, Дельфиной,
Татьяна в тишине лесов
Одна с опасной книгой бродит,
Она в ней ищет и находит
Свой тайный жар, свои мечты,
Плоды сердечной полноты,
Вздыхает и, себе присвоя
Чужой восторг, чужую грусть,
В забвенье шепчет наизусть
Письмо для милого героя…
Но наш герой, кто б ни был он,
Уж верно был не Грандисон.

[¶10] XI
Time was, in style magniloquent
Authors replete with sacred fire
Their heroes used to represent
All that perfection could desire;
Ever by adverse fate oppressed,
Their idols they were wont to invest
With intellect, a taste refined,
And handsome countenance combined,
A heart wherein pure passion burnt;
The excited hero in a trice
Was ready for self-sacrifice,
And in the final tome we learnt,
Vice had due punishment awarded,
Virtue was with a bride rewarded.

> Russian: XI.
Свой слог на важный лад настроя,
Бывало, пламенный творец
Являл нам своего героя
Как совершенства образец.
Он одарял предмет любимый,
Всегда неправедно гонимый,
Душой чувствительной, умом
И привлекательным лицом.
Питая жар чистейшей страсти,
Всегда восторженный герой
Готов был жертвовать собой,
И при конце последней части
Всегда наказан был порок,
Добру достойный был венок.

[¶11] XII
But now our minds are mystified
And Virtue acts as a narcotic,
Vice in romance is glorified
And triumphs in career erotic.
The monsters of the British Muse
Deprive our schoolgirls of repose,
The idols of their adoration
A Vampire fond of meditation,
Or Melmoth, gloomy wanderer he,
The Eternal Jew or the Corsair
Or the mysterious Sbogar.
Byron’s capricious phantasy
Could in romantic mantle drape
E’en hopeless egoism’s dark shape.

> Russian: XII.
А нынче все умы в тумане,
Мораль на нас наводит сон,
Порок любезен — и в романе,
И там уж торжествует он.
Британской музы небылицы
Тревожат сон отроковицы,
И стал теперь ее кумир
Или задумчивый Вампир,
Или Мельмот, бродяга мрачный,
Иль Вечный Жид, или Корсар,
Или таинственный Сбогар.
Лорд Байрон прихотью удачной
Облек в унылый романтизм
И безнадежный эгоизм.

[¶12] XIII
My friends, what means this odd digression?
May be that I by heaven’s decrees
Shall abdicate the bard’s profession,
And shall adopt some new caprice.
Thus having braved Apollo’s rage
With humble prose I’ll fill my page
And a romance in ancient style
Shall my declining years beguile;
Nor shall my pen paint terribly
The torment born of crime unseen,
But shall depict the touching scene
Of Russian domesticity;
I will descant on love’s sweet dream,
The olden time shall be my theme.

> Russian: XIII.
Друзья мои, что ж толку в этом?
Быть может, волею небес,
Я перестану быть поэтом,
В меня вселится новый бес,
И, Фебовы презрев угрозы,
Унижусь до смиренной прозы;
Тогда роман на старый лад
Займет веселый мой закат.
Не муки тайные злодейства
Я грозно в нем изображу,
Но просто вам перескажу
Преданья русского семейства,
Любви пленительные сны
Да нравы нашей старины.

[¶13] XIV
Old people’s simple conversations
My unpretending page shall fill,
Their offspring’s innocent flirtations
By the old lime-tree or the rill,
Their Jealousy and separation
And tears of reconciliation:
Fresh cause of quarrel then I’ll find,
But finally in wedlock bind.
The passionate speeches I’ll repeat,
Accents of rapture or despair
I uttered to my lady fair
Long ago, prostrate at her feet.
Then they came easily enow,
My tongue is somewhat rusty now.

> Russian: XIV.
Перескажу простые речи
Отца иль дяди старика,
Детей условленные встречи
У старых лип, у ручейка;
Несчастной ревности мученья,
Разлуку, слезы примиренья,
Поссорю вновь, и наконец
Я поведу их под венец…
Я вспомню речи неги страстной,
Слова тоскующей любви,
Которые в минувши дни
У ног любовницы прекрасной
Мне приходили на язык,
От коих я теперь отвык.

[¶14] XV
Tattiana! sweet Tattiana, see!
What bitter tears with thee I shed!
Thou hast resigned thy destiny
Unto a ruthless tyrant dread.
Thou’lt suffer, dearest, but before,
Hope with her fascinating power
To dire contentment shall give birth
And thou shalt taste the joys of earth.
Thou’lt quaff love’s sweet envenomed stream,
Fantastic images shall swarm
In thy imagination warm,
Of happy meetings thou shalt dream,
And wheresoe’er thy footsteps err,
Confront thy fated torturer!

> Russian: XV.
Татьяна, милая Татьяна!
С тобой теперь я слезы лью;
Ты в руки модного тирана
Уж отдала судьбу свою.
Погибнешь, милая; но прежде
Ты в ослепительной надежде
Блаженство темное зовешь,
Ты негу жизни узнаешь,
Ты пьешь волшебный яд желаний,
Тебя преследуют мечты:
Везде воображаешь ты
Приюты счастливых свиданий;
Везде, везде перед тобой
Твой искуситель роковой.

[¶15] XVI
Love’s pangs Tattiana agonize.
She seeks the garden in her need—
Sudden she stops, casts down her eyes
And cares not farther to proceed;
Her bosom heaves whilst crimson hues
With sudden flush her cheeks suffuse,
Barely to draw her breath she seems,
Her eye with fire unwonted gleams.
And now ’tis night, the guardian moon
Sails her allotted course on high,
And from the misty woodland nigh
The nightingale trills forth her tune;
Restless Tattiana sleepless lay
And thus unto her nurse did say:

> Russian: XVI.
Тоска любви Татьяну гонит,
И в сад идет она грустить,
И вдруг недвижны очи клонит,
И лень ей далее ступить.
Приподнялася грудь, ланиты
Мгновенным пламенем покрыты,
Дыханье замерло в устах,
И в слухе шум, и блеск в очах…
Настанет ночь; луна обходит
Дозором дальный свод небес,
И соловей во мгле древес
Напевы звучные заводит.
Татьяна в темноте не спит
И тихо с няней говорит:

[¶16] XVII
“Nurse, ’tis so close I cannot rest.
Open the window—sit by me.”
“What ails thee, dear?”—“I feel depressed.
Relate some ancient history.”
“But which, my dear?—In days of yore
Within my memory I bore
Many an ancient legend which
In monsters and fair dames was rich;
But now my mind is desolate,
What once I knew is clean forgot—
Alas! how wretched now my lot!”
“But tell me, nurse, can you relate
The days which to your youth belong?
Were you in love when you were young?”—

> Russian: XVII.
«Не спится, няня: здесь так душно!
Открой окно да сядь ко мне».
— Что, Таня, что с тобой? — «Мне скучно,
Поговорим о старине».
— О чем же, Таня? Я, бывало,
Хранила в памяти не мало
Старинных былей, небылиц
Про злых духов и про девиц;
А нынче всё мне тёмно, Таня:
Что знала, то забыла. Да,
Пришла худая череда!
Зашибло… — «Расскажи мне, няня,
Про ваши старые года:
Была ты влюблена тогда?»

[¶17] XVIII
“Alack! Tattiana,” she replied,
“We never loved in days of old,
My mother-in-law who lately died
Had killed me had the like been told.”
“How came you then to wed a man?”—
“Why, as God ordered! My Ivan
Was younger than myself, my light,
For I myself was thirteen quite;
The matchmaker a fortnight sped,
Her suit before my parents pressing:
At last my father gave his blessing,
And bitter tears of fright I shed.
Weeping they loosed my tresses long
And led me off to church with song.”

> Russian: XVIII.
— И, полно, Таня! В эти лета
Мы не слыхали про любовь;
А то бы согнала со света
Меня покойница свекровь. —
«Да как же ты венчалась, няня?»
— Так, видно, бог велел. Мой Ваня
Моложе был меня, мой свет,
А было мне тринадцать лет.
Недели две ходила сваха
К моей родне, и наконец
Благословил меня отец.
Я горько плакала со страха,
Мне с плачем косу расплели,
Да с пеньем в церковь повели.

[¶18] XIX
“Then amongst strangers I was left—
But I perceive thou dost not heed—”
“Alas! dear nurse, my heart is cleft,
Mortally sick I am indeed.
Behold, my sobs I scarce restrain—”
“My darling child, thou art in pain.—
The Lord deliver her and save!
Tell me at once what wilt thou have?
I’ll sprinkle thee with holy water.—
How thy hands burn!”—“Dear nurse, I’m well.
I am—in love—you know—don’t tell!”
“The Lord be with thee, O my daughter!”—
And the old nurse a brief prayer said
And crossed with trembling hand the maid.

> Russian: XIX.
И вот ввели в семью чужую…
Да ты не слушаешь меня… —
«Ах, няня, няня, я тоскую,
Мне тошно, милая моя:
Я плакать, я рыдать готова!..»
— Дитя мое, ты нездорова;
Господь помилуй и спаси!
Чего ты хочешь, попроси…
Дай окроплю святой водою,
Ты вся горишь… — «Я не больна:
Я… знаешь, няня… влюблена»
— Дитя мое, господь с тобою! —
И няня девушку с мольбой
Крестила дряхлою рукой.

[¶19] XX
“I am in love,” her whispers tell
The aged woman in her woe:
“My heart’s delight, thou art not well.”—
“I am in love, nurse! leave me now.”
Behold! the moon was shining bright
And showed with an uncertain light
Tattiana’s beauty, pale with care,
Her tears and her dishevelled hair;
And on the footstool sitting down
Beside our youthful heroine fair,
A kerchief round her silver hair
The aged nurse in ample gown,
Whilst all creation seemed to dream
Enchanted by the moon’s pale beam.

> Russian: XX.
«Я влюблена», — шептала снова
Старушке с горестью она.
— Сердечный друг, ты нездорова. —
«Оставь меня: я влюблена».
И между тем луна сияла
И томным светом озаряла
Татьяны бледные красы,
И распущенные власы,
И капли слез, и на скамейке
Пред героиней молодой,
С платком на голове седой,
Старушку в длинной телогрейке
И все дремало в тишине
При вдохновительной луне.

[¶20] XXI
But borne in spirit far away
Tattiana gazes on the moon,
And starting suddenly doth say:
“Nurse, leave me. I would be alone.
Pen, paper bring: the table too
Draw near. I soon to sleep shall go—
Good-night.” Behold! she is alone!
’Tis silent—on her shines the moon—
Upon her elbow she reclines,
And Eugene ever in her soul
Indites an inconsiderate scroll
Wherein love innocently pines.
Now it is ready to be sent—
For whom, Tattiana, is it meant?

> Russian: XXI.
И сердцем далеко носилась
Татьяна, смотря на луну…
Вдруг мысль в уме ее родилась…
«Поди, оставь меня одну.
Дай, няня, мне перо, бумагу,
Да стол подвинь; я скоро лягу;
Прости». И вот она одна.
Всё тихо. Светит ей луна.
Облокотясь, Татьяна пишет.
И всё Евгений на уме,
И в необдуманном письме
Любовь невинной девы дышет.
Письмо готово, сложено…
Татьяна! для кого ж оно?

[¶21] XXII
I have known beauties cold and raw
As Winter in their purity,
Striking the intellect with awe
By dull insensibility,
And I admired their common sense
And natural benevolence,
But, I acknowledge, from them fled;
For on their brows I trembling read
The inscription o’er the gates of Hell
“Abandon hope for ever here!”
Love to inspire doth woe appear
To such—delightful to repel.
Perchance upon the Neva e’en
Similar dames ye may have seen.

> Russian: XXII.
Я знал красавиц недоступных,
Холодных, чистых, как зима,
Неумолимых, неподкупных,
Непостижимых для ума;
Дивился я их спеси модной,
Их добродетели природной,
И, признаюсь, от них бежал,
И, мнится, с ужасом читал
Над их бровями надпись ада:
Оставь надежду навсегда.
Внушать любовь для них беда,
Пугать людей для них отрада.
Быть может, на брегах Невы
Подобных дам видали вы.

[¶22] XXIII
Amid submissive herds of men
Virgins miraculous I see,
Who selfishly unmoved remain
Alike by sighs and flattery.
But what astonished do I find
When harsh demeanour hath consigned
A timid love to banishment?—
On fresh allurements they are bent,
At least by show of sympathy;
At least their accents and their words
Appear attuned to softer chords;
And then with blind credulity
The youthful lover once again
Pursues phantasmagoria vain.

> Russian: XXIII.
Среди поклонников послушных
Других причудниц я видал,
Самолюбиво равнодушных
Для вздохов страстных и похвал.
И что ж нашел я с изумленьем?
Они, суровым поведеньем
Пугая робкую любовь,
Ее привлечь умели вновь,
По крайней мере, сожаленьем,
По крайней мере, звук речей
Казался иногда нежней,
И с легковерным ослепленьем
Опять любовник молодой
Бежал за милой суетой.

[¶23] XXIV
Why is Tattiana guiltier deemed?—
Because in singleness of thought
She never of deception dreamed
But trusted the ideal she wrought?—
Because her passion wanted art,
Obeyed the impulses of heart?—
Because she was so innocent,
That Heaven her character had blent
With an imagination wild,
With intellect and strong volition
And a determined disposition,
An ardent heart and yet so mild?—
Doth love’s incautiousness in her
So irremissible appear?

> Russian: XXIV.
За что ж виновнее Татьяна?
За то ль, что в милой простоте
Она не ведает обмана
И верит избранной мечте?
За то ль, что любит без искусства,
Послушная влеченью чувства,
Что так доверчива она,
Что от небес одарена
Воображением мятежным,
Умом и волею живой,
И своенравной головой,
И сердцем пламенным и нежным?
Ужели не простите ей
Вы легкомыслия страстей?

[¶24] XXV
O ye whom tender love hath pained
Without the ken of parents both,
Whose hearts responsive have remained
To the impressions of our youth,
The all-entrancing joys of love—
Young ladies, if ye ever strove
The mystic lines to tear away
A lover’s letter might convey,
Or into bold hands anxiously
Have e’er a precious tress consigned,
Or even, silent and resigned,
When separation’s hour drew nigh,
Have felt love’s agitated kiss
With tears, confused emotions, bliss,—

XXVI
With unanimity complete,
Condemn not weak Tattiana mine;
Do not cold-bloodedly repeat
The sneers of critics superfine;
And you, O maids immaculate,
Whom vice, if named, doth agitate
E’en as the presence of a snake,
I the same admonition make.
Who knows? with love’s consuming flame
Perchance you also soon may burn,
Then to some gallant in your turn
Will be ascribed by treacherous Fame
The triumph of a conquest new.
The God of Love is after you!

XXVII
A coquette loves by calculation,
Tattiana’s love was quite sincere,
A love which knew no limitation,
Even as the love of children dear.
She did not think “procrastination
Enhances love in estimation
And thus secures the prey we seek.
His vanity first let us pique
With hope and then perplexity,
Excruciate the heart and late
With jealous fire resuscitate,
Lest jaded with satiety,
The artful prisoner should seek
Incessantly his chains to break.”

> Russian: XXV.
Кокетка судит хладнокровно,
Татьяна любит не шутя
И предается безусловно
Любви, как милое дитя.
Не говорит она: отложим —
Любви мы цену тем умножим,
Вернее в сети заведем;
Сперва тщеславие кольнем
Надеждой, там недоуменьем
Измучим сердце, а потом
Ревнивым оживим огнем;
А то, скучая наслажденьем,
Невольник хитрый из оков
Всечасно вырваться готов.

[¶25] XXVIII
I still a complication view,
My country’s honour and repute
Demands that I translate for you
The letter which Tattiana wrote.
At Russ she was by no means clever
And read our newspapers scarce ever,
And in her native language she
Possessed nor ease nor fluency,
So she in French herself expressed.
I cannot help it I declare,
Though hitherto a lady ne’er
In Russ her love made manifest,
And never hath our language proud
In correspondence been allowed.

> Russian: XXVI.
Еще предвижу затрудненья:
Родной земли спасая честь,
Я должен буду, без сомненья,
Письмо Татьяны перевесть.
Она по-русски плохо знала,
Журналов наших не читала,
И выражалася с трудом
На языке своем родном,
Итак, писала по-французски…
Что делать! повторяю вновь:
Доныне дамская любовь
Не изъяснялася по-русски,
Доныне гордый наш язык
К почтовой прозе не привык.

[¶26] XXIX
They wish that ladies should, I hear,
Learn Russian, but the Lord defend!
I can’t conceive a little dear
With the “Well-Wisher” in her hand!
I ask, all ye who poets are,
Is it not true? the objects fair,
To whom ye for unnumbered crimes
Had to compose in secret rhymes,
To whom your hearts were consecrate,—
Did they not all the Russian tongue
With little knowledge and that wrong
In charming fashion mutilate?
Did not their lips with foreign speech
The native Russian tongue impeach?

> Russian: XXVII.
Я знаю: дам хотят заставить
Читать по-русски. Право, страх!
Могу ли их себе представить
С «Благонамеренным»в руках!
Я шлюсь на вас, мои поэты;
Не правда ль: милые предметы,
Которым, за свои грехи,
Писали втайне вы стихи,
Которым сердце посвящали,
Не все ли, русским языком
Владея слабо и с трудом,
Его так мило искажали,
И в их устах язык чужой
Не обратился ли в родной?

[¶27] XXX
God grant I meet not at a ball
Or at a promenade mayhap,
A schoolmaster in yellow shawl
Or a professor in tulle cap.
As rosy lips without a smile,
The Russian language I deem vile
Without grammatical mistakes.
May be, and this my terror wakes,
The fair of the next generation,
As every journal now entreats,
Will teach grammatical conceits,
Introduce verse in conversation.
But I—what is all this to me?
Will to the old times faithful be.

> Russian: XXVIII.
Не дай мне бог сойтись на бале
Иль при разъезде на крыльце
С семинаристом в желтой шале
Иль с академиком в чепце!
Как уст румяных без улыбки,
Без грамматической ошибки
Я русской речи не люблю.
Быть может, на беду мою,
Красавиц новых поколенье,
Журналов вняв молящий глас,
К грамматике приучит нас;
Стихи введут в употребленье;
Но я… какое дело мне?
Я верен буду старине.

[¶28] XXXI
Speech careless, incorrect, but soft,
With inexact pronunciation
Raises within my breast as oft
As formerly much agitation.
Repentance wields not now her spell
And gallicisms I love as well
As the sins of my youthful days
Or Bogdanovitch’s sweet lays.
But I must now employ my Muse
With the epistle of my fair;
I promised!—Did I so?—Well, there!
Now I am ready to refuse.
I know that Parny’s tender pen
Is no more cherished amongst men.

> Russian: XXIX.
Неправильный, небрежный лепет,
Неточный выговор речей
По прежнему сердечный трепет
Произведут в груди моей;
Раскаяться во мне нет силы,
Мне галлицизмы будут милы,
Как прошлой юности грехи,
Как Богдановича стихи.
Но полно. Мне пора заняться
Письмом красавицы моей;
Я слово дал, и что ж? ей-ей
Теперь готов уж отказаться.
Я знаю: нежного Парни
Перо не в моде в наши дни.

[¶29] XXXII
Bard of the “Feasts,” and mournful breast,
If thou wert sitting by my side,
With this immoderate request
I should alarm our friendship tried:
In one of thine enchanting lays
To russify the foreign phrase
Of my impassioned heroine.
Where art thou? Come! pretensions mine
I yield with a low reverence;
But lonely beneath Finnish skies
Where melancholy rocks arise
He wanders in his indolence;
Careless of fame his spirit high
Hears not my importunity!

> Russian: XXX.
Певец Пиров и грусти томной ,
Когда б еще ты был со мной,
Я стал бы просьбою нескромной
Тебя тревожить, милый мой:
Чтоб на волшебные напевы
Переложил ты страстной девы
Иноплеменные слова.
Где ты? приди: свои права
Передаю тебе с поклоном…
Но посреди печальных скал,
Отвыкнув сердцем от похвал,
Один, под финским небосклоном,
Он бродит, и душа его
Не слышит горя моего.

[¶30] XXXIII
Tattiana’s letter I possess,
I guard it as a holy thing,
And though I read it with distress,
I’m o’er it ever pondering.
Inspired by whom this tenderness,
This gentle daring who could guess?
Who this soft nonsense could impart,
Imprudent prattle of the heart,
Attractive in its banefulness?
I cannot understand. But lo!
A feeble version read below,
A print without the picture’s grace,
Or, as it were, the Freischutz’ score
Strummed by a timid schoolgirl o’er.
Tattiana’s Letter to Onéguine
I write to you! Is more required?
Can lower depths beyond remain?
’Tis in your power now, if desired,
To crush me with a just disdain.
But if my lot unfortunate
You in the least commiserate
You will not all abandon me.
At first, I clung to secrecy:
Believe me, of my present shame
You never would have heard the name,
If the fond hope I could have fanned
At times, if only once a week,
To see you by our fireside stand,
To listen to the words you speak,
Address to you one single phrase
And then to meditate for days
Of one thing till again we met.
’Tis said you are a misanthrope,
In country solitude you mope,
And we—an unattractive set—
Can hearty welcome give alone.
Why did you visit our poor place?
Forgotten in the village lone,
I never should have seen your face
And bitter torment never known.
The untutored spirit’s pangs calmed down
By time (who can anticipate?)
I had found my predestinate,
Become a faithful wife and e’en
A fond and careful mother been.
Another! to none other I
My heart’s allegiance can resign,
My doom has been pronounced on high,
’Tis Heaven’s will and I am thine.
The sum of my existence gone
But promise of our meeting gave,
I feel thou wast by God sent down
My guardian angel to the grave.
Thou didst to me in dreams appear,
Unseen thou wast already dear.
Thine eye subdued me with strange glance,
I heard thy voice’s resonance
Long ago. Dream it cannot be!
Scarce hadst thou entered thee I knew,
I flushed up, stupefied I grew,
And cried within myself: ’tis he!
Is it not truth? in tones suppressed
With thee I conversed when I bore
Comfort and succour to the poor,
And when I prayer to Heaven addressed
To ease the anguish of my breast.
Nay! even as this instant fled,
Was it not thou, O vision bright,
That glimmered through the radiant night
And gently hovered o’er my head?
Was it not thou who thus didst stoop
To whisper comfort, love and hope?
Who art thou? Guardian angel sent
Or torturer malevolent?
Doubt and uncertainty decide:
All this may be an empty dream,
Delusions of a mind untried,
Providence otherwise may deem—
Then be it so! My destiny
From henceforth I confide to thee!
Lo! at thy feet my tears I pour
And thy protection I implore.
Imagine! Here alone am I!
No one my anguish comprehends,
At times my reason almost bends,
And silently I here must die—
But I await thee: scarce alive
My heart with but one look revive;
Or to disturb my dreams approach
Alas! with merited reproach.
’Tis finished. Horrible to read!
With shame I shudder and with dread—
But boldly I myself resign:
Thine honour is my countersign!

> Russian: XXXI.
Письмо Татьяны предо мною;
Его я свято берегу,
Читаю с тайною тоскою
И начитаться не могу.
Кто ей внушал и эту нежность,
И слов любезную небрежность?
Кто ей внушал умильный вздор,
Безумный сердца разговор,
И увлекательный и вредный?
Я не могу понять. Но вот
Неполный, слабый перевод,
С живой картины список бледный,
Или разыгранный Фрейшиц
Перстами робких учениц:

Письмо Татьяны к Онегину
‎Я к вам пишу – чего же боле?
Что я могу еще сказать?
Теперь, я знаю, в вашей воле
Меня презреньем наказать.
Но вы, к моей несчастной доле
Хоть каплю жалости храня,
Вы не оставите меня.
Сначала я молчать хотела;
Поверьте: моего стыда
Вы не узнали б никогда,
Когда б надежду я имела
Хоть редко, хоть в неделю раз
В деревне нашей видеть вас,
Чтоб только слышать ваши речи,
Вам слово молвить, и потом
Все думать, думать об одном
И день и ночь до новой встречи.
Но говорят, вы нелюдим;
В глуши, в деревне всё вам скучно,
А мы… ничем мы не блестим,
Хоть вам и рады простодушно.
‎Зачем вы посетили нас?
В глуши забытого селенья
Я никогда не знала б вас,
Не знала б горького мученья.
Души неопытной волненья
Смирив со временем (как знать?),
По сердцу я нашла бы друга,
Была бы верная супруга
И добродетельная мать.
‎Другой!.. Нет, никому на свете
Не отдала бы сердца я!
То в вышнем суждено совете…
То воля неба: я твоя;
Вся жизнь моя была залогом
Свиданья верного с тобой;
Я знаю, ты мне послан Богом,
До гроба ты хранитель мой…
Ты в сновиденьях мне являлся,
Незримый, ты мне был уж мил,
Твой чудный взгляд меня томил,
В душе твой голос раздавался
Давно… нет, это был не сон!
Ты чуть вошел, я вмиг узнала,
Вся обомлела, запылала
И в мыслях молвила: вот он!
Не правда ль? я тебя слыхала:
Ты говорил со мной в тиши,
Когда я бедным помогала
Или молитвой услаждала
Тоску волнуемой души?
И в это самое мгновенье
Не ты ли, милое виденье,
В прозрачной темноте мелькнул,
Приникнул тихо к изголовью?
Не ты ль, с отрадой и любовью,
Слова надежды мне шепнул?
Кто ты, мой ангел ли хранитель,
Или коварный искуситель:
Мои сомненья разреши.
Быть может, это всё пустое,
Обман неопытной души!
И суждено совсем иное…
Но так и быть! Судьбу мою
Отныне я тебе вручаю,
Перед тобою слезы лью,
Твоей защиты умоляю…
Вообрази: я здесь одна,
Никто меня не понимает,
Рассудок мой изнемогает,
И молча гибнуть я должна.
Я жду тебя: единым взором
Надежды сердца оживи,
Иль сон тяжелый перерви,
Увы, заслуженным укором!
‎Кончаю! Страшно перечесть…
Стыдом и страхом замираю…
Но мне порукой ваша честь,
И смело ей себя вверяю…

[¶31] XXXIV
Tattiana moans and now she sighs
And in her grasp the letter shakes,
Even the rosy wafer dries
Upon her tongue which fever bakes.
Her head upon her breast declines
And an enchanting shoulder shines
From her half-open vest of night.
But lo! already the moon’s light
Is waning. Yonder valley deep
Looms gray behind the mist and morn
Silvers the brook; the shepherd’s horn
Arouses rustics from their sleep.
’Tis day, the family downstairs,
But nought for this Tattiana cares.

> Russian: XXXII.
Татьяна то вздохнет, то охнет;
Письмо дрожит в ее руке;
Облатка розовая сохнет
На воспаленном языке.
К плечу головушкой склонилась.
Сорочка легкая спустилась
С ее прелестного плеча…
Но вот уж лунного луча
Сиянье гаснет. Там долина
Сквозь пар яснеет. Там поток
Засеребрился; там рожок
Пастуший будит селянина.
Вот утро: встали все давно,
Моей Татьяне всё равно.

[¶32] XXXV
The break of day she doth not see,
But sits in bed with air depressed,
Nor on the letter yet hath she
The image of her seal impressed.
But gray Phillippevna the door
Opened with care, and entering bore
A cup of tea upon a tray.
“’Tis time, my child, arise, I pray!
My beauty, thou art ready too.
My morning birdie, yesternight
I was half silly with affright.
But praised be God! in health art thou!
The pains of night have wholly fled,
Thy cheek is as a poppy red!”

> Russian: XXXIII.
Она зари не замечает,
Сидит с поникшею главой
И на письмо не напирает
Своей печати вырезной.
Но, дверь тихонько отпирая,
Уж ей Филипьевна седая
Приносит на подносе чай.
«Пора, дитя мое, вставай:
Да ты, красавица, готова!
О пташка ранняя моя!
Вечор уж как боялась я!
Да, слава богу, ты здорова!
Тоски ночной и следу нет,
Лицо твое как маков цвет».

[¶33] XXXVI
“Ah! nurse, a favour do for me!”—
“Command me, darling, what you choose”—
“Do not—you might—suspicious be;
But look you—ah! do not refuse.”
“I call to witness God on high—”
“Then send your grandson quietly
To take this letter to O— Well!
Unto our neighbour. Mind you tell—
Command him not to say a word—
I mean my name not to repeat.”
“To whom is it to go, my sweet?
Of late I have been quite absurd,—
So many neighbours here exist—
Am I to go through the whole list?”

> Russian: XXXIV.
— Ах! няня, сделай одолженье. —
«Изволь, родная, прикажи».
— Не думай… право… подозренье…
Но видишь… ах! не откажи. —
«Мой друг, вот бог тебе порука».
— Итак, пошли тихонько внука
С запиской этой к О… к тому…
К соседу… да велеть ему —
Чтоб он не говорил ни слова,
Чтоб он не называл меня… —
«Кому же, милая моя?
Я нынче стала бестолкова.
Кругом соседей много есть;
Куда мне их и перечесть».

[¶34] XXXVII
“How dull you are this morning, nurse!”
“My darling, growing old am I!
In age the memory gets worse,
But I was sharp in times gone by.
In times gone by thy bare command—”
“Oh! nurse, nurse, you don’t understand!
What is thy cleverness to me?
The letter is the thing, you see,—
Onéguine’s letter!”—“Ah! the thing!
Now don’t be cross with me, my soul,
You know that I am now a fool—
But why are your cheeks whitening?”
“Nothing, good nurse, there’s nothing wrong,
But send your grandson before long.”

> Russian: XXXV.
— Как недогадлива ты, няня! —
«Сердечный друг, уж я стара,
Стара: тупеет разум, Таня;
А то, бывало, я востра,
Бывало, слово барской воли…»
— Ах, няня, няня! до того ли?
Что нужды мне в твоем уме?
Ты видишь, дело о письме
К Онегину. — «Ну, дело, дело,
Не гневайся, душа моя,
Ты знаешь, непонятна я…
Да что ж ты снова побледнела?»
— Так, няня, право ничего.
Пошли же внука своего. —

[¶35] XXXVIII
No answer all that day was borne.
Another passed; ’twas just the same.
Pale as a ghost and dressed since morn
Tattiana waits. No answer came!
Olga’s admirer came that day:
“Tell me, why doth your comrade stay?”
The hostess doth interrogate:
“He hath neglected us of late.”—
Tattiana blushed, her heart beat quick—
“He promised here this day to ride,”
Lenski unto the dame replied,
“The post hath kept him, it is like.”
Shamefaced, Tattiana downward looked
As if he cruelly had joked!

> Russian: XXXVI.
Но день протек, и нет ответа.
Другой настал: все нет, как нет.
Бледна как тень, с утра одета,
Татьяна ждет: когда ж ответ?
Приехал Ольгин обожатель.
«Скажите: где же ваш приятель?»
Ему вопрос хозяйки был.
«Он что-то нас совсем забыл».
Татьяна, вспыхнув, задрожала.
— Сегодня быть он обещал,
Старушке Ленской отвечал:
Да, видно, почта задержала. —
Татьяна потупила взор,
Как будто слыша злой укор.

[¶36] XXXIX
’Twas dusk! Upon the table bright
Shrill sang the _samovar_ at eve,
The china teapot too ye might
In clouds of steam above perceive.
Into the cups already sped
By Olga’s hand distributed
The fragrant tea in darkling stream,
And a boy handed round the cream.
Tania doth by the casement linger
And breathes upon the chilly glass,
Dreaming of what not, pretty lass,
And traces with a slender finger
Upon its damp opacity,
The mystic monogram, O. E.

> Russian: XXXVII.
Смеркалось; на столе блистая
Шипел вечерний самовар.
Китайский чайник нагревая;
Под ним клубился легкий пар.
Разлитый Ольгиной рукою,
По чашкам темною струею
Уже душистый чай бежал,
И сливки мальчик подавал;
Татьяна пред окном стояла,
На стекла хладные дыша,
Задумавшись, моя душа,
Прелестным пальчиком писала
На отуманенном стекле
Заветный вензель О да Е.

[¶37] XL
In the meantime her spirit sinks,
Her weary eyes are filled with tears—
A horse’s hoofs she hears—She shrinks!
Nearer they come—Eugene appears!
Ah! than a spectre from the dead
More swift the room Tattiana fled,
From hall to yard and garden flies,
Not daring to cast back her eyes.
She fears and like an arrow rushes
Through park and meadow, wood and brake,
The bridge and alley to the lake,
Brambles she snaps and lilacs crushes,
The flowerbeds skirts, the brook doth meet,
Till out of breath upon a seat

> Russian: XXXVIII.
И между тем душа в ней ныла,
И слез был полон томный взор.
Вдруг топот!.. кровь ее застыла.
Вот ближе! скачут… и на двор
Евгений! «Ах!» — и легче тени
Татьяна прыг в другие сени,
С крыльца на двор, и прямо в сад,
Летит, летит; взглянуть назад
Не смеет; мигом обежала
Куртины, мостики, лужок,
Аллею к озеру, лесок,
Кусты сирен переломала,
По цветникам летя к ручью,
И задыхаясь на скамью

[¶38] XLI
She sank.—
“He’s here! Eugene is here!
Merciful God, what will he deem?”
Yet still her heart, which torments tear,
Guards fondly hope’s uncertain dream.
She waits, on fire her trembling frame—
Will he pursue?—But no one came.
She heard of servant-maids the note,
Who in the orchards gathered fruit,
Singing in chorus all the while.
(This by command; for it was found,
However cherries might abound,
They disappeared by stealth and guile,
So mouths they stopt with song, not fruit—
Device of rural minds acute!)
The Maidens’ Song
Young maidens, fair maidens,
Friends and companions,
Disport yourselves, maidens,
Arouse yourselves, fair ones.
Come sing we in chorus
The secrets of maidens.
Allure the young gallant
With dance and with song.
As we lure the young gallant,
Espy him approaching,
Disperse yourselves, darlings,
And pelt him with cherries,
With cherries, red currants,
With raspberries, cherries.
Approach not to hearken
To secrets of virgins,
Approach not to gaze at
The frolics of maidens.

> Russian: XXXIX.
Упала…
Упала…«Здесь он! здесь Евгений!
О боже! что подумал он!»
В ней сердце, полное мучений,
Хранит надежды темный сон;
Она дрожит и жаром пышет,
И ждет: нейдет ли? Но не слышит.
В саду служанки, на грядах,
Сбирали ягоды в кустах
И хором по наказу пели
(Наказ, основанный на том,
Чтоб барской ягоды тайком
Уста лукавые не ели,
И пеньем были заняты:
Затея сельской остроты!).

Песня девушек
Девицы, красавицы,
Душеньки, подруженьки,
Разыграйтесь, девицы,
Разгуляйтесь, милые!
Затяните песенку,
Песенку заветную,
Заманите молодца
К хороводу нашему.
Как заманим молодца,
Как завидим издали,
Разбежимтесь, милые,
Закидаем вишеньем,
Вишеньем, малиною,
Красною смородиной.
Не ходи подслушивать
Песенки заветные,
Не ходи подсматривать
Игры наши девичьи.

[¶39] XLII
They sang, whilst negligently seated,
Attentive to the echoing sound,
Tattiana with impatience waited
Until her heart less high should bound—
Till the fire in her cheek decreased;
But tremor still her frame possessed,
Nor did her blushes fade away,
More crimson every moment they.
Thus shines the wretched butterfly,
With iridescent wing doth flap
When captured in a schoolboy’s cap;
Thus shakes the hare when suddenly
She from the winter corn espies
A sportsman who in covert lies.

> Russian: XL.
Они поют, и с небреженьем
Внимая звонкий голос их,
Ждала Татьяна с нетерпеньем,
Чтоб трепет сердца в ней затих,
Чтобы прошло ланит пыланье.
Но в персях то же трепетанье,
И не проходит жар ланит,
Но ярче, ярче лишь горит…
Так бедный мотылек и блещет
И бьется радужным крылом,
Плененный школьным шалуном
Так зайчик в озиме трепещет,
Увидя вдруг издалека
В кусты припадшего стрелка.

[¶40] XLIII
But finally she heaves a sigh,
And rising from her bench proceeds;
But scarce had turned the corner nigh,
Which to the neighbouring alley leads,
When Eugene like a ghost did rise
Before her straight with roguish eyes.
Tattiana faltered, and became
Scarlet as burnt by inward flame.
But this adventure’s consequence
To-day, my friends, at any rate,
I am not strong enough to state;
I, after so much eloquence,
Must take a walk and rest a bit—
Some day I’ll somehow finish it.

> Russian: XLI.
Но наконец она вздохнула
И встала со скамьи своей;
Пошла, но только повернула
В аллею, прямо перед ней,
Блистая взорами, Евгений
Стоит подобно грозной тени,
И, как огнем обожжена,
Остановилася она.
Но следствия нежданной встречи
Сегодня, милые друзья,
Пересказать не в силах я;
Мне должно после долгой речи
И погулять и отдохнуть:
Докончу после как-нибудь.

## 5. Chapter Four · Глава четвертая

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/5/#p-N

[¶0] Rural Life
‘La Morale est dans la nature des choses.’—Necker

> Russian: La morale est dans la nature des choses.
Necker

[¶1] > Russian: I. II. III. IV. V. VI.


[¶2] I
The less we love a lady fair
The easier ’tis to gain her grace,
And the more surely we ensnare
Her in the pitfalls which we place.
Time was when cold seduction strove
To swagger as the art of love,
Everywhere trumpeting its feats,
Not seeking love but sensual sweets.
But this amusement delicate
Was worthy of that old baboon,
Our fathers used to dote upon;
The Lovelaces are out of date,
Their glory with their heels of red
And long perukes hath vanishèd.

> Russian: VII.
Чем меньше женщину мы любим,
Тем легче нравимся мы ей,
И тем ее вернее губим
Средь обольстительных сетей.
Разврат, бывало, хладнокровный
Наукой славился любовной,
Сам о себе везде трубя
И наслаждаясь не любя.
Но эта важная забава
Достойна старых обезьян
Хваленых дедовских времян:
Ловласов обветшала слава
Со славой красных каблуков
И величавых париков.

[¶3] II
For who imposture can endure,
A constant harping on one tune,
Serious endeavours to assure
What everybody long has known;
Ever to hear the same replies
And overcome antipathies
Which never have existed, e’en
In little maidens of thirteen?
And what like menaces fatigues,
Entreaties, oaths, fictitious fear,
Epistles of six sheets or near,
Rings, tears, deceptions and intrigues,
Aunts, mothers and their scrutiny,
And husbands’ tedious amity?

> Russian: VIII.
Кому не скучно лицемерить,
Различно повторять одно,
Стараться важно в том уверить,
В чем все уверены давно,
Всё те же слышать возраженья,
Уничтожать предрассужденья,
Которых не было и нет
У девочки в тринадцать лет!
Кого не утомят угрозы,
Моленья, клятвы, мнимый страх,
Записки на шести листах,
Обманы, сплетни, кольца, слезы,
Надзоры теток, матерей,
И дружба тяжкая мужей!

[¶4] III
Such were the musings of Eugene.
He in the early years of life
Had a deluded victim been
Of error and the passions’ strife.
By daily life deteriorated,
Awhile this beauty captivated,
And that no longer could inspire.
Slowly exhausted by desire,
Yet satiated with success,
In solitude or worldly din,
He heard his soul’s complaint within,
With laughter smothered weariness:
And thus he spent eight years of time,
Destroyed the blossom of his prime.

> Russian: IX.
Так точно думал мой Евгений.
Он в первой юности своей
Был жертвой бурных заблуждений
И необузданных страстей.
Привычкой жизни избалован,
Одним на время очарован,
Разочарованный другим,
Желаньем медленно томим,
Томим и ветреным успехом,
Внимая в шуме и в тиши
Роптанье вечное души,
Зевоту подавляя смехом:
Вот как убил он восемь лет,
Утратя жизни лучший цвет.

[¶5] IV
Though beauty he no more adored,
He still made love in a queer way;
Rebuffed—as quickly reassured,
Jilted—glad of a holiday.
Without enthusiasm he met
The fair, nor parted with regret,
Scarce mindful of their love and guile.
Thus a guest with composure will
To take a hand at whist oft come:
He takes his seat, concludes his game,
And straight returning whence he came,
Tranquilly goes to sleep at home,
And in the morning doth not know
Whither that evening he will go.

> Russian: X.
В красавиц он уж не влюблялся,
А волочился как-нибудь;
Откажут — мигом утешался;
Изменят — рад был отдохнуть.
Он их искал без упоенья,
А оставлял без сожаленья,
Чуть помня их любовь и злость.
Так точно равнодушный гость
На вист вечерний приезжает,
Садится; кончилась игра:
Он уезжает со двора,
Спокойно дома засыпает
И сам не знает поутру,
Куда поедет ввечеру.

[¶6] V
However, Tania’s letter reading,
Eugene was touched with sympathy;
The language of her girlish pleading
Aroused in him sweet reverie.
He called to mind Tattiana’s grace,
Pallid and melancholy face,
And in a vision, sinless, bright,
His spirit sank with strange delight.
May be the empire of the sense,
Regained authority awhile,
But he desired not to beguile
Such open-hearted innocence.
But to the garden once again
Wherein we lately left the twain.

> Russian: XI.
Но, получив посланье Тани,
Онегин живо тронут был:
Язык девических мечтаний
В нем думы роем возмутил;
И вспомнил он Татьяны милой
И бледный цвет и вид унылый;
И в сладостный, безгрешный сон
Душою погрузился он,
Быть может, чувствий пыл старинный
Им на минуту овладел;
Но обмануть он не хотел
Доверчивость души невинной.
Теперь мы в сад перелетим,
Где встретилась Татьяна с ним.

[¶7] VI
Two minutes they in silence spent,
Onéguine then approached and said:
“You have a letter to me sent.
Do not excuse yourself. I read
Confessions which a trusting heart
May well in innocence impart.
Charming is your sincerity,
Feelings which long had ceased to be
It wakens in my breast again.
But I came not to adulate:
Your frankness I shall compensate
By an avowal just as plain.
An ear to my confession lend;
To thy decree my will I bend.

> Russian: XII.
Минуты две они молчали,
Но к ней Онегин подошел
И молвил: «вы ко мне писали,
Не отпирайтесь. Я прочел
Души доверчивой признанья,
Любви невинной излиянья;
Мне ваша искренность мила;
Она в волненье привела
Давно умолкнувшие чувства;
Но вас хвалить я не хочу;
Я за нее вам отплачу
Признаньем также без искусства;
Примите исповедь мою:
Себя на суд вам отдаю.

[¶8] VII
“If the domestic hearth could bless—
My sum of happiness contained;
If wife and children to possess
A happy destiny ordained:
If in the scenes of home I might
E’en for an instant find delight,
Then, I say truly, none but thee
I would desire my bride to be—
I say without poetic phrase,
Found the ideal of my youth,
Thee only would I choose, in truth,
As partner of my mournful days,
Thee only, pledge of all things bright,
And be as happy—as I might.

> Russian: XIII.
Когда бы жизнь домашним кругом
Я ограничить захотел;
Когда б мне быть отцом, супругом
Приятный жребий повелел;
Когда б семейственной картиной
Пленился я хоть миг единый, —
То верно б, кроме вас одной,
Невесты не искал иной.
Скажу без блесток мадригальных:
Нашед мой прежний идеал,
Я верно б вас одну избрал
В подруги дней моих печальных,
Всего прекрасного в залог,
И был бы счастлив… сколько мог!

[¶9] VIII
“But strange am I to happiness;
’Tis foreign to my cast of thought;
Me your perfections would not bless;
I am not worthy them in aught;
And honestly ’tis my belief
Our union would produce but grief.
Though now my love might be intense,
Habit would bring indifference.
I see you weep. Those tears of yours
Tend not my heart to mitigate,
But merely to exasperate;
Judge then what roses would be ours,
What pleasures Hymen would prepare
For us, may be for many a year.

> Russian: XIV.
Но я не создан для блаженства;
Ему чужда душа моя;
Напрасны ваши совершенства:
Их вовсе недостоин я.
Поверьте (совесть в том порукой),
Супружество нам будет мукой.
Я, сколько ни любил бы вас,
Привыкнув, разлюблю тотчас;
Начнете плакать: ваши слезы
Не тронут сердца моего,
А будут лишь бесить его.
Судите ж вы, какие розы
Нам заготовит Гименей
И, может быть, на много дней.

[¶10] IX
“What can be drearier than the house,
Wherein the miserable wife
Deplores a most unworthy spouse
And leads a solitary life?
The tiresome man, her value knowing,
Yet curses on his fate bestowing,
Is full of frigid jealousy,
Mute, solemn, frowning gloomily.
Such am I. This did ye expect,
When in simplicity ye wrote
Your innocent and charming note
With so much warmth and intellect?
Hath fate apportioned unto thee
This lot in life with stern decree?

> Russian: XV.
Что может быть на свете хуже
Семьи, где бедная жена
Грустит о недостойном муже
И днем и вечером одна;
Где скучный муж, ей цену зная
(Судьбу, однако ж, проклиная),
Всегда нахмурен, молчалив,
Сердит и холодно-ревнив!
Таков я. И того ль искали
Вы чистой, пламенной душой,
Когда с такою простотой,
С таким умом ко мне писали?
Ужели жребий вам такой
Назначен строгою судьбой?

[¶11] X
“Ideas and time ne’er backward move;
My soul I cannot renovate—
I love you with a brother’s love,
Perchance one more affectionate.
Listen to me without disdain.
A maid hath oft, may yet again
Replace the visions fancy drew;
Thus trees in spring their leaves renew
As in their turn the seasons roll.
’Tis evidently Heaven’s will
You fall in love again. But still—
Learn to possess more self-control.
Not all will like myself proceed—
And thoughtlessness to woe might lead.”

> Russian: XVI.
Мечтам и годам нет возврата;
Не обновлю души моей…
Я вас люблю любовью брата
И, может быть, еще нежней.
Послушайте ж меня без гнева:
Сменит не раз младая дева
Мечтами легкие мечты;
Так деревцо свои листы
Меняет с каждою весною.
Так, видно, небом суждено.
Полюбите вы снова: но…
Учитесь властвовать собою;
Не всякий вас, как я, поймет;
К беде неопытность ведет».

[¶12] XI
Thus did our friend Onéguine preach:
Tattiana, dim with tears her eyes,
Attentive listened to his speech,
All breathless and without replies.
His arm he offers. Mute and sad
(_Mechanically_, let us add),
Tattiana doth accept his aid;
And, hanging down her head, the maid
Around the garden homeward hies.
Together they returned, nor word
Of censure for the same incurred;
The country hath its liberties
And privileges nice allowed,
Even as Moscow, city proud.

> Russian: XVII.
Так проповедовал Евгений.
Сквозь слез не видя ничего,
Едва дыша, без возражений,
Татьяна слушала его.
Он подал руку ей. Печально
(Как говорится, машинально)
Татьяна, молча, оперлась,
Головкой томною склонясь;
Пошли домой вкруг огорода;
Явились вместе, и никто
Не вздумал им пенять на то:
Имеет сельская свобода
Свои счастливые права,
Как и надменная Москва.

[¶13] XII
Confess, O ye who this peruse,
Onéguine acted very well
By poor Tattiana in the blues;
’Twas not the first time, I can tell
You, he a noble mind disclosed,
Though some men, evilly disposed,
Spared him not their asperities.
His friends and also enemies
(One and the same thing it may be)
Esteemed him much as the world goes.
Yes! every one must have his foes,
But Lord! from friends deliver me!
The deuce take friends, my friends, amends
I’ve had to make for having friends!

> Russian: XVIII.
Вы согласитесь, мой читатель,
Что очень мило поступил
С печальной Таней наш приятель;
Не в первый раз он тут явил
Души прямое благородство,
Хотя людей недоброхотство
В нем не щадило ничего:
Враги его, друзья его
(Что, может быть, одно и то же)
Его честили так и сяк.
Врагов имеет в мире всяк,
Но от друзей спаси нас, боже!
Уж эти мне друзья, друзья!
Об них недаром вспомнил я.

[¶14] XIII
But how? Quite so. Though I dismiss
Dark, unavailing reverie,
I just hint, in parenthesis,
There is no stupid calumny
Born of a babbler in a loft
And by the world repeated oft,
There is no fishmarket retort
And no ridiculous report,
Which your true friend with a sweet smile
Where fashionable circles meet
A hundred times will not repeat,
Quite inadvertently meanwhile;
And yet he in your cause would strive
And loves you as—a relative!

> Russian: XIX.
А что? Да так. Я усыпляю
Пустые, черные мечты;
Я только в скобках замечаю,
Что нет презренной клеветы,
На чердаке вралем рожденной
И светской чернью ободренной,
Что нет нелепицы такой,
Ни эпиграммы площадной,
Которой бы ваш друг с улыбкой,
В кругу порядочных людей,
Без всякой злобы и затей,
Не повторил сто крат ошибкой;
А впрочем, он за вас горой:
Он вас так любит… как родной!

[¶15] XIV
Ahem! Ahem! My reader noble,
Are all your relatives quite well?
Permit me; is it worth the trouble
For your instruction here to tell
What I by relatives conceive?
These are your relatives, believe:
Those whom we ought to love, caress,
With spiritual tenderness;
Whom, as the custom is of men,
We visit about Christmas Day,
Or by a card our homage pay,
That until Christmas comes again
They may forget that we exist.
And so—God bless them, if He list.

> Russian: XX.
Гм! гм! Читатель благородный,
Здорова ль ваша вся родня?
Позвольте: может быть, угодно
Теперь узнать вам от меня,
Что значит именно родные.
Родные люди вот какие:
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И, по обычаю народа,
О Рождестве их навещать,
Или по почте поздравлять,
Чтоб остальное время года
Не думали о нас они…
И так, дай бог им долги дни!

[¶16] XV
In this the love of the fair sex
Beats that of friends and relatives:
In love, although its tempests vex,
Our liberty at least survives:
Agreed! but then the whirl of fashion,
The natural fickleness of passion,
The torrent of opinion,
And the fair sex as light as down!
Besides the hobbies of a spouse
Should be respected throughout life
By every proper-minded wife,
And this the faithful one allows,
When in as instant she is lost,—
Satan will jest, and at love’s cost.

> Russian: XXI.
Зато любовь красавиц нежных
Надежней дружбы и родства:
Над нею и средь бурь мятежных
Вы сохраняете права.
Конечно так. Но вихорь моды,
Но своенравие природы,
Но мненья светского поток…
А милый пол, как пух, легок.
К тому ж и мнения супруга
Для добродетельной жены
Всегда почтенны быть должны;
Так ваша верная подруга
Бывает вмиг увлечена:
Любовью шутит сатана.

[¶17] XVI
Oh! where bestow our love? Whom trust?
Where is he who doth not deceive?
Who words and actions will adjust
To standards in which we believe?
Oh! who is not calumnious?
Who labours hard to humour us?
To whom are our misfortunes grief
And who is not a tiresome thief?
My venerated reader, oh!
Cease the pursuit of shadows vain,
Spare yourself unavailing pain
And all your love on self bestow;
A worthy object ’tis, and well
I know there’s none more amiable.

> Russian: XXII.
Кого ж любить? Кому же верить?
Кто не изменит нам один?
Кто все дела, все речи мерит
Услужливо на наш аршин?
Кто клеветы про нас не сеет?
Кто нас заботливо лелеет?
Кому порок наш не беда?
Кто не наскучит никогда?
Призрака суетный искатель,
Трудов напрасно не губя,
Любите самого себя,
Достопочтенный мой читатель!
Предмет достойный: ничего
Любезней верно нет его.

[¶18] XVII
But from the interview what flowed?
Alas! It is not hard to guess.
The insensate fire of love still glowed
Nor discontinued to distress
A spirit which for sorrow yearned.
Tattiana more than ever burned
With hopeless passion: from her bed
Sweet slumber winged its way and fled.
Her health, life’s sweetness and its bloom,
Her smile and maidenly repose,
All vanished as an echo goes.
Across her youth a shade had come,
As when the tempest’s veil is drawn
Across the smiling face of dawn.

> Russian: XXIII.
Что было следствием свиданья?
Увы, не трудно угадать!
Любви безумные страданья
Не перестали волновать
Младой души, печали жадной;
Нет, пуще страстью безотрадной
Татьяна бедная горит;
Ее постели сон бежит;
Здоровье, жизни цвет и сладость,
Улыбка, девственный покой,
Пропало все, что звук пустой,
И меркнет милой Тани младость:
Так одевает бури тень
Едва рождающийся день.

[¶19] XVIII
Alas! Tattiana fades away,
Grows pale and sinks, but nothing says;
Listless is she the livelong day
Nor interest in aught betrays.
Shaking with serious air the head,
In whispers low the neighbours said:
’Tis time she to the altar went!
But enough! Now, ’tis my intent
The imagination to enliven
With love which happiness extends;
Against my inclination, friends,
By sympathy I have been driven.
Forgive me! Such the love I bear
My heroine, Tattiana dear.

> Russian: XXIV.
Увы, Татьяна увядает,
Бледнеет, гаснет и молчит!
Ничто ее не занимает,
Ее души не шевелит.
Качая важно головою,
Соседи шепчут меж собою:
Пора, пора бы замуж ей!..
Но полно. Надо мне скорей
Развеселить воображенье
Картиной счастливой любви.
Невольно, милые мои,
Меня стесняет сожаленье;
Простите мне: я так люблю
Татьяну милую мою!

[¶20] XIX
Vladimir, hourly more a slave
To youthful Olga’s beauty bright,
Into delicious bondage gave
His ardent soul with full delight.
Always together, eventide
Found them in darkness side by side,
At morn, hand clasped in hand, they rove
Around the meadow and the grove.
And what resulted? Drunk with love,
But with confused and bashful air,
Lenski at intervals would dare,
If Olga smilingly approve,
Dally with a dishevelled tress
Or kiss the border of her dress.

> Russian: XXV.
Час от часу плененный боле
Красами Ольги молодой,
Владимир сладостной неволе
Предался полною душой.
Он вечно с ней. В ее покое
Они сидят в потемках двое;
Они в саду, рука с рукой,
Гуляют утренней порой;
И что ж? Любовью упоенный,
В смятенье нежного стыда,
Он только смеет иногда,
Улыбкой Ольги ободренный,
Развитым локоном играть
Иль край одежды целовать.

[¶21] XX
To Olga frequently he would
Some nice instructive novel read,
Whose author nature understood
Better than Chateaubriand did
Yet sometimes pages two or three
(Nonsense and pure absurdity,
For maiden’s hearing deemed unfit),
He somewhat blushing would omit:
Far from the rest the pair would creep
And (elbows on the table) they
A game of chess would often play,
Buried in meditation deep,
Till absently Vladimir took
With his own pawn alas! his rook!

> Russian: XXVI.
Он иногда читает Оле
Нравоучительный роман,
В котором автор знает боле
Природу, чем Шатобриан,
А между тем две, три страницы
(Пустые бредни, небылицы,
Опасные для сердца дев)
Он пропускает, покраснев.
Уединясь от всех далеко,
Они над шахматной доской,
На стол облокотясь, порой
Сидят, задумавшись глубоко,
И Ленской пешкою ладью
Берет в рассеяньи свою.

[¶22] XXI
Homeward returning, he at home
Is occupied with Olga fair,
An album, fly-leaf of the tome,
He leisurely adorns for her.
Landscapes thereon he would design,
A tombstone, Aphrodite’s shrine,
Or, with a pen and colours fit,
A dove which on a lyre doth sit;
The “in memoriam” pages sought,
Where many another hand had signed
A tender couplet he combined,
A register of fleeting thought,
A flimsy trace of musings past
Which might for many ages last.

> Russian: XXVII.
Поедет ли домой; и дома
Он занят Ольгою своей.
Летучие листки альбома
Прилежно украшает ей:
То в них рисует сельски виды,
Надгробный камень, храм Киприды,
Или на лире голубка
Пером и красками слегка;
То на листках воспоминанья
Пониже подписи других
Он оставляет нежный стих,
Безмолвный памятник мечтанья,
Мгновенной думы долгий след,
Все тот же после многих лет.

[¶23] XXII
Surely ye all have overhauled
A country damsel’s album trim,
Which all her darling friends have scrawled
From first to last page to the rim.
Behold! orthography despising,
Metreless verses recognizing
By friendship how they were abused,
Hewn, hacked, and otherwise ill-used.
Upon the opening page ye find:
_Qu’ecrirer-vouz sur ces tablettes?_
Subscribed, _toujours à vous, Annette;_
And on the last one, underlined:
_Who in thy love finds more delight
Beyond this may attempt to write_.

> Russian: XXVIII.
Конечно, вы не раз видали
Уездной барышни альбом,
Что все подружки измарали
С конца, с начала и кругом.
Сюда, назло правописанью,
Стихи без меры, по преданью
В знак дружбы верной внесены,
Уменьшены, продолжены.
На первом листике встречаешь
Qu’écrirez-vous sur ces tablettes;
И подпись: t. à v. Annette;
А на последнем прочитаешь:
«Кто любит более тебя,
Пусть пишет далее меня».

[¶24] XXIII
Infallibly you there will find
Two hearts, a torch, of flowers a wreath,
And vows will probably be signed:
_Affectionately yours till death_.
Some army poet therein may
Have smuggled his flagitious lay.
In such an album with delight
I would, my friends, inscriptions write,
Because I should be sure, meanwhile,
My verses, kindly meant, would earn
Delighted glances in return;
That afterwards with evil smile
They would not solemnly debate
If cleverly or not I prate.

> Russian: XXIX.
Тут непременно вы найдете
Два сердца, факел и цветки;
Тут верно клятвы вы прочтете
В любви до гробовой доски;
Какой-нибудь пиит армейской
Тут подмахнул стишок злодейской.
В такой альбом, мои друзья,
Признаться, рад писать и я,
Уверен будучи душою,
Что всякий мой усердный вздор
Заслужит благосклонный взор,
И что потом с улыбкой злою
Не станут важно разбирать,
Остро иль нет я мог соврать.

[¶25] XXIV
But, O ye tomes without compare,
Which from the devil’s bookcase start,
Albums magnificent which scare
The fashionable rhymester’s heart!
Yea! although rendered beauteous
By Tolstoy’s pencil marvellous,
Though Baratynski verses penned,
The thunderbolt on you descend!
Whene’er a brilliant courtly dame
Presents her quarto amiably,
Despair and anger seize on me,
And a malicious epigram
Trembles upon my lips from spite,—
And madrigals I’m asked to write!

> Russian: XXX.
Но вы, разрозненные томы
Из библиотеки чертей,
Великолепные альбомы,
Мученье модных рифмачей,
Вы, украшенные проворно
Толстого кистью чудотворной
Иль Баратынского пером,
Пускай сожжет вас божий гром!
Когда блистательная дама
Мне свой in-quarto подает,
И дрожь и злость меня берет,
И шевелится эпиграмма
Во глубине моей души,
А мадригалы им пиши!

[¶26] XXV
But Lenski madrigals ne’er wrote
In Olga’s album, youthful maid,
To purest love he tuned his note
Nor frigid adulation paid.
What never was remarked or heard
Of Olga he in song averred;
His elegies, which plenteous streamed,
Both natural and truthful seemed.
Thus thou, Yazykoff, dost arise
In amorous flights when so inspired,
Singing God knows what maid admired,
And all thy precious elegies,
Sometime collected, shall relate
The story of thy life and fate.

> Russian: XXXI.
Не мадригалы Ленской пишет
В альбоме Ольги молодой;
Его перо любовью дышет,
Не хладно блещет остротой;
Что ни заметит, ни услышит
Об Ольге, он про то и пишет:
И полны истины живой
Текут элегии рекой.
Так ты, Языков вдохновенный,
В порывах сердца своего,
Поёшь, бог ведает, кого,
И свод элегий драгоценный
Представит некогда тебе
Всю повесть о твоей судьбе.

XXXII.
Но тише! Слышишь? Критик строгой
Повелевает сбросить нам
Элегии венок убогой,
И нашей братье рифмачам
Кричит: «да перестаньте плакать,
И все одно и то же квакать,
Жалеть о прежнем, о былом:
Довольно, пойте о другом!»
— Ты прав, и верно нам укажешь
Трубу, личину и кинжал,
И мыслей мертвый капитал
Отвсюду воскресить прикажешь:
Не так ли, друг? — Ничуть. Куда!
«Пишите оды, господа,

XXXIII.
Как их писали в мощны годы,
Как было встарь заведено…»
— Одни торжественные оды!
И, полно, друг; не все ль равно?
Припомни, что сказал сатирик!
Чужого толка хитрый лирик
Ужели для тебя сносней
Унылых наших рифмачей? —
«Но все в элегии ничтожно;
Пустая цель ее жалка;
Меж тем цель оды высока
И благородна…» Тут бы можно
Поспорить нам, но я молчу;
Два века ссорить не хочу.

[¶27] XXVI
Since Fame and Freedom he adored,
Incited by his stormy Muse
Odes Lenski also had outpoured,
But Olga would not such peruse.
When poets lachrymose recite
Beneath the eyes of ladies bright
Their own productions, some insist
No greater pleasure can exist
Just so! that modest swain is blest
Who reads his visionary theme
To the fair object of his dream,
A beauty languidly at rest,
Yes, happy—though she at his side
By other thoughts be occupied.

> Russian: XXXIV.
Поклонник славы и свободы,
В волненьи бурных дум своих
Владимир и писал бы оды,
Да Ольга не читала их.
Случалось ли поэтам слезным
Читать в глаза своим любезным
Свои творенья? Говорят,
Что в мире выше нет наград.
И впрямь, блажен любовник скромный,
Читающий мечты свои
Предмету песен и любви,
Красавице приятно-томной!
Блажен… хоть, может быть, она
Совсем иным развлечена.

[¶28] XXVII
But I the products of my Muse,
Consisting of harmonious lays,
To my old nurse alone peruse,
Companion of my childhood’s days.
Or, after dinner’s dull repast,
I by the button-hole seize fast
My neighbour, who by chance drew near,
And breathe a drama in his ear.
Or else (I deal not here in jokes),
Exhausted by my woes and rhymes,
I sail upon my lake at times
And terrify a swarm of ducks,
Who, heard the music of my lay,
Take to their wings and fly away.

> Russian: XXXV.
Но я плоды моих мечтаний
И гармонических затей
Читаю только старой няне,
Подруге юности моей,
Да после скучного обеда
Ко мне забредшего соседа,
Поймав нежданно за полу,
Душу трагедией в углу,
Или (но это кроме шуток),
Тоской и рифмами томим,
Бродя над озером моим,
Пугаю стадо диких уток:
Вняв пенью сладкозвучных строф,
Они слетают с берегов.

[¶29] XXVIII
But to Onéguine! _A propos!_
Friends, I must your indulgence pray.
His daily occupations, lo!
Minutely I will now portray.
A hermit’s life Onéguine led,
At seven in summer rose from bed,
And clad in airy costume took
His course unto the running brook.
There, aping Gulnare’s bard, he spanned
His Hellespont from bank to bank,
And then a cup of coffee drank,
Some wretched journal in his hand;
Then dressed himself...(*)
[Note: Stanza left unfinished by the author.]

> Russian: XXXVI. XXXVII.
А что ж Онегин? Кстати, братья!
Терпенья вашего прошу:
Его вседневные занятья
Я вам подробно опишу.
Онегин жил анахоретом;
В седьмом часу вставал он летом
И отправлялся налегке
К бегущей под горой реке;
Певцу Гюльнары подражая,
Сей Геллеспонт переплывал,
Потом свой кофе выпивал,
Плохой журнал перебирая,
И одевался…

[¶30] XXIX
Sound sleep, books, walking, were his bliss,
The murmuring brook, the woodland shade,
The uncontaminated kiss
Of a young dark-eyed country maid,
A fiery, yet well-broken horse,
A dinner, whimsical each course,
A bottle of a vintage white
And solitude and calm delight.
Such was Onéguine’s sainted life,
And such unconsciously he led,
Nor marked how summer’s prime had fled
In aimless ease and far from strife,
The curse of commonplace delight.
And town and friends forgotten quite.

> Russian: XXXVIII. XXXIX.
Прогулки, чтенье, сон глубокий,
Лесная тень, журчанье струй,
Порой белянки черноокой
Младой и свежий поцелуй,
Узде послушный конь ретивый,
Обед довольно прихотливый,
Бутылка светлого вина,
Уединенье, тишина:
Вот жизнь Онегина святая;
И нечувствительно он ей
Предался, красных летних дней
В беспечной неге не считая,
Забыв и город, и друзей,
И скуку праздничных затей.

[¶31] XXX
This northern summer of our own,
On winters of the south a skit,
Glimmers and dies. This is well known,
Though we will not acknowledge it.
Already Autumn chilled the sky,
The tiny sun shone less on high
And shorter had the days become.
The forests in mysterious gloom
Were stripped with melancholy sound,
Upon the earth a mist did lie
And many a caravan on high
Of clamorous geese flew southward bound.
A weary season was at hand—
November at the gate did stand.

> Russian: XL.
Но наше северное лето,
Карикатура южных зим,
Мелькнет и нет: известно это,
Хоть мы признаться не хотим.
Уж небо осенью дышало,
Уж реже солнышко блистало,
Короче становился день,
Лесов таинственная сень
С печальным шумом обнажалась,
Ложился на поля туман,
Гусей крикливых караван
Тянулся к югу: приближалась
Довольно скучная пора;
Стоял ноябрь уж у двора.

[¶32] XXXI
The morn arises foggy, cold,
The silent fields no peasant nears,
The wolf upon the highways bold
With his ferocious mate appears.
Detecting him the passing horse
Snorts, and his rider bends his course
And wisely gallops to the hill.
No more at dawn the shepherd will
Drive out the cattle from their shed,
Nor at the hour of noon with sound
Of horn in circle call them round.
Singing inside her hut the maid
Spins, whilst the friend of wintry night,
The pine-torch, by her crackles bright.

> Russian: XLI.
Встает заря во мгле холодной;
На нивах шум работ умолк;
С своей волчихою голодной
Выходит на дорогу волк;
Его почуя, конь дорожный
Храпит — и путник осторожный
Несется в гору во весь дух;
На утренней заре пастух
Не гонит уж коров из хлева,
И в час полуденный в кружок
Их не зовет его рожок;
В избушке распевая, дева
Прядет, и, зимних друг ночей,
Трещит лучинка перед ней.

[¶33] XXXII
Already crisp hoar frosts impose
O’er all a sheet of silvery dust
(Readers expect the rhyme of _rose_,
There! take it quickly, if ye must).
Behold! than polished floor more nice
The shining river clothed in ice;
A joyous troop of little boys
Engrave the ice with strident noise.
A heavy goose on scarlet feet,
Thinking to float upon the stream,
Descends the bank with care extreme,
But staggers, slips, and falls. We greet
The first bright wreathing storm of snow
Which falls in starry flakes below.

> Russian: XLII.
И вот уже трещат морозы
И серебрятся средь полей…
(Читатель ждет уж рифмы розы;
На, вот возьми ее скорей!)
Опрятней модного паркета
Блистает речка, льдом одета.
Мальчишек радостный народ
Коньками звучно режет лед;
На красных лапках гусь тяжелый,
Задумав плыть по лону вод,
Ступает бережно на лед,
Скользит и падает; веселый
Мелькает, вьется первый снег,
Звездами падая на брег.

[¶34] XXXIII
How in the country pass this time?
Walking? The landscape tires the eye
In winter by its blank and dim
And naked uniformity.
On horseback gallop o’er the steppe!
Your steed, though rough-shod, cannot keep
His footing on the treacherous rime
And may fall headlong any time.
Alone beneath your rooftree stay
And read De Pradt or Walter Scott!
Keep your accounts! You’d rather not?
Then get mad drunk or wroth; the day
Will pass; the same to-morrow try—
You’ll spend your winter famously!

> Russian: XLIII.
В глуши что делать в эту пору?
Гулять? Деревня той порой
Невольно докучает взору
Однообразной наготой.
Скакать верхом в степи суровой?
Но конь, притупленной подковой
Неверный зацепляя лед,
Того и жди, что упадет.
Сиди под кровлею пустынной,
Читай: вот Прадт, вот W. Scott.
Не хочешь? — поверяй расход,
Сердись иль пей, и вечер длинный
Кой-как пройдет, и завтра тож,
И славно зиму проведешь.

[¶35] XXXIV
A true Childe Harold my Eugene
To idle musing was a prey;
At morn an icy bath within
He sat, and then the livelong day,
Alone within his habitation
And buried deep in meditation,
He round the billiard-table stalked,
The balls impelled, the blunt cue chalked;
When evening o’er the landscape looms,
Billiards abandoned, cue forgot,
A table to the fire is brought,
And he waits dinner. Lenski comes,
Driving abreast three horses gray.
“Bring dinner now without delay!”

> Russian: XLIV.
Прямым Онегин Чильд Гарольдом
Вдался в задумчивую лень:
Со сна садится в ванну со льдом,
И после, дома целый день,
Один, в расчеты погруженный,
Тупым кием вооруженный,
Он на бильярде в два шара
Играет с самого утра.
Настанет вечер деревенский:
Бильярд оставлен, кий забыт,
Перед камином стол накрыт,
Евгений ждет: вот едет Ленской
На тройке чалых лошадей;
Давай обедать поскорей!

[¶36] XXXV
Upon the table in a trice
Of widow Clicquot or Moet
A blessed bottle, placed in ice,
For the young poet they display.
Like Hippocrene it scatters light,
Its ebullition foaming white
(Like other things I could relate)
My heart of old would captivate.
The last poor obol I was worth—
Was it not so?—for thee I gave,
And thy inebriating wave
Full many a foolish prank brought forth;
And oh! what verses, what delights,
Delicious visions, jests and fights!

> Russian: XLV.
Вдовы Клико или Моэта
Благословенное вино
В бутылке мерзлой для поэта
На стол тотчас принесено.
Оно сверкает Ипокреной;
Оно своей игрой и пеной
(Подобием того-сего)
Меня пленяло: за него
Последний бедный лепт, бывало,
Давал я. Помните ль, друзья?
Его волшебная струя
Рождала глупостей не мало,
А сколько шуток и стихов,
И споров, и веселых снов!

[¶37] XXXVI
Alas! my stomach it betrays
With its exhilarating flow,
And I confess that now-a-days
I prefer sensible Bordeaux.
To cope with Ay no more I dare,
For Ay is like a mistress fair,
Seductive, animated, bright,
But wilful, frivolous, and light.
But thou, Bordeaux, art like the friend
Who in the agony of grief
Is ever ready with relief,
Assistance ever will extend,
Or quietly partake our woe.
All hail! my good old friend Bordeaux!

> Russian: XLVI.
Но изменяет пеной шумной
Оно желудку моему,
И я Бордо благоразумный
Уж нынче предпочел ему.
К Аи я больше не способен;
Аи любовнице подобен
Блестящей, ветреной, живой,
И своенравной, и пустой…
Но ты, Бордо, подобен другу,
Который, в горе и в беде,
Товарищ завсегда, везде,
Готов нам оказать услугу
Иль тихий разделить досуг.
Да здравствует Бордо, наш друг!

[¶38] XXXVII
The fire sinks low. An ashy cloak
The golden ember now enshrines,
And barely visible the smoke
Upward in a thin stream inclines.
But little warmth the fireplace lends,
Tobacco smoke the flue ascends,
The goblet still is bubbling bright—
Outside descend the mists of night.
How pleasantly the evening jogs
When o’er a glass with friends we prate
Just at the hour we designate
The time between the wolf and dogs—
I cannot tell on what pretence—
But lo! the friends to chat commence.

> Russian: XLVII.
Огонь потух; едва золою
Подернут уголь золотой;
Едва заметною струею
Виется пар, и теплотой
Камин чуть дышит. Дым из трубок
В трубу уходит. Светлый кубок
Еще шипит среди стола.
Вечерняя находит мгла…
(Люблю я дружеские враки
И дружеский бокал вина
Порою той, что названа
Пора меж волка и собаки,
А почему, не вижу я.)
Теперь беседуют друзья:

[¶39] XXXVIII
“How are our neighbours fair, pray tell,
Tattiana, saucy Olga thine?”—
“The family are all quite well—
Give me just half a glass of wine—
They sent their compliments—but oh!
How charming Olga’s shoulders grow!
Her figure perfect grows with time!
She is an angel! We sometime
Must visit them. Come! you must own,
My friend, ’tis but to pay a debt,
For twice you came to them and yet
You never since your nose have shown.
But stay! A dolt am I who speak!
They have invited you this week.”

> Russian: XLVIII.
«Ну, что соседки? Что Татьяна?
Что Ольга резвая твоя?»
— Налей еще мне полстакана…
Довольно, милый… Вся семья
Здорова; кланяться велели.
Ах, милый, как похорошели
У Ольги плечи, что за грудь!
Что за душа!.. Когда-нибудь
Заедем к ним; ты их обяжешь;
А то, мой друг, суди ты сам:
Два раза заглянул, а там
Уж к ним и носу не покажешь.
Да вот… какой же я болван!
Ты к ним на той неделе зван. —

[¶40] XXXIX
“Me?”—“Yes! It is Tattiana’s fête
Next Saturday. The Làrina
Told me to ask you. Ere that date
Make up your mind to go there.”—“Ah!
It will be by a mob beset
Of every sort and every set!”—
“Not in the least, assured am I!”—
“Who will be there?”—“The family.
Do me a favour and appear.
Will you?”—“Agreed.”—“I thank you, friend,”
And saying this Vladimir drained
His cup unto his maiden dear.
Then touching Olga they depart
In fresh discourse. Such, love, thou art!

> Russian: XLIX.
«Я?» — Да, Татьяны именины
В субботу. Олинька и мать
Велели звать, и нет причины
Тебе на зов не приезжать. —
«Но куча будет там народу
И всякого такого сброду…»
— И, никого, уверен я!
Кто будет там? своя семья.
Поедем, сделай одолженье!
Ну, что ж? — «Согласен».
Ну, что ж?— Как ты мил! —
При сих словах он осушил
Стакан, соседке приношенье,
Потом разговорился вновь
Про Ольгу: такова любовь!

[¶41] XL
He was most gay. The happy date
In three weeks would arrive for them;
The secrets of the marriage state
And love’s delicious diadem
With rapturous longing he awaits,
Nor in his dreams anticipates
Hymen’s embarrassments, distress,
And freezing fits of weariness.
Though we, of Hymen foes, meanwhile,
In life domestic see a string
Of pictures painful harrowing,
A novel in Lafontaine’s style,
My wretched Lenski’s fate I mourn,
He seemed for matrimony born.

> Russian: L.
Он весел был. Чрез две недели
Назначен был счастливый срок.
И тайна брачныя постели
И сладостной любви венок
Его восторгов ожидали.
Гимена хлопоты, печали,
Зевоты хладная чреда
Ему не снились никогда.
Меж тем как мы, враги Гимена,
В домашней жизни зрим один
Ряд утомительных картин,
Роман во вкусе Лафонтена…
Мой бедный Ленский, сердцем он
Для оной жизни был рожден.

[¶42] XLI
He was beloved: or say at least,
He thought so, and existence charmed.
The credulous indeed are blest,
And he who, jealousy disarmed,
In sensual sweets his soul doth steep
As drunken tramps at nightfall sleep,
Or, parable more flattering,
As butterflies to blossoms cling.
But wretched who anticipates,
Whose brain no fond illusions daze,
Who every gesture, every phrase
In true interpretation hates:
Whose heart experience icy made
And yet oblivion forbade.

> Russian: LI.
Он был любим… по крайней мере
Так думал он, и был счастлив.
Стократ блажен, кто предан вере,
Кто, хладный ум угомонив,
Покоится в сердечной неге,
Как пьяный путник на ночлеге,
Или, нежней, как мотылек,
В весенний впившийся цветок;
Но жалок тот, кто всё предвидит,
Чья не кружится голова,
Кто все движенья, все слова
В их переводе ненавидит,
Чье сердце опыт остудил
И забываться запретил!

## 6. Chapter Five · Глава пятая

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/6/#p-N

[¶0] The Fête
‘Oh, do not dream these fearful dreams,
O my Svetlana.’—Joukóvski

> Russian: О, не знай сих страшных снов,
‎Ты, моя Светлана!
Жуковский

[¶1] I
That year the autumn season late
Kept lingering on as loath to go,
All Nature winter seemed to await,
Till January fell no snow—
The third at night. Tattiana wakes
Betimes, and sees, when morning breaks,
Park, garden, palings, yard below
And roofs near morn blanched o’er with snow;
Upon the windows tracery,
The trees in silvery array,
Down in the courtyard magpies gay,
And the far mountains daintily
O’erspread with Winter’s carpet bright,
All so distinct, and all so white!

> Russian: I.
В тот год осенняя погода
Стояла долго на дворе,
Зимы ждала, ждала природа.
Снег выпал только в январе
На третье в ночь. Проснувшись рано,
В окно увидела Татьяна
Поутру побелевший двор,
Куртины, кровли и забор,
На стеклах легкие узоры,
Деревья в зимнем серебре,
Сорок веселых на дворе
И мягко устланные горы
Зимы блистательным ковром.
Все ярко, все бело кругом.

[¶2] II
Winter! The peasant blithely goes
To labour in his sledge forgot,
His pony sniffing the fresh snows
Just manages a feeble trot
Though deep he sinks into the drift;
Forth the _kibitka_ gallops swift,
Its driver seated on the rim
In scarlet sash and sheepskin trim;
Yonder the household lad doth run,
Placed in a sledge his terrier black,
Himself transformed into a hack;
To freeze his finger hath begun,
He laughs, although it aches from cold,
His mother from the door doth scold.

> Russian: II.
Зима!.. Крестьянин, торжествуя,
На дровнях обновляет путь;
Его лошадка, снег почуя,
Плетется рысью как-нибудь;
Бразды пушистые взрывая,
Летит кибитка удалая;
Ямщик сидит на облучке
В тулупе, в красном кушаке.
Вот бегает дворовый мальчик,
В салазки жучку посадив,
Себя в коня преобразив;
Шалун уж заморозил пальчик:
Ему и больно и смешно,
А мать грозит ему в окно…

[¶3] III
In scenes like these it may be though,
Ye feel but little interest,
They are all natural and low,
Are not with elegance impressed.
Another bard with art divine
Hath pictured in his gorgeous line
The first appearance of the snows
And all the joys which Winter knows.
He will delight you, I am sure,
When he in ardent verse portrays
Secret excursions made in sleighs;
But competition I abjure
Either with him or thee in song,
Bard of the Finnish maiden young.

> Russian: III.
Но, может быть, такого рода
Картины вас не привлекут:
Всё это низкая природа;
Изящного не много тут.
Согретый вдохновенья богом,
Другой поэт роскошным слогом
Живописал нам первый снег
И все оттенки зимних нег;
Он вас пленит, я в том уверен,
Рисуя в пламенных стихах
Прогулки тайные в санях;
Но я бороться не намерен
Ни с ним покамест, ни с тобой,
Певец Финляндки молодой!

[¶4] IV
Tattiana, Russian to the core,
Herself not knowing well the reason,
The Russian winter did adore
And the cold beauties of the season:
On sunny days the glistening rime,
Sledging, the snows, which at the time
Of sunset glow with rosy light,
The misty evenings ere Twelfth Night.
These evenings as in days of old
The Làrinas would celebrate,
The servants used to congregate
And the young ladies fortunes told,
And every year distributed
Journeys and warriors to wed.

> Russian: IV.
Татьяна (русская душою,
Сама не зная, почему)
С ее холодною красою
Любила русскую зиму,
На солнце иней в день морозный,
И сани, и зарею поздной
Сиянье розовых снегов,
И мглу крещенских вечеров.
По старине торжествовали
В их доме эти вечера:
Служанки со всего двора
Про барышень своих гадали
И им сулили каждый год
Мужьев военных и поход.

[¶5] V
Tattiana in traditions old
Believed, the people’s wisdom weird,
In dreams and what the moon foretold
And what she from the cards inferred.
Omens inspired her soul with fear,
Mysteriously all objects near
A hidden meaning could impart,
Presentiments oppressed her heart.
Lo! the prim cat upon the stove
With one paw strokes her face and purrs,
Tattiana certainly infers
That guests approach: and when above
The new moon’s crescent slim she spied,
Suddenly to the left hand side,

> Russian: V.
Татьяна верила преданьям
Простонародной старины,
И снам, и карточным гаданьям,
И предсказаниям луны.
Ее тревожили приметы;
Таинственно ей все предметы
Провозглашали что-нибудь,
Предчувствия теснили грудь.
Жеманный кот, на печке сидя,
Мурлыча, лапкой рыльце мыл:
То несомненный знак ей был,
Что едут гости. Вдруг увидя
Младой двурогий лик луны
На небе с левой стороны,

[¶6] VI
She trembled and grew deadly pale.
Or a swift meteor, may be,
Across the gloom of heaven would sail
And disappear in space; then she
Would haste in agitation dire
To mutter her concealed desire
Ere the bright messenger had set.
When in her walks abroad she met
A friar black approaching near,
Or a swift hare from mead to mead
Had run across her path at speed,
Wholly beside herself with fear,
Anticipating woe she pined,
Certain misfortune near opined.

> Russian: VI.
Она дрожала и бледнела.
Когда ж падучая звезда
По небу темному летела
И рассыпалася, — тогда
В смятенье Таня торопилась,
Пока звезда еще катилась,
Желанье сердца ей шепнуть.
Когда случалось где-нибудь
Ей встретить черного монаха
Иль быстрый заяц меж полей
Перебегал дорогу ей,
Не зная, что начать со страха,
Предчувствий горестных полна,
Ждала несчастья уж она.

[¶7] VII
Wherefore? She found a secret joy
In horror for itself alone,
Thus Nature doth our souls alloy,
Thus her perversity hath shown.
Twelfth Night approaches. Merry eves!
When thoughtless youth whom nothing grieves,
Before whose inexperienced sight
Life lies extended, vast and bright,
To peer into the future tries.
Old age through spectacles too peers,
Although the destined coffin nears,
Having lost all in life we prize.
It matters not. Hope e’en to these
With childlike lisp will lie to please.

> Russian: VII.
Что ж? Тайну прелесть находила
И в самом ужасе она:
Так нас природа сотворила,
К противуречию склонна.
Настали святки. То-то радость!
Гадает ветреная младость,
Которой ничего не жаль,
Перед которой жизни даль
Лежит светла, необозрима;
Гадает старость сквозь очки
У гробовой своей доски,
Всё потеряв невозвратимо;
И всё равно: надежда им
Лжет детским лепетом своим.

[¶8] VIII
Tattiana gazed with curious eye
On melted wax in water poured;
The clue unto some mystery
She deemed its outline might afford.
Rings from a dish of water full
In order due the maidens pull;
But when Tattiana’s hand had ta’en
A ring she heard the ancient strain:
_The peasants there are rich as kings,
They shovel silver with a spade,
He whom we sing to shall be made
Happy and glorious_. But this brings
With sad refrain misfortune near.
Girls the _kashourka_ much prefer.

> Russian: VIII.
Татьяна любопытным взором
На воск потопленный глядит:
Он чудно-вылитым узором
Ей что-то чудное гласит;
Из блюда, полного водою,
Выходят кольца чередою;
И вынулось колечко ей
Под песенку старинных дней:
«Там мужички-то всё богаты,
Гребут лопатой серебро;
Кому поем, тому добро
И слава!» Но сулит утраты
Сей песни жалостный напев;
Милей кошурка сердцу дев.

[¶9] IX
Frosty the night; the heavens shone;
The wondrous host of heavenly spheres
Sailed silently in unison—
Tattiana in the yard appears
In a half-open dressing-gown
And bends her mirror on the moon,
But trembling on the mirror dark
The sad moon only could remark.
List! the snow crunches—he draws nigh!
The girl on tiptoe forward bounds
And her voice sweeter than the sounds
Of clarinet or flute doth cry:
“What is your name?” The boor looked dazed,
And “Agathon” replied, amazed.

> Russian: IX.
Морозна ночь; всё небо ясно;
Светил небесных дивный хор
Течет так тихо, так согласно…
Татьяна на широкий двор
В открытом платьице выходит,
На месяц зеркало наводит;
Но в темном зеркале одна
Дрожит печальная луна…
Чу… снег хрустит… прохожий; дева
К нему на цыпочках летит
И голосок ее звучит
Нежней свирельного напева:
Как ваше имя? Смотрит он
И отвечает: Агафон.

[¶10] X
Tattiana (nurse the project planned)
By night prepared for sorcery,
And in the bathroom did command
To lay two covers secretly.
But sudden fear assailed Tattiana,
And I, remembering Svetlana,
Become alarmed. So never mind!
I’m not for witchcraft now inclined.
So she her silken sash unlaced,
Undressed herself and went to bed
And soon Lel hovered o’er her head.
Beneath her downy pillow placed,
A little virgin mirror peeps.
’Tis silent all. Tattiana sleeps.

> Russian: X.
Татьяна, по совету няни
Сбираясь ночью ворожить,
Тихонько приказала в бане
На два прибора стол накрыть;
Но стало страшно вдруг Татьяне…
И я — при мысли о Светлане
Мне стало страшно — так и быть…
С Татьяной нам не ворожить.
Татьяна поясок шелковый
Сняла, разделась и в постель
Легла. Над нею вьется Лель,
А под подушкою пуховой
Девичье зеркало лежит.
Утихло все. Татьяна спит.

[¶11] XI
A dreadful sleep Tattiana sleeps.
She dreamt she journeyed o’er a field
All covered up with snow in heaps,
By melancholy fogs concealed.
Amid the snowdrifts which surround
A stream, by winter’s ice unbound,
Impetuously clove its way
With boiling torrent dark and gray;
Two poles together glued by ice,
A fragile bridge and insecure,
Spanned the unbridled torrent o’er;
Beside the thundering abyss
Tattiana in despair unfeigned
Rooted unto the spot remained.

> Russian: XI.
И снится чудный сон Татьяне.
Ей снится, будто бы она
Идет по снеговой поляне,
Печальной мглой окружена;
В сугробах снежных перед нею
Шумит, клубит волной своею
Кипучий, темный и седой
Поток, не скованный зимой;
Две жордочки, склеены льдиной,
Дрожащий, гибельный мосток,
Положены через поток:
И пред шумящею пучиной,
Недоумения полна,
Остановилася она.

[¶12] XII
As if against obstruction sore
Tattiana o’er the stream complained;
To help her to the other shore
No one appeared to lend a hand.
But suddenly a snowdrift stirs,
And what from its recess appears?
A bristly bear of monstrous size!
He roars, and “Ah!” Tattiana cries.
He offers her his murderous paw;
She nerves herself from her alarm
And leans upon the monster’s arm,
With footsteps tremulous with awe
Passes the torrent But alack!
Bruin is marching at her back!

> Russian: XII.
Как на досадную разлуку,
Татьяна ропщет на ручей;
Не видит никого, кто руку
С той стороны подал бы ей;
Но вдруг сугроб зашевелился,
И кто ж из-под него явился?
Большой, взъерошенный медведь;
Татьяна ах! а он реветь,
И лапу с острыми когтями
Ей протянул; она скрепясь
Дрожащей ручкой оперлась
И боязливыми шагами
Перебралась через ручей;
Пошла — и что ж? медведь за ней!

[¶13] XIII
She, to turn back her eyes afraid,
Accelerates her hasty pace,
But cannot anyhow evade
Her shaggy myrmidon in chase.
The bear rolls on with many a grunt:
A forest now she sees in front
With fir-trees standing motionless
In melancholy loveliness,
Their branches by the snow bowed down.
Through aspens, limes and birches bare,
The shining orbs of night appear;
There is no path; the storm hath strewn
Both bush and brake, ravine and steep,
And all in snow is buried deep.

> Russian: XIII.
Она, взглянуть назад не смея,
Поспешный ускоряет шаг;
Но от косматого лакея
Не может убежать никак;
Кряхтя, валит медведь несносный;
Пред ними лес; недвижны сосны
В своей нахмуренной красе;
Отягчены их ветви все
Клоками снега; сквозь вершины
Осин, берез и лип нагих
Сияет луч светил ночных;
Дороги нет; кусты, стремнины
Метелью все занесены,
Глубоко в снег погружены.

[¶14] XIV
The wood she enters—bear behind,—
In snow she sinks up to the knee;
Now a long branch itself entwined
Around her neck, now violently
Away her golden earrings tore;
Now the sweet little shoes she wore,
Grown clammy, stick fast in the snow;
Her handkerchief she loses now;
No time to pick it up! afraid,
She hears the bear behind her press,
Nor dares the skirting of her dress
For shame lift up the modest maid.
She runs, the bear upon her trail,
Until her powers of running fail.

> Russian: XIV.
Татьяна в лес; медведь за нею;
Снег рыхлый по колено ей;
То длинный сук ее за шею
Зацепит вдруг, то из ушей
Златые серьги вырвет силой;
То в хрупком снеге с ножки милой
Увязнет мокрый башмачок;
То выронит она платок;
Поднять ей некогда; боится,
Медведя слышит за собой,
И даже трепетной рукой
Одежды край поднять стыдится;
Она бежит, он всё вослед:
И сил уже бежать ей нет.

[¶15] XV
She sank upon the snow. But Bruin
Adroitly seized and carried her;
Submissive as if in a swoon,
She cannot draw a breath or stir.
He dragged her by a forest road
Till amid trees a hovel showed,
By barren snow heaped up and bound,
A tangled wilderness around.
Bright blazed the window of the place,
Within resounded shriek and shout:
“My chum lives here,” Bruin grunts out.
“Warm yourself here a little space!”
Straight for the entrance then he made
And her upon the threshold laid.

> Russian: XV.
Упала в снег; медведь проворно
Ее хватает и несет;
Она бесчувственно-покорна,
Не шевельнется, не дохнет;
Он мчит ее лесной дорогой;
Вдруг меж дерев шалаш убогой;
Кругом всё глушь; отвсюду он
Пустынным снегом занесен,
И ярко светится окошко,
И в шалаше и крик, и шум;
Медведь промолвил: здесь мой кум:
Погрейся у него немножко!
И в сени прямо он идет,
И на порог ее кладет.

[¶16] XVI
Recovering, Tania gazes round;
Bear gone—she at the threshold placed;
Inside clink glasses, cries resound
As if it were some funeral feast.
But deeming all this nonsense pure,
She peeped through a chink of the door.
What doth she see? Around the board
Sit many monstrous shapes abhorred.
A canine face with horns thereon,
Another with cock’s head appeared,
Here an old witch with hirsute beard,
There an imperious skeleton;
A dwarf adorned with tail, again
A shape half cat and half a crane.

> Russian: XVI.
Опомнилась, глядит Татьяна:
Медведя нет; она в сенях;
За дверью крик и звон стакана,
Как на больших похоронах;
Не видя тут ни капли толку,
Глядит она тихонько в щелку,
И что же видит?.. за столом
Сидят чудовища кругом:
Один в рогах с собачьей мордой,
Другой с петушьей головой,
Здесь ведьма с козьей бородой,
Тут остов чопорный и гордый,
Там карла с хвостиком, а вот
Полу-журавль и полу-кот.

[¶17] XVII
Yet ghastlier, yet more wonderful,
A crab upon a spider rides,
Perched on a goose’s neck a skull
In scarlet cap revolving glides.
A windmill too a jig performs
And wildly waves its arms and storms;
Barking, songs, whistling, laughter coarse,
The speech of man and tramp of horse.
But wide Tattiana oped her eyes
When in that company she saw
Him who inspired both love and awe,
The hero we immortalize.
Onéguine sat the table by
And viewed the door with cunning eye.

> Russian: XVII.
Еще страшней, еще чуднее:
Вот рак верьхом на пауке,
Вот череп на гусиной шее
Вертится в красном колпаке,
Вот мельница вприсядку пляшет
И крыльями трещит и машет:
Лай, хохот, пенье, свист и хлоп,
Людская молвь и конский топ!
Но что подумала Татьяна,
Когда узнала меж гостей
Того, кто мил и страшен ей,
Героя нашего романа!
Онегин за столом сидит
И в дверь украдкою глядит.

[¶18] XVIII
All bustle when he makes a sign:
He drinks, all drink and loudly call;
He smiles, in laughter all combine;
He knits his brows—’tis silent all.
He there is master—that is plain;
Tattiana courage doth regain
And grown more curious by far
Just placed the entrance door ajar.
The wind rose instantly, blew out
The fire of the nocturnal lights;
A trouble fell upon the sprites;
Onéguine lightning glances shot;
Furious he from the table rose;
All arise. To the door he goes.

> Russian: XVIII.
Он знак подаст: и все хлопочут;
Он пьет: все пьют и все кричат;
Он засмеется: все хохочут;
Нахмурит брови: все молчат;
Он там хозяин, это ясно:
И Тане уж не так ужасно,
И любопытная теперь
Немного растворила дверь…
Вдруг ветер дунул, загашая
Огонь светильников ночных;
Смутилась шайка домовых;
Онегин, взорами сверкая,
Из-за стола гремя встает;
Все встали; он к дверям идет.

[¶19] XIX
Terror assails her. Hastily
Tattiana would attempt to fly,
She cannot—then impatiently
She strains her throat to force a cry—
She cannot—Eugene oped the door
And the young girl appeared before
Those hellish phantoms. Peals arise
Of frantic laughter, and all eyes
And hoofs and crooked snouts and paws,
Tails which a bushy tuft adorns,
Whiskers and bloody tongues and horns,
Sharp rows of tushes, bony claws,
Are turned upon her. All combine
In one great shout: she’s mine! she’s mine!

> Russian: XIX.
И страшно ей; и торопливо
Татьяна силится бежать:
Нельзя никак; нетерпеливо
Метаясь, хочет закричать:
Не может; дверь толкнул Евгений:
И взорам адских привидений
Явилась дева; ярый смех
Раздался дико; очи всех,
Копыта, хоботы кривые,
Хвосты хохлатые, клыки,
Усы, кровавы языки,
Рога и пальцы костяные,
Всё указует на нее,
И все кричат: мое! мое!

[¶20] XX
“Mine!” cried Eugene with savage tone.
The troop of apparitions fled,
And in the frosty night alone
Remained with him the youthful maid.
With tranquil air Onéguine leads
Tattiana to a corner, bids
Her on a shaky bench sit down;
His head sinks slowly, rests upon
Her shoulder—Olga swiftly came—
And Lenski followed—a light broke—
His fist Onéguine fiercely shook
And gazed around with eyes of flame;
The unbidden guests he roughly chides—
Tattiana motionless abides.

> Russian: XX.
Мое! — сказал Евгений грозно,
И шайка вся сокрылась вдруг;
Осталася во тьме морозной.
Младая дева с ним сам-друг;
Онегин тихо увлекает
Татьяну в угол и слагает
Ее на шаткую скамью
И клонит голову свою
К ней на плечо; вдруг Ольга входит,
За нею Ленской; свет блеснул;
Онегин руку замахнул,
И дико он очами бродит,
И незваных гостей бранит;
Татьяна чуть жива лежит.

[¶21] XXI
The strife grew furious and Eugene
Grasped a long knife and instantly
Struck Lenski dead—across the scene
Dark shadows thicken—a dread cry
Was uttered, and the cabin shook—
Tattiana terrified awoke.
She gazed around her—it was day.
Lo! through the frozen windows play
Aurora’s ruddy rays of light—
The door flew open—Olga came,
More blooming than the Boreal flame
And swifter than the swallow’s flight.
“Come,” she cried, “sister, tell me e’en
Whom you in slumber may have seen.”

> Russian: XXI.
Спор громче, громче; вдруг Евгений
Хватает длинный нож, и вмиг
Повержен Ленской; страшно тени
Сгустились; нестерпимый крик
Раздался… хижина шатнулась…
И Таня в ужасе проснулась…
Глядит, уж в комнате светло;
В окне сквозь мерзлое стекло
Зари багряный луч играет;
Дверь отворилась. Ольга к ней,
Авроры северной алей
И легче ласточки, влетает;
«Ну, — говорит, — скажи ж ты мне,
Кого ты видела во сне?»

[¶22] XXII
But she, her sister never heeding,
With book in hand reclined in bed,
Page after page continued reading,
But no reply unto her made.
Although her book did not contain
The bard’s enthusiastic strain,
Nor precepts sage nor pictures e’en,
Yet neither Virgil nor Racine
Nor Byron, Walter Scott, nor Seneca,
Nor the _Journal des Modes_, I vouch,
Ever absorbed a maid so much:
Its name, my friends, was Martin Zadeka,
The chief of the Chaldean wise,
Who dreams expound and prophecies.

> Russian: XXII.
Но та, сестры не замечая,
В постеле с книгою лежит,
За листом лист перебирая,
И ничего не говорит.
Хоть не являла книга эта
Ни сладких вымыслов поэта,
Ни мудрых истин, ни картин;
Но ни Виргилий, ни Расин,
Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека,
Ни даже Дамских Мод Журнал
Так никого не занимал:
То был, друзья, Мартын Задека,
Глава халдейских мудрецов,
Гадатель, толкователь снов.

[¶23] XXIII
Brought by a pedlar vagabond
Unto their solitude one day,
This monument of thought profound
Tattiana purchased with a stray
Tome of “Malvina,” and but three
And a half rubles down gave she;
Also, to equalise the scales,
She got a book of nursery tales,
A grammar, likewise Petriads two,
Marmontel also, tome the third;
Tattiana every day conferred
With Martin Zadeka. In woe
She consolation thence obtained—
Inseparable they remained.

> Russian: XXIII.
Сие глубокое творенье
Завез кочующий купец
Однажды к ним в уединенье
И для Татьяны наконец
Его с разрозненной Мальвиной
Он уступил за три с полтиной,
В придачу взяв еще за них
Собранье басен площадных,
Грамматику, две Петриады,
Да Мармонтеля третий том.
Мартин Задека стал потом
Любимец Тани… Он отрады
Во всех печалях ей дарит
И безотлучно с нею спит.

[¶24] XXIV
The dream left terror in its train.
Not knowing its interpretation,
Tania the meaning would obtain
Of such a dread hallucination.
Tattiana to the index flies
And alphabetically tries
The words _bear, bridge, fir, darkness, bog,
Raven, snowstorm, tempest, fog,
Et cetera_; but nothing showed
Her Martin Zadeka in aid,
Though the foul vision promise made
Of a most mournful episode,
And many a day thereafter laid
A load of care upon the maid.

> Russian: XXIV.
Ее тревожит сновиденье.
Не зная, как его понять,
Мечтанья страшного значенье
Татьяна хочет отыскать.
Татьяна в оглавленье кратком
Находит азбучным порядком
Слова: бор, буря, ведьма, ель,
Еж, мрак, мосток, медведь, мятель
И прочая. Ее сомнений
Мартын Задека не решит;
Но сон зловещий ей сулит
Печальных много приключений.
Дней несколько она потом
Все беспокоилась о том.

[¶25] XXV
“But lo! forth from the valleys dun
With purple hand Aurora leads,
Swift following in her wake, the sun,”
And a grand festival proceeds.
The Làrinas were since sunrise
O’erwhelmed with guests; by families
The neighbours come, in sledge approach,
Britzka, kibitka, or in coach.
Crush and confusion in the hall,
Latest arrivals’ salutations,
Barking, young ladies’ osculations,
Shouts, laughter, jamming ’gainst the wall,
Bows and the scrape of many feet,
Nurses who scream and babes who bleat.

> Russian: XXV.
Но вот багряною рукою
Заря от утренних долин
Выводит с солнцем за собою
Веселый праздник имянин..
С утра дом Лариных гостями
Весь полон; целыми семьями
Соседи съехались в возках,
В кибитках, в бричках и в санях.
В передней толкотня, тревога;
В гостиной встреча новых лиц,
Лай мосек, чмоканье девиц,
Шум, хохот, давка у порога,
Поклоны, шарканье гостей,
Кормилиц крик и плач детей.

[¶26] XXVI
Bringing his partner corpulent
Fat Poustiakoff drove to the door;
Gvozdine, a landlord excellent,
Oppressor of the wretched poor;
And the Skatènines, aged pair,
With all their progeny were there,
Who from two years to thirty tell;
Pétòushkoff, the provincial swell;
Bouyànoff too, my cousin, wore
His wadded coat and cap with peak
(Surely you know him as I speak);
And Fliànoff, pensioned councillor,
Rogue and extortioner of yore,
Now buffoon, glutton, and a bore.

> Russian: XXVI.
С своей супругою дородной
Приехал толстый Пустяков;
Гвоздин, хозяин превосходный,
Владелец нищих мужиков;
Скотинины, чета седая,
С детьми всех возрастов, считая
От тридцати до двух годов;
Уездный франтик Петушков,
Мой брат двоюродный, Буянов,
В пуху, в картузе с козырьком
(Как вам, конечно, он знаком),
И отставной советник Флянов,
Тяжелый сплетник, старый плут,
Обжора, взяточник и шут.

[¶27] XXVII
The family of Kharlikoff,
Came with Monsieur Triquet, a prig,
Who arrived lately from Tamboff,
In spectacles and chestnut wig.
Like a true Frenchman, couplets wrought
In Tania’s praise in pouch he brought,
Known unto children perfectly:
_Reveillez-vouz, belle endormie_.
Among some ancient ballads thrust,
He found them in an almanac,
And the sagacious Triquet back
To light had brought them from their dust,
Whilst he “belle Nina” had the face
By “belle Tattiana” to replace.

> Russian: XXVII.
С семьей Панфила Харликова
Приехал и мосье Трике,
Остряк, недавно из Тамбова,
В очках и в рыжем парике.
Как истинный француз, в кармане
Трике привез куплет Татьяне
На голос, знаемый детьми:
Réveillez-vous, belle endormie.
Меж ветхих песен альманаха
Был напечатан сей куплет;
Трике, догадливый поэт,
Его на свет явил из праха,
И смело вместо belle Nina
Поставил belle Tatiana.

[¶28] XXVIII
Lo! from the nearest barrack came,
Of old maids the divinity,
And comfort of each country dame,
The captain of a company.
He enters. Ah! good news to-day!
The military band will play.
The colonel sent it. Oh! delight!
So there will be a dance to-night.
Girls in anticipation skip!
But dinner-time comes. Two and two
They hand in hand to table go.
The maids beside Tattiana keep—
Men opposite. The cross they sign
And chattering loud sit down to dine.

> Russian: XXVIII.
И вот из ближнего посада
Созревших барышень кумир,
Уездных матушек отрада,
Приехал ротный командир;
Вошел… Ах, новость, да какая!
Музыка будет полковая!
Полковник сам ее послал.
Какая радость: будет бал!
Девчонки прыгают заране;
Но кушать подали. Четой
Идут за стол рука с рукой.
Теснятся барышни к Татьяне;
Мужчины против; и, крестясь,
Толпа жужжит, за стол садясь.

[¶29] XXIX
Ceased for a space all chattering.
Jaws are at work. On every side
Plates, knives and forks are clattering
And ringing wine-glasses are plied.
But by degrees the crowd begin
To raise a clamour and a din:
They laugh, they argue, and they bawl,
They shout and no one lists at all.
The doors swing open: Lenski makes
His entrance with Onéguine. “Ah!
At last the author!” cries Mamma.
The guests make room; aside each takes
His chair, plate, knife and fork in haste;
The friends are called and quickly placed.

> Russian: XXIX.
На миг умолкли разговоры;
Уста жуют. Со всех сторон
Гремят тарелки и приборы
Да рюмок раздается звон.
Но вскоре гости понемногу
Подъемлют общую тревогу.
Никто не слушает, кричат,
Смеются, спорят и пищат.
Вдруг двери настежь. Ленской входит,
И с ним Онегин. «Ах, творец! —
Кричит хозяйка: — Наконец!»
Теснятся гости, всяк отводит
Приборы, стулья поскорей;
Зовут, сажают двух друзей.

[¶30] XXX
Right opposite Tattiana placed,
She, than the morning moon more pale,
More timid than a doe long chased,
Lifts not her eyes which swimming fail.
Anew the flames of passion start
Within her; she is sick at heart;
The two friends’ compliments she hears
Not, and a flood of bitter tears
With effort she restrains. Well nigh
The poor girl fell into a faint,
But strength of mind and self-restraint
Prevailed at last. She in reply
Said something in an undertone
And at the table sat her down.

> Russian: XXX.
Сажают прямо против Тани,
И, утренней луны бледней
И трепетней гонимой лани,
Она темнеющих очей
Не подымает: пышет бурно
В ней страстный жар; ей душно, дурно;
Она приветствий двух друзей
Не слышит, слезы из очей
Хотят уж капать; уж готова
Бедняжка в обморок упасть;
Но воля и рассудка власть
Превозмогли. Она два слова
Сквозь зубы молвила тишком
И усидела за столом.

[¶31] XXXI
To tragedy, the fainting fit,
And female tears hysterical,
Onéguine could not now submit,
For long he had endured them all.
Our misanthrope was full of ire,
At a great feast against desire,
And marking Tania’s agitation,
Cast down his eyes in trepidation
And sulked in silent indignation;
Swearing how Lenski he would rile,
Avenge himself in proper style.
Triumphant by anticipation,
Caricatures he now designed
Of all the guests within his mind.

> Russian: XXXI.
Траги-нервических явлений,
Девичьих обмороков, слез
Давно терпеть не мог Евгений:
Довольно их он перенес.
Чудак, попав на пир огромный,
Уж был сердит. Но, девы томной
Заметя трепетный порыв,
С досады взоры опустив,
Надулся он и, негодуя,
Поклялся Ленского взбесить
И уж порядком отомстить.
Теперь, заране торжествуя,
Он стал чертить в душе своей
Каррикатуры всех гостей.

[¶32] XXXII
Certainly not Eugene alone
Tattiana’s trouble might have spied,
But that the eyes of every one
By a rich pie were occupied—
Unhappily too salt by far;
And that a bottle sealed with tar
Appeared, Don’s effervescing boast,
Between the blanc-mange and the roast;
Behind, of glasses an array,
Tall, slender, like thy form designed,
Zizi, thou mirror of my mind,
Fair object of my guileless lay,
Seductive cup of love, whose flow
Made me so tipsy long ago!

> Russian: XXXII.
Конечно, не один Евгений
Смятенье Тани видеть мог;
Но целью взоров и суждений
В то время жирный был пирог
(К несчастию, пересоленный)
Да вот в бутылке засмоленной,
Между жарким и блан-манже,
Цимлянское несут уже;
За ним строй рюмок узких, длинных,
Подобно талии твоей,
Зизи, кристалл души моей,
Предмет стихов моих невинных,
Любви приманчивый фиял,
Ты, от кого я пьян бывал!

[¶33] XXXIII
From the moist cork the bottle freed
With loud explosion, the bright wine
Hissed forth. With serious air indeed,
Long tortured by his lay divine,
Triquet arose, and for the bard
The company deep silence guard.
Tania well nigh expired when he
Turned to her and discordantly
Intoned it, manuscript in hand.
Voices and hands applaud, and she
Must bow in common courtesy;
The poet, modest though so grand,
Drank to her health in the first place,
Then handed her the song with grace.

> Russian: XXXIII.
Освободясь от пробки влажной,
Бутылка хлопнула; вино
Шипит; и вот с осанкой важной,
Куплетом мучимый давно,
Трике встает; пред ним собранье
Хранит глубокое молчанье.
Татьяна чуть жива; Трике,
К ней обратясь с листком в руке,
Запел, фальшивя. Плески, клики
Его приветствуют. Она
Певцу присесть принуждена;
Поэт же скромный, хоть великий,
Ее здоровье первый пьет
И ей куплет передает.

[¶34] XXXIV
Congratulations, toasts resound,
Tattiana thanks to all returned,
But, when Onéguine’s turn came round,
The maiden’s weary eye which yearned,
Her agitation and distress
Aroused in him some tenderness.
He bowed to her nor silence broke,
But somehow there shone in his look
The witching light of sympathy;
I know not if his heart felt pain
Or if he meant to flirt again,
From habit or maliciously,
But kindness from his eye had beamed
And to revive Tattiana seemed.

> Russian: XXXIV.
Пошли приветы, поздравленья;
Татьяна всех благодарит.
Когда же дело до Евгенья
Дошло, то девы томный вид,
Ее смущение, усталость
В его душе родили жалость:
Он молча поклонился ей,
Но как-то взор его очей
Был чудно нежен. Оттого ли,
Что он и вправду тронут был,
Иль он, кокетствуя, шалил,
Невольно ль иль из доброй воли,
Но взор сей нежность изъявил:
Он сердце Тани оживил.

[¶35] XXXV
The chairs are thrust back with a roar,
The crowd unto the drawing-room speeds,
As bees who leave their dainty store
And seek in buzzing swarms the meads.
Contented and with victuals stored,
Neighbour by neighbour sat and snored,
Matrons unto the fireplace go,
Maids in the corner whisper low;
Behold! green tables are brought forth,
And testy gamesters do engage
In boston and the game of age,
Ombre, and whist all others worth:
A strong resemblance these possess—
All sons of mental weariness.

> Russian: XXXV.
Гремят отдвинутые стулья;
Толпа в гостиную валит:
Так пчел из лакомого улья
На ниву шумный рой летит.
Довольный праздничным обедом
Сосед сопит перед соседом;
Подсели дамы к камельку;
Девицы шепчут в уголку;
Столы зеленые раскрыты:
Зовут задорных игроков
Бостон и ломбер стариков,
И вист, доныне знаменитый,
Однообразная семья,
Все жадной скуки сыновья.

[¶36] XXXVI
Eight rubbers were already played,
Eight times the heroes of the fight
Change of position had essayed,
When tea was brought. ’Tis my delight
Time to denote by dinner, tea,
And supper. In the country we
Can count the time without much fuss—
The stomach doth admonish us.
And, by the way, I here assert
That for that matter in my verse
As many dinners I rehearse,
As oft to meat and drink advert,
As thou, great Homer, didst of yore,
Whom thirty centuries adore.

XXXVII
I will with thy divinity
Contend with knife and fork and platter,
But grant with magnanimity
I’m beaten in another matter;
Thy heroes, sanguinary wights,
Also thy rough-and-tumble fights,
Thy Venus and thy Jupiter,
More advantageously appear
Than cold Onéguine’s oddities,
The aspect of a landscape drear.
Or e’en Istomina, my dear,
And fashion’s gay frivolities;
But my Tattiana, on my soul,
Is sweeter than thy Helen foul.

XXXVIII
No one the contrary will urge,
Though for his Helen Menelaus
Again a century should scourge
Us, and like Trojan warriors slay us;
Though around honoured Priam’s throne
Troy’s sages should in concert own
Once more, when she appeared in sight,
Paris and Menelaus right.
But as to fighting—’twill appear!
For patience, reader, I must plead!
A little farther please to read
And be not in advance severe.
There’ll be a fight. I do not lie.
My word of honour given have I.

> Russian: XXXVI.
Уж восемь робертов сыграли
Герои виста; восемь раз
Они места переменяли;
И чай несут. Люблю я час
Определять обедом, чаем
И ужином. Мы время знаем
В деревне без больших сует:
Желудок — верный наш брегет;
И к стате я замечу в скобках,
Что речь веду в моих строфах
Я столь же часто о пирах,
О разных кушаньях и пробках,
Как ты, божественный Омир,
Ты, тридцати веков кумир!

[¶37] XXXIX
The tea, as I remarked, appeared,
But scarce had maids their saucers ta’en
When in the grand saloon was heard
Of bassoons and of flutes the strain.
His soul by crash of music fired,
His tea with rum no more desired,
The Paris of those country parts
To Olga Petoushkova darts:
To Tania Lenski; Kharlikova,
A marriageable maid matured,
The poet from Tamboff secured,
Bouyànoff whisked off Poustiakova.
All to the grand saloon are gone—
The ball in all its splendour shone.

> Russian: XXXVII. XXXVIII. XXXIX.
Но чай несут: девицы чинно
Едва за блюдечки взялись,
Вдруг из-за двери в зале длинной
Фагот и флейта раздались.
Обрадован музыки громом,
Оставя чашку чаю с ромом,
Парис окружных городков,
Подходит к Ольге Петушков,
К Татьяне Ленский; Харликову,
Невесту переспелых лет,
Берет тамбовский мой поэт,
Умчал Буянов Пустякову,
И в залу высыпали все,
И бал блестит во всей красе.

[¶38] XL
I tried when I began this tale,
(See the first canto if ye will),
A ball in Peter’s capital,
To sketch ye in Albano’s style.
But by fantastic dreams distraught,
My memory wandered wide and sought
The feet of my dear lady friends.
O feet, where’er your path extends
I long enough deceived have erred.
The perfidies I recollect
Should make me much more circumspect,
Reform me both in deed and word,
And this fifth canto ought to be
From such digressions wholly free.

> Russian: XL.
В начале моего романа
(Смотрите первую тетрадь)
Хотелось вроде мне Альбана
Бал петербургский описать;
Но, развлечен пустым мечтаньем,
Я занялся воспоминаньем
О ножках мне знакомых дам.
По вашим узеньким следам,
О ножки, полно заблуждаться!
С изменой юности моей
Пора мне сделаться умней,
В делах и в слоге поправляться,
И эту пятую тетрадь
От отступлений очищать.

[¶39] XLI
The whirlwind of the waltz sweeps by,
Undeviating and insane
As giddy youth’s hilarity—
Pair after pair the race sustain.
The moment for revenge, meanwhile,
Espying, Eugene with a smile
Approaches Olga and the pair
Amid the company career.
Soon the maid on a chair he seats,
Begins to talk of this and that,
But when two minutes she had sat,
Again the giddy waltz repeats.
All are amazed; but Lenski he
Scarce credits what his eyes can see.

> Russian: XLI.
Однообразный и безумный,
Как вихорь жизни молодой,
Кружится вальса вихорь шумный;
Чета мелькает за четой.
К минуте мщенья приближаясь,
Онегин, втайне усмехаясь,
Подходит к Ольге. Быстро с ней
Вертится около гостей,
Потом на стул ее сажает,
Заводит речь о том, о сем;
Спустя минуты две потом
Вновь с нею вальс он продолжает;
Все в изумленье. Ленский сам
Не верит собственным глазам.

[¶40] XLII
Hark! the mazurka. In times past,
When the mazurka used to peal,
All rattled in the ball-room vast,
The parquet cracked beneath the heel,
And jolting jarred the window-frames.
’Tis not so now. Like gentle dames
We glide along a floor of wax.
However, the mazurka lacks
Nought of its charms original
In country towns, where still it keeps
Its stamping, capers and high leaps.
Fashion is there immutable,
Who tyrannizes us with ease,
Of modern Russians the disease.

> Russian: XLII.
Мазурка раздалась. Бывало,
Когда гремел мазурки гром,
В огромной зале всё дрожало,
Паркет трещал под каблуком,
Тряслися, дребезжали рамы;
Теперь не то: и мы, как дамы,
Скользим по лаковым доскам.
Но в городах, по деревням
Еще мазурка сохранила
Первоначальные красы:
Припрыжки, каблуки, усы
Всё те же: их не изменила
Лихая мода, наш тиран,
Недуг новейших россиян.

[¶41] XLIII
Bouyànoff, wrathful cousin mine,
Unto the hero of this lay
Olga and Tania led. Malign,
Onéguine Olga bore away.
Gliding in negligent career,
He bending whispered in her ear
Some madrigal not worth a rush,
And pressed her hand—the crimson blush
Upon her cheek by adulation
Grew brighter still. But Lenski hath
Seen all, beside himself with wrath,
And hot with jealous indignation,
Till the mazurka’s close he stays,
Her hand for the cotillon prays.

> Russian: XLIII. XLIV.
Буянов, братец мой задорный,
К герою нашему подвел
Татьяну с Ольгою; проворно
Онегин с Ольгою пошел;
Ведет ее, скользя небрежно,
И наклонясь ей шепчет нежно
Какой-то пошлый мадригал,
И руку жмет — и запылал
В ее лице самолюбивом
Румянец ярче. Ленский мой
Всё видел: вспыхнул, сам не свой;
В негодовании ревнивом
Поэт конца мазурки ждет
И в котильон ее зовет.

[¶42] XLIV
She fears she cannot.—Cannot? Why?—
She promised Eugene, or she would
With great delight.—O God on high!
Heard he the truth? And thus she could—
And can it be? But late a child
And now a fickle flirt and wild,
Cunning already to display
And well-instructed to betray!
Lenski the stroke could not sustain,
At womankind he growled a curse,
Departed, ordered out his horse
And galloped home. But pistols twain,
A pair of bullets—nought beside—
His fate shall presently decide.

> Russian: XLV.
Но ей нельзя. Нельзя? Но что же?
Да Ольга слово уж дала
Онегину. О боже, боже!
Что слышит он? Она могла…
Возможно ль? Чуть лишь из пеленок,
Кокетка, ветреный ребенок!
Уж хитрость ведает она,
Уж изменять научена!
Не в силах Ленский снесть удара;
Проказы женские кляня,
Выходит, требует коня
И скачет. Пистолетов пара,
Две пули — больше ничего —
Вдруг разрешат судьбу его.

## 7. Chapter Six · Глава шестая

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/7/#p-N

[¶0] The Duel
‘La, sotto giorni nubilosi e brevi,
Nasce una gente a cui ’l morir non duole.’
Petrarch

> Russian: La sotto i giorni nubilosi e brevi,
Nasce una gente a cui l’morir non dole.
Petr.

[¶1] I
Having remarked Vladimir’s flight,
Onéguine, bored to death again,
By Olga stood, dejected quite
And satisfied with vengeance ta’en.
Olga began to long likewise
For Lenski, sought him with her eyes,
And endless the cotillon seemed
As if some troubled dream she dreamed.
’Tis done. To supper they proceed.
Bedding is laid out and to all
Assigned a lodging, from the hall
Up to the attic, and all need
Tranquil repose. Eugene alone
To pass the night at home hath gone.

> Russian: I.
Заметив, что Владимир скрылся,
Онегин, скукой вновь гоним,
Близ Ольги в думу погрузился,
Довольный мщением своим.
За ним и Оленька зевала,
Глазами Ленского искала,
И бесконечный котильон
Ее томил, как тяжкий сон.
Но кончен он. Идут за ужин.
Постели стелют; для гостей
Ночлег отводят от сеней
До самой девичьи. Всем нужен
Покойный сон. Онегин мой
Один уехал спать домой.

[¶2] II
All slumber. In the drawing-room
Loud snores the cumbrous Poustiakoff
With better half as cumbersome;
Gvozdine, Bouyànoff, Pétòushkoff
And Fliànoff, somewhat indisposed,
On chairs in the saloon reposed,
Whilst on the floor Monsieur Triquet
In jersey and in nightcap lay.
In Olga’s and Tattiana’s rooms
Lay all the girls by sleep embraced,
Except one by the window placed
Whom pale Diana’s ray illumes—
My poor Tattiana cannot sleep
But stares into the darkness deep.

> Russian: II.
Всё успокоилось: в гостиной
Храпит тяжелый Пустяков
С своей тяжелой половиной.
Гвоздин, Буянов, Петушков
И Флянов, не совсем здоровый,
На стульях улеглись в столовой,
А на полу мосье Трике,
В фуфайке, в старом колпаке.
Девицы в комнатах Татьяны
И Ольги все объяты сном.
Одна, печальна под окном
Озарена лучом Дианы,
Татьяна бедная не спит
И в поле темное глядит.

[¶3] III
His visit she had not awaited,
His momentary loving glance
Her inmost soul had penetrated,
And his strange conduct at the dance
With Olga; nor of this appeared
An explanation: she was scared,
Alarmed by jealous agonies:
A hand of ice appeared to seize
Her heart: it seemed a darksome pit
Beneath her roaring opened wide:
“I shall expire,” Tattiana cried,
“But death from him will be delight.
I murmur not! Why mournfulness?
He _cannot_ give me happiness.”

> Russian: III.
Его нежданным появленьем,
Мгновенной нежностью очей
И странным с Ольгой поведеньем
До глубины души своей
Она проникнута; не может
Никак понять его; тревожит
Ее ревнивая тоска,
Как будто хладная рука
Ей сердце жмет, как будто бездна
Под ней чернеет и шумит…
«Погибну», Таня говорит,
«Но гибель от него любезна.
Я не ропщу: зачем роптать?
Не может он мне счастья дать».

[¶4] IV
Haste, haste thy lagging pace, my story!
A new acquaintance we must scan.
There dwells five versts from Krasnogory,
Vladimir’s property, a man
Who thrives this moment as I write,
A philosophic anchorite:
Zaretski, once a bully bold,
A gambling troop when he controlled,
Chief rascal, pot-house president,
Now of a family the head,
Simple and kindly and unwed,
True friend, landlord benevolent,
Yea! and a man of honour, lo!
How perfect doth our epoch grow!

> Russian: IV.
Вперед, вперед, моя исторья!
Лицо нас новое зовет.
В пяти верстах от Красногорья,
Деревни Ленского, живет
И здравствует еще доныне
В философической пустыне
Зарецкий, некогда буян,
Картежной шайки атаман,
Глава повес, трибун трактирный,
Теперь же добрый и простой
Отец семейства холостой,
Надежный друг, помещик мирный
И даже честный человек:
Так исправляется наш век!

[¶5] V
Time was the flattering voice of fame,
His ruffian bravery adored,
And true, his pistol’s faultless aim
An ace at fifteen paces bored.
But I must add to what I write
That, tipsy once in actual fight,
He from his Kalmuck horse did leap
In mud and mire to wallow deep,
Drunk as a fly; and thus the French
A valuable hostage gained,
A modern Regulus unchained,
Who to surrender did not blench
That every morn at Verrey’s cost
Three flasks of wine he might exhaust.

> Russian: V.
Бывало, льстивый голос света
В нем злую храбрость выхвалял:
Он, правда, в туз из пистолета
В пяти саженях попадал,
И то сказать, что и в сраженье
Раз в настоящем упоенье
Он отличился, смело в грязь
С коня калмыцкого свалясь,
Как зюзя пьяный, и французам
Достался в плен: драгой залог!
Новейший Регул, чести бог,
Готовый вновь предаться узам,
Чтоб каждым утром у Вери
В долг осушать бутылки три.

[¶6] VI
Time was, his raillery was gay,
He loved the simpleton to mock,
To make wise men the idiot play
Openly or ’neath decent cloak.
Yet sometimes this or that deceit
Encountered punishment complete,
And sometimes into snares as well
Himself just like a greenhorn fell.
He could in disputation shine
With pungent or obtuse retort,
At times to silence would resort,
At times talk nonsense with design;
Quarrels among young friends he bred
And to the field of honour led;

> Russian: VI.
Бывало, он трунил забавно,
Умел морочить дурака
И умного дурачить славно,
Иль явно, иль исподтишка,
Хоть и ему иные штуки
Не проходили без науки,
Хоть иногда и сам впросак
Он попадался, как простак.
Умел он весело поспорить,
Остро и тупо отвечать,
Порой расчетливо смолчать,
Порой расчетливо повздорить,
Друзей поссорить молодых
И на барьер поставить их,

[¶7] VII
Or reconciled them, it may be,
And all the three to breakfast went;
Then he’d malign them secretly
With jest and gossip gaily blent.
_Sed alia tempora_. And bravery
(Like love, another sort of knavery!)
Diminishes as years decline.
But, as I said, Zaretski mine
Beneath acacias, cherry-trees,
From storms protection having sought,
Lived as a really wise man ought,
Like Horace, planted cabbages,
Both ducks and geese in plenty bred
And lessons to his children read.

> Russian: VII.
Иль помириться их заставить,
Дабы позавтракать втроем,
И после тайно обесславить
Веселой шуткою, враньем.
Sed alia tempora! Удалость
(Как сон любви, другая шалость)
Проходит с юностью живой.
Как я сказал, Зарецкий мой,
Под сень черемух и акаций
От бурь укрывшись наконец,
Живет, как истинный мудрец,
Капусту садит, как Гораций,
Разводит уток и гусей
И учит азбуке детей.

[¶8] VIII
He was no fool, and Eugene mine,
To friendship making no pretence,
Admired his judgment, which was fine,
Pervaded with much common sense.
He usually was glad to see
The man and liked his company,
So, when he came next day to call,
Was not surprised thereby at all.
But, after mutual compliments,
Zaretski with a knowing grin,
Ere conversation could begin,
The epistle from the bard presents.
Onéguine to the window went
And scanned in silence its content.

> Russian: VIII.
Он был не глуп; и мой Евгений,
Не уважая сердца в нем,
Любил и дух его суждений,
И здравый толк о том, о сем.
Он с удовольствием, бывало,
Видался с ним, и так нимало
Поутру не был удивлен,
Когда его увидел он.
Тот после первого привета,
Прервав начатый разговор,
Онегину, осклабя взор,
Вручил записку от поэта.
К окну Онегин подошел
И про себя ее прочел.

[¶9] IX
It was a cheery, generous
Cartel, or challenge to a fight,
Whereto in language courteous
Lenski his comrade did invite.
Onéguine, by first impulse moved,
Turned and replied as it behoved,
Curtly announcing for the fray
That he was “ready any day.”
Zaretski rose, nor would explain,
He cared no longer there to stay,
Had much to do at home that day,
And so departed. But Eugene,
The matter by his conscience tried,
Was with himself dissatisfied.

> Russian: IX.
То был приятный, благородный,
Короткий вызов, иль картель:
Учтиво, с ясностью холодной
Звал друга Ленский на дуэль.
Онегин с первого движенья,
К послу такого порученья
Оборотясь, без лишних слов
Сказал, что он всегда готов.
Зарецкий встал без объяснений;
Остаться доле не хотел,
Имея дома много дел,
И тотчас вышел; но Евгений
Наедине с своей душой
Был недоволен сам собой.

[¶10] X
In fact, the subject analysed,
Within that secret court discussed,
In much his conduct stigmatized;
For, from the outset, ’twas unjust
To jest as he had done last eve,
A timid, shrinking love to grieve.
And ought he not to disregard
The poet’s madness? for ’tis hard
At eighteen not to play the fool!
Sincerely loving him, Eugene
Assuredly should not have been
Conventionality’s dull tool—
Not a mere hot, pugnacious boy,
But man of sense and probity.

> Russian: X.
И поделом: в разборе строгом,
На тайный суд себя призвав,
Он обвинял себя во многом:
Во-первых, он уж был неправ,
Что над любовью робкой, нежной
Так подшутил вечор небрежно.
А во-вторых: пускай поэт
Дурачится; в осьмнадцать лет
Оно простительно. Евгений,
Всем сердцем юношу любя,
Был должен оказать себя
Не мячиком предрассуждений,
Не пылким мальчиком, бойцом,
Но мужем с честью и с умом.

[¶11] XI
He might his motives have narrated,
Not bristled up like a wild beast,
He ought to have conciliated
That youthful heart—“But, now at least,
The opportunity is flown.
Besides, a duellist well-known
Hath mixed himself in the affair,
Malicious and a slanderer.
Undoubtedly, disdain alone
Should recompense his idle jeers,
But fools—their calumnies and sneers”—
Behold! the world’s opinion!
Our idol, Honour’s motive force,
Round which revolves the universe.

> Russian: XI.
Он мог бы чувства обнаружить,
А не щетиниться, как зверь;
Он должен был обезоружить
Младое сердце. «Но теперь
Уж поздно; время улетело…
К тому ж — он мыслит — в это дело
Вмешался старый дуэлист;
Он зол, он сплетник, он речист…
Конечно, быть должно презренье
Ценой его забавных слов,
Но шепот, хохотня глупцов…»
И вот общественное мненье!
Пружина чести, наш кумир!
И вот на чем вертится мир!

[¶12] XII
Impatient, boiling o’er with wrath,
The bard his answer waits at home,
But lo! his braggart neighbour hath
Triumphant with the answer come.
Now for the jealous youth what joy!
He feared the criminal might try
To treat the matter as a jest,
Use subterfuge, and thus his breast
From the dread pistol turn away.
But now all doubt was set aside,
Unto the windmill he must ride
To-morrow before break of day,
To cock the pistol; barrel bend
On thigh or temple, friend on friend.

> Russian: XII.
Кипя враждой нетерпеливой,
Ответа дома ждет поэт;
И вот сосед велеречивый
Привез торжественно ответ.
Теперь ревнивцу то-то праздник!
Он всё боялся, чтоб проказник
Не отшутился как-нибудь,
Уловку выдумав и грудь
Отворотив от пистолета.
Теперь сомненья решены:
Они на мельницу должны
Приехать завтра до рассвета,
Взвести друг на́ друга курок
И метить в ляжку иль в висок.

[¶13] XIII
Resolved the flirt to cast away,
The foaming Lenski would refuse,
To see his Olga ere the fray—
His watch, the sun in turn he views—
Finally tost his arms in air
And lo! he is already there!
He deemed his coming would inspire
Olga with trepidation dire.
He was deceived. Just as before
The miserable bard to meet,
As hope uncertain and as sweet,
Olga ran skipping from the door.
She was as heedless and as gay—
Well! just as she was yesterday.

> Russian: XIII.
Решась кокетку ненавидеть,
Кипящий Ленский не хотел
Пред поединком Ольгу видеть,
На солнце, на часы смотрел,
Махнул рукою напоследок —
И очутился у соседок.
Он думал Оленьку смутить,
Своим приездом поразить;
Не тут-то было: как и прежде,
На встречу бедного певца
Прыгнула Оленька с крыльца,
Подобна ветреной надежде,
Резва, беспечна, весела,
Ну точно та же, как была.

[¶14] XIV
“Why did you leave last night so soon?”
Was the first question Olga made,
Lenski, into confusion thrown,
All silently hung down his head.
Jealousy and vexation took
To flight before her radiant look,
Before such fond simplicity
And mental elasticity.
He eyed her with a fond concern,
Perceived that he was still beloved,
Already by repentance moved
To ask forgiveness seemed to yearn;
But trembles, words he cannot find,
Delighted, almost sane in mind.

> Russian: XIV.
«Зачем вечор так рано скрылись?»
Был первый Оленькин вопрос.
Все чувства в Ленском помутились,
И молча он повесил нос.
Исчезла ревность и досада
Пред этой ясностию взгляда,
Пред этой нежной простотой,
Пред этой резвою душой!..
Он смотрит в сладком умиленье;
Он видит: он еще любим;
Уж он, раскаяньем томим,
Готов просить у ней прощенье,
Трепещет, не находит слов,
Он счастлив, он почти здоров…

[¶15] XV
But once more pensive and distressed
Beside his Olga doth he grieve,
Nor enough strength of mind possessed
To mention the foregoing eve,
He mused: “I will her saviour be!
With ardent sighs and flattery
The vile seducer shall not dare
The freshness of her heart impair,
Nor shall the caterpillar come
The lily’s stem to eat away,
Nor shall the bud of yesterday
Perish when half disclosed its bloom!”—
All this, my friends, translate aright:
“I with my friend intend to fight!”

> Russian: XV. XVI. XVII.
И вновь задумчивый, унылый
Пред милой Ольгою своей,
Владимир не имеет силы
Вчерашний день напомнить ей;
Он мыслит: «Буду ей спаситель.
Не потерплю, чтоб развратитель
Огнем и вздохов и похвал
Младое сердце искушал;
Чтоб червь презренный, ядовитый
Точил лилеи стебелек;
Чтобы двухутренний цветок
Увял еще полураскрытый».
Всё это значило, друзья:
С приятелем стреляюсь я.

[¶16] XVI
If he had only known the wound
Which rankled in Tattiana’s breast,
And if Tattiana mine had found—
If the poor maiden could have guessed
That the two friends with morning’s light
Above the yawning grave would fight,—
Ah! it may be, affection true
Had reconciled the pair anew!
But of this love, e’en casually,
As yet none had discovered aught;
Eugene of course related nought,
Tattiana suffered secretly;
Her nurse, who could have made a guess,
Was famous for thick-headedness.

> Russian: XVIII.
Когда б он знал, какая рана
Моей Татьяны сердце жгла!
Когда бы ведала Татьяна,
Когда бы знать она могла,
Что завтра Ленский и Евгений
Заспорят о могильной сени;
Ах, может быть, ее любовь
Друзей соединила б вновь!
Но этой страсти и случайно
Еще никто не открывал.
Онегин обо всем молчал;
Татьяна изнывала тайно;
Одна бы няня знать могла,
Да недогадлива была.

[¶17] XVII
Lenski that eve in thought immersed,
Now gloomy seemed and cheerful now,
But he who by the Muse was nursed
Is ever thus. With frowning brow
To the pianoforte he moves
And various chords upon it proves,
Then, eyeing Olga, whispers low:
“I’m happy, say, is it not so?”—
But it grew late; he must not stay;
Heavy his heart with anguish grew;
To the young girl he said adieu,
As it were, tore himself away.
Gazing into his face, she said:
“What ails thee?”—“Nothing.”—He is fled.

> Russian: XIX.
Весь вечер Ленский был рассеян,
То молчалив, то весел вновь;
Но тот, кто музою взлелеян,
Всегда таков: нахмуря бровь,
Садился он за клавикорды
И брал на них одни аккорды,
То, к Ольге взоры устремив,
Шептал: не правда ль? я счастлив.
Но поздно; время ехать. Сжалось
В нем сердце, полное тоской;
Прощаясь с девой молодой,
Оно как будто разрывалось.
Она глядит ему в лицо.
«Что с вами?» — Так.— И на крыльцо.

[¶18] XVIII
At home arriving he addressed
His care unto his pistols’ plight,
Replaced them in their box, undressed
And Schiller read by candlelight.
But one thought only filled his mind,
His mournful heart no peace could find,
Olga he sees before his eyes
Miraculously fair arise,
Vladimir closes up his book,
And grasps a pen: his verse, albeit
With lovers’ rubbish filled, was neat
And flowed harmoniously. He took
And spouted it with lyric fire—
Like D[elvig] when dinner doth inspire.

> Russian: XX.
Домой приехав, пистолеты
Он осмотрел, потом вложил
Опять их в ящик и, раздетый,
При свечке, Шиллера открыл;
Но мысль одна его объемлет;
В нем сердце грустное не дремлет:
С неизъяснимою красой
Он видит Ольгу пред собой.
Владимир книгу закрывает,
Берет перо; его стихи,
Полны любовной чепухи,
Звучат и льются. Их читает
Он вслух, в лирическом жару,
Как Дельвиг пьяный на пиру.

[¶19] XIX
Destiny hath preserved his lay.
I have it. Lo! the very thing!
“Oh! whither have ye winged your way,
Ye golden days of my young spring?
What will the coming dawn reveal?
In vain my anxious eyes appeal;
In mist profound all yet is hid.
So be it! Just the laws which bid
The fatal bullet penetrate,
Or innocently past me fly.
Good governs all! The hour draws nigh
Of life or death predestinate.
Blest be the labours of the light,
And blest the shadows of the night.

> Russian: XXI.
Стихи на случай сохранились,
Я их имею; вот они:
«Куда, куда вы удалились,
Весны моей златые дни?
Что день грядущий мне готовит?
Его мой взор напрасно ловит,
В глубокой мгле таится он.
Нет нужды; прав судьбы закон.
Паду ли я, стрелой пронзенный,
Иль мимо пролетит она,
Всё благо: бдения и сна
Приходит час определенный;
Благословен и день забот,
Благословен и тьмы приход!

[¶20] XX
“To-morrow’s dawn will glimmer gray,
Bright day will then begin to burn,
But the dark sepulchre I may
Have entered never to return.
The memory of the bard, a dream,
Will be absorbed by Lethe’s stream;
Men will forget me, but my urn
To visit, lovely maid, return,
O’er my remains to drop a tear,
And think: here lies who loved me well,
For consecrate to me he fell
In the dawn of existence drear.
Maid whom my heart desires alone,
Approach, approach; I am thine own.”

> Russian: XXII.
«Блеснет заутра луч денницы
И заиграет яркий день;
А я, быть может, я гробницы
Сойду в таинственную сень,
И память юного поэта
Поглотит медленная Лета,
Забудет мир меня; но ты
Придешь ли, дева красоты,
Слезу пролить над ранней урной
И думать: он меня любил,
Он мне единой посвятил
Рассвет печальный жизни бурной!..
Сердечный друг, желанный друг,
Приди, приди: я твой супруг!..»

[¶21] XXI
Thus in a style _obscure_ and _stale_,
He wrote (’tis the romantic style,
Though of romance therein I fail
To see aught—never mind meanwhile)
And about dawn upon his breast
His weary head declined at rest,
For o’er a word to fashion known,
“Ideal,” he had drowsy grown.
But scarce had sleep’s soft witchery
Subdued him, when his neighbour stept
Into the chamber where he slept
And wakened him with the loud cry:
“’Tis time to get up! Seven doth strike.
Onéguine waits on us, ’tis like.”

> Russian: XXIII.
Так он писал темно и вяло
(Что романтизмом мы зовем,
Хоть романтизма тут нимало
Не вижу я; да что нам в том?)
И наконец перед зарею,
Склонясь усталой головою,
На модном слове идеал
Тихонько Ленский задремал;
Но только сонным обаяньем
Он позабылся, уж сосед
В безмолвный входит кабинет
И будит Ленского воззваньем:
«Пора вставать: седьмой уж час.
Онегин, верно, ждет уж нас».

[¶22] XXII
He was in error; for Eugene
Was sleeping then a sleep like death;
The pall of night was growing thin,
To Lucifer the cock must breathe
His song, when still he slumbered deep,
The sun had mounted high his steep,
A passing snowstorm wreathed away
With pallid light, but Eugene lay
Upon his couch insensibly;
Slumber still o’er him lingering flies.
But finally he oped his eyes
And turned aside the drapery;
He gazed upon the clock which showed
He long should have been on the road.

> Russian: XXIV.
Но ошибался он: Евгений
Спал в это время мертвым сном.
Уже редеют ночи тени
И встречен Веспер петухом;
Онегин спит себе глубоко.
Уж солнце катится высоко,
И перелетная метель
Блестит и вьется; но постель
Еще Евгений не покинул,
Еще над ним летает сон.
Вот наконец проснулся он
И полы завеса раздвинул;
Глядит — и видит, что пора
Давно уж ехать со двора.

[¶23] XXIII
He rings in haste; in haste arrives
His Frenchman, good Monsieur Guillot,
Who dressing-gown and slippers gives
And linen on him doth bestow.
Dressing as quickly as he can,
Eugene directs the trusty man
To accompany him and to escort
A box of terrible import.
Harnessed the rapid sledge arrived:
He enters: to the mill he drives:
Descends, the order Guillot gives,
The fatal tubes Lepage contrived
To bring behind: the triple steeds
To two young oaks the coachman leads.

> Russian: XXV.
Он поскорей звонит. Вбегает
К нему слуга француз Гильо,
Халат и туфли предлагает
И подает ему белье.
Спешит Онегин одеваться,
Слуге велит приготовляться
С ним вместе ехать и с собой
Взять также ящик боевой.
Готовы санки беговые.
Он сел, на мельницу летит.
Примчались. Он слуге велит
Лепажа стволы роковые
Нести за ним, а лошадям
Отъехать в поле к двум дубкам.

[¶24] XXIV
Lenski the foeman’s apparition
Leaning against the dam expects,
Zaretski, village mechanician,
In the meantime the mill inspects.
Onéguine his excuses says;
“But,” cried Zaretski in amaze,
“Your second you have left behind!”
A duellist of classic mind,
Method was dear unto his heart
He would not that a man ye slay
In a lax or informal way,
But followed the strict rules of art,
And ancient usages observed
(For which our praise he hath deserved).

> Russian: XXVI.
Опершись на плотину, Ленский
Давно нетерпеливо ждал;
Меж тем, механик деревенский,
Зарецкий жернов осуждал.
Идет Онегин с извиненьем.
«Но где же,— молвил с изумленьем
Зарецкий,— где ваш секундант?»
В дуэлях классик и педант,
Любил методу он из чувства,
И человека растянуть
Он позволял — не как-нибудь,
Но в строгих правилах искусства,
По всем преданьям старины
(Что похвалить мы в нем должны).

[¶25] XXV
“My second!” cried in turn Eugene,
“Behold my friend Monsieur Guillot;
To this arrangement can be seen,
No obstacle of which I know.
Although unknown to fame mayhap,
He’s a straightforward little chap.”
Zaretski bit his lip in wrath,
But to Vladimir Eugene saith:
“Shall we commence?”—“Let it be so,”
Lenski replied, and soon they be
Behind the mill. Meantime ye see
Zaretski and Monsieur Guillot
In consultation stand aside—
The foes with downcast eyes abide.

> Russian: XXVII.
«Мой секундант? — сказал Евгений,—
Вот он: мой друг, monsieur Guillot
Я не предвижу возражений
На представление мое:
Хоть человек он неизвестный,
Но уж конечно малый честный».
Зарецкий губу закусил.
Онегин Ленского спросил:
«Что ж, начинать?» — Начнем, пожалуй,
Сказал Владимир. И пошли
За мельницу. Пока вдали
Зарецкий наш и честный малый
Вступили в важный договор,
Враги стоят, потупя взор.

[¶26] XXVI
Foes! Is it long since friendship rent
Asunder was and hate prepared?
Since leisure was together spent,
Meals, secrets, occupations shared?
Now, like hereditary foes,
Malignant fury they disclose,
As in some frenzied dream of fear
These friends cold-bloodedly draw near
Mutual destruction to contrive.
Cannot they amicably smile
Ere crimson stains their hands defile,
Depart in peace and friendly live?
But fashionable hatred’s flame
Trembles at artificial shame.

> Russian: XXVIII.
Враги! Давно ли друг от друга
Их жажда крови отвела?
Давно ль они часы досуга,
Трапезу, мысли и дела
Делили дружно? Ныне злобно,
Врагам наследственным подобно,
Как в страшном, непонятном сне,
Они друг другу в тишине
Готовят гибель хладнокровно…
Не засмеяться ль им, пока
Не обагрилась их рука,
Не разойтиться ль полюбовно?..
Но дико светская вражда
Боится ложного стыда.

[¶27] XXVII
The shining pistols are uncased,
The mallet loud the ramrod strikes,
Bullets are down the barrels pressed,
For the first time the hammer clicks.
Lo! poured in a thin gray cascade,
The powder in the pan is laid,
The sharp flint, screwed securely on,
Is cocked once more. Uneasy grown,
Guillot behind a pollard stood;
Aside the foes their mantles threw,
Zaretski paces thirty-two
Measured with great exactitude.
At each extreme one takes his stand,
A loaded pistol in his hand.

> Russian: XXIX.
Вот пистолеты уж блеснули,
Гремит о шомпол молоток.
В граненый ствол уходят пули,
И щелкнул в первый раз курок.
Вот порох струйкой сероватой
На полку сыплется. Зубчатый,
Надежно ввинченный кремень
Взведен еще. За ближний пень
Становится Гильо смущенный.
Плащи бросают два врага.
Зарецкий тридцать два шага
Отмерил с точностью отменной,
Друзей развел по крайний след,
И каждый взял свой пистолет.

[¶28] XXVIII
“Advance!”—
Indifferent and sedate,
The foes, as yet not taking aim,
With measured step and even gait
Athwart the snow four paces came—
Four deadly paces do they span;
Onéguine slowly then began
To raise his pistol to his eye,
Though he advanced unceasingly.
And lo! five paces more they pass,
And Lenski, closing his left eye,
Took aim—but as immediately
Onéguine fired—Alas! alas!
The poet’s hour hath sounded—See!
He drops his pistol silently.

> Russian: XXX.
«Теперь сходитесь».
Теперь сходитесьХладнокровно,
Еще не целя, два врага
Походкой твердой, тихо, ровно
Четыре перешли шага,
Четыре смертные ступени.
Свой пистолет тогда Евгений,
Не преставая наступать,
Стал первый тихо подымать.
Вот пять шагов еще ступили,
И Ленский, жмуря левый глаз,
Стал также целить — но как раз
Онегин выстрелил… Пробили
Часы урочные: поэт
Роняет молча пистолет,

[¶29] XXIX
He on his bosom gently placed
His hand, and fell. His clouded eye
Not agony, but death expressed.
So from the mountain lazily
The avalanche of snow first bends,
Then glittering in the sun descends.
The cold sweat bursting from his brow,
To the youth Eugene hurried now—
Gazed on him, called him. Useless care!
He was no more! The youthful bard
For evermore had disappeared.
The storm was hushed. The blossom fair
Was withered ere the morning light—
The altar flame was quenched in night.

> Russian: XXXI.
На грудь кладет тихонько руку
И падает. Туманный взор
Изображает смерть, не муку.
Так медленно по скату гор,
На солнце искрами блистая,
Спадает глыба снеговая.
Мгновенным холодом облит,
Онегин к юноше спешит,
Глядит, зовет его… напрасно:
Его уж нет. Младой певец
Нашел безвременный конец!
Дохнула буря, цвет прекрасный
Увял на утренней заре,
Потух огонь на алтаре!..

[¶30] XXX
Tranquil he lay, and strange to view
The peace which on his forehead beamed,
His breast was riddled through and through,
The blood gushed from the wound and steamed
Ere this but one brief moment beat
That heart with inspiration sweet
And enmity and hope and love—
The blood boiled and the passions strove.
Now, as in a deserted house,
All dark and silent hath become;
The inmate is for ever dumb,
The windows whitened, shutters close—
Whither departed is the host?
God knows! The very trace is lost.

> Russian: XXXII.
Недвижим он лежал, и странен
Был томный мир его чела.
Под грудь он был навылет ранен;
Дымясь, из раны кровь текла.
Тому назад одно мгновенье
В сем сердце билось вдохновенье,
Вражда, надежда и любовь,
Играла жизнь, кипела кровь:
Теперь, как в доме опустелом,
Всё в нем и тихо и темно;
Замолкло навсегда оно.
Закрыты ставни, окна мелом
Забелены. Хозяйки нет.
А где, бог весть. Пропал и след.

[¶31] XXXI
’Tis sweet the foe to aggravate
With epigrams impertinent,
Sweet to behold him obstinate,
His butting horns in anger bent,
The glass unwittingly inspect
And blush to own himself reflect.
Sweeter it is, my friends, if he
Howl like a dolt: ’tis meant for me!
But sweeter still it is to arrange
For him an honourable grave,
At his pale brow a shot to have,
Placed at the customary range;
But home his body to despatch
Can scarce in sweetness be a match.

> Russian: XXXIII.
Приятно дерзкой эпиграммой
Взбесить оплошного врага;
Приятно зреть, как он, упрямо
Склонив бодливые рога,
Невольно в зеркало глядится
И узнавать себя стыдится;
Приятней, если он, друзья,
Завоет сдуру: это я!
Еще приятнее в молчанье
Ему готовить честный гроб
И тихо целить в бледный лоб
На благородном расстоянье;
Но отослать его к отцам
Едва ль приятно будет вам.

[¶32] XXXII
Well, if your pistol ball by chance
The comrade of your youth should strike,
Who by a haughty word or glance
Or any trifle else ye like
You o’er your wine insulted hath—
Or even overcome by wrath
Scornfully challenged you afield—
Tell me, of sentiments concealed
Which in your spirit dominates,
When motionless your gaze beneath
He lies, upon his forehead death,
And slowly life coagulates—
When deaf and silent he doth lie
Heedless of your despairing cry?

> Russian: XXXIV.
Что ж, если вашим пистолетом
Сражен приятель молодой,
Нескромным взглядом, иль ответом,
Или безделицей иной
Вас оскорбивший за бутылкой,
Иль даже сам в досаде пылкой
Вас гордо вызвавший на бой,
Скажите: вашею душой
Какое чувство овладеет,
Когда недвижим, на земле
Пред вами с смертью на челе,
Он постепенно костенеет,
Когда он глух и молчалив
На ваш отчаянный призыв?

[¶33] XXXIII
Eugene, his pistol yet in hand
And with remorseful anguish filled,
Gazing on Lenski’s corse did stand—
Zaretski shouted: “Why, he’s killed!”—
Killed! at this dreadful exclamation
Onéguine went with trepidation
And the attendants called in haste.
Most carefully Zaretski placed
Within his sledge the stiffened corse,
And hurried home his awful freight.
Conscious of death approximate,
Loud paws the earth each panting horse,
His bit with foam besprinkled o’er,
And homeward like an arrow tore.

> Russian: XXXV.
В тоске сердечных угрызений,
Рукою стиснув пистолет,
Глядит на Ленского Евгений.
«Ну, что ж? убит»,— решил сосед.
Убит!.. Сим страшным восклицаньем
Сражен, Онегин с содроганьем
Отходит и людей зовет.
Зарецкий бережно кладет
На сани труп оледенелый;
Домой везет он страшный клад.
Почуя мертвого, храпят
И бьются кони, пеной белой
Стальные мочат удила,
И полетели как стрела.

[¶34] XXXIV
My friends, the poet ye regret!
When hope’s delightful flower but bloomed
In bud of promise incomplete,
The manly toga scarce assumed,
He perished. Where his troubled dreams,
And where the admirable streams
Of youthful impulse, reverie,
Tender and elevated, free?
And where tempestuous love’s desires,
The thirst of knowledge and of fame,
Horror of sinfulness and shame,
Imagination’s sacred fires,
Ye shadows of a life more high,
Ye dreams of heavenly poesy?

> Russian: XXXVI.
Друзья мои, вам жаль поэта:
Во цвете радостных надежд,
Их не свершив еще для света,
Чуть из младенческих одежд,
Увял! Где жаркое волненье,
Где благородное стремленье
И чувств и мыслей молодых,
Высоких, нежных, удалых?
Где бурные любви желанья,
И жажда знаний и труда,
И страх порока и стыда,
И вы, заветные мечтанья,
Вы, призрак жизни неземной,
Вы, сны поэзии святой!

[¶35] XXXV
Perchance to benefit mankind,
Or but for fame he saw the light;
His lyre, to silence now consigned,
Resounding through all ages might
Have echoed to eternity.
With worldly honours, it may be,
Fortune the poet had repaid.
It may be that his martyred shade
Carried a truth divine away;
That, for the century designed,
Had perished a creative mind,
And past the threshold of decay,
He ne’er shall hear Time’s eulogy,
The blessings of humanity.

> Russian: XXXVII.
Быть может, он для блага мира
Иль хоть для славы был рожден;
Его умолкнувшая лира
Гремучий, непрерывный звон
В веках поднять могла. Поэта,
Быть может, на ступенях света
Ждала высокая ступень.
Его страдальческая тень,
Быть может, унесла с собою
Святую тайну, и для нас
Погиб животворящий глас,
И за могильною чертою
К ней не домчится гимн времен,
Благословение племен.

[¶36] XXXVI
Or, it may be, the bard had passed
A life in common with the rest;
Vanished his youthful years at last,
The fire extinguished in his breast,
In many things had changed his life—
The Muse abandoned, ta’en a wife,
Inhabited the country, clad
In dressing-gown, a cuckold glad:
A life of fact, not fiction, led—
At forty suffered from the gout,
Eaten, drunk, gossiped and grown stout:
And finally, upon his bed
Had finished life amid his sons,
Doctors and women, sobs and groans.

> Russian: XXXVIII. XXXIX.
А может быть и то: поэта
Обыкновенный ждал удел.
Прошли бы юношества лета:
В нем пыл души бы охладел.
Во многом он бы изменился,
Расстался б с музами, женился,
В деревне счастлив и рогат
Носил бы стеганый халат;
Узнал бы жизнь на самом деле,
Подагру б в сорок лет имел,
Пил, ел, скучал, толстел, хирел,
И наконец в своей постеле
Скончался б посреди детей,
Плаксивых баб и лекарей.

[¶37] XXXVII
But, howsoe’er his lot were cast,
Alas! the youthful lover slain,
Poetical enthusiast,
A friendly hand thy life hath ta’en!
There is a spot the village near
Where dwelt the Muses’ worshipper,
Two pines have joined their tangled roots,
A rivulet beneath them shoots
Its waters to the neighbouring vale.
There the tired ploughman loves to lie,
The reaping girls approach and ply
Within its wave the sounding pail,
And by that shady rivulet
A simple tombstone hath been set.

> Russian: XL.
Но что бы ни было, читатель,
Увы, любовник молодой,
Поэт, задумчивый мечтатель,
Убит приятельской рукой!
Есть место: влево от селенья,
Где жил питомец вдохновенья,
Две сосны корнями срослись;
Под ними струйки извились
Ручья соседственной долины.
Там пахарь любит отдыхать,
И жницы в волны погружать
Приходят звонкие кувшины;
Там у ручья в тени густой
Поставлен памятник простой.

[¶38] XXXVIII
There, when the rains of spring we mark
Upon the meadows showering,
The shepherd plaits his shoe of bark,
Of Volga fishermen doth sing,
And the young damsel from the town,
For summer to the country flown,
Whene’er across the plain at speed
Alone she gallops on her steed,
Stops at the tomb in passing by;
The tightened leathern rein she draws,
Aside she casts her veil of gauze
And reads with rapid eager eye
The simple epitaph—a tear
Doth in her gentle eye appear.

> Russian: XLI.
Под ним (как начинает капать
Весенний дождь на злак полей)
Пастух, плетя свой пестрый лапоть,
Поет про волжских рыбарей;
И горожанка молодая,
В деревне лето провождая,
Когда стремглав верхом она
Несется по полям одна,
Коня пред ним остановляет,
Ремянный повод натянув,
И, флер от шляпы отвернув,
Глазами беглыми читает
Простую надпись — и слеза
Туманит нежные глаза.

[¶39] XXXIX
And meditative from the spot
She leisurely away doth ride,
Spite of herself with Lenski’s lot
Longtime her mind is occupied.
She muses: “What was Olga’s fate?
Longtime was her heart desolate
Or did her tears soon cease to flow?
And where may be her sister now?
Where is the outlaw, banned by men,
Of fashionable dames the foe,
The misanthrope of gloomy brow,
By whom the youthful bard was slain?”—
In time I’ll give ye without fail
A true account and in detail.

> Russian: XLII.
И шагом едет в чистом поле,
В мечтанья погрузясь, она;
Душа в ней долго поневоле
Судьбою Ленского полна;
И мыслит: «Что-то с Ольгой стало?
В ней сердце долго ли страдало,
Иль скоро слез прошла пора?
И где теперь ее сестра?
И где ж беглец людей и света,
Красавиц модных модный враг,
Где этот пасмурный чудак,
Убийца юного поэта?»
Со временем отчет я вам
Подробно обо всем отдам,

[¶40] XL
But not at present, though sincerely
I on my chosen hero dote;
Though I’ll return to him right early,
Just at this moment I cannot.
Years have inclined me to stern prose,
Years to light rhyme themselves oppose,
And now, I mournfully confess,
In rhyming I show laziness.
As once, to fill the rapid page
My pen no longer finds delight,
Other and colder thoughts affright,
Sterner solicitudes engage,
In worldly din or solitude
Upon my visions such intrude.

> Russian: XLIII.
Но не теперь. Хоть я сердечно
Люблю героя моего,
Хоть возвращусь к нему, конечно,
Но мне теперь не до него.
Лета к суровой прозе клонят,
Лета шалунью рифму гонят,
И я — со вздохом признаюсь —
За ней ленивей волочусь.
Перу старинной нет охоты
Марать летучие листы;
Другие, хладные мечты,
Другие, строгие заботы
И в шуме света и в тиши
Тревожат сон моей души.

[¶41] XLI
Fresh aspirations I have known,
I am acquainted with fresh care,
Hopeless are all the first, I own,
Yet still remains the old despair.
Illusions, dream, where, where your sweetness?
Where youth (the proper rhyme is fleetness)?
And is it true her garland bright
At last is shrunk and withered quite?
And is it true and not a jest,
Not even a poetic phrase,
That vanished are my youthful days
(This joking I used to protest),
Never for me to reappear—
That soon I reach my thirtieth year?

> Russian: XLIV.
Познал я глас иных желаний,
Познал я новую печаль;
Для первых нет мне упований,
А старой мне печали жаль.
Мечты, мечты! где ваша сладость?
Где, вечная к ней рифма, младость?
Ужель и вправду наконец
Увял, увял ее венец?
Ужель и впрямь и в самом деле
Без элегических затей
Весна моих промчалась дней
(Что я шутя твердил доселе)?
И ей ужель возврата нет?
Ужель мне скоро тридцать лет?

[¶42] XLII
And so my noon hath come! If so,
I must resign myself, in sooth;
Yet let us part in friendship, O
My frivolous and jolly youth.
I thank thee for thy joyfulness,
Love’s tender transports and distress,
For riot, frolics, mighty feeds,
And all that from thy hand proceeds—
I thank thee. In thy company,
With tumult or contentment still
Of thy delights I drank my fill,
Enough! with tranquil spirit I
Commence a new career in life
And rest from bygone days of strife.

> Russian: XLV.
Так, полдень мой настал, и нужно
Мне в том сознаться, вижу я.
Но так и быть: простимся дружно,
О юность легкая моя!
Благодарю за наслажденья,
За грусть, за милые мученья,
За шум, за бури, за пиры,
За все, за все твои дары;
Благодарю тебя. Тобою,
Среди тревог и в тишине,
Я насладился… и вполне;
Довольно! С ясною душою
Пускаюсь ныне в новый путь
От жизни прошлой отдохнуть.

[¶43] XLIII
But pause! Thou calm retreats, farewell,
Where my days in the wilderness
Of languor and of love did tell
And contemplative dreaminess;
And thou, youth’s early inspiration,
Invigorate imagination
And spur my spirit’s torpid mood!
Fly frequent to my solitude,
Let not the poet’s spirit freeze,
Grow harsh and cruel, dead and dry,
Eventually petrify
In the world’s mortal revelries,
Amid the soulless sons of pride
And glittering simpletons beside;

XLIV
Amid sly, pusillanimous
Spoiled children most degenerate
And tiresome rogues ridiculous
And stupid censors passionate;
Amid coquettes who pray to God
And abject slaves who kiss the rod;
In haunts of fashion where each day
All with urbanity betray,
Where harsh frivolity proclaims
Its cold unfeeling sentences;
Amid the awful emptiness
Of conversation, thought and aims—
In that morass where you and I
Wallow, my friends, in company!

> Russian: XLVI.
Дай оглянусь. Простите ж, сени,
Где дни мои текли в глуши,
Исполнены страстей и лени
И снов задумчивой души.
А ты, младое вдохновенье,
Волнуй мое воображенье,
Дремоту сердца оживляй,
В мой угол чаще прилетай,
Не дай остыть душе поэта,
Ожесточиться, очерстветь
И наконец окаменеть
В мертвящем упоенье света,
В сем омуте, где с вами я
Купаюсь, милые друзья!

## 8. Chapter Seven · Глава седьмая

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/8/#p-N

[¶0] Moscow
Moscow, Russia’s darling daughter,
Where thine equal shall we find?
Dmitrieff
Who can help loving mother Moscow?
Baratynski (_Feasts_)
A journey to Moscow! To see the world!
Where better?
Where man is not.
Griboyédoff (_Woe from Wit_)

> Russian: Москва, России дочь любима,
Где равную тебе сыскать?
Дмитриев.
Как не любить родной Москвы?
Баратынский.
Гоненье на Москву! что значит видеть свет!
Где ж лучше?
‎Где нас нет.
Грибоедов.

[¶1] I
Impelled by Spring’s dissolving beams,
The snows from off the hills around
Descended swift in turbid streams
And flooded all the level ground.
A smile from slumbering nature clear
Did seem to greet the youthful year;
The heavens shone in deeper blue,
The woods, still naked to the view,
Seemed in a haze of green embowered.
The bee forth from his cell of wax
Flew to collect his rural tax;
The valleys dried and gaily flowered;
Herds low, and under night’s dark veil
Already sings the nightingale.

> Russian: I.
Гонимы вешними лучами,
С окрестных гор уже снега
Сбежали мутными ручьями
На потопленные луга.
Улыбкой ясною природа
Сквозь сон встречает утро года;
Синея блещут небеса.
Еще прозрачные, леса
Как будто пухом зеленеют.
Пчела за данью полевой
Летит из кельи восковой.
Долины сохнут и пестреют;
Стада шумят, и соловей
Уж пел в безмолвии ночей.

[¶2] II
Mournful is thine approach to me,
O Spring, thou chosen time of love!
What agitation languidly
My spirit and my blood doth move,
What sad emotions o’er me steal
When first upon my cheek I feel
The breath of Spring again renewed,
Secure in rural quietude—
Or, strange to me is happiness?
Do all things which to mirth incline.
And make a dark existence shine
Inflict annoyance and distress
Upon a soul inert and cloyed?—
And is all light within destroyed?

> Russian: II.
Как грустно мне твое явленье,
Весна, весна! пора любви!
Какое томное волненье
В моей душе, в моей крови!
С каким тяжелым умиленьем
Я наслаждаюсь дуновеньем
В лицо мне веющей весны
На лоне сельской тишины!
Или мне чуждо наслажденье,
И всё, что радует, живит,
Всё, что ликует и блестит,
Наводит скуку и томленье
На душу мертвую давно,
И всё ей кажется темно?

[¶3] III
Or, heedless of the leaves’ return
Which Autumn late to earth consigned,
Do we alone our losses mourn
Of which the rustling woods remind?
Or, when anew all Nature teems,
Do we foresee in troubled dreams
The coming of life’s Autumn drear.
For which no springtime shall appear?
Or, it may be, we inly seek,
Wafted upon poetic wing,
Some other long-departed Spring,
Whose memories make the heart beat quick
With thoughts of a far distant land,
Of a strange night when the moon and—

> Russian: III.
Или, не радуясь возврату
Погибших осенью листов,
Мы помним горькую утрату,
Внимая новый шум лесов;
Или с природой оживленной
Сближаем думою смущенной
Мы увяданье наших лет,
Которым возрожденья нет?
Быть может, в мысли к нам приходит
Средь поэтического сна
Иная, старая весна
И в трепет сердце нам приводит
Мечтой о дальней стороне,
О чудной ночи, о луне…

[¶4] IV
’Tis now the season! Idlers all,
Epicurean philosophers,
Ye men of fashion cynical,
Of Levshin’s school ye followers,
Priams of country populations
And dames of fine organisations,
Spring summons you to her green bowers,
’Tis the warm time of labour, flowers;
The time for mystic strolls which late
Into the starry night extend.
Quick to the country let us wend
In vehicles surcharged with freight;
In coach or post-cart duly placed
Beyond the city-barriers haste.

> Russian: IV.
Вот время: добрые ленивцы,
Эпикурейцы-мудрецы,
Вы, равнодушные счастливцы,
Вы, школы Лёвшина птенцы,
Вы, деревенские Приамы,
И вы, чувствительные дамы,
Весна в деревню вас зовет,
Пора тепла, цветов, работ,
Пора гуляний вдохновенных
И соблазнительных ночей.
В поля, друзья! скорей, скорей,
В каретах, тяжко нагруженных,
На долгих иль на почтовых
Тянитесь из застав градских.

[¶5] V
Thou also, reader generous,
The chaise long ordered please employ,
Abandon cities riotous,
Which in the winter were a joy:
The Muse capricious let us coax,
Go hear the rustling of the oaks
Beside a nameless rivulet,
Where in the country Eugene yet,
An idle anchorite and sad,
A while ago the winter spent,
Near young Tattiana resident,
My pretty self-deceiving maid—
No more the village knows his face,
For there he left a mournful trace.

> Russian: V.
И вы, читатель благосклонный,
В своей коляске выписной
Оставьте град неугомонный,
Где веселились вы зимой;
С моею музой своенравной
Пойдемте слушать шум дубравный
Над безыменною рекой
В деревне, где Евгений мой,
Отшельник праздный и унылый,
Еще недавно жил зимой
В соседстве Тани молодой,
Моей мечтательницы милой;
Но где его теперь уж нет…
Где грустный он оставил след.

[¶6] VI
Let us proceed unto a rill,
Which in a hilly neighbourhood
Seeks, winding amid meadows still,
The river through the linden wood.
The nightingale there all night long,
Spring’s paramour, pours forth her song
The fountain brawls, sweetbriers bloom,
And lo! where lies a marble tomb
And two old pines their branches spread—
“_Vladimir Lenski lies beneath,
Who early died a gallant death_,”
Thereon the passing traveller read:
“_The date, his fleeting years how long—
Repose in peace, thou child of song_.”

> Russian: VI.
Меж гор, лежащих полукругом,
Пойдем туда, где ручеек
Виясь бежит зеленым лугом
К реке сквозь липовый лесок.
Там соловей, весны любовник,
Всю ночь поет; цветет шиповник,
И слышен говор ключевой, —
Там виден камень гробовой
В тени двух сосен устарелых.
Пришельцу надпись говорит:
«Владимир Ленской здесь лежит,
Погибший рано смертью смелых,
В такой-то год, таких-то лет.
Покойся, юноша-поэт!»

[¶7] VII
Time was, the breath of early dawn
Would agitate a mystic wreath
Hung on a pine branch earthward drawn
Above the humble urn of death.
Time was, two maidens from their home
At eventide would hither come,
And, by the light the moonbeams gave,
Lament, embrace upon that grave.
But now—none heeds the monument
Of woe: effaced the pathway now:
There is no wreath upon the bough:
Alone beside it, gray and bent,
As formerly the shepherd sits
And his poor basten sandal knits.

> Russian: VII.
На ветви сосны преклоненной,
Бывало, ранний ветерок
Над этой урною смиренной
Качал таинственный венок.
Бывало, в поздние досуги
Сюда ходили две подруги.
И на могиле при луне,
Обнявшись, плакали оне.
Но ныне… памятник унылый
Забыт. К нему привычный след
Заглох. Венка на ветви нет;
Один, под ним, седой и хилый
Пастух по-прежнему поет
И обувь бедную плетет.

[¶8] VIII
My poor Vladimir, bitter tears
Thee but a little space bewept,
Faithless, alas! thy maid appears,
Nor true unto her sorrow kept.
Another could her heart engage,
Another could her woe assuage
By flattery and lover’s art—
A lancer captivates her heart!
A lancer her soul dotes upon:
Before the altar, lo! the pair,
Mark ye with what a modest air
She bows her head beneath the crown;
Behold her downcast eyes which glow,
Her lips where light smiles come and go!

> Russian: VIII. IX. X.
Мой бедный Ленской! изнывая,
Не долго плакала она.
Увы! невеста молодая
Своей печали неверна.
Другой увлек ее вниманье,
Другой успел ее страданье
Любовной лестью усыпить,
Улан умел ее пленить,
Улан любим ее душою…
И вот уж с ним пред алтарем
Она стыдливо под венцом
Стоит с поникшей головою,
С огнем в потупленных очах,
С улыбкой легкой на устах.

[¶9] IX
My poor Vladimir! In the tomb,
Passed into dull eternity,
Was the sad poet filled with gloom,
Hearing the fatal perfidy?
Or, beyond Lethe lulled to rest,
Hath the bard, by indifference blest,
Callous to all on earth become—
Is the world to him sealed and dumb?
The same unmoved oblivion
On us beyond the grave attends,
The voice of lovers, foes and friends,
Dies suddenly: of heirs alone
Remains on earth the unseemly rage,
Whilst struggling for the heritage.

> Russian: XI.
Мой бедный Ленской! за могилой
В пределах вечности глухой
Смутился ли, певец унылый,
Измены вестью роковой,
Или над Летой усыпленный
Поэт, бесчувствием блаженный,
Уж не смущается ничем,
И мир ему закрыт и нем?..
Так! равнодушное забвенье
За гробом ожидает нас.
Врагов, друзей, любовниц глас
Вдруг молкнет. Про одно именье
Наследников сердитый хор
Заводит непристойный спор.

[¶10] X
Soon Olga’s accents shrill resound
No longer through her former home;
The lancer, to his calling bound,
Back to his regiment must roam.
The aged mother, bathed in tears,
Distracted by her grief appears
When the hour came to bid good-bye—
But my Tattiana’s eyes were dry.
Only her countenance assumed
A deadly pallor, air distressed;
When all around the entrance pressed,
To say farewell, and fussed and fumed
Around the carriage of the pair—
Tattiana gently led them there.

> Russian: XII.
И скоро звонкий голос Оли
В семействе Лариных умолк.
Улан, своей невольник доли,
Был должен с нею ехать в полк.
Слезами горько обливаясь,
Старушка, с дочерью прощаясь,
Казалось, чуть жива была,
Но Таня плакать не могла;
Лишь смертной бледностью покрылось
Ее печальное лицо.
Когда все вышли на крыльцо,
И всё, прощаясь, суетилось
Вокруг кареты молодых,
Татьяна проводила их.

[¶11] XI
And long her eyes as through a haze
After the wedded couple strain;
Alas! the friend of childish days
Away, Tattiana, hath been ta’en.
Thy dove, thy darling little pet
On whom a sister’s heart was set
Afar is borne by cruel fate,
For evermore is separate.
She wanders aimless as a sprite,
Into the tangled garden goes
But nowhere can she find repose,
Nor even tears afford respite,
Of consolation all bereft—
Well nigh her heart in twain was cleft.

> Russian: XIII.
И долго, будто сквозь тумана,
Она глядела им вослед…
И вот одна, одна Татьяна!
Увы! подруга стольких лет,
Ее голубка молодая,
Ее наперсница родная,
Судьбою вдаль занесена,
С ней навсегда разлучена.
Как тень она без цели бродит,
То смотрит в опустелый сад…
Нигде, ни в чем ей нет отрад,
И облегченья не находит
Она подавленным слезам —
И сердце рвется пополам.

[¶12] XII
In cruel solitude each day
With flame more ardent passion burns,
And to Onéguine far away
Her heart importunately turns.
She never more his face may view,
For was it not her duty to
Detest him for a brother slain?
The poet fell; already men
No more remembered him; unto
Another his betrothed was given;
The memory of the bard was driven
Like smoke athwart the heaven blue;
Two hearts perchance were desolate
And mourned him still. Why mourn his fate?

> Russian: XIV.
И в одиночестве жестоком
Сильнее страсть ее горит,
И об Онегине далеком
Ей сердце громче говорит.
Она его не будет видеть;
Она должна в нем ненавидеть
Убийцу брата своего;
Поэт погиб… но уж его
Никто не помнит, уж другому
Его невеста отдалась.
Поэта память пронеслась
Как дым по небу голубому,
О нем два сердца, может быть,
Еще грустят… На что грустить?

[¶13] XIII
’Twas eve. ’Twas dusk. The river speeds
In tranquil flow. The beetle hums.
Already dance to song proceeds;
The fisher’s fire afar illumes
The river’s bank. Tattiana lone
Beneath the silver of the moon
Long time in meditation deep
Her path across the plain doth keep—
Proceeds, until she from a hill
Sees where a noble mansion stood,
A village and beneath, a wood,
A garden by a shining rill.
She gazed thereon, and instant beat
Her heart more loudly and more fleet.

> Russian: XV.
Был вечер. Небо меркло. Воды
Струились тихо. Жук жужжал.
Уж расходились хороводы;
Уж за рекой, дымясь, пылал
Огонь рыбачий. В поле чистом,
Луны при свете серебристом
В свои мечты погружена,
Татьяна долго шла одна.
Шла, шла. И вдруг перед собою
С холма господский видит дом,
Селенье, рощу под холмом
И сад над светлою рекою.
Она глядит — и сердце в ней
Забилось чаще и сильней.

[¶14] XIV
She hesitates, in doubt is thrown—
“Shall I proceed, or homeward flee?
He is not there: I am not known:
The house and garden I would see.”
Tattiana from the hill descends
With bated breath, around she bends
A countenance perplexed and scared.
She enters a deserted yard—
Yelping, a pack of dogs rush out,
But at her shriek ran forth with noise
The household troop of little boys,
Who with a scuffle and a shout
The curs away to kennel chase,
The damsel under escort place.

> Russian: XVI.
Ее сомнения смущают:
«Пойду ль вперед, пойду ль назад?..
Его здесь нет. Меня не знают…
Взгляну на дом, на этот сад».
И вот с холма Татьяна сходит,
Едва дыша; кругом обводит
Недоуменья полный взор…
И входит на пустынный двор.
К ней, лая, кинулись собаки.
На крик испуганный ея
Ребят дворовая семья
Сбежалась шумно. Не без драки
Мальчишки разогнали псов,
Взяв барышню под свой покров.

[¶15] XV
“Can I inspect the mansion, please?”
Tattiana asks, and hurriedly
Unto Anicia for the keys
The family of children hie.
Anicia soon appears, the door
Opens unto her visitor.
Into the lonely house she went,
Wherein a space Onéguine spent.
She gazed—a cue, forgotten long,
Doth on the billiard table rest,
Upon the tumbled sofa placed,
A riding whip. She strolls along.
The beldam saith: “The hearth, by it
The master always used to sit.

> Russian: XVII.
«Увидеть барский дом нельзя ли?» —
Спросила Таня. Поскорей
К Анисье дети побежали
У ней ключи взять от сеней;
Анисья тотчас к ней явилась,
И дверь пред ними отворилась,
И Таня входит в дом пустой,
Где жил недавно наш герой.
Она глядит: забытый в зале
Кий на бильярде отдыхал,
На смятом канапе лежал
Манежный хлыстик. Таня дале;
Старушка ей: «а вот камин;
Здесь барин сиживал один.

[¶16] XVI
“Departed Lenski here to dine
In winter time would often come.
Please follow this way, lady mine,
This is my master’s sitting-room.
’Tis here he slept, his coffee took,
Into accounts would sometimes look,
A book at early morn perused.
The room my former master used.
On Sundays by yon window he,
Spectacles upon nose, all day
Was wont with me at cards to play.
God save his soul eternally
And grant his weary bones their rest
Deep in our mother Earth’s chill breast!”

> Russian: XVIII.
Здесь с ним обедывал зимою
Покойный Ленский, наш сосед.
Сюда пожалуйте, за мною.
Вот это барский кабинет;
Здесь почивал он, кофей кушал,
Приказчика доклады слушал
И книжку поутру читал…
И старый барин здесь живал;
Со мной, бывало, в воскресенье,
Здесь под окном, надев очки,
Играть изволил в дурачки.
Дай бог душе его спасенье,
А косточкам его покой
В могиле, в мать-земле сырой!»

[¶17] XVII
Tattiana’s eyes with tender gleam
On everything around her gaze,
Of priceless value all things seem
And in her languid bosom raise
A pleasure though with sorrow knit:
The table with its lamp unlit,
The pile of books, with carpet spread
Beneath the window-sill his bed,
The landscape which the moonbeams fret,
The twilight pale which softens all,
Lord Byron’s portrait on the wall
And the cast-iron statuette
With folded arms and eyes bent low,
Cocked hat and melancholy brow.

> Russian: XIX.
Татьяна взором умиленным
Вокруг себя на всё глядит,
И всё ей кажется бесценным,
Всё душу томную живит
Полу-мучительной отрадой:
И стол с померкшею лампадой,
И груда книг, и под окном
Кровать, покрытая ковром,
И вид в окно сквозь сумрак лунный,
И этот бледный полусвет,
И лорда Байрона портрет,
И столбик с куклою чугунной
Под шляпой с пасмурным челом,
С руками, сжатыми крестом.

[¶18] XVIII
Long in this fashionable cell
Tattiana as enchanted stood;
But it grew late; cold blew the gale;
Dark was the valley and the wood
Slept o’er the river misty grown.
Behind the mountain sank the moon.
Long, long the hour had past when home
Our youthful wanderer should roam.
She hid the trouble of her breast,
Heaved an involuntary sigh
And turned to leave immediately,
But first permission did request
Thither in future to proceed
That certain volumes she might read.

> Russian: XX.
Татьяна долго в келье модной
Как очарована стоит.
Но поздно. Ветер встал холодный.
Темно в долине. Роща спит
Над отуманенной рекою;
Луна сокрылась за горою,
И пилигримке молодой
Пора, давно пора домой.
И Таня, скрыв свое волненье,
Не без того, чтоб не вздохнуть,
Пускается в обратный путь.
Но прежде просит позволенья
Пустынный замок навещать,
Чтоб книжки здесь одной читать.

[¶19] XIX
Adieu she to the matron said
At the front gates, but in brief space
At early morn returns the maid
To the abandoned dwelling-place.
When in the study’s calm retreat,
Wrapt in oblivion complete,
She found herself alone at last,
Longtime her tears flowed thick and fast;
But presently she tried to read;
At first for books was disinclined,
But soon their choice seemed to her mind
Remarkable. She then indeed
Devoured them with an eager zest.
A new world was made manifest!

> Russian: XXI.
Татьяна с ключницей простилась
За воротами. Через день
Уж утром рано вновь явилась
Она в оставленную сень,
И в молчаливом кабинете,
Забыв на время всё на свете,
Осталась наконец одна,
И долго плакала она.
Потом за книги принялася.
Сперва ей было не до них,
Но показался выбор их
Ей странен. Чтенью предалася
Татьяна жадною душой;
И ей открылся мир иной.

[¶20] XX
Although we know that Eugene had
Long ceased to be a reading man,
Still certain authors, I may add,
He had excepted from the ban:
The bard of Juan and the Giaour,
With it may be a couple more;
Romances three, in which ye scan
Portrayed contemporary man
As the reflection of his age,
His immorality of mind
To arid selfishness resigned,
A visionary personage
With his exasperated sense,
His energy and impotence.

> Russian: XXII.
Хотя мы знаем, что Евгений
Издавна чтенье разлюбил,
Однако ж несколько творений
Он из опалы исключил:
Певца Гяура и Жуана,
Да с ним еще два-три романа,
В которых отразился век,
И современный человек
Изображен довольно верно
С его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,
Мечтанью преданной безмерно,
С его озлобленным умом,
Кипящим в действии пустом.

[¶21] XXI
And numerous pages had preserved
The sharp incisions of his nail,
And these the attentive maid observed
With eye precise and without fail.
Tattiana saw with trepidation
By what idea or observation
Onéguine was the most impressed,
In what he merely acquiesced.
Upon those margins she perceived
Onéguine’s pencillings. His mind
Made revelations undesigned,
Of what he thought and what believed,
A dagger, asterisk, or note
Interrogation to denote.

> Russian: XXIII.
Хранили многие страницы
Отметку резкую ногтей;
Глаза внимательной девицы
Устремлены на них живей.
Татьяна видит с трепетаньем,
Какою мыслью, замечаньем
Бывал Онегин поражен,
В чем молча соглашался он.
На их полях она встречает
Черты его карандаша.
Везде Онегина душа
Себя невольно выражает
То кратким словом, то крестом,
То вопросительным крючком.

[¶22] XXII
And my Tattiana now began
To understand by slow degrees
More clearly, God be praised, the man,
Whom autocratic fate’s decrees
Had bid her sigh for without hope—
A dangerous, gloomy misanthrope,
Being from hell or heaven sent,
Angel or fiend malevolent.
Which is he? or an imitation,
A bogy conjured up in joke,
A Russian in Childe Harold’s cloak,
Of foreign whims the impersonation—
Handbook of fashionable phrase
Or parody of modern ways?

> Russian: XXIV.
И начинает понемногу
Моя Татьяна понимать
Теперь яснее — слава богу —
Того, по ком она вздыхать
Осуждена судьбою властной:
Чудак печальный и опасный,
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он?

[¶23] XXIII
Hath she found out the riddle yet?
Hath she a fitting phrase selected?
But time flies and she doth forget
They long at home have her expected—
Whither two neighbouring dames have walked
And a long time about her talked.
“What can be done? She is no child!”
Cried the old dame with anguish filled:
“Olinka is her junior, see.
’Tis time to marry her, ’tis true,
But tell me what am I to do?
To all she answers cruelly—
I will not wed, and ever weeps
And lonely through the forest creeps.”

> Russian: XXV.
Ужель загадку разрешила?
Ужели слово найдено?
Часы бегут; она забыла,
Что дома ждут ее давно,
Где собралися два соседа
И где об ней идет беседа.
— Как быть? Татьяна не дитя, —
Старушка молвила кряхтя. —
Ведь Олинька ее моложе.
Пристроить девушку, ей-ей,
Пора; а что мне делать с ней?
Всем наотрез одно и то же:
Нейду. И всё грустит она
Да бродит по лесам одна. —

[¶24] XXIV
“Is she in love?” quoth one. “With whom?
Bouyànoff courted. She refused.
Pétòushkoff met the selfsame doom.
The hussar Pykhtin was accused.
How the young imp on Tania doted!
To captivate her how devoted!
I mused: perhaps the matter’s squared—
O yes! my hopes soon disappeared.”
“But, _mátushka_, to Moscow you
Should go, the market for a maid,
With many a vacancy, ’tis said.”—
“Alas! my friend, no revenue!”
“Enough to see one winter’s end;
If not, the money I will lend.”

> Russian: XXVI.
«Не влюблена ль она?» — В кого же?
Буянов сватался: отказ.
Ивану Петушкову — тоже.
Гусар Пыхтин гостил у нас;
Уж как он Танею прельщался,
Как мелким бесом рассыпался!
Я думала: пойдет авось;
Куда! и снова дело врозь. —
«Что ж, матушка? за чем же стало?
В Москву, на ярманку невест!
Там, слышно, много праздных мест».
— Ох, мой отец! доходу мало. —
«Довольно для одной зимы,
Не то уж дам я хоть взаймы».

[¶25] XXV
The venerable dame opined
The counsel good and full of reason,
Her money counted, and designed
To visit Moscow in the season.
Tattiana learns the intelligence—
Of her provincial innocence
The unaffected traits she now
Unto a carping world must show—
Her toilette’s antiquated style,
Her antiquated mode of speech,
For Moscow fops and Circes each
To mark with a contemptuous smile.
Horror! had she not better stay
Deep in the greenwood far away?

> Russian: XXVII.
Старушка очень полюбила
Совет разумный и благой;
Сочлась — и тут же положила
В Москву отправиться зимой.
И Таня слышит новость эту.
На суд взыскательному свету
Представить ясные черты
Провинцияльной простоты,
И запоздалые наряды,
И запоздалый склад речей;
Московских франтов и цирцей
Привлечь насмешливые взгляды!..
О страх! нет, лучше и верней
В глуши лесов остаться ей.

[¶26] XXVI
Arising with the morning’s light,
Unto the fields she makes her way,
And with emotional delight
Surveying them, she thus doth say:
“Ye peaceful valleys all, good-bye!
Ye well-known mountain summits high,
Ye groves whose depths I know so well,
Thou beauteous sky above, farewell!
Delicious nature, thee I fly,
The calm existence which I prize
I yield for splendid vanities,
Thou too farewell, my liberty!
Whither and wherefore do I speed
And what will Destiny concede?”

> Russian: XXVIII.
Вставая с первыми лучами,
Теперь в поля она спешит
И, умиленными очами
Их озирая, говорит:
«Простите, милые долины,
И вы, знакомых гор вершины,
И вы, знакомые леса;
Прости, небесная краса,
Прости, веселая природа;
Меняю милый, тихий свет
На шум блистательных сует…
Прости ж и ты, моя свобода!
Куда, зачем стремлюся я?
Что мне сулит судьба моя?»

[¶27] XXVII
Farther Tattiana’s walks extend—
’Tis now the hillock now the rill
Their natural attractions lend
To stay the maid against her will.
She the acquaintances she loves,
Her spacious fields and shady groves,
Another visit hastes to pay.
But Summer swiftly fades away
And golden Autumn draweth nigh,
And pallid nature trembling grieves,
A victim decked with golden leaves;
Dark clouds before the north wind fly;
It blew: it howled: till winter e’en
Came forth in all her magic sheen.

> Russian: XXIX.
Ее прогулки длятся доле.
Теперь то холмик, то ручей
Остановляют поневоле
Татьяну прелестью своей.
Она, как с давними друзьями,
С своими рощами, лугами
Еще беседовать спешит.
Но лето быстрое летит.
Настала осень золотая.
Природа трепетна, бледна,
Как жертва, пышно убрана…
Вот север, тучи нагоняя,
Дохнул, завыл — и вот сама
Идет волшебница зима.

[¶28] XXVIII
The snow descends and buries all,
Hangs heavy on the oaken boughs,
A white and undulating pall
O’er hillock and o’er meadow throws.
The channel of the river stilled
As if with eider-down is filled.
The hoar-frost glitters: all rejoice
In mother Winter’s strange caprice.
But Tania’s heart is not at ease,
Winter’s approach she doth not hail
Nor the frost particles inhale
Nor the first snow of winter seize
Her shoulders, breast and face to lave—
Alarm the winter journey gave.

> Russian: XXX.
Пришла, рассыпалась; клоками
Повисла на суках дубов;
Легла волнистыми коврами
Среди полей, вокруг холмов;
Брега с недвижною рекою
Сравняла пухлой пеленою;
Блеснул мороз. И рады мы
Проказам матушки зимы.
Не радо ей лишь сердце Тани.
Нейдет она зиму встречать,
Морозной пылью подышать
И первым снегом с кровли бани
Умыть лицо, плеча и грудь:
Татьяне страшен зимний путь.

[¶29] XXIX
The date was fixed though oft postponed,
But ultimately doth approach.
Examined, mended, newly found
Was the old and forgotten coach;
Kibitkas three, the accustomed train,
The household property contain:
Saucepans and mattresses and chairs,
Portmanteaus and preserves in jars,
Feather-beds, also poultry-coops,
Basins and jugs—well! everything
To happiness contributing.
Behold! beside their dwelling groups
Of serfs the farewell wail have given.
Nags eighteen to the door are driven.

> Russian: XXXI.
Отъезда день давно просрочен,
Проходит и последний срок.
Осмотрен, вновь обит, упрочен
Забвенью брошенный возок.
Обоз обычный, три кибитки
Везут домашние пожитки,
Кастрюльки, стулья, сундуки,
Варенье в банках, тюфяки,
Перины, клетки с петухами,
Горшки, тазы et cetera,
Ну, много всякого добра.
И вот в избе между слугами
Поднялся шум, прощальный плач:
Ведут на двор осьмнадцать кляч,

[¶30] XXX
These to the coach of state are bound,
Breakfast the busy cooks prepare,
Baggage is heaped up in a mound,
Old women at the coachmen swear.
A bearded postillion astride
A lean and shaggy nag doth ride,
Unto the gates the servants fly
To bid the gentlefolk good-bye.
These take their seats; the coach of state
Leisurely through the gateway glides.
“Adieu! thou home where peace abides,
Where turmoil cannot penetrate,
Shall I behold thee once again?”—
Tattiana tears cannot restrain.

> Russian: XXXII.
В возок боярский их впрягают,
Готовят завтрак повара,
Горой кибитки нагружают,
Бранятся бабы, кучера.
На кляче тощей и косматой
Сидит форейтор бородатый,
Сбежалась челядь у ворот
Прощаться с барами. И вот
Уселись, и возок почтенный,
Скользя, ползет за ворота.
«Простите, мирные места!
Прости, приют уединенный!
Увижу ль вас?..» И слез ручей
У Тани льется из очей.

[¶31] XXXI
The limits of enlightenment
When to enlarge we shall succeed,
In course of time (the whole extent
Will not five centuries exceed
By computation) it is like
Our roads transformed the eye will strike;
Highways all Russia will unite
And form a network left and right;
On iron bridges we shall gaze
Which o’er the waters boldly leap,
Mountains we’ll level and through deep
Streams excavate subaqueous ways,
And Christian folk will, I expect,
An inn at every stage erect.

> Russian: XXXIII.
Когда благому просвещенью
Отдвинем более границ,
Со временем (по расчисленью
Философических таблиц,
Лет чрез пятьсот) дороги верно
У нас изменятся безмерно:
Шоссе Россию здесь и тут,
Соединив, пересекут.
Мосты чугунные чрез воды
Шагнут широкою дугой,
Раздвинем горы, под водой
Пророем дерзостные своды,
И заведет крещеный мир
На каждой станции трактир.

[¶32] XXXII
But now, what wretched roads one sees,
Our bridges long neglected rot,
And at the stages bugs and fleas
One moment’s slumber suffer not.
Inns there are none. Pretentious but
Meagre, within a draughty hut,
A bill of fare hangs full in sight
And irritates the appetite.
Meantime a Cyclops of those parts
Before a fire which feebly glows
Mends with the Russian hammer’s blows
The flimsy wares of Western marts,
With blessings on the ditches and
The ruts of his own fatherland.

> Russian: XXXIV.
Теперь у нас дороги плохи,
Мосты забытые гниют,
На станциях клопы да блохи
Заснуть минуты не дают;
Трактиров нет. В избе холодной
Высокопарный, но голодный
Для виду прейскурант висит
И тщетный дразнит аппетит,
Меж тем, как сельские циклопы
Перед медлительным огнем
Российским лечат молотком
Изделье легкое Европы,
Благословляя колеи
И рвы отеческой земли.

[¶33] XXXIII
Yet on a frosty winter day
The journey in a sledge doth please,
No senseless fashionable lay
Glides with a more luxurious ease;
For our Automedons are fire
And our swift troikas never tire;
The verst posts catch the vacant eye
And like a palisade flit by.
The Làrinas unwisely went,
From apprehension of the cost,
By their own horses, not the post—
So Tania to her heart’s content
Could taste the pleasures of the road.
Seven days and nights the travellers plod.

> Russian: XXXV.
Зато зимы порой холодной
Езда приятна и легка.
Как стих без мысли в песне модной
Дорога зимняя гладка.
Автомедоны наши бойки,
Неутомимы наши тройки,
И версты, теша праздный взор,
В глазах мелькают как забор.
К несчастью, Ларина тащилась,
Боясь прогонов дорогих,
Не на почтовых, на своих,
И наша дева насладилась
Дорожной скукою вполне:
Семь суток ехали оне.

[¶34] XXXIV
But they draw near. Before them, lo!
White Moscow raises her old spires,
Whose countless golden crosses glow
As with innumerable fires.
Ah! brethren, what was my delight
When I yon semicircle bright
Of churches, gardens, belfries high
Descried before me suddenly!
Moscow, how oft in evil days,
Condemned to exile dire by fate,
On thee I used to meditate!
Moscow! How much is in the phrase
For every loyal Russian breast!
How much is in that word expressed!

> Russian: XXXVI.
Но вот уж близко. Перед ними
Уж белокаменной Москвы,
Как жар, крестами золотыми
Горят старинные главы.
Ах, братцы! как я был доволен,
Когда церквей и колоколен
Садов, чертогов полукруг
Открылся предо мною вдруг!
Как часто в горестной разлуке,
В моей блуждающей судьбе,
Москва, я думал о тебе!
Москва… как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нем отозвалось!

[¶35] XXXV
Lo! compassed by his grove of oaks,
Petrovski Palace! Gloomily
His recent glory he invokes.
Here, drunk with his late victory,
Napoleon tarried till it please
Moscow approach on bended knees,
Time-honoured Kremlin’s keys present.
Not so! My Moscow never went
To seek him out with bended head.
No gift she bears, no feast proclaims,
But lights incendiary flames
For the impatient chief instead.
From hence engrossed in thought profound
He on the conflagration frowned.

> Russian: XXXVII.
Вот, окружен своей дубравой,
Петровский замок. Мрачно он
Недавнею гордится славой.
Напрасно ждал Наполеон,
Последним счастьем упоенный,
Москвы коленопреклоненной
С ключами старого Кремля:
Нет, не пошла Москва моя
К нему с повинной головою.
Не праздник, не приемный дар,
Она готовила пожар
Нетерпеливому герою.
Отселе, в думу погружен,
Глядел на грозный пламень он.

[¶36] XXXVI
Adieu, thou witness of our glory,
Petrovski Palace; come, astir!
Drive on! the city barriers hoary
Appear; along the road of Tver
The coach is borne o’er ruts and holes,
Past women, sentry-boxes, rolls,
Past palaces and nunneries,
Lamp-posts, shops, sledges, families,
Bokharians, peasants, beds of greens,
Boulevards, belfries, milliners,
Huts, chemists, Cossacks, shopkeepers
And fashionable magazines,
Balconies, lion’s heads on doors,
Jackdaws on every spire—in scores.

> Russian: XXXVIII.
Прощай, свидетель падшей славы,
Петровский замок. Ну! не стой,
Пошел! Уже столпы заставы
Белеют; вот уж по Тверской
Возок несется чрез ухабы.
Мелькают мимо бутки, бабы,
Мальчишки, лавки, фонари,
Дворцы, сады, монастыри,
Бухарцы, сани, огороды,
Купцы, лачужки, мужики,
Бульвары, башни, казаки,
Аптеки, магазины моды,
Балконы, львы на воротах
И стаи галок на крестах.

[¶37] XXXVII
The weary way still incomplete,
An hour passed by—another—till,
Near Khariton’s in a side street
The coach before a house stood still.
At an old aunt’s they had arrived
Who had for four long years survived
An invalid from lung complaint.
A Kalmuck gray, in caftan rent
And spectacles, his knitting staid
And the saloon threw open wide;
The princess from the sofa cried
And the newcomers welcome bade.
The two old ladies then embraced
And exclamations interlaced.

> Russian: XXXIX. XL.
В сей утомительной прогулке
Проходит час-другой, и вот
У Харитонья в переулке
Возок пред домом у ворот
Остановился. К старой тетке,
Четвертый год больной в чахотке,
Они приехали теперь.
Им настежь отворяет дверь
В очках, в изорванном кафтане,
С чулком в руке, седой калмык.
Встречает их в гостиной крик
Княжны, простертой на диване.
Старушки с плачем обнялись,
И восклицанья полились.

[¶38] XXXVIII
“Princesse, mon ange!”—“Pachette!”—
“Aline!”
“Who would have thought it? As of yore!
Is it for long?”—“Ma chère cousine!”
“Sit down. How funny, to be sure!
’Tis a scene of romance, I vow!”
“Tania, my eldest child, you know”—
“Ah! come, Tattiana, come to me!
Is it a dream, and can it be?
Cousin, rememb’rest Grandison?”
“What! Grandison?”—“Yes, certainly!”
“Oh! I remember, where is he?”—
“Here, he resides with Simeon.
He called upon me Christmas Eve—
His son is married, just conceive!”

> Russian: XLI.
— Княжна, mon ange! — «Pachette!» — Алина! —
«Кто б мог подумать? — Как давно!
Надолго ль? — Милая! Кузина!
Садись — как это мудрено!
Ей-богу, сцена из романа…»
— А это дочь моя, Татьяна. —
«Ах, Таня! подойди ко мне —
Как будто брежу я во сне…
Кузина, помнишь Грандисона?»
— Как, Грандисон?.. а, Грандисон!
Да, помню, помню. Где же он? —
«В Москве, живет у Симеона;
Меня в сочельник навестил;
Недавно сына он женил.

[¶39] XXXIX
“And he—but of him presently—
To-morrow Tania we will show,
What say you? to the family—
Alas! abroad I cannot go.
See, I can hardly crawl about—
But you must both be quite tired out!
Let us go seek a little rest—
Ah! I’m so weak—my throbbing breast!
Oppressive now is happiness,
Not only sorrow—Ah! my dear,
Now I am fit for nothing here.
In old age life is weariness!”
Then weeping she sank back distressed
And fits of coughing racked her chest.

> Russian: XLII.
А тот… но после всё расскажем,
Не правда ль? Всей ее родне
Мы Таню завтра же покажем.
Жаль, разъезжать нет мочи мне;
Едва, едва таскаю ноги.
Но вы замучены с дороги;
Пойдемте вместе отдохнуть…
Ох, силы нет… устала грудь…
Мне тяжела теперь и радость,
Не только грусть… душа моя,
Уж никуда не годна я…
Под старость жизнь такая гадость…»
И тут, совсем утомлена,
В слезах раскашлялась она.

[¶40] XL
By the sick lady’s gaiety
And kindness Tania was impressed,
But, her own room in memory,
The strange apartment her oppressed:
Repose her silken curtains fled,
She could not sleep in her new bed.
The early tinkling of the bells
Which of approaching labour tells
Aroused Tattiana from her bed.
The maiden at her casement sits
As daylight glimmers, darkness flits,
But ah! discerns nor wood nor mead—
Beneath her lay a strange courtyard,
A stable, kitchen, fence appeared.

> Russian: XLIII.
Больной и ласки и веселье
Татьяну трогают; но ей
Не хорошо на новоселье,
Привыкшей к горнице своей.
Под занавескою шелковой
Не спится ей в постеле новой,
И ранний звон колоколов,
Предтеча утренних трудов,
Ее с постели подымает.
Садится Таня у окна.
Редеет сумрак; но она
Своих полей не различает:
Пред нею незнакомый двор,
Конюшня, кухня и забор.

[¶41] XLI
To consanguineous dinners they
Conduct Tattiana constantly,
That grandmothers and grandsires may
Contemplate her sad reverie.
We Russians, friends from distant parts
Ever receive with kindly hearts
And exclamations and good cheer.
“How Tania grows! Doth it appear
Long since I held thee at the font—
Since in these arms I thee did bear—
And since I pulled thee by the ear—
And I to give thee cakes was wont?”—
Then the old dames in chorus sing,
“Oh! how our years are vanishing!”

> Russian: XLIV.
И вот: по родственным обедам
Развозят Таню каждый день
Представить бабушкам и дедам
Ее рассеянную лень.
Родне, прибывшей издалеча,
Повсюду ласковая встреча,
И восклицанья, и хлеб-соль.
«Как Таня выросла! Давно ль
Я, кажется, тебя крестила?
А я так на руки брала!
А я так за уши драла!
А я так пряником кормила!»
И хором бабушки твердят:
«Как наши годы-то летят!»

[¶42] XLII
But nothing changed in them is seen,
All in the good old style appears,
Our dear old aunt, Princess Helène,
Her cap of tulle still ever wears:
Luceria Lvovna paint applies,
Amy Petrovna  utters lies,
Ivan Petròvitch still a gaby,
Simeon Petròvitch just as shabby;
Pélagie Nikolavna has
Her friend Monsieur Finemouche the same,
Her wolf-dog and her husband tame;
Still of his club he member was—
As deaf and silly doth remain,
Still eats and drinks enough for twain.

> Russian: XLV.
Но в них не видно перемены;
Всё в них на старый образец:
У тетушки княжны Елены
Всё тот же тюлевый чепец;
Всё белится Лукерья Львовна,
Всё то же лжет Любовь Петровна,
Иван Петрович также глуп,
Семен Петрович также скуп,
У Пелагеи Николавны
Всё тот же друг мосьё Финмуш,
И тот же шпиц, и тот же муж;
А он, всё клуба член исправный,
Всё так же смирен, так же глух,
И так же ест и пьет за двух.

[¶43] XLIII
Their daughters kiss Tattiana fair.
In the beginning, cold and mute,
Moscow’s young Graces at her stare,
Examine her from head to foot.
They deem her somewhat finical,
Outlandish and provincial,
A trifle pale, a trifle lean,
But plainer girls they oft had seen.
Obedient then to Nature’s law,
With her they did associate,
Squeeze tiny hands and osculate;
Her tresses curled in fashion saw,
And oft in whispers would impart
A maiden’s secrets—of the heart.

> Russian: XLVI.
Их дочки Таню обнимают.
Младые грации Москвы
Сначала молча озирают
Татьяну с ног до головы;
Ее находят что-то странной,
Провинциальной и жеманной,
И что-то бледной и худой,
А впрочем, очень недурной;
Потом, покорствуя природе,
Дружатся с ней, к себе ведут,
Цалуют, нежно руки жмут,
Взбивают кудри ей по моде
И поверяют нараспев
Сердечны тайны, тайны дев,

[¶44] XLIV
Triumphs—their own or those of friends—
Hopes, frolics, dreams and sentiment
Their harmless conversation blends
With scandal’s trivial ornament.
Then to reward such confidence
Her amorous experience
With mute appeal to ask they seem—
But Tania just as in a dream
Without participation hears,
Their voices nought to her impart
And the lone secret of her heart,
Her sacred hoard of joy and tears,
She buries deep within her breast
Nor aught confides unto the rest.

> Russian: XLVII.
Чужие и свои победы,
Надежды, шалости, мечты.
Текут невинные беседы
С прикрасой легкой клеветы.
Потом, в отплату лепетанья,
Ее сердечного признанья
Умильно требуют оне.
Но Таня, точно как во сне,
Их речи слышит без участья,
Не понимает ничего,
И тайну сердца своего,
Заветный клад и слез и счастья,
Хранит безмолвно между тем
И им не делится ни с кем.

[¶45] XLV
Tattiana would have gladly heard
The converse of the world polite,
But in the drawing-room all appeared
To find in gossip such delight,
Speech was so tame and colourless
Their slander e’en was weariness;
In their sterility of prattle,
Questions and news and tittle-tattle,
No sense was ever manifest
Though by an error and unsought—
The languid mind could smile at nought,
Heart would not throb albeit in jest—
Even amusing fools we miss
In thee, thou world of empty bliss.

> Russian: XLVIII.
Татьяна вслушаться желает
В беседы, в общий разговор;
Но всех в гостиной занимает
Такой бессвязный, пошлый вздор;
Всё в них так бледно равнодушно;
Они клевещут даже скучно;
В бесплодной сухости речей,
Расспросов, сплетен и вестей
Не вспыхнет мысли в целы сутки,
Хоть невзначай, хоть наобум;
Не улыбнется томный ум,
Не дрогнет сердце, хоть для шутки.
И даже глупости смешной
В тебе не встретишь, свет пустой.

[¶46] XLVI
In groups, official striplings glance
Conceitedly on Tania fair,
And views amongst themselves advance
Unfavourable unto her.
But one buffoon unhappy deemed
Her the ideal which he dreamed,
And leaning ’gainst the portal closed
To her an elegy composed.
Also one Viázemski, remarking
Tattiana by a poor aunt’s side,
Successfully to please her tried,
And an old gent the poet marking
By Tania, smoothing his peruke,
To ask her name the trouble took.

> Russian: XLIX.
Архивны юноши толпою
На Таню чопорно глядят
И про нее между собою
Неблагосклонно говорят.
Один какой-то шут печальный
Ее находит идеальной,
И, прислонившись у дверей,
Элегию готовит ей.
У скучной тетки Таню встретя,
К ней как-то Вяземский подсел
И душу ей занять успел.
И, близ него ее заметя,
Об ней, поправя свой парик,
Осведомляется старик.

[¶47] XLVII
But where Melpomene doth rave
With lengthened howl and accent loud,
And her bespangled robe doth wave
Before a cold indifferent crowd,
And where Thalia softly dreams
And heedless of approval seems,
Terpsichore alone among
Her sisterhood delights the young
(So ’twas with us in former years,
In your young days and also mine),
Never upon my heroine
The jealous dame her lorgnette veers,
The connoisseur his glances throws
From boxes or from stalls in rows.

> Russian: L.
Но там, где Мельпомены бурной
Протяжный раздается вой,
Где машет мантию мишурной
Она пред хладною толпой,
Где Талия тихонько дремлет
И плескам дружеским не внемлет,
Где Терпсихоре лишь одной
Дивится зритель молодой
(Что было также в прежни леты,
Во время ваше и мое),
Не обратились на нее
Ни дам ревнивые лорнеты,
Ни трубки модных знатоков
Из лож и кресельных рядов.

[¶48] XLVIII
To the assembly her they bear.
There the confusion, pressure, heat,
The crash of music, candles’ glare
And rapid whirl of many feet,
The ladies’ dresses airy, light,
The motley moving mass and bright,
Young ladies in a vasty curve,
To strike imagination serve.
’Tis there that arrant fops display
Their insolence and waistcoats white
And glasses unemployed all night;
Thither hussars on leave will stray
To clank the spur, delight the fair—
And vanish like a bird in air.

> Russian: LI.
Ее привозят и в Собранье.
Там теснота, волненье, жар,
Музыки грохот, свеч блистанье,
Мельканье, вихорь быстрых пар,
Красавиц легкие уборы,
Людьми пестреющие хоры,
Невест обширный полукруг,
Всё чувства поражает вдруг.
Здесь кажут франты записные
Свое нахальство, свой жилет
И невнимательный лорнет.
Сюда гусары отпускные
Спешат явиться, прогреметь,
Блеснуть, пленить и улететь.

[¶49] XLIX
Full many a lovely star hath night
And Moscow many a beauty fair:
Yet clearer shines than every light
The moon in the blue atmosphere.
And she to whom my lyre would fain,
Yet dares not, dedicate its strain,
Shines in the female firmament
Like a full moon magnificent.
Lo! with what pride celestial
Her feet the earth beneath her press!
Her heart how full of gentleness,
Her glance how wild yet genial!
Enough, enough, conclude thy lay—
For folly’s dues thou hadst to pay.

> Russian: LII.
У ночи много звезд прелестных,
Красавиц много на Москве.
Но ярче всех подруг небесных
Луна в воздушной синеве.
Но та, которую не смею
Тревожить лирою моею,
Как величавая луна,
Средь жен и дев блестит одна.
С какою гордостью небесной
Земли касается она!
Как негой грудь ее полна!
Как томен взор ее чудесный!..
Но полно, полно; перестань:
Ты заплатил безумству дань.

[¶50] L
Noise, laughter, bowing, hurrying mixt,
Gallop, mazurka, waltzing—see!
A pillar by, two aunts betwixt,
Tania, observed by nobody,
Looks upon all with absent gaze
And hates the world’s discordant ways.
’Tis noisome to her there: in thought
Again her rural life she sought,
The hamlet, the poor villagers,
The little solitary nook
Where shining runs the tiny brook,
Her garden, and those books of hers,
And the lime alley’s twilight dim
Where the first time she met with _him_.

> Russian: LIII.
Шум, хохот, беготня, поклоны,
Галоп, мазурка, вальс… Меж тем,
Между двух теток, у колоны,
Не замечаема никем,
Татьяна смотрит и не видит,
Волненье света ненавидит;
Ей душно здесь… она мечтой
Стремится к жизни полевой,
В деревню, к бедным поселянам,
В уединенный уголок,
Где льется светлый ручеек,
К своим цветам, к своим романам
И в сумрак липовых аллей,
Туда, где он являлся ей.

[¶51] LI
Thus widely meditation erred,
Forgot the world, the noisy ball,
Whilst from her countenance ne’er stirred
The eyes of a grave general.
Both aunts looked knowing as a judge,
Each gave Tattiana’s arm a nudge
And in a whisper did repeat:
“Look quickly to your left, my sweet!”
“The left? Why, what on earth is there?”—
“No matter, look immediately.
There, in that knot of company,
Two dressed in uniform appear—
Ah! he has gone the other way”—
“Who? Is it that stout general, pray?”—

> Russian: LIV.
Так мысль ее далече бродит:
Забыт и свет и шумный бал,
А глаз меж тем с нее не сводит
Какой-то важный генерал.
Друг другу тетушки мигнули
И локтем Таню враз толкнули,
И каждая шепнула ей:
— Взгляни налево поскорей. —
«Налево? где? что там такое?»
— Ну, что бы ни было, гляди…
В той кучке, видишь? впереди,
Там, где еще в мундирах двое…
Вот отошел… вот боком стал…
«Кто? толстый этот генерал?»

[¶52] LII
Let us congratulations pay
To our Tattiana conquering,
And for a time our course delay,
That I forget not whom I sing.
Let me explain that in my song
“I celebrate a comrade young
And the extent of his caprice;
O epic Muse, my powers increase
And grant success to labour long;
Having a trusty staff bestowed,
Grant that I err not on the road.”
Enough! my pack is now unslung—
To classicism I’ve homage paid,
Though late, have a beginning made.

> Russian: LV.
Но здесь с победою поздравим
Татьяну милую мою,
И в сторону свой путь направим,
Чтоб не забыть, о ком пою…
Да, кстати, здесь о том два слова:
Пою приятеля младого
И множество его причуд.
Благослови мой долгий труд,
О ты, эпическая муза!
И верный посох мне вручив,
Не дай блуждать мне вкось и вкривь.
Довольно. С плеч долой обуза!
Я классицизму отдал честь:
Хоть поздно, а вступленье есть.

## 9. Chapter Eight · Глава восьмая

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/9/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/9/#p-N

[¶0] The Great World
‘Fare thee well, and if for ever,
Still for ever fare thee well.’—Byron

> Russian: Fare thee well, and if for ever
Still for ever fare thee well.
Byron.

[¶1] I
In the Lyceum’s noiseless shade
As in a garden when I grew,
I Apuleius gladly read
But would not look at Cicero.
’Twas then in valleys lone, remote,
In spring-time, heard the cygnet’s note
By waters shining tranquilly,
That first the Muse appeared to me.
Into the study of the boy
There came a sudden flash of light,
The Muse revealed her first delight,
Sang childhood’s pastimes and its joy,
Glory with which our history teems
And the heart’s agitated dreams.

> Russian: I.
В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал,
Читал охотно Апулея,
А Цицерона не читал,
В те дни, в таинственных долинах,
Весной, при кликах лебединых,
Близ вод, сиявших в тишине,
Являться Муза стала мне.
Моя студенческая келья
Вдруг озарилась: Муза в ней
Открыла пир младых затей,
Воспела детские веселья,
И славу нашей старины,
И сердца трепетные сны.

[¶2] II
And the world met her smilingly,
A first success light pinions gave,
The old Derjavine noticed me,
And blest me, sinking to the grave.
Then my companions young with pleasure
In the unfettered hours of leisure
Her utterances ever heard,
And by a partial temper stirred
And boiling o’er with friendly heat,
They first of all my brow did wreathe
And an encouragement did breathe
That my coy Muse might sing more sweet.
O triumphs of my guileless days,
How sweet a dream your memories raise!

> Russian: II.
И свет ее с улыбкой встретил;
Успех нас первый окрылил;
Старик Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил.
..............
..............
..............
..............
..............
..............
..............
..............
..............
..............

[¶3] III
Passion’s wild sway I then allowed,
Her promptings unto law did make,
Pursuits I followed of the crowd,
My sportive Muse I used to take
To many a noisy feast and fight,
Terror of guardians of the night;
And wild festivities among
She brought with her the gift of song.
Like a Bacchante in her sport
Beside the cup she sang her rhymes
And the young revellers of past times
Vociferously paid her court,
And I, amid the friendly crowd,
Of my light paramour was proud.

> Russian: III.
И я, в закон себе вменяя
Страстей единый произвол,
С толпою чувства разделяя,
Я Музу резвую привел
На шум пиров и буйных споров,
Грозы полуночных дозоров;
И к ним в безумные пиры
Она несла свои дары
И как Вакханочка резвилась,
За чашей пела для гостей,
И молодежь минувших дней
За нею буйно волочилась —
А я гордился меж друзей
Подругой ветреной моей.

[¶4] IV
But I abandoned their array,
And fled afar—she followed me.
How oft the kindly Muse away
Hath whiled the road’s monotony,
Entranced me by some mystic tale.
How oft beneath the moonbeams pale
Like Leonora did she ride
With me Caucasian rocks beside!
How oft to the Crimean shore
She led me through nocturnal mist
Unto the sounding sea to list,
Where Nereids murmur evermore,
And where the billows hoarsely raise
To God eternal hymns of praise.

> Russian: IV.
Но я отстал от их союза
И вдаль бежал… она за мной.
Как часто ласковая Муза
Мне услаждала путь немой
Волшебством тайного рассказа!
Как часто, по скалам Кавказа,
Она Ленорой, при луне,
Со мной скакала на коне!
Как часто по брегам Тавриды
Она меня во мгле ночной
Водила слушать шум морской,
Немолчный шепот Нереиды,
Глубокий, вечный хор валов,
Хвалебный гимн отцу миров.

[¶5] V
Then, the far capital forgot,
Its splendour and its blandishments,
In poor Moldavia cast her lot,
She visited the humble tents
Of migratory gipsy hordes—
And wild among them grew her words—
Our godlike tongue she could exchange
For savage speech, uncouth and strange,
And ditties of the steppe she loved.
But suddenly all changed around!
Lo! in my garden was she found
And as a country damsel roved,
A pensive sorrow in her glance
And in her hand a French romance.

> Russian: V.
И, позабыв столицы дальной
И блеск и шумные пиры,
В глуши Молдавии печальной
Она смиренные шатры
Племен бродящих посещала,
И между ими одичала,
И позабыла речь богов
Для скудных, странных языков,
Для песен степи ей любезной…
Вдруг изменилось всё кругом:
И вот она в саду моем
Явилась барышней уездной,
С печальной думою в очах,
С французской книжкою в руках.

[¶6] VI
Now for the first time I my Muse
Lead into good society,
Her steppe-like beauties I peruse
With jealous fear, anxiety.
Through dense aristocratic rows
Of diplomats and warlike beaux
And supercilious dames she glides,
Sits down and gazes on all sides—
Amazed at the confusing crowd,
Variety of speech and vests,
Deliberate approach of guests
Who to the youthful hostess bowed,
And the dark fringe of men, like frames
Enclosing pictures of fair dames.

> Russian: VI.
И ныне Музу я впервые
На светский раут привожу;
На прелести ее степные
С ревнивой робостью гляжу.
Сквозь тесный ряд аристократов,
Военных франтов, дипломатов,
И гордых дам она скользит;
Вот села тихо и глядит,
Любуясь шумной теснотою,
Мельканьем платьев и речей,
Явленьем медленным гостей
Перед хозяйкой молодою,
И темной рамою мужчин
Вкруг дам как около картин.

[¶7] VII
Assemblies oligarchical
Please her by their decorum fixed,
The rigour of cold pride and all
Titles and ages intermixed.
But who in that choice company
With clouded brow stands silently?
Unknown to all he doth appear,
A vision desolate and drear
Doth seem to him the festal scene.
Doth his brow wretchedness declare
Or suffering pride? Why is he there?
Who may he be? Is it Eugene?
Pray is it he? It is the same.
“And is it long since back he came?

> Russian: VII.
Ей нравится порядок стройный
Олигархических бесед,
И холод гордости спокойной,
И эта смесь чинов и лет.
Но это кто в толпе избранной
Стоит безмолвный и туманный?
Для всех он кажется чужим.
Мелькают лица перед ним,
Как ряд докучных привидений.
Что, сплин иль страждущая спесь
В его лице? Зачем он здесь?
Кто он таков? Ужель Евгений?
Ужели он?.. Так, точно он.
— Давно ли к нам он занесен?

[¶8] VIII
“Is he the same or grown more wise?
Still doth the misanthrope appear?
He has returned, say in what guise?
What is his latest character?
What doth he act? Is it Melmoth,
Philanthropist or patriot,
Childe Harold, quaker, devotee,
Or other mask donned playfully?
Or a good fellow for the nonce,
Like you and me and all the rest?—
But this is my advice, ’twere best
Not to behave as he did once—
Society he duped enow.”
“Is he known to you?”—“Yes and No.”

> Russian: VIII.
Всё тот же он, иль усмирился?
Иль корчит так же чудака?
Скажите, чем он возвратился?
Что нам представит он пока?
Чем ныне явится? Мельмотом,
Космополитом, патриотом,
Гарольдом, квакером, ханжой,
Иль маской щегольнет иной,
Иль просто будет добрый малой,
Как вы да я, как целый свет?
По крайне мере мой совет:
Отстать от моды обветшалой.
Довольно он морочил свет…
— Знаком он вам? — И да и нет.

[¶9] IX
Wherefore regarding him express
Perverse, unfavourable views?
Is it that human restlessness
For ever carps, condemns, pursues?
Is it that ardent souls of flame
By recklessness amuse or shame
Selfish nonentities around?
That mind which yearns for space is bound?
And that too often we receive
Professions eagerly for deeds,
That crass stupidity misleads,
That we by cant ourselves deceive,
That mediocrity alone
Without disgust we look upon?

> Russian: IX.
— Зачем же так неблагосклонно
Вы отзываетесь о нем?
За то ль, что мы неугомонно
Хлопочем, судим обо всем,
Что пылких душ неосторожность
Самолюбивую ничтожность
Иль оскорбляет иль смешит,
Что ум, любя простор, теснит,
Что слишком часто разговоры
Принять мы рады за дела,
Что глупость ветрена и зла,
Что важным людям важны вздоры,
И что посредственность одна
Нам по плечу и не странна?

[¶10] X
Happy he who in youth was young,
Happy who timely grew mature,
He who life’s frosts which early wrung
Hath gradually learnt to endure;
By visions who was ne’er deranged
Nor from the mob polite estranged,
At twenty who was prig or swell,
At thirty who was married well,
At fifty who relief obtained
From public and from private ties,
Who glory, wealth and dignities
Hath tranquilly in turn attained,
And unto whom we all allude
As to a worthy man and good!

> Russian: X.
Блажен, кто с молоду был молод,
Блажен, кто во-время созрел,
Кто постепенно жизни холод
С летами вытерпеть умел;
Кто странным снам не предавался,
Кто черни светской не чуждался,
Кто в двадцать лет был франт иль хват,
А в тридцать выгодно женат;
Кто в пятьдесят освободился
От частных и других долгов,
Кто славы, денег и чинов
Спокойно в очередь добился,
О ком твердили целый век:
N. N. прекрасный человек.

[¶11] XI
But sad is the reflection made,
In vain was youth by us received,
That we her constantly betrayed
And she at last hath us deceived;
That our desires which noblest seemed,
The purest of the dreams we dreamed,
Have one by one all withered grown
Like rotten leaves by Autumn strown—
’Tis fearful to anticipate
Nought but of dinners a long row,
To look on life as on a show,
Eternally to imitate
The seemly crowd, partaking nought
Its passions and its modes of thought.

> Russian: XI.
Но грустно думать, что напрасно
Была нам молодость дана,
Что изменяли ей всечасно,
Что обманула нас она;
Что наши лучшие желанья,
Что наши свежие мечтанья
Истлели быстрой чередой,
Как листья осенью гнилой.
Несносно видеть пред собою
Одних обедов длинный ряд,
Глядеть на жизнь как на обряд,
И вслед за чинною толпою
Идти, не разделяя с ней
Ни общих мнений, ни страстей.

[¶12] XII
The butt of scandal having been,
’Tis dreadful—ye agree, I hope—
To pass with reasonable men
For a fictitious misanthrope,
A visionary mortified,
Or monster of Satanic pride,
Or e’en the “Demon” of my strain.
Onéguine—take him up again—
In duel having killed his friend
And reached, with nought his mind to engage,
The twenty-sixth year of his age,
Wearied of leisure in the end,
Without profession, business, wife,
He knew not how to spend his life.

> Russian: XII.
Предметом став суждений шумных,
Несносно (согласитесь в том)
Между людей благоразумных
Прослыть притворным чудаком,
Или печальным сумасбродом,
Иль сатаническим уродом,
Иль даже Демоном моим.
Онегин (вновь займуся им),
Убив на поединке друга,
Дожив без цели, без трудов
До двадцати шести годов,
Томясь в бездействии досуга
Без службы, без жены, без дел,
Ничем заняться не умел.

[¶13] XIII
Him a disquietude did seize,
A wish from place to place to roam,
A very troublesome disease,
In some a willing martyrdom.
Abandoned he his country seat,
Of woods and fields the calm retreat,
Where every day before his eyes
A blood-bespattered shade would rise,
And aimless journeys did commence—
But still remembrance to him clings,
His travels like all other things
Inspired but weariness intense;
Returning, from his ship amid
A ball he fell as Tchatzki did.

> Russian: XIII.
Им овладело беспокойство,
Охота к перемене мест
(Весьма мучительное свойство,
Немногих добровольный крест).
Оставил он свое селенье,
Лесов и нив уединенье,
Где окровавленная тень
Ему являлась каждый день,
И начал странствия без цели,
Доступный чувству одному;
И путешествия ему,
Как всё на свете, надоели;
Он возвратился и попал,
Как Чацкий, с корабля на бал.

[¶14] XIV
Behold, the crowd begins to stir,
A whisper runs along the hall,
A lady draws the hostess near,
Behind her a grave general.
Her manners were deliberate,
Reserved, but not inanimate,
Her eyes no saucy glance address,
There was no angling for success.
Her features no grimaces bleared;
Of affectation innocent,
Calm and without embarrassment,
A faithful model she appeared
Of “comme il faut.” Shishkòff, forgive!
I can’t translate the adjective.

> Russian: XIV.
Но вот толпа заколебалась,
По зале шепот пробежал…
К хозяйке дама приближалась,
За нею важный генерал.
Она была нетороплива,
Не холодна, не говорлива,
Без взора наглого для всех,
Без притязаний на успех,
Без этих маленьких ужимок,
Без подражательных затей…
Всё тихо, просто было в ней,
Она казалась верный снимок
Du comme il faut… (Шишков, прости:
Не знаю, как перевести.)

[¶15] XV
Ladies in crowds around her close,
Her with a smile old women greet,
The men salute with lower bows
And watch her eye’s full glance to meet.
Maidens before her meekly move
Along the hall, and high above
The crowd doth head and shoulders rise
The general who accompanies.
None could her beautiful declare,
Yet viewing her from head to foot,
None could a trace of that impute,
Which in the elevated sphere
Of London life is “vulgar” called
And ruthless fashion hath blackballed.

> Russian: XV.
К ней дамы подвигались ближе;
Старушки улыбались ей;
Мужчины кланялися ниже,
Ловили взор ее очей;
Девицы проходили тише
Пред ней по зале: и всех выше
И нос и плечи подымал
Вошедший с нею генерал.
Никто б не мог ее прекрасной
Назвать; но с головы до ног
Никто бы в ней найти не мог
Того, что модой самовластной
В высоком лондонском кругу
Зовется vulgar. (Не могу…

[¶16] XVI
I like this word exceedingly
Although it will not bear translation,
With us ’tis quite a novelty
Not high in general estimation;
’Twould serve ye in an epigram—
But turn we once more to our dame.
Enchanting, but unwittingly,
At table she was sitting by
The brilliant Nina Voronskoi,
The Neva’s Cleopatra, and
None the conviction could withstand
That Nina’s marble symmetry,
Though dazzling its effulgence white,
Could not eclipse her neighbour’s light.

> Russian: XVI.
Люблю я очень это слово,
Но не могу перевести;
Оно у нас покамест ново,
И вряд ли быть ему в чести.
Оно б годилось в эпиграмме…)
Но обращаюсь к нашей даме.
Беспечной прелестью мила,
Она сидела у стола
С блестящей Ниной Воронскою,
Сей Клеопатрою Невы;
И верно б согласились вы,
Что Нина мраморной красою
Затмить соседку не могла,
Хоть ослепительна была.

[¶17] XVII
“And is it,” meditates Eugene.
“And is it she? It must be—no—
How! from the waste of steppes unseen,”—
And the eternal lorgnette through
Frequent and rapid doth his glance
Seek the forgotten countenance
Familiar to him long ago.
“Inform me, prince, pray dost thou know
The lady in the crimson cap
Who with the Spanish envoy speaks?”—
The prince’s eye Onéguine seeks:
“Ah! long the world hath missed thy shape!
But stop! I will present thee, if
You choose.”—“But who is she?”—“My wife.”

> Russian: XVII.
«Ужели, — думает Евгений, —
Ужель она? Но точно… Нет…
Как! из глуши степных селений…»
И неотвязчивый лорнет
Он обращает поминутно
На ту, чей вид напомнил смутно
Ему забытые черты.
«Скажи мне, князь, не знаешь ты,
Кто там в малиновом берете
С послом испанским говорит?»
Князь на Онегина глядит.
— Ага! давно ж ты не был в свете.
Постой, тебя представлю я. —
«Да кто ж она?» — Жена моя. —

[¶18] XVIII
“So thou art wed! I did not know.
Long ago?”—“’Tis the second year.”
“To—?”—“Làrina.”—“Tattiana?”—“So.
And dost thou know her?”—“We live near.”
“Then come with me.” The prince proceeds,
His wife approaches, with him leads
His relative and friend as well.
The lady’s glance upon him fell—
And though her soul might be confused,
And vehemently though amazed
She on the apparition gazed,
No signs of trouble her accused,
A mien unaltered she preserved,
Her bow was easy, unreserved.

> Russian: XVIII.
«Так ты женат! не знал я ране!
Давно ли?» — Около двух лет. —
«На ком?» — На Лариной. — «Татьяне!»
— Ты ей знаком? — «Я им сосед».
— О, так пойдем же. — Князь подходит
К своей жене и ей подводит
Родню и друга своего.
Княгиня смотрит на него…
И что ей душу ни смутило,
Как сильно ни была она
Удивлена, поражена,
Но ей ничто не изменило:
В ней сохранился тот же тон,
Был также тих ее поклон.

[¶19] XIX
Ah no! no faintness her attacked
Nor sudden turned she red or white,
Her brow she did not e’en contract
Nor yet her lip compressed did bite.
Though he surveyed her at his ease,
Not the least trace Onéguine sees
Of the Tattiana of times fled.
He conversation would have led—
But could not. Then she questioned him:—
“Had he been long here, and where from?
Straight from their province had he come?”—
Cast upwards then her eyeballs dim
Unto her husband, went away—
Transfixed Onéguine mine doth stay.

> Russian: XIX.
Ей-ей! не то, чтоб содрогнулась,
Иль стала вдруг бледна, красна…
У ней и бровь не шевельнулась;
Не сжала даже губ она.
Хоть он глядел нельзя прилежней,
Но и следов Татьяны прежней
Не мог Онегин обрести.
С ней речь хотел он завести
И — и не мог. Она спросила,
Давно ль он здесь, откуда он
И не из их ли уж сторон?
Потом к супругу обратила
Усталый взгляд; скользнула вон…
И недвижим остался он.

[¶20] XX
Is this the same Tattiana, say,
Before whom once in solitude,
In the beginning of this lay,
Deep in the distant province rude,
Impelled by zeal for moral worth,
He salutary rules poured forth?
The maid whose note he still possessed
Wherein the heart its vows expressed,
Where all upon the surface lies,—
That girl—but he must dreaming be—
That girl whom once on a time he
Could in a humble sphere despise,
Can she have been a moment gone
Thus haughty, careless in her tone?

> Russian: XX.
Ужель та самая Татьяна,
Которой он наедине,
В начале нашего романа,
В глухой, далекой стороне,
В благом пылу нравоученья
Читал когда-то наставленья,
Та, от которой он хранит
Письмо, где сердце говорит,
Где всё наруже, всё на воле,
Та девочка… иль это сон?..
Та девочка, которой он
Пренебрегал в смиренной доле,
Ужели с ним сейчас была
Так равнодушна, так смела?

[¶21] XXI
He quits the fashionable throng
And meditative homeward goes,
Visions, now sad, now grateful, long
Do agitate his late repose.
He wakes—they with a letter come—
The Princess N. will be at home
On such a day. O Heavens, ’tis she!
Oh! I accept. And instantly
He a polite reply doth scrawl.
What hath he dreamed? What hath occurred?
In the recesses what hath stirred
Of a heart cold and cynical?
Vexation? Vanity? or strove
Again the plague of boyhood—love?

> Russian: XXI.
Он оставляет раут тесный,
Домой задумчив едет он;
Мечтой то грустной, то прелестной
Его встревожен поздний сон.
Проснулся он; ему приносят
Письмо: князь N. покорно просит
Его на вечер. «Боже! к ней!..
О, буду, буду!» и скорей
Марает он ответ учтивый.
Что с ним? в каком он странном сне!
Что шевельнулось в глубине
Души холодной и ленивой?
Досада? суетность? иль вновь
Забота юности — любовь?

[¶22] XXII
The hours once more Onéguine counts,
Impatient waits the close of day,
But ten strikes and his sledge he mounts
And gallops to her house away.
Trembling he seeks the young princess—
Tattiana finds in loneliness.
Together moments one or two
They sat, but conversation’s flow
Deserted Eugene. He, distraught,
Sits by her gloomily, desponds,
Scarce to her questions he responds,
Full of exasperating thought.
He fixedly upon her stares—
She calm and unconcerned appears.

> Russian: XXII.
Онегин вновь часы считает,
Вновь не дождется дню конца.
Но десять бьет; он выезжает,
Он полетел, он у крыльца,
Он с трепетом к княгине входит;
Татьяну он одну находит,
И вместе несколько минут
Они сидят. Слова нейдут
Из уст Онегина. Угрюмый,
Неловкий, он едва, едва
Ей отвечает. Голова
Его полна упрямой думой.
Упрямо смотрит он: она
Сидит покойна и вольна.

[¶23] XXIII
The husband comes and interferes
With this unpleasant _tête-à-tête_,
With Eugene pranks of former years
And jests doth recapitulate.
They talked and laughed. The guests arrived.
The conversation was revived
By the coarse wit of worldly hate;
But round the hostess scintillate
Light sallies without coxcombry,
Awhile sound conversation seems
To banish far unworthy themes
And platitudes and pedantry,
And never was the ear affright
By liberties or loose or light.

> Russian: XXIII.
Приходит муж. Он прерывает
Сей неприятный tête-à-tête;
С Онегиным он вспоминает
Проказы, шутки прежних лет.
Они смеются. Входят гости.
Вот крупной солью светской злости
Стал оживляться разговор;
Перед хозяйкой легкий вздор
Мелькал без глупого жеманства,
И прерывал его меж тем
Разумный толк без пошлых тем,
Без вечных истин, без педанства,
И не пугал ничьих ушей
Свободной живостью своей.

[¶24] XXIV
And yet the city’s flower was there,
Noblesse and models of the mode,
Faces which we meet everywhere
And necessary fools allowed.
Behold the dames who once were fine
With roses, caps and looks malign;
Some marriageable maids behold,
Blank, unapproachable and cold.
Lo, the ambassador who speaks
Economy political,
And with gray hair ambrosial
The old man who has had his freaks,
Renowned for his acumen, wit,
But now ridiculous a bit.

> Russian: XXIV.
Тут был однако цвет столицы,
И знать и моды образцы,
Везде встречаемые лицы,
Необходимые глупцы;
Тут были дамы пожилые
В чепцах и розах, с виду злые;
Тут было несколько девиц,
Не улыбающихся лиц;
Тут был посланник, говоривший
О государственных делах;
Тут был в душистых сединах
Старик, по-старому шутивший:
Отменно тонко и умно,
Что нынче несколько смешно.

[¶25] XXV
Behold Sabouroff, whom the age
For baseness of the spirit scorns,
Saint Priest, who every album’s page
With blunted pencil-point adorns.
Another tribune of the ball
Hung like a print against the wall,
Pink as Palm Sunday cherubim,
Motionless, mute, tight-laced and trim.
The traveller, bird of passage he,
Stiff, overstarched and insolent,
Awakens secret merriment
By his embarrassed dignity—
Mute glances interchanged aside
Meet punishment for him provide.

> Russian: XXV.
Тут был на эпиграммы падкий
На всё сердитый господин:
На чай хозяйский слишком сладкий,
На плоскость дам, на тон мужчин,
На толки про роман туманный,
На вензель, двум сестрицам данный,
На ложь журналов, на войну,
На снег и на свою жену.
..................
..................
..................
..................
..................
..................

XXVI.
Тут был Проласов, заслуживший
Известность низостью души,
Во всех альбомах притупивший,
St.-Priest, твои карандаши;
В дверях другой диктатор бальный
Стоял картинкою журнальной,
Румян, как вербный херувим,
Затянут, нем и недвижим,
И путешественник залётный,
Перекрахмаленный нахал,
В гостях улыбку возбуждал
Своей осанкою заботной,
И молча обмененный взор
Ему был общий приговор.

[¶26] XXVI
But my Onéguine the whole eve
Within his mind Tattiana bore,
Not the young timid maid, believe,
Enamoured, simple-minded, poor,
But the indifferent princess,
Divinity without access
Of the imperial Neva’s shore.
O Men, how very like ye are
To Eve the universal mother,
Possession hath no power to please,
The serpent to unlawful trees
Aye bids ye in some way or other—
Unless forbidden fruit we eat,
Our paradise is no more sweet.

> Russian: XXVII.
Но мой Онегин вечер целый
Татьяной занят был одной,
Не этой девочкой несмелой,
Влюбленной, бедной и простой,
Но равнодушною княгиней,
Но неприступною богиней
Роскошной, царственной Невы.
О люди! все похожи вы
На прародительницу Эву:
Что вам дано, то не влечет;
Вас непрестанно змий зовет
К себе, к таинственному древу:
Запретный плод вам подавай,
А без того вам рай не рай.

[¶27] XXVII
Ah! how Tattiana was transformed,
How thoroughly her part she took!
How soon to habits she conformed
Which crushing dignity must brook!
Who would the maiden innocent
In the unmoved, magnificent
Autocrat of the drawing-room seek?
And he had made her heart beat quick!
’Twas he whom, amid nightly shades,
Whilst Morpheus his approach delays,
She mourned and to the moon would raise
The languid eye of love-sick maids,
Dreaming perchance in weal or woe
To end with him her path below.

> Russian: XXVIII.
Как изменилася Татьяна!
Как твердо в роль свою вошла!
Как утеснительного сана
Приемы скоро приняла!
Кто б смел искать девчонки нежной
В сей величавой, в сей небрежной
Законодательнице зал?
И он ей сердце волновал!
Об нем она во мраке ночи,
Пока Морфей не прилетит,
Бывало, девственно грустит,
К луне подъемлет томны очи,
Мечтая с ним когда-нибудь
Свершить смиренный жизни путь!

[¶28] XXVIII
To Love all ages lowly bend,
But the young unpolluted heart
His gusts should fertilize, amend,
As vernal storms the fields athwart.
Youth freshens beneath Passion’s showers,
Develops and matures its powers,
And thus in season the rich field
Gay flowers and luscious fruit doth yield.
But at a later, sterile age,
The solstice of our earthly years,
Mournful Love’s deadly trace appears
As storms which in chill autumn rage
And leave a marsh the fertile ground
And devastate the woods around.

> Russian: XXIX.
Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Ее порывы благотворны,
Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют —
И жизнь могущая дает
И пышный цвет и сладкий плод.
Но в возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален страсти мертвый след:
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг.

[¶29] XXIX
There was no doubt! Eugene, alas!
Tattiana loved as when a lad,
Both day and night he now must pass
In love-lorn meditation sad.
Careless of every social rule,
The crystals of her vestibule
He daily in his drives drew near
And like a shadow haunted her.
Enraptured was he if allowed
To swathe her shoulders in the furs,
If his hot hand encountered hers,
Or he dispersed the motley crowd
Of lackeys in her pathway grouped,
Or to pick up her kerchief stooped.

> Russian: XXX.
Сомненья нет: увы! Евгений
В Татьяну как дитя влюблен;
В тоске любовных помышлений
И день и ночь проводит он.
Ума не внемля строгим пеням,
К ее крыльцу, стеклянным сеням
Он подъезжает каждый день;
За ней он гонится как тень;
Он счастлив, если ей накинет
Боа пушистый на плечо,
Или коснется горячо
Ее руки, или раздвинет
Пред нею пестрый полк ливрей,
Или платок подымет ей.

[¶30] XXX
She seemed of him oblivious,
Despite the anguish of his breast,
Received him freely at her house,
At times three words to him addressed
In company, or simply bowed,
Or recognized not in the crowd.
No coquetry was there, I vouch—
Society endures not such!
Onéguine’s cheek grew ashy pale,
Either she saw not or ignored;
Onéguine wasted; on my word,
Already he grew phthisical.
All to the doctors Eugene send,
And they the waters recommend.

> Russian: XXXI.
Она его не замечает,
Как он ни бейся, хоть умри.
Свободно дома принимает,
В гостях с ним молвит слова три,
Порой одним поклоном встретит,
Порою вовсе не заметит:
Кокетства в ней ни капли нет —
Его не терпит высший свет.
Бледнеть Онегин начинает:
Ей иль не видно, иль не жаль;
Онегин сохнет, и едва ль
Уж не чахоткою страдает.
Все шлют Онегина к врачам,
Те хором шлют его к водам.

[¶31] XXXI
He went not—sooner was prepared
To write his forefathers to warn
Of his approach; but nothing cared
Tattiana—thus the sex is born.—
He obstinately will remain,
Still hopes, endeavours, though in vain.
Sickness more courage doth command
Than health, so with a trembling hand
A love epistle he doth scrawl.
Though correspondence as a rule
He used to hate—and was no fool—
Yet suffering emotional
Had rendered him an invalid;
But word for word his letter read.
Onéguine’s Letter to Tattiana
All is foreseen. My secret drear
Will sound an insult in your ear.
What acrimonious scorn I trace
Depicted on your haughty face!
What do I ask? What cause assigned
That I to you reveal my mind?
To what malicious merriment,
It may be, I yield nutriment!
Meeting you in times past by chance,
Warmth I imagined in your glance,
But, knowing not the actual truth,
Restrained the impulses of youth;
Also my wretched liberty
I would not part with finally;
This separated us as well—
Lenski, unhappy victim, fell,
From everything the heart held dear
I then resolved my heart to tear;
Unknown to all, without a tie,
I thought—retirement, liberty,
Will happiness replace. My God!
How I have erred and felt the rod!
No, ever to behold your face,
To follow you in every place,
Your smiling lips, your beaming eyes,
To watch with lovers’ ecstasies,
Long listen, comprehend the whole
Of your perfections in my soul,
Before you agonized to die—
This, this were true felicity!
But such is not for me. I brood
Daily of love in solitude.
My days of life approach their end,
Yet I in idleness expend
The remnant destiny concedes,
And thus each stubbornly proceeds.
I feel, allotted is my span;
But, that life longer may remain,
At morn I must assuredly
Know that thy face that day I see.
I tremble lest my humble prayer
You with stern countenance declare
The artifice of villany—
I hear your harsh, reproachful cry.
If ye but knew how dreadful ’tis
To bear love’s parching agonies—
To burn, yet reason keep awake
The fever of the blood to slake—
A passionate desire to bend
And, sobbing at your feet, to blend
Entreaties, woes and prayers, confess
All that the heart would fain express—
Yet with a feigned frigidity
To arm the tongue and e’en the eye,
To be in conversation clear
And happy unto you appear.
So be it! But internal strife
I cannot longer wage concealed.
The die is cast! Thine is my life!
Into thy hands my fate I yield!

> Russian: XXXII.
А он не едет; он заране
Писать ко прадедам готов
О скорой встрече; а Татьяне
И дела нет (их пол таков);
А он упрям, отстать не хочет,
Еще надеется, хлопочет;
Смелей здорового, больной
Княгине слабою рукой
Он пишет страстное посланье.
Хоть толку мало вообще
Он в письмах видел не вотще;
Но, знать, сердечное страданье
Уже пришло ему невмочь.
Вот вам письмо его точь-в-точь.
Предвижу всё: вас оскорбит
Печальной тайны объясненье.
Какое горькое презренье
Ваш гордый взгляд изобразит!
Чего хочу? с какою целью
Открою душу вам свою?
Какому злобному веселью,
Быть может, повод подаю!
Случайно вас когда-то встретя,
В вас искру нежности заметя,
Я ей поверить не посмел:
Привычке милой не дал ходу;
Свою постылую свободу
Я потерять не захотел.
Еще одно нас разлучило…
Несчастной жертвой Ленской пал…
Ото всего, что сердцу мило,
Тогда я сердце оторвал;
Чужой для всех, ничем не связан,
Я думал: вольность и покой
Замена счастью. Боже мой!
Как я ошибся, как наказан!
Нет, поминутно видеть вас,
Повсюду следовать за вами,
Улыбку уст, движенье глаз
Ловить влюбленными глазами,
Внимать вам долго, понимать
Душой всё ваше совершенство,
Пред вами в муках замирать,
Бледнеть и гаснуть… вот блаженство!
И я лишен того: для вас
Тащусь повсюду наудачу;
Мне дорог день, мне дорог час:
А я в напрасной скуке трачу
Судьбой отсчитанные дни.
И так уж тягостны они.
Я знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днем увижусь я…
Боюсь: в мольбе моей смиренной
Увидит ваш суровый взор
Затеи хитрости презренной —
И слышу гневный ваш укор.
Когда б вы знали, как ужасно
Томиться жаждою любви,
Пылать — и разумом всечасно
Смирять волнение в крови;
Желать обнять у вас колени,
И, зарыдав, у ваших ног
Излить мольбы, признанья, пени,
Всё, всё, что выразить бы мог.
А между тем притворным хладом
Вооружать и речь и взор,
Вести спокойный разговор,
Глядеть на вас веселым взглядом!..
Но так и быть: я сам себе
Противиться не в силах боле;
Всё решено: я в вашей воле,
И предаюсь моей судьбе.

[¶32] XXXII
No answer! He another sent.
Epistle second, note the third,
Remained unnoticed. Once he went
To an assembly—she appeared
Just as he entered. How severe!
She will not see, she will not hear.
Alas! she is as hard, behold,
And frosty as a Twelfth Night cold.
Oh, how her lips compressed restrain
The indignation of her heart!
A sidelong look doth Eugene dart:
Where, where, remorse, compassion, pain?
Where, where, the trace of tears? None, none!
Upon her brow sits wrath alone—

> Russian: XXXIII.
Ответа нет. Он вновь посланье:
Второму, третьему письму
Ответа нет. В одно собранье
Он едет; лишь вошел… ему
Она навстречу. Как сурова!
Его не видят, с ним ни слова;
У! как теперь окружена
Крещенским холодом она!
Как удержать негодованье
Уста упрямые хотят!
Вперил Онегин зоркий взгляд:
Где, где смятенье, состраданье?
Где пятна слез?.. Их нет, их нет!
На сем лице лишь гнева след…

[¶33] XXXIII
And it may be a secret dread
Lest the world or her lord divine
A certain little escapade
Well known unto Onéguine mine.
’Tis hopeless! Homeward doth he flee
Cursing his own stupidity,
And brooding o’er the ills he bore,
Society renounced once more.
Then in the silent cabinet
He in imagination saw
The time when Melancholy’s claw
’Mid worldly pleasures chased him yet,
Caught him and by the collar took
And shut him in a lonely nook.

> Russian: XXXIV.
Да, может быть, боязни тайной,
Чтоб муж иль свет не угадал
Проказы, слабости случайной…
Всего, что мой Онегин знал…
Надежды нет! Он уезжает,
Свое безумство проклинает —
И, в нем глубоко погружен,
От света вновь отрекся он.
И в молчаливом кабинете
Ему припомнилась пора,
Когда жестокая хандра
За ним гналася в шумном свете,
Поймала, за ворот взяла
И в темный угол заперла.

[¶34] XXXIV
He read as vainly as before,
Perusing Gibbon and Rousseau,
Manzoni, Herder and Chamfort,
Madame de Stael, Bichat, Tissot:
He read the unbelieving Bayle,
Also the works of Fontenelle,
Some Russian authors he perused—
Nought in the universe refused:
Nor almanacs nor newspapers,
Which lessons unto us repeat,
Wherein I castigation get;
And where a madrigal occurs
Writ in my honour now and then—
_E sempre bene_, gentlemen!

> Russian: XXXV.
Стал вновь читать он без разбора.
Прочел он Гиббона, Руссо,
Манзони, Гердера, Шамфора,
Madame de Staёl, Биша, Тиссо,
Прочел скептического Беля,
Прочел творенья Фонтенеля,
Прочел из наших кой-кого,
Не отвергая ничего:
И альманахи, и журналы,
Где поученья нам твердят,
Где нынче так меня бранят,
А где такие мадригалы
Себе встречал я иногда:
E sempre bene, господа.

[¶35] XXXV
But what results? His eyes peruse
But thoughts meander far away—
Ideas, desires and woes confuse
His intellect in close array.
His eyes, the printed lines betwixt,
On lines invisible are fixt;
’Twas these he read and these alone
His spirit was intent upon.
They were the wonderful traditions
Of kindly, dim antiquity,
Dreams with no continuity,
Prophecies, threats and apparitions,
The lively trash of stories long
Or letters of a maiden young.

> Russian: XXXVI.
И что ж? Глаза его читали,
Но мысли были далеко;
Мечты, желания, печали
Теснились в душу глубоко.
Он меж печатными строками
Читал духовными глазами
Другие строки. В них-то он
Был совершенно углублен.
То были тайные преданья
Сердечной, темной старины,
Ни с чем не связанные сны,
Угрозы, толки, предсказанья,
Иль длинной сказки вздор живой,
Иль письмы девы молодой.

[¶36] XXXVI
And by degrees upon him grew
A lethargy of sense, a trance,
And soon imagination threw
Before him her wild game of chance.
And now upon the snow in thaw
A young man motionless he saw,
As one who bivouacs afield,
And heard a voice cry—_Why! He’s killed!_—
And now he views forgotten foes,
Poltroons and men of slanderous tongue,
Bevies of treacherous maidens young;
Of thankless friends the circle rose,
A mansion—by the window, see!
She sits alone—’tis ever _she!_

> Russian: XXXVII.
И постепенно в усыпленье
И чувств и дум впадает он,
А перед ним Воображенье
Свой пестрый мечет фараон.
То видит он: на талом снеге,
Как-будто спящий на ночлеге,
Недвижим юноша лежит,
И слышит голос: что ж? убит.
То видит он врагов забвенных,
Клеветников, и трусов злых,
И рой изменниц молодых,
И круг товарищей презренных,
То сельский дом — и у окна
Сидит она… и всё она!

[¶37] XXXVII
So frequently his mind would stray
He well-nigh lost the use of sense,
Almost became a poet say—
Oh! what had been his eminence!
Indeed, by force of magnetism
A Russian poem’s mechanism
My scholar without aptitude
At this time almost understood.
How like a poet was my chum
When, sitting by his fire alone
Whilst cheerily the embers shone,
He “Benedetta” used to hum,
Or “Idol mio,” and in the grate
Would lose his slippers or gazette.

> Russian: XXXVIII.
Он так привык теряться в этом,
Что чуть с ума не своротил,
Или не сделался поэтом.
Признаться: то-то б одолжил!
А точно: силой магнетизма
Стихов российских механизма
Едва в то время не постиг
Мой бестолковый ученик.
Как походил он на поэта,
Когда в углу сидел один,
И перед ним пылал камин,
И он мурлыкал: Benedetta
Иль Idol mio и ронял
В огонь то туфлю, то журнал.

[¶38] XXXVIII
Time flies! a genial air abroad,
Winter resigned her empire white,
Onéguine ne’er as poet showed
Nor died nor lost his senses quite.
Spring cheered him up, and he resigned
His chambers close wherein confined
He marmot-like did hibernate,
His double sashes and his grate,
And sallied forth one brilliant morn—
Along the Neva’s bank he sleighs,
On the blue blocks of ice the rays
Of the sun glisten; muddy, worn,
The snow upon the streets doth melt—
Whither along them doth he pelt?

> Russian: XXXIX.
Дни мчались; в воздухе нагретом
Уж разрешалася зима;
И он не сделался поэтом,
Не умер, не сошел с ума.
Весна живит его: впервые
Свои покои запертые,
Где зимовал он как сурок,
Двойные окны, камелек
Он ясным утром оставляет,
Несется вдоль Невы в санях.
На синих, иссеченных льдах
Играет солнце; грязно тает
На улицах разрытый снег.
Куда по нем свой быстрый бег

[¶39] XXXIX
Onéguine whither gallops? Ye
Have guessed already. Yes, quite so!
Unto his own Tattiana he,
Incorrigible rogue, doth go.
Her house he enters, ghastly white,
The vestibule finds empty quite—
He enters the saloon. ’Tis blank!
A door he opens. But why shrank
He back as from a sudden blow?—
Alone the princess sitteth there,
Pallid and with dishevelled hair,
Gazing upon a note below.
Her tears flow plentifully and
Her cheek reclines upon her hand.

> Russian: XL.
Стремит Онегин? Вы заране
Уж угадали; точно так:
Примчался к ней, к своей Татьяне
Мой неисправленный чудак.
Идет, на мертвеца похожий.
Нет ни одной души в прихожей.
Он в залу; дальше: никого.
Дверь отворил он. Что ж его
С такою силой поражает?
Княгиня перед ним, одна,
Сидит, не убрана, бледна,
Письмо какое-то читает
И тихо слезы льет рекой,
Опершись на руку щекой.

[¶40] XL
Oh! who her speechless agonies
Could not in that brief moment guess!
Who now could fail to recognize
Tattiana in the young princess!
Tortured by pangs of wild regret,
Eugene fell prostrate at her feet—
She starts, nor doth a word express,
But gazes on Onéguine’s face
Without amaze or wrath displayed:
His sunken eye and aspect faint,
Imploring looks and mute complaint
She comprehends. The simple maid
By fond illusions once possest
Is once again made manifest.

> Russian: XLI.
О, кто б немых ее страданий
В сей быстрый миг не прочитал!
Кто прежней Тани, бедной Тани
Теперь в княгине б не узнал!
В тоске безумных сожалений
К ее ногам упал Евгений;
Она вздрогнула и молчит,
И на Онегина глядит
Без удивления, без гнева…
Его больной, угасший взор,
Молящий вид, немой укор,
Ей внятно всё. Простая дева,
С мечтами, сердцем прежних дней,
Теперь опять воскресла в ней.

[¶41] XLI
His kneeling posture he retains—
Calmly her eyes encounter his—
Insensible her hand remains
Beneath his lips’ devouring kiss.
What visions then her fancy thronged—
A breathless silence then, prolonged—
But finally she softly said:
“Enough, arise! for much we need
Without disguise ourselves explain.
Onéguine, hast forgotten yet
The hour when—Fate so willed—we met
In the lone garden and the lane?
How meekly then I heard you preach—
To-day it is my turn to teach.

> Russian: XLII.
Она его не подымает
И, не сводя с него очей,
От жадных уст не отымает
Бесчувственной руки своей…
О чем теперь ее мечтанье?
Проходит долгое молчанье,
И тихо наконец она:
«Довольно, встаньте. Я должна
Вам объясниться откровенно.
Онегин, помните ль тот час,
Когда в саду, в аллее нас
Судьба свела, и так смиренно
Урок ваш выслушала я?
Сегодня очередь моя.

[¶42] XLII
“Onéguine, I was younger then,
And better, if I judge aright;
I loved you—what did I obtain?
Affection how did you requite?
But with austerity!—for you
No novelty—is it not true?—
Was the meek love a maiden feels.
But now—my very blood congeals,
Calling to mind your icy look
And sermon—but in that dread hour
I blame not your behaviour—
An honourable course ye took,
Displayed a noble rectitude—
My soul is filled with gratitude!

> Russian: XLIII.
«Онегин, я тогда моложе,
Я лучше, кажется, была,
И я любила вас; и что же?
Что в сердце вашем я нашла?
Какой ответ? одну суровость.
Не правда ль? Вам была не новость
Смиренной девочки любовь?
И нынче — Боже — стынет кровь,
Как только вспомню взгляд холодный
И эту проповедь… Но вас
Я не виню: в тот страшный час
Вы поступили благородно.
Вы были правы предо мной:
Я благодарна всей душой…

[¶43] XLIII
“Then, in the country, is’t not true?
And far removed from rumour vain;
I did not please you. Why pursue
Me now, inflict upon me pain?—
Wherefore am I your quarry held?—
Is it that I am now compelled
To move in fashionable life,
That I am rich, a prince’s wife?—
Because my lord, in battles maimed,
Is petted by the Emperor?—
That my dishonour would ensure
A notoriety proclaimed,
And in society might shed
A bastard fame prohibited?

> Russian: XLIV.
«Тогда — не правда ли? — в пустыне,
Вдали от суетной молвы,
Я вам не нравилась… Что ж ныне
Меня преследуете вы?
Зачем у вас я на примете?
Не потому ль, что в высшем свете
Теперь являться я должна;
Что я богата и знатна,
Что муж в сраженьях изувечен,
Что нас за то ласкает двор?
Не потому ль, что мой позор
Теперь бы всеми был замечен
И мог бы в обществе принесть
Вам соблазнительную честь?

[¶44] XLIV
“I weep. And if within your breast
My image hath not disappeared,
Know that your sarcasm ill-suppressed,
Your conversation cold and hard,
If the choice in my power were,
To lawless love I should prefer—
And to these letters and these tears.
For visions of my childish years
Then ye were barely generous,
Age immature averse to cheat—
But now—what brings you to my feet?—
How mean, how pusillanimous!
A prudent man like you and brave
To shallow sentiment a slave!

> Russian: XLV.
«Я плачу… если вашей Тани
Вы не забыли до сих пор,
То знайте: колкость вашей брани,
Холодный, строгий разговор,
Когда б в моей лишь было власти,
Я предпочла б обидной страсти
И этим письмам и слезам.
К моим младенческим мечтам
Тогда имели вы хоть жалость,
Хоть уважение к летам…
А нынче! — что к моим ногам
Вас привело? какая малость!
Как с вашим сердцем и умом
Быть чувства мелкого рабом?

[¶45] XLV
“Onéguine, all this sumptuousness,
The gilding of life’s vanities,
In the world’s vortex my success,
My splendid house and gaieties—
What are they? Gladly would I yield
This life in masquerade concealed,
This glitter, riot, emptiness,
For my wild garden and bookcase,—
Yes! for our unpretending home,
Onéguine—the beloved place
Where the first time I saw your face,—
Or for the solitary tomb
Wherein my poor old nurse doth lie
Beneath a cross and shrubbery.

> Russian: XLVI.
«А мне, Онегин, пышность эта,
Постылой жизни мишура,
Мои успехи в вихре света,
Мой модный дом и вечера,
Что в них? Сейчас отдать я рада
Всю эту ветошь маскарада,
Весь этот блеск, и шум, и чад
За полку книг, за дикий сад,
За наше бедное жилище,
За те места, где в первый раз,
Онегин, встретила я вас,
Да за смиренное кладбище,
Где нынче крест и тень ветвей
Над бедной нянею моей…

[¶46] XLVI
“’Twas possible then, happiness—
Nay, near—but destiny decreed—
My lot is fixed—with thoughtlessness
It may be that I did proceed—
With bitter tears my mother prayed,
And for Tattiana, mournful maid,
Indifferent was her future fate.
I married—now, I supplicate—
For ever your Tattiana leave.
Your heart possesses, I know well,
Honour and pride inflexible.
I love you—to what end deceive?—
But I am now another’s bride—
For ever faithful will abide.”

> Russian: XLVII.
«А счастье было так возможно,
Так близко!.. Но судьба моя
Уж решена. Неосторожно,
Быть может, поступила я:
Меня с слезами заклинаний
Молила мать; для бедной Тани
Все были жребии равны…
Я вышла замуж. Вы должны,
Я вас прошу, меня оставить;
Я знаю: в вашем сердце есть
И гордость, и прямая честь.
Я вас люблю (к чему лукавить?),
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна».

[¶47] XLVII
She rose—departed. But Eugene
Stood as if struck by lightning fire.
What a storm of emotions keen
Raged round him and of balked desire!
And hark! the clank of spurs is heard
And Tania’s husband soon appeared.—
But now our hero we must leave
Just at a moment which I grieve
Must be pronounced unfortunate—
For long—for ever. To be sure
Together we have wandered o’er
The world enough. Congratulate
Each other as the shore we climb!
Hurrah! it long ago was time!

> Russian: XLVIII.
Она ушла. Стоит Евгений,
Как будто громом поражен.
В какую бурю ощущений
Теперь он сердцем погружен!
Но шпор незапный звон раздался,
И муж Татьянин показался,
И здесь героя моего,
В минуту, злую для него,
Читатель, мы теперь оставим,
Надолго… навсегда… За ним
Довольно мы путем одним
Бродили по свету. Поздравим
Друг друга с берегом. Ура!
Давно б (не правда ли?) пора!

[¶48] XLVIII
Reader, whoever thou mayst be,
Foeman or friend, I do aspire
To part in amity with thee!
Adieu! whate’er thou didst desire
From careless stanzas such as these,
Of passion reminiscences,
Pictures of the amusing scene,
Repose from labour, satire keen,
Or faults of grammar on its page—
God grant that all who herein glance,
In serious mood or dalliance
Or in a squabble to engage,
May find a crumb to satisfy.
Now we must separate. Good-bye!

> Russian: XLIX.
Кто б ни был ты, о мой читатель,
Друг, недруг, я хочу с тобой
Расстаться нынче как приятель.
Прости. Чего бы ты за мной
Здесь ни искал в строфах небрежных,
Воспоминаний ли мятежных,
Отдохновенья от трудов,
Живых картин, иль острых слов,
Иль грамматических ошибок,
Дай бог, чтоб в этой книжке ты
Для развлеченья, для мечты,
Для сердца, для журнальных сшибок
Хотя крупицу смог найти.
За сим расстанемся, прости!

[¶49] XLIX
And farewell thou, my gloomy friend,
Thou also, my ideal true,
And thou, persistent to the end,
My little book. With thee I knew
All that a poet could desire,
Oblivion of life’s tempest dire,
Of friends the grateful intercourse—
Oh, many a year hath run its course
Since I beheld Eugene and young
Tattiana in a misty dream,
And my romance’s open theme
Glittered in a perspective long,
And I discerned through Fancy’s prism
Distinctly not its mechanism.

> Russian: L.
Прости ж и ты, мой спутник странный,
И ты, мой верный Идеал,
И ты, живой и постоянный,
Хоть малый труд. Я с вами знал
Всё, что завидно для поэта:
Забвенье жизни в бурях света,
Беседу сладкую друзей.
Промчалось много, много дней
С тех пор, как юная Татьяна
И с ней Онегин в смутном сне
Явилися впервые мне —
И даль свободного романа
Я сквозь магический кристалл
Еще неясно различал.

[¶50] L
But ye to whom, when friendship heard,
The first-fruits of my tale I read,
As Saadi anciently averred—
Some are afar and some are dead.
Without them Eugene is complete;
And thou, from whom Tattiana sweet;
Was drawn, ideal of my lay—
Ah! what hath fate not torn away!
Happy who quit life’s banquet seat
Before the dregs they shall divine
Of the cup brimming o’er with wine—
Who the romance do not complete,
But who abandon it—as I
Have my Onéguine—suddenly.

> Russian: LI.
Но те, которым в дружной встрече
Я строфы первые читал…
Иных уж нет, а те далече,
Как Сади некогда сказал.
Без них Онегин дорисован.
А та, с которой образован
Татьяны милый Идеал…
О много, много Рок отъял!
Блажен, кто праздник Жизни рано
Оставил, не допив до дна
Бокала полного вина,
Кто не дочел Ее романа
И вдруг умел расстаться с ним,
Как я с Онегиным моим.

## 10. Fragments of Onegin’s Journey · Отрывки из путешествия Онегина

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/10/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/10/#p-N

[¶0] > Russian: Последняя глава «Евгения Онегина» издана была особо, с следующим предисловием:

[¶1] > Russian: «Пропущенные строфы подавали неоднократно повод к порицанию и насмешкам (впрочем, весьма справедливым и остроумным). Автор чистосердечно признается, что он выпустил из своего романа целую главу, в коей описано было путешествие Онегина по России. От него зависело означить сию выпущенную главу точками или цифром; но во избежание соблазна решился он лучше выставить, вместо девятого нумера, осьмой над последней главою Евгения Онегина и пожертвовать одною из окончательных строф:

[¶2] > Russian: Пора: перо покоя просит;
Я девять песен написал;
На берег радостный выносит
Мою ладью девятый вал —
Хвала вам, девяти каменам, и проч.».

[¶3] > Russian: П.А.Катенин (коему прекрасный поэтический талант не мешает быть и тонким критиком) заметил нам, что сие исключение, может быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необъясненным. — Замечание, обличающее опытного художника. Автор сам чувствовал справедливость оного, но решился выпустить эту главу по причинам, важным для него, а не для публики. Некоторые отрывки были напечатаны; мы здесь их помещаем, присовокупив к ним еще несколько строф.

[¶4] > Russian: Е. Онегин из Москвы едет в Нижний Новгород:

[¶5] > Russian: ....... перед ним
Макарьев суетно хлопочет,
Кипит обилием своим.
Сюда жемчуг привез индеец,
Поддельны вины европеец,
Табун бракованных коней
Пригнал заводчик из степей,
Игрок привез свои колоды
И горсть услужливых костей,
Помещик — спелых дочерей,
А дочки — прошлогодни моды.
Всяк суетится, лжет за двух,
И всюду меркантильный дух.

[¶6] > Russian: *

[¶7] > Russian: Тоска!..

[¶8] > Russian: Онегин едет в Астрахань и оттуда на Кавказ.

[¶9] > Russian: Он видит: Терек своенравный
Крутые роет берега;
Пред ним парит орел державный,
Стоит олень, склонив рога;
Верблюд лежит в тени утеса,
В лугах несется конь черкеса,
И вкруг кочующих шатров
Пасутся овцы калмыков,
Вдали — кавказские громады:
К ним путь открыт. Пробилась брань
За их естественную грань,
Чрез их опасные преграды;
Брега Арагвы и Куры
Узрели русские шатры.

[¶10] > Russian: Уже пустыни сторож вечный,
Стесненный холмами вокруг,
Стоит Бешту остроконечный
И зеленеющий Машук,
Машук, податель струй целебных;
Вокруг ручьев его волшебных
Больных теснится бледный рой;
Кто жертва чести боевой,
Кто почечуя, кто Киприды;
Страдалец мыслит жизни нить
В волнах чудесных укрепить,
Кокетка злых годов обиды
На дне оставить, а старик
Помолодеть — хотя на миг.

[¶11] > Russian: Питая горьки размышленья,
Среди печальной их семьи,
Онегин взором сожаленья
Глядит на дымные струи
И мыслит, грустью отуманен:
Зачем я пулей в грудь не ранен?
Зачем не хилый я старик,
Как этот бедный откупщик?
Зачем, как тульский заседатель,
Я не лежу в параличе?
Зачем не чувствую в плече
Хоть ревматизма? — ах, создатель!
Я молод, жизнь во мне крепка;
Чего мне ждать? тоска, тоска!..

[¶12] > Russian: Онегин посещает потом Тавриду:

[¶13] > Russian: Воображенью край священный:
С Атридом спорил там Пилад,
Там закололся Митридат,
Там пел Мицкевич вдохновенный
И посреди прибрежных скал
Свою Литву воспоминал.

[¶14] > Russian: Прекрасны вы, брега Тавриды,
Когда вас видишь с корабля
При свете утренней Киприды,
Как вас впервой увидел я;
Вы мне предстали в блеске брачном:
На небе синем и прозрачном
Сияли груды ваших гор,
Долин, деревьев, сёл узор
Разостлан был передо мною.
А там, меж хижинок татар…
Какой во мне проснулся жар!
Какой волшебною тоскою
Стеснялась пламенная грудь!
Но, муза! прошлое забудь.

[¶15] > Russian: Какие б чувства ни таились
Тогда во мне — теперь их нет:
Они прошли иль изменились…
Мир вам, тревоги прошлых лет!
В ту пору мне казались нужны
Пустыни, волн края жемчужны,
И моря шум, и груды скал,
И гордой девы идеал,
И безыменные страданья…
Другие дни, другие сны;
Смирились вы, моей весны
Высокопарные мечтанья,
И в поэтический бокал
Воды я много подмешал.

[¶16] > Russian: Иные нужны мне картины:
Люблю песчаный косогор,
Перед избушкой две рябины,
Калитку, сломанный забор,
На небе серенькие тучи,
Перед гумном соломы кучи
Да пруд под сенью ив густых,
Раздолье уток молодых;
Теперь мила мне балалайка
Да пьяный топот трепака
Перед порогом кабака.
Мой идеал теперь — хозяйка,
Мои желания — покой,
Да щей горшок, да сам большой.

[¶17] > Russian: Порой дождливою намедни
Я, завернув на скотный двор…
Тьфу! прозаические бредни,
Фламандской школы пестрый сор!
Таков ли был я, расцветая?
Скажи, фонтан Бахчисарая!
Такие ль мысли мне на ум
Навел твой бесконечный шум,
Когда безмолвно пред тобою
Зарему я воображал
Средь пышных, опустелых зал…
Спустя три года, вслед за мною,
Скитаясь в той же стороне,
Онегин вспомнил обо мне.

[¶18] > Russian: Я жил тогда в Одессе пыльной…
Там долго ясны небеса,
Там хлопотливо торг обильный
Свои подъемлет паруса;
Там все Европой дышит, веет,
Все блещет югом и пестреет
Разнообразностью живой.
Язык Италии златой
Звучит по улице веселой,
Где ходит гордый славянин,
Француз, испанец, армянин,
И грек, и молдаван тяжелый,
И сын египетской земли,
Корсар в отставке, Морали.

[¶19] > Russian: Одессу звучными стихами
Наш друг Туманский описал,
Но он пристрастными глазами
В то время на нее взирал.
Приехав, он прямым поэтом
Пошел бродить с своим лорнетом
Один над морем — и потом
Очаровательным пером
Сады одесские прославил.
Все хорошо, но дело в том,
Что степь нагая там кругом;
Кой-где недавный труд заставил
Младые ветви в знойный день
Давать насильственную тень.

[¶20] > Russian: А где, бишь, мой рассказ несвязный?
В Одессе пыльной, я сказал.
Я б мог сказать: в Одессе грязной —
И тут бы, право, не солгал.
В году недель пять-шесть Одесса,
По воле бурного Зевеса,
Потоплена, запружена,
В густой грязи погружена.
Все домы на аршин загрязнут,
Лишь на ходулях пешеход
По улице дерзает вброд;
Кареты, люди тонут, вязнут,
И в дрожках вол, рога склоня,
Сменяет хилого коня.

[¶21] > Russian: Но уж дробит каменья молот,
И скоро звонкой мостовой
Покроется спасенный город,
Как будто кованой броней.
Однако в сей Одессе влажной
Еще есть недостаток важный;
Чего б вы думали? — воды.
Потребны тяжкие труды…
Что ж? это небольшое горе,
Особенно, когда вино
Без пошлины привезено.
Но солнце южное, но море…
Чего ж вам более, друзья?
Благословенные края!

[¶22] > Russian: Бывало, пушка зоревая
Лишь только грянет с корабля,
С крутого берега сбегая,
Уж к морю отправляюсь я.
Потом за трубкой раскаленной,
Волной соленой оживленный,
Как мусульман в своем раю,
С восточной гущей кофе пью.
Иду гулять. Уж благосклонный
Открыт Casino; чашек звон
Там раздается; на балкон
Маркёр выходит полусонный
С метлой в руках, и у крыльца
Уже сошлися два купца.

[¶23] > Russian: Глядишь — и площадь запестрела.
Все оживилось; здесь и там
Бегут за делом и без дела,
Однако больше по делам.
Дитя расчета и отваги,
Идет купец взглянуть на флаги,
Проведать, шлют ли небеса
Ему знакомы паруса.
Какие новые товары
Вступили нынче в карантин?
Пришли ли бочки жданных вин?
И что чума? и где пожары?
И нет ли голода, войны
Или подобной новизны?

[¶24] > Russian: Но мы, ребята без печали,
Среди заботливых купцов,
Мы только устриц ожидали
От цареградских берегов.
Что устрицы? пришли! О радость!
Летит обжорливая младость
Глотать из раковин морских
Затворниц жирных и живых,
Слегка обрызгнутых лимоном.
Шум, споры — легкое вино
Из погребов принесено
На стол услужливым Отоном;
Часы летят, а грозный счет
Меж тем невидимо растет.

[¶25] > Russian: Но уж темнеет вечер синий,
Пора нам в оперу скорей:
Там упоительный Россини,
Европы баловень — Орфей.
Не внемля критике суровой,
Он вечно тот же, вечно новый,
Он звуки льет — они кипят,
Они текут, они горят,
Как поцелуи молодые,
Все в неге, в пламени любви,
Как зашипевшего аи
Струя и брызги золотые…
Но, господа, позволено ль
С вином равнять do-re-mi-sol?

[¶26] > Russian: А только ль там очарований?
А разыскательный лорнет?
А закулисные свиданья?
А prima donna? а балет?
А ложа, где, красой блистая,
Негоцианка молодая,
Самолюбива и томна,
Толпой рабов окружена?
Она и внемлет и не внемлет
И каватине, и мольбам,
И шутке с лестью пополам…
А муж — в углу за нею дремлет,
Впросонках фора закричит,
Зевнет и — снова захрапит.

[¶27] > Russian: Финал гремит; пустеет зала;
Шумя, торопится разъезд;
Толпа на площадь побежала
При блеске фонарей и звезд,
Сыны Авзонии счастливой
Слегка поют мотив игривый,
Его невольно затвердив,
А мы ревем речитатив.
Но поздно. Тихо спит Одесса;
И бездыханна и тепла
Немая ночь. Луна взошла,
Прозрачно-легкая завеса
Объемлет небо. Все молчит;
Лишь море Черное шумит…

[¶28] > Russian: Итак, я жил тогда в Одессе…

## 11. Chapter Ten · Глава десятая

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/11/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/11/#p-N

[¶0] > Russian: I.
Властитель слабый и лукавый,
Плешивый щеголь, враг труда,
Нечаянно пригретый славой,
Над нами царствовал тогда.
..............

[¶1] > Russian: II.
Его мы очень смирным знали,
Когда не наши повара
Орла двуглавого щипали
У Бонапартова шатра.
..............

[¶2] > Russian: III.
Гроза двенадцатого года
Настала — кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский бог?
..............

[¶3] > Russian: IV.
Но бог помог — стал ропот ниже,
И скоро силою вещей
Мы очутилися в Париже,
А русский царь главой царей.
..............

[¶4] > Russian: V.
И чем жирнее, тем тяжеле.
О русский глупый наш народ,
Скажи, зачем ты в самом деле
..............

[¶5] > Russian: VI.
Авось, о Шиболет народный,
Тебе б я оду посвятил,
Но стихоплет великородный
Меня уже предупредил
..............
Моря достались Албиону
..............

[¶6] > Russian: VII.
Авось, аренды забывая,
Ханжа запрется в монастырь,
Авось по манью Николая
Семействам возвратит Сибирь
..............
Авось дороги нам исправят
..............

[¶7] > Russian: VIII.
Сей муж судьбы, сей странник бранный,
Пред кем унизились цари,
Сей всадник, папою венчанный,
Исчезнувший как тень зари,
..............
Измучен казнию покоя
..............

[¶8] > Russian: IX.
Тряслися грозно Пиренеи,
Волкан Неаполя пылал,
Безрукий князь друзьям Мореи
Из Кишинева уж мигал.
..............
Кинжал Л ‎ тень Б
..............

[¶9] > Russian: X.
Я всех уйму с моим народом, —
Наш царь в конгрессе говорил,
А про тебя и в ус не дует,
Ты александровский холоп
..............

[¶10] > Russian: XI.
Потешный полк Петра Титана,
Дружина старых усачей,
Предавших некогда тирана
Свирепой шайке палачей.
..............

[¶11] > Russian: XII.
Россия присмирела снова,
И пуще царь пошел кутить,
Но искра пламени иного
Уже издавна, может быть,
..............

[¶12] > Russian: XIII.
У них свои бывали сходки,
Они за чашею вина,
Они за рюмкой русской водки
..............

[¶13] > Russian: XIV.
Витийством резким знамениты,
Сбирались члены сей семьи
У беспокойного Никиты,
У осторожного Ильи.
..............

[¶14] > Russian: XV.
Друг Марса, Вакха и Венеры,
Тут Лунин дерзко предлагал
Свои решительные меры
И вдохновенно бормотал.
Читал свои Ноэли Пушкин,
Меланхолический Якушкин,
Казалось, молча обнажал
Цареубийственный кинжал.
Одну Россию в мире видя,
Преследуя свой идеал,
Хромой Тургенев им внимал
И, плети рабства ненавидя,
Предвидел в сей толпе дворян
Освободителей крестьян.

[¶15] > Russian: XVI.
Так было над Невою льдистой,
Но там, где ранее весна
Блестит над Каменкой тенистой
И над холмами Тульчина,
Где Витгенштейновы дружины
Днепром подмытые равнины
И степи Буга облегли,
Дела иные уж пошли.
Там Пестель — для тиранов
И рать .... набирал
Холоднокровный генерал,
И Муравьев, его склоняя,
И полон дерзости и сил,
Минуты вспышки торопил.

[¶16] > Russian: XVII.
Сначала эти заговоры
Между Лафитом и Клико
Лишь были дружеские споры,
И не входила глубоко
В сердца мятежная наука,
Все это было только скука,
Безделье молодых умов,
Забавы взрослых шалунов,
Казалось .........
Узлы к узлам .......
И постепенно сетью тайной
Россия ..........
Наш царь дремал .....
..............