---
title: "Eugene Onegin · Евгений Онегин"
author: "Alexander Pushkin"
translator: "Henry Spalding"
title_ru: "Евгений Онегин"
author_ru: "Александр Пушкин"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 2 of 11
url: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/2/
cite: "Alexander Pushkin, tr. Henry Spalding, Eugene Onegin · Евгений Онегин, section 2. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/2/"
---

# Eugene Onegin · Евгений Онегин

*Alexander Pushkin, tr. Henry Spalding*

Russian: Евгений Онегин, Александр Пушкин

A bored Petersburg dandy, a provincial girl who writes him a letter, a duel with a friend: Pushkin’s novel in verse, stanza beside stanza.

## 2. Chapter One · Глава первая

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/2/#p-N

[¶0] ‘The Spleen’
‘He rushes at life and exhausts the passions.’
Prince Viazemski

> Russian: И жить торопится и чувствовать спешит.
Кн. Вяземский

[¶1] I
“My uncle’s goodness is extreme,
If seriously he hath disease;
He hath acquired the world’s esteem
And nothing more important sees;
A paragon of virtue he!
But what a nuisance it will be,
Chained to his bedside night and day
Without a chance to slip away.
Ye need dissimulation base
A dying man with art to soothe,
Beneath his head the pillow smooth,
And physic bring with mournful face,
To sigh and meditate alone:
When will the devil take his own!”

> Russian: I.
«Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог;
Его пример другим наука;
Но, Боже мой, какая скука
С больным сидеть и день и ночь,
Не отходя ни шагу прочь!
Какое низкое коварство
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарство,
Вздыхать и думать про себя:
Когда же чёрт возьмет тебя!»

[¶2] II
Thus mused a madcap young, who drove
Through clouds of dust at postal pace,
By the decree of Mighty Jove,
Inheritor of all his race.
Friends of Liudmila and Ruslan,
Let me present ye to the man,
Who without more prevarication
The hero is of my narration!
Onéguine, O my gentle readers,
Was born beside the Neva, where
It may be ye were born, or there
Have shone as one of fashion’s leaders.
I also wandered there of old,
But cannot stand the northern cold.

> Russian: II.
Так думал молодой повеса,
Летя в пыли на почтовых,
Всевышней волею Зевеса
Наследник всех своих родных.
Друзья Людмилы и Руслана!
С героем моего романа
Без предисловий сей же час
Позвольте познакомить вас:
Онегин, добрый мой приятель,
Родился на брегах Невы,
Где, может быть, родились вы
Или блистали, мой читатель!
Там некогда гулял и я:
Но вреден север для меня.

[¶3] III
Having performed his service truly,
Deep into debt his father ran;
Three balls a year he gave ye duly,
At last became a ruined man.
But Eugene was by fate preserved,
For first “madame” his wants observed,
And then “monsieur” supplied her place;
The boy was wild but full of grace.
“Monsieur l’Abbé” a starving Gaul,
Fearing his pupil to annoy,
Instructed jestingly the boy,
Morality taught scarce at all;
Gently for pranks he would reprove
And in the Summer Garden rove.

> Russian: III.
Служив отлично, благородно,
Долгами жил его отец,
Давал три бала ежегодно
И промотался наконец.
Судьба Евгения хранила:
Сперва Madame за ним ходила,
Потом Monsieur её сменил.
Ребёнок был резов, но мил.
Monsieur l’Abbé, француз убогой,
Чтоб не измучилось дитя,
Учил его всему шутя,
Не докучал моралью строгой,
Слегка за шалости бранил
И в Летний сад гулять водил.

[¶4] IV
When youth’s rebellious hour drew near
And my Eugene the path must trace—
The path of hope and tender fear—
Monsieur clean out of doors they chase.
Lo! my Onéguine free as air,
Cropped in the latest style his hair,
Dressed like a London dandy he
The giddy world at last shall see.
He wrote and spoke, so all allowed,
In the French language perfectly,
Danced the mazurka gracefully,
Without the least constraint he bowed.
What more’s required? The world replies,
He is a charming youth and wise.

> Russian: IV.
Когда же юности мятежной
Пришла Евгению пора,
Пора надежд и грусти нежной,
Monsieur прогнали со двора.
Вот мой Онегин на свободе;
Острижен по последней моде;
Как dandy лондонский одет —
И наконец увидел свет.
Он по-французски совершенно
Мог изъясняться и писал;
Легко мазурку танцевал
И кланялся непринужденно;
Чего ж вам больше? Свет решил,
Что он умён и очень мил.

[¶5] V
We all of us of education
A something somehow have obtained,
Thus, praised be God! a reputation
With us is easily attained.
Onéguine was—so many deemed
[Unerring critics self-esteemed],
Pedantic although scholar like,
In truth he had the happy trick
Without constraint in conversation
Of touching lightly every theme.
Silent, oracular ye’d see him
Amid a serious disputation,
Then suddenly discharge a joke
The ladies’ laughter to provoke.

> Russian: V.
Мы все учились понемногу,
Чему-нибудь и как-нибудь;
Так воспитаньем, слава Богу,
У нас немудрено блеснуть.
Онегин был, по мненью многих
(Судей решительных и строгих),
Учёный малый, но педант.
Имел он счастливый талант
Без принужденья в разговоре
Коснуться до всего слегка,
С учёным видом знатока
Хранить молчанье в важном споре
И возбуждать улыбку дам
Огнём нежданных эпиграмм.

[¶6] VI
Latin is just now not in vogue,
But if the truth I must relate,
Onéguine knew enough, the rogue
A mild quotation to translate,
A little Juvenal to spout,
With “vale” finish off a note;
Two verses he could recollect
Of the Æneid, but incorrect.
In history he took no pleasure,
The dusty chronicles of earth
For him were but of little worth,
Yet still of anecdotes a treasure
Within his memory there lay,
From Romulus unto our day.

> Russian: VI.
Латынь из моды вышла ныне:
Так, если правду вам сказать,
Он знал довольно по-латыне,
Чтоб эпиграфы разбирать,
Потолковать об Ювенале,
В конце письма поставить vale,
Да помнил, хоть не без греха,
Из Энеиды два стиха.
Он рыться не имел охоты
В хронологической пыли
Бытописания земли;
Но дней минувших анекдоты,
От Ромула до наших дней,
Хранил он в памяти своей.

[¶7] VII
For empty sound the rascal swore he
Existence would not make a curse,
Knew not an iamb from a choree,
Although we read him heaps of verse.
Homer, Theocritus, he jeered,
But Adam Smith to read appeared,
And at economy was great;
That is, he could elucidate
How empires store of wealth unfold,
How flourish, why and wherefore less
If the raw product they possess
The medium is required of gold.
The father scarcely understands
His son and mortgages his lands.

> Russian: VII.
Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живёт, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Отец понять его не мог
И земли отдавал в залог.

[¶8] VIII
But upon all that Eugene knew
I have no leisure here to dwell,
But say he was a genius who
In one thing really did excel.
It occupied him from a boy,
A labour, torment, yet a joy,
It whiled his idle hours away
And wholly occupied his day—
The amatory science warm,
Which Ovid once immortalized,
For which the poet agonized
Laid down his life of sun and storm
On the steppes of Moldavia lone,
Far from his Italy—his own.

> Russian: VIII.
Всего, что знал ещё Евгений,
Пересказать мне недосуг;
Но в чём он истинный был гений,
Что знал он твёрже всех наук,
Что было для него измлада
И труд, и мука, и отрада,
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, —
Была наука страсти нежной,
Которую воспел Назон,
За что страдальцем кончил он
Свой век блестящий и мятежной
В Молдавии, в глуши степей,
Вдали Италии своей.

[¶9] > Russian: IX.
..................
..................
..................

[¶10] IX
How soon he learnt deception’s art,
Hope to conceal and jealousy,
False confidence or doubt to impart,
Sombre or glad in turn to be,
Haughty appear, subservient,
Obsequious or indifferent!
What languor would his silence show,
How full of fire his speech would glow!
How artless was the note which spoke
Of love again, and yet again;
How deftly could he transport feign!
How bright and tender was his look,
Modest yet daring! And a tear
Would at the proper time appear.

> Russian: X.
Как рано мог он лицемерить,
Таить надежду, ревновать,
Разуверять, заставить верить,
Казаться мрачным, изнывать,
Являться гордым и послушным,
Внимательным иль равнодушным!
Как томно был он молчалив,
Как пламенно красноречив,
В сердечных письмах как небрежен!
Одним дыша, одно любя,
Как он умел забыть себя!
Как взор его был быстр и нежен,
Стыдлив и дерзок, а порой
Блистал послушною слезой!

[¶11] X
How well he played the greenhorn’s part
To cheat the inexperienced fair,
Sometimes by pleasing flattery’s art,
Sometimes by ready-made despair;
The feeble moment would espy
Of tender years the modesty
Conquer by passion and address,
Await the long-delayed caress.
Avowal then ’twas time to pray,
Attentive to the heart’s first beating,
Follow up love—a secret meeting
Arrange without the least delay—
Then, then—well, in some solitude
Lessons to give he understood!

> Russian: XI.
Как он умел казаться новым,
Шутя невинность изумлять,
Пугать отчаяньем готовым,
Приятной лестью забавлять,
Ловить минуту умиленья,
Невинных лет предубежденья
Умом и страстью побеждать,
Невольной ласки ожидать,
Молить и требовать признанья,
Подслушать сердца первый звук,
Преследовать любовь — и вдруг
Добиться тайного свиданья,
И после ей наедине
Давать уроки в тишине!

[¶12] XI
How soon he learnt to titillate
The heart of the inveterate flirt!
Desirous to annihilate
His own antagonists expert,
How bitterly he would malign,
With many a snare their pathway line!
But ye, O happy husbands, ye
With him were friends eternally:
The crafty spouse caressed him, who
By Faublas in his youth was schooled,
And the suspicious veteran old,
The pompous, swaggering cuckold too,
Who floats contentedly through life,
Proud of his dinners and his wife!

> Russian: XII.
Как рано мог уж он тревожить
Сердца кокеток записных!
Когда ж хотелось уничтожить
Ему соперников своих,
Как он язвительно злословил!
Какие сети им готовил!
Но вы, блаженные мужья,
С ним оставались вы друзья:
Его ласкал супруг лукавый,
Фобласа давний ученик,
И недоверчивый старик,
И рогоносец величавый,
Всегда довольный сам собой,
Своим обедом и женой.

[¶13] > Russian: XIII. XIV.
..................
..................
..................
..................

[¶14] XII
One morn whilst yet in bed he lay,
His valet brings him letters three.
What, invitations? The same day
As many entertainments be!
A ball here, there a children’s treat,
Whither shall my rapscallion flit?
Whither shall he go first? He’ll see,
Perchance he will to all the three.
Meantime in matutinal dress
And hat surnamed a “Bolivar”
He hies unto the “Boulevard,”
To loiter there in idleness
Until the sleepless Bréguet chime
Announcing to him dinner-time.

> Russian: XV.
Бывало, он еще в постеле:
К нему записочки несут.
Что? Приглашенья? В самом деле,
Три дома на вечер зовут:
Там будет бал, там детский праздник.
Куда ж поскачет мой проказник?
С кого начнет он? Всё равно:
Везде поспеть немудрено.
Покамест в утреннем уборе,
Надев широкий боливар,
Онегин едет на бульвар
И там гуляет на просторе,
Пока недремлющий брегет
Не прозвонит ему обед.

[¶15] XIII
’Tis dark. He seats him in a sleigh,
“Drive on!” the cheerful cry goes forth,
His furs are powdered on the way
By the fine silver of the north.
He bends his course to Talon’s, where
He knows Kaverine will repair.
He enters. High the cork arose
And Comet champagne foaming flows.
Before him red roast beef is seen
And truffles, dear to youthful eyes,
Flanked by immortal Strasbourg pies,
The choicest flowers of French cuisine,
And Limburg cheese alive and old
Is seen next pine-apples of gold.

> Russian: XVI.
Уж тёмно: в санки он садится.
«Поди! поди!» — раздался крик;
Морозной пылью серебрится
Его бобровый воротник.
К Talonпомчался: он уверен,
Что там уж ждет его ***.
Вошел: и пробка в потолок,
Вина кометы брызнул ток,
Пред ним Rost-beef окровавленный,
И трюфли — роскошь юных лет,
Французской кухни лучший цвет, —
И Стразбурга пирог нетленный
Меж сыром Лимбургским живым
И ананасом золотым.

[¶16] XIV
Still thirst fresh draughts of wine compels
To cool the cutlets’ seething grease,
When the sonorous Bréguet tells
Of the commencement of the piece.
A critic of the stage malicious,
A slave of actresses capricious,
Onéguine was a citizen
Of the domains of the side-scene.
To the theatre he repairs
Where each young critic ready stands,
Capers applauds with clap of hands,
With hisses Cleopatra scares,
Moina recalls for this alone
That all may hear his voice’s tone.

> Russian: XVII.
Ещё бокалов жажда просит
Залить горячий жир котлет;
Но звон брегета им доносит,
Что новый начался балет.
Театра злой законодатель,
Непостоянный обожатель
Очаровательных актрис,
Почетный гражданин кулис,
Онегин полетел к театру,
Где каждый, критикой дыша,
Готов охлопать Entrechat,
Обшикать Федру, Клеопатру,
Моину вызвать для того,
Чтоб только слышали его.

[¶17] XV
Thou fairy-land! Where formerly
Shone pungent Satire’s dauntless king,
Von Wisine, friend of liberty,
And Kniajnine, apt at copying.
The young Simeonova too there
With Ozeroff was wont to share
Applause, the people’s donative.
There our Katènine did revive
Corneille’s majestic genius,
Sarcastic Shakhovskoi brought out
His comedies, a noisy rout,
There Didelot became glorious,
There, there, beneath the side-scene’s shade
The drama of my youth was played.

> Russian: XVIII.
Волшебный край! Там в стары годы,
Сатиры смелой властелин,
Блистал Фонвизин, друг свободы,
И переимчивый Княжнин;
Там Озеров невольны дани
Народных слез, рукоплесканий
С младой Семеновой делил;
Там наш Катенин воскресил
Корнеля гений величавой;
Там вывел колкий Шаховской
Своих комедий шумный рой;
Там и Дидло венчался славой:
Там, там, под сению кулис,
Младые дни мои неслись.

[¶18] XVI
My goddesses, where are your shades?
Do ye not hear my mournful sighs?
Are ye replaced by other maids
Who cannot conjure former joys?
Shall I your chorus hear anew,
Russia’s Terpsichore review
Again in her ethereal dance?
Or will my melancholy glance
On the dull stage find all things changed,
The disenchanted glass direct
Where I can no more recollect?—
A careless looker-on estranged
In silence shall I sit and yawn
And dream of life’s delightful dawn?

> Russian: XIX.
Мои богини! Что вы? Где вы?
Внемлите мой печальный глас:
Все те же ль вы? Другие ль девы,
Сменив, не заменили вас?
Услышу ль вновь я ваши хоры?
Узрю ли русской Терпсихоры
Душой исполненный полет?
Иль взор унылый не найдет
Знакомых лиц на сцене скучной,
И, устремив на чуждый свет
Разочарованный лорнет,
Веселья зритель равнодушной,
Безмолвно буду я зевать
И о былом воспоминать?

[¶19] XVII
The house is crammed. A thousand lamps
On pit, stalls, boxes, brightly blaze,
Impatiently the gallery stamps,
The curtain now they slowly raise.
Obedient to the magic strings,
Brilliant, ethereal, there springs
Forth from the crowd of nymphs surrounding
Istomina(*) the nimbly-bounding;
With one foot resting on its tip
Slow circling round its fellow swings
And now she skips and now she springs
Like down from Aeolus’s lip,
Now her lithe form she arches o’er
And beats with rapid foot the floor.
[Note: Istomina—A celebrated Circassian dancer of the day, with
whom the poet in his extreme youth imagined himself in love.]

> Russian: XX.
Театр уж полон; ложи блещут;
Партер и кресла, всё кипит;
В райке нетерпеливо плещут,
И, взвившись, занавес шумит.
Блистательна, полувоздушна,
Смычку волшебному послушна,
Толпою нимф окружена,
Стоит Истомина; она,
Одной ногой касаясь пола,
Другою медленно кружит,
И вдруг прыжок, и вдруг летит,
Летит, как пух от уст Эола;
То стан совьет, то разовьет,
И быстрой ножкой ножку бьет.

[¶20] XVIII
Shouts of applause! Onéguine passes
Between the stalls, along the toes;
Seated, a curious look with glasses
On unknown female forms he throws.
Free scope he yields unto his glance,
Reviews both dress and countenance,
With all dissatisfaction shows.
To male acquaintances he bows,
And finally he deigns let fall
Upon the stage his weary glance.
He yawns, averts his countenance,
Exclaiming, “We must change ’em all!
I long by ballets have been bored,
Now Didelot scarce can be endured!”

> Russian: XXI.
Всё хлопает. Онегин входит:
Идет меж кресел по ногам,
Двойной лорнет, скосясь, наводит
На ложи незнакомых дам;
Все ярусы окинул взором,
Всё видел: лицами, убором
Ужасно недоволен он;
С мужчинами со всех сторон
Раскланялся, потом на сцену
В большом рассеяньи взглянул,
Отворотился, и зевнул,
И молвил: «всех пора на смену;
Балеты долго я терпел,
Но и Дидло мне надоел».

[¶21] XIX
Snakes, satyrs, loves with many a shout
Across the stage still madly sweep,
Whilst the tired serving-men without
Wrapped in their sheepskins soundly sleep.
Still the loud stamping doth not cease,
Still they blow noses, cough, and sneeze,
Still everywhere, without, within,
The lamps illuminating shine;
The steed benumbed still pawing stands
And of the irksome harness tires,
And still the coachmen round the fires
Abuse their masters, rub their hands:
But Eugene long hath left the press
To array himself in evening dress.

> Russian: XXII.
Еще амуры, черти, змеи
На сцене скачут и шумят,
Еще усталые лакеи
На шубах у подъезда спят;
Еще не перестали топать,
Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать;
Еще снаружи и внутри
Везде блистают фонари;
Еще, прозябнув, бьются кони,
Наскуча упряжью своей,
И кучера, вокруг огней,
Бранят господ и бьют в ладони:
А уж Онегин вышел вон;
Домой одеться едет он.

[¶22] XX
Faithfully shall I now depict,
Portray the solitary den
Wherein the child of fashion strict
Dressed him, undressed, and dressed again?
All that industrial London brings
For tallow, wood and other things
Across the Baltic’s salt sea waves,
All which caprice and affluence craves,
All which in Paris eager taste,
Choosing a profitable trade,
For our amusement ever made
And ease and fashionable waste,—
Adorned the apartment of Eugene,
Philosopher just turned eighteen.

> Russian: XXIII.
Изображу ль в картине верной
Уединенный кабинет,
Где мод воспитанник примерной
Одет, раздет и вновь одет?
Всё, чем для прихоти обильной
Торгует Лондон щепетильной
И по Балтическим волнам
За лес и сало возит нам,
Всё, что в Париже вкус голодной,
Полезный промысел избрав,
Изобретает для забав,
Для роскоши, для неги модной, —
Всё украшало кабинет
Философа в осьмнадцать лет.

[¶23] XXI
China and bronze the tables weight,
Amber on pipes from Stamboul glows,
And, joy of souls effeminate,
Phials of crystal scents enclose.
Combs of all sizes, files of steel,
Scissors both straight and curved as well,
Of thirty different sorts, lo! brushes
Both for the nails and for the tushes.
Rousseau, I would remark in passing,
Could not conceive how serious Grimm
Dared calmly cleanse his nails ’fore him,
Eloquent raver all-surpassing,—
The friend of liberty and laws
In this case quite mistaken was.

> Russian: XXIV.
Янтарь на трубках Цареграда,
Фарфор и бронза на столе,
И, чувств изнеженных отрада,
Духи в граненом хрустале;
Гребенки, пилочки стальные,
Прямые ножницы, кривые,
И щетки тридцати родов —
И для ногтей, и для зубов.
Руссо (замечу мимоходом)
Не мог понять, как важный Грим
Смел чистить ногти перед ним,
Красноречивым сумасбродом:
Защитник вольности и прав
В сем случае совсем неправ.

[¶24] XXII
The most industrious man alive
May yet be studious of his nails;
What boots it with the age to strive?
Custom the despot soon prevails.
A new Kaverine Eugene mine,
Dreading the world’s remarks malign,
Was that which we are wont to call
A fop, in dress pedantical.
Three mortal hours per diem he
Would loiter by the looking-glass,
And from his dressing-room would pass
Like Venus when, capriciously,
The goddess would a masquerade
Attend in male attire arrayed.

> Russian: XXV.
Быть можно дельным человеком
И думать о красе ногтей:
К чему бесплодно спорить с веком?
Обычай деспот меж людей.
Второй ***, мой Евгений,
Боясь ревнивых осуждений,
В своей одежде был педант
И то, что мы назвали франт.
Он три часа, по крайней мере,
Пред зеркалами проводил
И из уборной выходил
Подобный ветреной Венере,
Когда, надев мужской наряд,
Богиня едет в маскарад.

[¶25] XXIII
On this artistical retreat
Having once fixed your interest,
I might to connoisseurs repeat
The style in which my hero dressed;
Though I confess I hardly dare
Describe in detail the affair,
Since words like pantaloons, vest, coat,
To Russ indigenous are not;
And also that my feeble verse—
Pardon I ask for such a sin—
With words of foreign origin
Too much I’m given to intersperse,
Though to the Academy I come
And oft its Dictionary thumb.

> Russian: XXVI.
В последнем вкусе туалетом
Заняв ваш любопытный взгляд,
Я мог бы пред ученым светом
Здесь описать его наряд;
Конечно б это было смело,
Описывать мое же дело:
Но панталоны, фрак, жилет,
Всех этих слов на русском нет,
А вижу я, винюсь пред вами,
Что уж и так мой бедный слог
Пестреть гораздо меньше б мог
Иноплеменными словами,
Хоть и заглядывал я встарь
В Академический Словарь.

[¶26] XXIV
But such is not my project now,
So let us to the ball-room haste,
Whither at headlong speed doth go
Eugene in hackney carriage placed.
Past darkened windows and long streets
Of slumbering citizens he fleets,
Till carriage lamps, a double row,
Cast a gay lustre on the snow,
Which shines with iridescent hues.
He nears a spacious mansion’s gate,
By many a lamp illuminate,
And through the lofty windows views
Profiles of lovely dames he knows
And also fashionable beaux.

> Russian: XXVII.
У нас теперь не то в предмете:
Мы лучше поспешим на бал,
Куда стремглав в ямской карете
Уж мой Онегин поскакал.
Перед померкшими домами
Вдоль сонной улицы рядами
Двойные фонари карет
Веселый изливают свет
И радуги на снег наводят;
Усеян плошками кругом,
Блестит великолепный дом;
По цельным окнам тени ходят,
Мелькают профили голов
И дам, и модных чудаков.

[¶27] XXV
Our hero stops and doth alight,
Flies past the porter to the stair,
But, ere he mounts the marble flight,
With hurried hand smooths down his hair.
He enters: in the hall a crowd,
No more the music thunders loud,
Some a mazurka occupies,
Crushing and a confusing noise;
Spurs of the Cavalier Guard clash,
The feet of graceful ladies fly,
And following them ye might espy
Full many a glance like lightning flash,
And by the fiddle’s rushing sound
The voice of jealousy is drowned.

> Russian: XXVIII.
Вот наш герой подъехал к сеням;
Швейцара мимо, он стрелой
Взлетел по мраморным ступеням,
Расправил волоса рукой,
Вошел. Полна народу зала;
Музыка уж греметь устала;
Толпа мазуркой занята;
Кругом и шум, и теснота;
Бренчат кавалергарда шпоры;
Летают ножки милых дам;
По их пленительным следам
Летают пламенные взоры,
И ревом скрыпок заглушен
Ревнивый шепот модных жен.

[¶28] XXVI
In my young days of wild delight
On balls I madly used to dote,
Fond declarations they invite
Or the delivery of a note.
So hearken, every worthy spouse,
I would your vigilance arouse,
Attentive be unto my rhymes
And due precautions take betimes.
Ye mothers also, caution use,
Upon your daughters keep an eye,
Employ your glasses constantly,
For otherwise—God only knows!
I lift a warning voice because
I long have ceased to offend the laws.

> Russian: XXIX.
Во дни веселий и желаний
Я был от балов без ума:
Верней нет места для признаний
И для вручения письма.
О вы, почтенные супруги!
Вам предложу свои услуги;
Прошу мою заметить речь:
Я вас хочу предостеречь.
Вы также, маменьки, построже
За дочерьми смотрите вслед:
Держите прямо свой лорнет!
Не то… не то избави, Боже!
Я это потому пишу,
Что уж давно я не грешу.

[¶29] XXVII
Alas! life’s hours which swiftly fly
I’ve wasted in amusements vain,
But were it not immoral I
Should dearly like a dance again.
I love its furious delight,
The crowd and merriment and light,
The ladies, their fantastic dress,
Also their feet—yet ne’ertheless
Scarcely in Russia can ye find
Three pairs of handsome female feet;
Ah! I still struggle to forget
A pair; though desolate my mind,
Their memory lingers still and seems
To agitate me in my dreams.

> Russian: XXX.
Увы, на разные забавы
Я много жизни погубил!
Но если б не страдали нравы,
Я балы б до сих пор любил.
Люблю я бешеную младость,
И тесноту, и блеск, и радость,
И дам обдуманный наряд;
Люблю их ножки: только вряд
Найдете вы в России целой
Три пары стройных женских ног.
Ах, долго я забыть не мог
Две ножки!.. Грустный, охладелой,
Я всё их помню, и во сне
Они тревожат сердце мне.

[¶30] XXVIII
When, where, and in what desert land,
Madman, wilt thou from memory raze
Those feet? Alas! on what far strand
Do ye of spring the blossoms graze?
Lapped in your Eastern luxury,
No trace ye left in passing by
Upon the dreary northern snows,
But better loved the soft repose
Of splendid carpets richly wrought.
I once forgot for your sweet cause
The thirst for fame and man’s applause,
My country and an exile’s lot;
My joy in youth was fleeting e’en
As your light footprints on the green.

> Russian: XXXI.
Когда ж, и где, в какой пустыне,
Безумец, их забудешь ты?
Ах, ножки, ножки! Где вы ныне?
Где мнете вешние цветы?
Взлелеяны в восточной неге,
На северном, печальном снеге
Вы не оставили следов:
Любили мягких вы ковров
Роскошное прикосновенье.
Давно ль для вас я забывал
И жажду славы, и похвал,
И край отцев, и заточенье?
Исчезло счастье юных лет —
Как на лугах ваш легкий след.

[¶31] XXIX
Diana’s bosom, Flora’s cheeks,
Are admirable, my dear friend,
But yet Terpsichore bespeaks
Charms more enduring in the end.
For promises her feet reveal
Of untold gain she must conceal,
Their privileged allurements fire
A hidden train of wild desire.
I love them, O my dear Elvine,
Beneath the table-cloth of white,
In winter on the fender bright,
In springtime on the meadows green,
Upon the ball-room’s glassy floor
Or by the ocean’s rocky shore.

> Russian: XXXII.
Дианы грудь, ланиты Флоры
Прелестны, милые друзья!
Однако ножка Терпсихоры
Прелестней чем-то для меня.
Она, пророчествуя взгляду
Неоцененную награду,
Влечет условною красой
Желаний своевольный рой.
Люблю ее, мой друг Эльвина,
Под длинной скатертью столов,
Весной на мураве лугов,
Зимой на чугуне камина,
На зеркальном паркете зал,
У моря на граните скал.

[¶32] XXX
Beside the stormy sea one day
I envied sore the billows tall,
Which rushed in eager dense array
Enamoured at her feet to fall.
How like the billow I desired
To kiss the feet which I admired!
No, never in the early blaze
Of fiery youth’s untutored days
So ardently did I desire
A young Armida’s lips to press,
Her cheek of rosy loveliness
Or bosom full of languid fire,—
A gust of passion never tore
My spirit with such pangs before.

> Russian: XXXIII.
Я помню море пред грозою:
Как я завидовал волнам,
Бегущим бурной чередою
С любовью лечь к ее ногам!
Как я желал тогда с волнами
Коснуться милых ног устами!
Нет, никогда средь пылких дней
Кипящей младости моей
Я не желал с таким мученьем
Лобзать уста младых Армид,
Иль розы пламенных ланит,
Иль перси, полные томленьем;
Нет, никогда порыв страстей
Так не терзал души моей!

[¶33] XXXI
Another time, so willed it Fate,
Immersed in secret thought I stand
And grasp a stirrup fortunate—
Her foot was in my other hand.
Again imagination blazed,
The contact of the foot I raised
Rekindled in my withered heart
The fires of passion and its smart—
Away! and cease to ring their praise
For ever with thy tattling lyre,
The proud ones are not worth the fire
Of passion they so often raise.
The words and looks of charmers sweet
Are oft deceptive—like their feet.

> Russian: XXXIV.
Мне памятно другое время:
В заветных иногда мечтах
Держу я счастливое стремя
И ножку чувствую в руках;
Опять кипит воображенье,
Опять ее прикосновенье
Зажгло в увядшем сердце кровь,
Опять тоска, опять любовь…
Но полно прославлять надменных
Болтливой лирою своей:
Они не стоят ни страстей,
Ни песен, ими вдохновенных:
Слова и взор волшебниц сих
Обманчивы, как ножки их.

[¶34] XXXII
Where is Onéguine? Half asleep,
Straight from the ball to bed he goes,
Whilst Petersburg from slumber deep
The drum already doth arouse.
The shopman and the pedlar rise
And to the Bourse the cabman plies;
The Okhtenka with pitcher speeds,
Crunching the morning snow she treads;
Morning awakes with joyous sound;
The shutters open; to the skies
In column blue the smoke doth rise;
The German baker looks around
His shop, a night-cap on his head,
And pauses oft to serve out bread.

> Russian: XXXV.
Что ж мой Онегин? Полусонный
В постелю с бала едет он:
А Петербург неугомонный
Уж барабаном пробужден.
Встает купец, идет разносчик,
На биржу тянется извозчик,
С кувшином охтенка спешит,
Под ней снег утренний хрустит.
Проснулся утра шум приятный,
Открыты ставни, трубный дым
Столбом восходит голубым,
И хлебник, немец аккуратный,
В бумажном колпаке, не раз
Уж отворял свой васисдас.

[¶35] XXXIII
But turning morning into night,
Tired by the ball’s incessant noise,
The votary of vain delight
Sleep in the shadowy couch enjoys,
Late in the afternoon to rise,
When the same life before him lies
Till morn—life uniform but gay,
To-morrow just like yesterday.
But was our friend Eugene content,
Free, in the blossom of his spring,
Amidst successes flattering
And pleasure’s daily blandishment,
Or vainly ’mid luxurious fare
Was he in health and void of care?—

> Russian: XXXVI.
Но, шумом бала утомленной
И утро в полночь обратя,
Спокойно спит в тени блаженной
Забав и роскоши дитя.
Проснется за полдень, и снова
До утра жизнь его готова,
Однообразна и пестра,
И завтра то же, что вчера.
Но был ли счастлив мой Евгений,
Свободный, в цвете лучших лет,
Среди блистательных побед,
Среди вседневных наслаждений?
Вотще ли был он средь пиров
Неосторожен и здоров?

[¶36] XXXIV
Even so! His passions soon abated,
Hateful the hollow world became,
Nor long his mind was agitated
By love’s inevitable flame.
For treachery had done its worst;
Friendship and friends he likewise curst,
Because he could not gourmandise
Daily beefsteaks and Strasbourg pies
And irrigate them with champagne;
Nor slander viciously could spread
Whene’er he had an aching head;
And, though a plucky scatterbrain,
He finally lost all delight
In bullets, sabres, and in fight.

> Russian: XXXVII.
Нет: рано чувства в нем остыли;
Ему наскучил света шум;
Красавицы не долго были
Предмет его привычных дум:
Измены утомить успели;
Друзья и дружба надоели,
Затем, что не всегда же мог
Beef-steaks и стразбургский пирог
Шампанской обливать бутылкой
И сыпать острые слова,
Когда болела голова;
И хоть он был повеса пылкой,
Но разлюбил он наконец
И брань, и саблю, и свинец.

[¶37] XXXV
His malady, whose cause I ween
It now to investigate is time,
Was nothing but the British spleen
Transported to our Russian clime.
It gradually possessed his mind;
Though, God be praised! he ne’er designed
To slay himself with blade or ball,
Indifferent he became to all,
And like Childe Harold gloomily
He to the festival repairs,
Nor boston nor the world’s affairs
Nor tender glance nor amorous sigh
Impressed him in the least degree,—
Callous to all he seemed to be.

> Russian: XXXVIII.
Недуг, которого причину
Давно бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину,
Короче: русская хандра
Им овладела понемногу;
Он застрелиться, слава Богу,
Попробовать не захотел,
Но к жизни вовсе охладел.
Как Child-Harold, угрюмый, томный
В гостиных появлялся он;
Ни сплетни света, ни бостон,
Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,
Ничто не трогало его,
Не замечал он ничего.

[¶38] > Russian: XXXIX. XL. XLI.
..................
..................
..................

[¶39] XXXVI
Ye miracles of courtly grace,
He left _you_ first, and I must own
The manners of the highest class
Have latterly vexatious grown;
And though perchance a lady may
Discourse of Bentham or of Say,
Yet as a rule their talk I call
Harmless, but quite nonsensical.
Then they’re so innocent of vice,
So full of piety, correct,
So prudent, and so circumspect
Stately, devoid of prejudice,
So inaccessible to men,
Their looks alone produce the spleen.

> Russian: XLII.
Причудницы большого света!
Всех прежде вас оставил он.
И правда то, что в наши лета
Довольно скучен высший тон.
Хоть, может быть, иная дама
Толкует Сея и Бентама;
Но вообще их разговор
Несносный, хоть невинный вздор.
К тому ж они так непорочны,
Так величавы, так умны,
Так благочестия полны,
Так осмотрительны, так точны,
Так неприступны для мужчин,
Что вид их уж рождает сплин.

[¶40] XXXVII
And you, my youthful damsels fair,
Whom latterly one often meets
Urging your droshkies swift as air
Along Saint Petersburg’s paved streets,
From you too Eugene took to flight,
Abandoning insane delight,
And isolated from all men,
Yawning betook him to a pen.
He thought to write, but labour long
Inspired him with disgust and so
Nought from his pen did ever flow,
And thus he never fell among
That vicious set whom I don’t blame—
Because a member I became.

> Russian: XLIII.
И вы, красотки молодые,
Которых позднею порой
Уносят дрожки удалые
По петербургской мостовой,
И вас покинул мой Евгений.
Отступник бурных наслаждений,
Онегин дома заперся,
Зевая, за перо взялся,
Хотел писать — но труд упорный
Ему был тошен; ничего
Не вышло из пера его,
И не попал он в цех задорный
Людей, о коих не сужу,
Затем, что к ним принадлежу.

[¶41] XXXVIII
Once more to idleness consigned,
He felt the laudable desire
From mere vacuity of mind
The wit of others to acquire.
A case of books he doth obtain—
He reads at random, reads in vain.
This nonsense, that dishonest seems,
This wicked, that absurd he deems,
All are constrained and fetters bear,
Antiquity no pleasure gave,
The moderns of the ancients rave—
Books he abandoned like the fair,
His book-shelf instantly doth drape
With taffety instead of crape.

> Russian: XLIV.
И снова преданный безделью,
Томясь душевной пустотой,
Уселся он с похвальной целью
Себе присвоить ум чужой;
Отрядом книг уставил полку,
Читал, читал, а всё без толку:
Там скука, там обман и бред;
В том совести, в том смысла нет;
На всех различные вериги;
И устарела старина,
И старым бредит новизна.
Как женщин, он оставил книги,
И полку, с пыльной их семьей,
Задернул траурной тафтой.

[¶42] XXXIX
Having abjured the haunts of men,
Like him renouncing vanity,
His friendship I acquired just then;
His character attracted me.
An innate love of meditation,
Original imagination,
And cool sagacious mind he had:
I was incensed and he was sad.
Both were of passion satiate
And both of dull existence tired,
Extinct the flame which once had fired;
Both were expectant of the hate
With which blind Fortune oft betrays
The very morning of our days.

> Russian: XLV.
Условий света свергнув бремя,
Как он, отстав от суеты,
С ним подружился я в то время.
Мне нравились его черты,
Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлажденный ум.
Я был озлоблен, он угрюм;
Страстей игру мы знали оба:
Томила жизнь обоих нас;
В обоих сердца жар погас;
Обоих ожидала злоба
Слепой Фортуны и людей
На самом утре наших дней.

[¶43] XL
He who hath lived and living, thinks,
Must e’en despise his kind at last;
He who hath suffered ofttimes shrinks
From shades of the relentless past.
No fond illusions live to soothe,
But memory like a serpent’s tooth
With late repentance gnaws and stings.
All this in many cases brings
A charm with it in conversation.
Onéguine’s speeches I abhorred
At first, but soon became inured
To the sarcastic observation,
To witticisms and taunts half-vicious
And gloomy epigrams malicious.

> Russian: XLVI.
Кто жил и мыслил, тот не может
В душе не презирать людей;
Кто чувствовал, того тревожит
Призрак невозвратимых дней:
Тому уж нет очарований.
Того змия воспоминаний,
Того раскаянье грызет.
Всё это часто придает
Большую прелесть разговору.
Сперва Онегина язык
Меня смущал; но я привык
К его язвительному спору,
И к шутке, с желчью пополам,
И злости мрачных эпиграмм.

[¶44] XLI
How oft, when on a summer night
Transparent o’er the Neva beamed
The firmament in mellow light,
And when the watery mirror gleamed
No more with pale Diana’s rays,
We called to mind our youthful days—
The days of love and of romance!
Then would we muse as in a trance,
Impressionable for an hour,
And breathe the balmy breath of night;
And like the prisoner’s our delight
Who for the greenwood quits his tower,
As on the rapid wings of thought
The early days of life we sought.

> Russian: XLVII.
Как часто летнею порою,
Когда прозрачно и светло
Ночное небо над Невою,
И вод веселое стекло
Не отражает лик Дианы,
Воспомня прежних лет романы,
Воспомня прежнюю любовь,
Чувствительны, беспечны вновь,
Дыханьем ночи благосклонной
Безмолвно упивались мы!
Как в лес зеленый из тюрьмы
Перенесен колодник сонной,
Так уносились мы мечтой
К началу жизни молодой.

[¶45] XLII
Absorbed in melancholy mood
And o’er the granite coping bent,
Onéguine meditative stood,
E’en as the poet says he leant.
’Tis silent all! Alone the cries
Of the night sentinels arise
And from the Millionaya afar
The sudden rattling of a car.
Lo! on the sleeping river borne,
A boat with splashing oar floats by,
And now we hear delightedly
A jolly song and distant horn;
But sweeter in a midnight dream
Torquato Tasso’s strains I deem.

> Russian: XLVIII.
А. С. Пушкин. Автопортрет с Онегиным на набережной Невы
(1824 год)С душою, полной сожалений,
И опершися на гранит,
Стоял задумчиво Евгений,
Как описал себя Пиит.
Всё было тихо; лишь ночные
Перекликались часовые;
Да дрожек отдаленный стук
С Мильонной раздавался вдруг;
Лишь лодка, веслами махая,
Плыла по дремлющей реке:
И нас пленяли вдалеке
Рожок и песня удалая.
Но слаще, средь ночных забав,
Напев Торкватовых октав!

[¶46] XLIII
Ye billows of blue Hadria’s sea,
O Brenta, once more we shall meet
And, inspiration firing me,
Your magic voices I shall greet,
Whose tones Apollo’s sons inspire,
And after Albion’s proud lyre
Possess my love and sympathy.
The nights of golden Italy
I’ll pass beneath the firmament,
Hid in the gondola’s dark shade,
Alone with my Venetian maid,
Now talkative, now reticent;
From her my lips shall learn the tongue
Of love which whilom Petrarch sung.

> Russian: XLIX.
Адриатические волны,
О, Брента! нет, увижу вас,
И, вдохновенья снова полный,
Услышу ваш волшебный глас!
Он свят для внуков Аполлона;
По гордой лире Альбиона
Он мне знаком, он мне родной.
Ночей Италии златой
Я негой наслажусь на воле,
С венециянкою младой,
То говорливой, то немой,
Плывя в таинственной гондоле, —
С ней обретут уста мои
Язык Петрарки и любви.

[¶47] XLIV
When will my hour of freedom come!
Time, I invoke thee! favouring gales
Awaiting on the shore I roam
And beckon to the passing sails.
Upon the highway of the sea
When shall I wing my passage free
On waves by tempests curdled o’er!
’Tis time to quit this weary shore
So uncongenial to my mind,
To dream upon the sunny strand
Of Africa, ancestral land,
Of dreary Russia left behind,
Wherein I felt love’s fatal dart,
Wherein I buried left my heart.

> Russian: L.
Придет ли час моей свободы?
Пора, пора! — взываю к ней;
Брожу над морем, жду погоды,
Маню ветрила кораблей.
Под ризой бурь, с волнами споря,
По вольному распутью моря
Когда ж начну я вольный бег?
Пора покинуть скучный брег
Мне неприязненной стихии,
И средь полуденных зыбей,
Под небом Африки моей,
Вздыхать о сумрачной России,
Где я страдал, где я любил,
Где сердце я похоронил.

[¶48] XLV
Eugene designed with me to start
And visit many a foreign clime,
But Fortune cast our lots apart
For a protracted space of time.
Just at that time his father died,
And soon Onéguine’s door beside
Of creditors a hungry rout
Their claims and explanations shout.
But Eugene, hating litigation
And with his lot in life content,
To a surrender gave consent,
Seeing in this no deprivation,
Or counting on his uncle’s death
And what the old man might bequeath.

> Russian: LI.
Онегин был готов со мною
Увидеть чуждые страны;
Но скоро были мы судьбою
На долгий срок разведены.
Отец его тогда скончался.
Перед Онегиным собрался
Заимодавцев жадный полк.
У каждого свой ум и толк:
Евгений, тяжбы ненавидя,
Довольный жребием своим,
Наследство предоставил им,
Большой потери в том не видя
Иль предузнав издалека
Кончину дяди старика.

[¶49] XLVI
And in reality one day
The steward sent a note to tell
How sick to death his uncle lay
And wished to say to him farewell.
Having this mournful document
Perused, Eugene in postchaise went
And hastened to his uncle’s side,
But in his heart dissatisfied,
Having for money’s sake alone
Sorrow to counterfeit and wail—
Thus we began our little tale—
But, to his uncle’s mansion flown,
He found him on the table laid,
A due which must to earth be paid.

> Russian: LII.
Вдруг получил он в самом деле
От управителя доклад,
Что дядя при смерти в постеле
И с ним проститься был бы рад.
Прочтя печальное посланье,
Евгений тотчас на свиданье
Стремглав по почте поскакал
И уж заранее зевал,
Приготовляясь, денег ради,
На вздохи, скуку и обман
(И тем я начал мой роман);
Но, прилетев в деревню дяди,
Его нашел уж на столе,
Как дань, готовую земле.

[¶50] XLVII
The courtyard full of serfs he sees,
And from the country all around
Had come both friends and enemies—
Funeral amateurs abound!
The body they consigned to rest,
And then made merry pope and guest,
With serious air then went away
As men who much had done that day.
Lo! my Onéguine rural lord!
Of mines and meadows, woods and lakes,
He now a full possession takes,
He who economy abhorred,
Delighted much his former ways
To vary for a few brief days.

> Russian: LIII.
Нашел он полон двор услуги;
К покойному со всех сторон
Съезжались недруги и други,
Охотники до похорон.
Покойника похоронили.
Попы и гости ели, пили,
И после важно разошлись,
Как будто делом занялись.
Вот наш Онегин сельский житель,
Заводов, вод, лесов, земель
Хозяин полный, а досель
Порядка враг и расточитель,
И очень рад, что прежний путь
Переменил на что-нибудь.

[¶51] XLVIII
For two whole days it seemed a change
To wander through the meadows still,
The cool dark oaken grove to range,
To listen to the rippling rill.
But on the third of grove and mead
He took no more the slightest heed;
They made him feel inclined to doze;
And the conviction soon arose,
Ennui can in the country dwell
Though without palaces and streets,
Cards, balls, routs, poetry or fêtes;
On him spleen mounted sentinel
And like his shadow dogged his life,
Or better,—like a faithful wife.

> Russian: LIV.
Два дня ему казались новы
Уединенные поля,
Прохлада сумрачной дубровы,
Журчанье тихого ручья;
На третий роща, холм и поле
Его не занимали боле,
Потом уж наводили сон;
Потом увидел ясно он,
Что и в деревне скука та же,
Хоть нет ни улиц, ни дворцов,
Ни карт, ни балов, ни стихов.
Хандра ждала его на страже
И бегала за ним она,
Как тень иль верная жена.

[¶52] XLIX
I was for calm existence made,
For rural solitude and dreams,
My lyre sings sweeter in the shade
And more imagination teems.
On innocent delights I dote,
Upon my lake I love to float,
For law I _far niente_ take
And every morning I awake
The child of sloth and liberty.
I slumber much, a little read,
Of fleeting glory take no heed.
In former years thus did not I
In idleness and tranquil joy
The happiest days of life employ?

> Russian: LV.
Я был рожден для жизни мирной,
Для деревенской тишины:
В глуши звучнее голос лирной,
Живее творческие сны.
Досугам посвятясь невинным,
Брожу над озером пустынным,
И far nienteмой закон.
Я каждым утром пробужден
Для сладкой неги и свободы:
Читаю мало, много сплю,
Летучей славы не ловлю.
Не так ли я в былые годы
Провел в бездействии, в тени
Мои счастливейшие дни?

[¶53] L
Love, flowers, the country, idleness
And fields my joys have ever been;
I like the difference to express
Between myself and my Eugene,
Lest the malicious reader or
Some one or other editor
Of keen sarcastic intellect
Herein my portrait should detect,
And impiously should declare,
To sketch myself that I have tried
Like Byron, bard of scorn and pride,
As if impossible it were
To write of any other elf
Than one’s own fascinating self.

> Russian: LVI.
Цветы, любовь, деревня, праздность,
Поля! я предан вам душой.
Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной,
Чтобы насмешливый читатель
Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы,
Сличая здесь мои черты,
Не повторял потом безбожно,
Что намарал я свой портрет,
Как Байрон, гордости поэт, —
Как будто нам уж невозможно
Писать поэмы о другом,
Как только о себе самом?

[¶54] LI
Here I remark all poets are
Love to idealize inclined;
I have dreamed many a vision fair
And the recesses of my mind
Retained the image, though short-lived,
Which afterwards the muse revived.
Thus carelessly I once portrayed
Mine own ideal, the mountain maid,
The captives of the Salguir’s shore.
But now a question in this wise
Oft upon friendly lips doth rise:
Whom doth thy plaintive Muse adore?
To whom amongst the jealous throng
Of maids dost thou inscribe thy song?

> Russian: LVII.
Замечу кстати: все поэты —
Любви мечтательной друзья.
Бывало, милые предметы
Мне снились, и душа моя
Их образ тайный сохранила;
Их после Муза оживила:
Так я, беспечен, воспевал
И деву гор, мой идеал,
И пленниц берегов Салгира.
Теперь от вас, мои друзья,
Вопрос нередко слышу я:
«О ком твоя вздыхает лира?
Кому, в толпе ревнивых дев,
Ты посвятил ее напев?

[¶55] LII
Whose glance reflecting inspiration
With tenderness hath recognized
Thy meditative incantation—
Whom hath thy strain immortalized?
None, be my witness Heaven above!
The malady of hopeless love
I have endured without respite.
Happy who thereto can unite
Poetic transport. They impart
A double force unto their song
Who following Petrarch move along
And ease the tortures of the heart—
Perchance they laurels also cull—
But I, in love, was mute and dull.

> Russian: LVIII.
Чей взор, волнуя вдохновенье,
Умильной лаской наградил
Твое задумчивое пенье?
Кого твой стих боготворил?» —
И, други, никого, ей-богу!
Любви безумную тревогу
Я безотрадно испытал.
Блажен, кто с нею сочетал
Горячку рифм: он тем удвоил
Поэзии священный бред,
Петрарке шествуя вослед,
А муки сердца успокоил,
Поймал и славу между тем;
Но я, любя, был глуп и нем.

[¶56] LIII
The Muse appeared, when love passed by
And my dark soul to light was brought;
Free, I renewed the idolatry
Of harmony enshrining thought.
I write, and anguish flies away,
Nor doth my absent pen portray
Around my stanzas incomplete
Young ladies’ faces and their feet.
Extinguished ashes do not blaze—
I mourn, but tears I cannot shed—
Soon, of the tempest which hath fled
Time will the ravages efface—
When that time comes, a poem I’ll strive
To write in cantos twenty-five.

> Russian: LIX.
Прошла любовь, явилась Муза,
И прояснился темный ум.
Свободен, вновь ищу союза
Волшебных звуков, чувств и дум;
Пишу, и сердце не тоскует;
Перо, забывшись, не рисует,
Близ неоконченных стихов,
Ни женских ножек, ни голов;
Погасший пепел уж не вспыхнет,
Я всё грущу; но слез уж нет,
И скоро, скоро бури след
В душе моей совсем утихнет:
Тогда-то я начну писать
Поэму, песен в двадцать пять.

[¶57] LIV
I’ve thought well o’er the general plan,
The hero’s name too in advance,
Meantime I’ll finish whilst I can
Canto the First of this romance.
I’ve scanned it with a jealous eye,
Discovered much absurdity,
But will not modify a tittle—
I owe the censorship a little.
For journalistic deglutition
I yield the fruit of work severe.
Go, on the Neva’s bank appear,
My very latest composition!
Enjoy the meed which Fame bestows—
Misunderstanding, words and blows.

> Russian: LX.
Я думал уж о форме плана,
И как героя назову.
Покамест моего романа
Я кончил первую главу;
Пересмотрел всё это строго:
Противоречий очень много,
Но их исправить не хочу.
Ценсуре долг свой заплачу,
И журналистам на съеденье
Плоды трудов моих отдам:
Иди же к невским берегам,
Новорожденное творенье!
И заслужи мне славы дань —
Кривые толки, шум и брань.