---
title: "Eugene Onegin · Евгений Онегин"
author: "Alexander Pushkin"
translator: "Henry Spalding"
title_ru: "Евгений Онегин"
author_ru: "Александр Пушкин"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 4 of 11
url: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/4/
cite: "Alexander Pushkin, tr. Henry Spalding, Eugene Onegin · Евгений Онегин, section 4. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/4/"
---

# Eugene Onegin · Евгений Онегин

*Alexander Pushkin, tr. Henry Spalding*

Russian: Евгений Онегин, Александр Пушкин

A bored Petersburg dandy, a provincial girl who writes him a letter, a duel with a friend: Pushkin’s novel in verse, stanza beside stanza.

## 4. Chapter Three · Глава третья

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/4/#p-N

[¶0] The Country Damsel
‘Elle était fille, elle était amoureuse’—Malfilatre

> Russian: Elle était fille, elle était amoureuse.
Malfilâtre

[¶1] I
“Whither away? Deuce take the bard!”—
“Good-bye, Onéguine, I must go.”—
“I won’t detain you; but ’tis hard
To guess how you the eve pull through.”—
“At Làrina’s.”—“Hem, that is queer!
Pray is it not a tough affair
Thus to assassinate the eve?”—
“Not at all.”—“That I can’t conceive!
’Tis something of this sort I deem.
In the first place, say, am I right?
A Russian household simple quite,
Who welcome guests with zeal extreme,
Preserves and an eternal prattle
About the rain and flax and cattle.”—

> Russian: I.
«Куда? Уж эти мне поэты!»
— Прощай, Онегин, мне пора.
«Я не держу тебя; но где ты
Свои проводишь вечера?»
— У Лариных. — «Вот это чудно.
Помилуй! и тебе не трудно
Там каждый вечер убивать?»
— Ни мало. — «Не могу понять.
Отселе вижу, что такое:
Во-первых (слушай, прав ли я?),
Простая, русская семья,
К гостям усердие большое,
Варенье, вечный разговор
Про дождь, про лён, про скотный двор…».

[¶2] II
“No misery I see in that”—
“Boredom, my friend, behold the ill—”
“Your fashionable world I hate,
Domestic life attracts me still,
Where—”—“What! another eclogue spin?
For God’s sake, Lenski, don’t begin!
What! really going? ’Tis too bad!
But Lenski, I should be so glad
Would you to me this Phyllis show,
Fair source of every fine idea,
Verses and tears et cetera.
Present me.”—“You are joking.”—“No.”—
“Delighted.”—“When?”—“This very night.
They will receive us with delight.”

> Russian: II.
— Я тут еще беды не вижу.
«Да, скука, вот беда, мой друг».
— Я модный свет ваш ненавижу;
Милее мне домашний круг,
Где я могу… — «Опять эклога!
Да полно, милый, ради бога.
Ну что ж? ты едешь: очень жаль.
Ах, слушай, Ленской; да нельзя ль
Увидеть мне Филлиду эту,
Предмет и мыслей, и пера,
И слез, и рифм et cetera?..
Представь меня». — Ты шутишь. — «Нету».
— Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас.
Они с охотой примут нас.

[¶3] III
Whilst homeward by the nearest route
Our heroes at full gallop sped,
Can we not stealthily make out
What they in conversation said?—
“How now, Onéguine, yawning still?”—
“’Tis habit, Lenski.”—“Is your ill
More troublesome than usual?”—“No!
How dark the night is getting though!
Hallo, Andriushka, onward race!
The drive becomes monotonous—
Well! Làrina appears to us
An ancient lady full of grace.—
That bilberry wine, I’m sore afraid,
The deuce with my inside has played.”

> Russian: III.
Поедем. —
Поедем.Поскакали други,
Явились; им расточены
Порой тяжелые услуги
Гостеприимной старины.
Обряд известный угощенья:
Несут на блюдечках варенья,
На столик ставят вощаной
Кувшин с брусничною водой,
(В деревне день есть цепь обеда.
Поджавши руки, у дверей
Сбежались девушки скорей
Взглянуть на нового соседа,
И на дворе толпа людей
Критиковала их коней.)

IV.
Они дорогой самой краткой
Домой летят во весь опор.
Теперь послушаем украдкой
Героев наших разговор:
— Ну что ж, Онегин? ты зеваешь. —
— «Привычка, Ленской». — Но скучаешь
Ты как-то больше. — «Нет, равно.
Однако в поле уж темно;
Скорей! пошел, пошел, Андрюшка!
Какие глупые места!
А кстати: Ларина проста,
Но очень милая старушка,
Боюсь: брусничная вода
Мне не наделала б вреда.

[¶4] IV
“Say, of the two which was Tattiana?”
“She who with melancholy face
And silent as the maid Svetlana
Hard by the window took her place.”—
“The younger, you’re in love with her!”
“Well!”—“I the elder should prefer,
Were I like you a bard by trade—
In Olga’s face no life’s displayed.
’Tis a Madonna of Vandyk,
An oval countenance and pink,
Yon silly moon upon the brink
Of the horizon she is like!”—
Vladimir something curtly said
Nor further comment that night made.

> Russian: V.
Скажи: которая Татьяна?»
— Да та, которая грустна
И молчалива, как Светлана,
Вошла и села у окна. —
«Неужто ты влюблен в меньшую?»
— А что? — «Я выбрал бы другую,
Когда б я был, как ты, поэт.
В чертах у Ольги жизни нет.
Точь-в-точь в Вандиковой Мадоне:
Кругла, красна лицом она,
Как эта глупая луна
На этом глупом небосклоне».
Владимир сухо отвечал
И после во весь путь молчал.

[¶5] V
Meantime Onéguine’s apparition
At Làrina’s abode produced
Quite a sensation; the position
To all good neighbours’ sport conduced.
Endless conjectures all propound
And secretly their views expound.
What jokes and guesses now abound,
A beau is for Tattiana found!
In fact, some people were assured
The wedding-day had been arranged,
But the date subsequently changed
Till proper rings could be procured.
On Lenski’s matrimonial fate
They long ago had held debate.

> Russian: VI.
Меж тем Онегина явленье
У Лариных произвело
На всех большое впечатленье
И всех соседей развлекло.
Пошла догадка за догадкой.
Все стали толковать украдкой,
Шутить, судить не без греха,
Татьяне прочить жениха;
Иные даже утверждали,
Что свадьба слажена совсем,
Но остановлена затем,
Что модных колец не достали.
O свадьбе Ленского давно
У них уж было решено.

[¶6] VI
Of course Tattiana was annoyed
By such allusions scandalous,
Yet was her inmost soul o’erjoyed
With satisfaction marvellous,
As in her heart the thought sank home,
I am in love, my hour hath come!
Thus in the earth the seed expands
Obedient to warm Spring’s commands.
Long time her young imagination
By indolence and languor fired
The fated nutriment desired;
And long internal agitation
Had filled her youthful breast with gloom,
She waited for—I don’t know whom!

> Russian: VII.
Татьяна слушала с досадой
Такие сплетни; но тайком
С неизъяснимою отрадой
Невольно думала о том;
И в сердце дума заронилась;
Пора пришла, она влюбилась.
Так в землю падшее зерно
Весны огнем оживлено.
Давно ее воображенье,
Сгорая негой и тоской,
Алкало пищи роковой;
Давно сердечное томленье
Теснило ей младую грудь;
Душа ждала… кого-нибудь,

[¶7] VII
The fatal hour had come at last—
She oped her eyes and cried: ’tis he!
Alas! for now before her passed
The same warm vision constantly;
Now all things round about repeat
Ceaselessly to the maiden sweet
His name: the tenderness of home
Tiresome unto her hath become
And the kind-hearted servitors:
Immersed in melancholy thought,
She hears of conversation nought
And hated casual visitors,
Their coming which no man expects,
And stay whose length none recollects.

> Russian: VIII.
И дождалась… Открылись очи;
Она сказала: это он!
Увы! теперь и дни и ночи,
И жаркий одинокий сон,
Всё полно им; всё деве милой
Без умолку волшебной силой
Твердит о нем. Докучны ей
И звуки ласковых речей,
И взор заботливой прислуги.
В уныние погружена,
Гостей не слушает она
И проклинает их досуги,
Их неожиданный приезд
И продолжительный присест.

[¶8] VIII
Now with what eager interest
She the delicious novel reads,
With what avidity and zest
She drinks in those seductive deeds!
All the creations which below
From happy inspiration flow,
The swain of Julia Wolmar,
Malek Adel and De Linar,
Werther, rebellious martyr bold,
And that unrivalled paragon,
The sleep-compelling Grandison,
Our tender dreamer had enrolled
A single being: ’twas in fine
No other than Onéguine mine.

> Russian: IX.
Теперь с каким она вниманьем
Читает сладостный роман,
С каким живым очарованьем
Пьет обольстительный обман!
Счастливой силою мечтанья
Одушевленные созданья,
Любовник Юлии Вольмар,
Малек-Адель и де Линар,
И Вертер, мученик мятежный,
И бесподобный Грандисон,
Который нам наводит сон, —
Все для мечтательницы нежной
В единый образ облеклись,
В одном Онегине слились.

[¶9] IX
Dreaming herself the heroine
Of the romances she preferred,
Clarissa, Julia, Delphine,—
Tattiana through the forest erred,
And the bad book accompanies.
Upon those pages she descries
Her passion’s faithful counterpart,
Fruit of the yearnings of the heart.
She heaves a sigh and deep intent
On raptures, sorrows not her own,
She murmurs in an undertone
A letter for her hero meant:
That hero, though his merit shone,
Was certainly no Grandison.

X
Alas! my friends, the years flit by
And after them at headlong pace
The evanescent fashions fly
In motley and amusing chase.
The world is ever altering!
Farthingales, patches, were the thing,
And courtier, fop, and usurer
Would once in powdered wig appear;
Time was, the poet’s tender quill
In hopes of everlasting fame
A finished madrigal would frame
Or couplets more ingenious still;
Time was, a valiant general might
Serve who could neither read nor write.

> Russian: X.
Воображаясь героиней
Своих возлюбленных творцов,
Кларисой, Юлией, Дельфиной,
Татьяна в тишине лесов
Одна с опасной книгой бродит,
Она в ней ищет и находит
Свой тайный жар, свои мечты,
Плоды сердечной полноты,
Вздыхает и, себе присвоя
Чужой восторг, чужую грусть,
В забвенье шепчет наизусть
Письмо для милого героя…
Но наш герой, кто б ни был он,
Уж верно был не Грандисон.

[¶10] XI
Time was, in style magniloquent
Authors replete with sacred fire
Their heroes used to represent
All that perfection could desire;
Ever by adverse fate oppressed,
Their idols they were wont to invest
With intellect, a taste refined,
And handsome countenance combined,
A heart wherein pure passion burnt;
The excited hero in a trice
Was ready for self-sacrifice,
And in the final tome we learnt,
Vice had due punishment awarded,
Virtue was with a bride rewarded.

> Russian: XI.
Свой слог на важный лад настроя,
Бывало, пламенный творец
Являл нам своего героя
Как совершенства образец.
Он одарял предмет любимый,
Всегда неправедно гонимый,
Душой чувствительной, умом
И привлекательным лицом.
Питая жар чистейшей страсти,
Всегда восторженный герой
Готов был жертвовать собой,
И при конце последней части
Всегда наказан был порок,
Добру достойный был венок.

[¶11] XII
But now our minds are mystified
And Virtue acts as a narcotic,
Vice in romance is glorified
And triumphs in career erotic.
The monsters of the British Muse
Deprive our schoolgirls of repose,
The idols of their adoration
A Vampire fond of meditation,
Or Melmoth, gloomy wanderer he,
The Eternal Jew or the Corsair
Or the mysterious Sbogar.
Byron’s capricious phantasy
Could in romantic mantle drape
E’en hopeless egoism’s dark shape.

> Russian: XII.
А нынче все умы в тумане,
Мораль на нас наводит сон,
Порок любезен — и в романе,
И там уж торжествует он.
Британской музы небылицы
Тревожат сон отроковицы,
И стал теперь ее кумир
Или задумчивый Вампир,
Или Мельмот, бродяга мрачный,
Иль Вечный Жид, или Корсар,
Или таинственный Сбогар.
Лорд Байрон прихотью удачной
Облек в унылый романтизм
И безнадежный эгоизм.

[¶12] XIII
My friends, what means this odd digression?
May be that I by heaven’s decrees
Shall abdicate the bard’s profession,
And shall adopt some new caprice.
Thus having braved Apollo’s rage
With humble prose I’ll fill my page
And a romance in ancient style
Shall my declining years beguile;
Nor shall my pen paint terribly
The torment born of crime unseen,
But shall depict the touching scene
Of Russian domesticity;
I will descant on love’s sweet dream,
The olden time shall be my theme.

> Russian: XIII.
Друзья мои, что ж толку в этом?
Быть может, волею небес,
Я перестану быть поэтом,
В меня вселится новый бес,
И, Фебовы презрев угрозы,
Унижусь до смиренной прозы;
Тогда роман на старый лад
Займет веселый мой закат.
Не муки тайные злодейства
Я грозно в нем изображу,
Но просто вам перескажу
Преданья русского семейства,
Любви пленительные сны
Да нравы нашей старины.

[¶13] XIV
Old people’s simple conversations
My unpretending page shall fill,
Their offspring’s innocent flirtations
By the old lime-tree or the rill,
Their Jealousy and separation
And tears of reconciliation:
Fresh cause of quarrel then I’ll find,
But finally in wedlock bind.
The passionate speeches I’ll repeat,
Accents of rapture or despair
I uttered to my lady fair
Long ago, prostrate at her feet.
Then they came easily enow,
My tongue is somewhat rusty now.

> Russian: XIV.
Перескажу простые речи
Отца иль дяди старика,
Детей условленные встречи
У старых лип, у ручейка;
Несчастной ревности мученья,
Разлуку, слезы примиренья,
Поссорю вновь, и наконец
Я поведу их под венец…
Я вспомню речи неги страстной,
Слова тоскующей любви,
Которые в минувши дни
У ног любовницы прекрасной
Мне приходили на язык,
От коих я теперь отвык.

[¶14] XV
Tattiana! sweet Tattiana, see!
What bitter tears with thee I shed!
Thou hast resigned thy destiny
Unto a ruthless tyrant dread.
Thou’lt suffer, dearest, but before,
Hope with her fascinating power
To dire contentment shall give birth
And thou shalt taste the joys of earth.
Thou’lt quaff love’s sweet envenomed stream,
Fantastic images shall swarm
In thy imagination warm,
Of happy meetings thou shalt dream,
And wheresoe’er thy footsteps err,
Confront thy fated torturer!

> Russian: XV.
Татьяна, милая Татьяна!
С тобой теперь я слезы лью;
Ты в руки модного тирана
Уж отдала судьбу свою.
Погибнешь, милая; но прежде
Ты в ослепительной надежде
Блаженство темное зовешь,
Ты негу жизни узнаешь,
Ты пьешь волшебный яд желаний,
Тебя преследуют мечты:
Везде воображаешь ты
Приюты счастливых свиданий;
Везде, везде перед тобой
Твой искуситель роковой.

[¶15] XVI
Love’s pangs Tattiana agonize.
She seeks the garden in her need—
Sudden she stops, casts down her eyes
And cares not farther to proceed;
Her bosom heaves whilst crimson hues
With sudden flush her cheeks suffuse,
Barely to draw her breath she seems,
Her eye with fire unwonted gleams.
And now ’tis night, the guardian moon
Sails her allotted course on high,
And from the misty woodland nigh
The nightingale trills forth her tune;
Restless Tattiana sleepless lay
And thus unto her nurse did say:

> Russian: XVI.
Тоска любви Татьяну гонит,
И в сад идет она грустить,
И вдруг недвижны очи клонит,
И лень ей далее ступить.
Приподнялася грудь, ланиты
Мгновенным пламенем покрыты,
Дыханье замерло в устах,
И в слухе шум, и блеск в очах…
Настанет ночь; луна обходит
Дозором дальный свод небес,
И соловей во мгле древес
Напевы звучные заводит.
Татьяна в темноте не спит
И тихо с няней говорит:

[¶16] XVII
“Nurse, ’tis so close I cannot rest.
Open the window—sit by me.”
“What ails thee, dear?”—“I feel depressed.
Relate some ancient history.”
“But which, my dear?—In days of yore
Within my memory I bore
Many an ancient legend which
In monsters and fair dames was rich;
But now my mind is desolate,
What once I knew is clean forgot—
Alas! how wretched now my lot!”
“But tell me, nurse, can you relate
The days which to your youth belong?
Were you in love when you were young?”—

> Russian: XVII.
«Не спится, няня: здесь так душно!
Открой окно да сядь ко мне».
— Что, Таня, что с тобой? — «Мне скучно,
Поговорим о старине».
— О чем же, Таня? Я, бывало,
Хранила в памяти не мало
Старинных былей, небылиц
Про злых духов и про девиц;
А нынче всё мне тёмно, Таня:
Что знала, то забыла. Да,
Пришла худая череда!
Зашибло… — «Расскажи мне, няня,
Про ваши старые года:
Была ты влюблена тогда?»

[¶17] XVIII
“Alack! Tattiana,” she replied,
“We never loved in days of old,
My mother-in-law who lately died
Had killed me had the like been told.”
“How came you then to wed a man?”—
“Why, as God ordered! My Ivan
Was younger than myself, my light,
For I myself was thirteen quite;
The matchmaker a fortnight sped,
Her suit before my parents pressing:
At last my father gave his blessing,
And bitter tears of fright I shed.
Weeping they loosed my tresses long
And led me off to church with song.”

> Russian: XVIII.
— И, полно, Таня! В эти лета
Мы не слыхали про любовь;
А то бы согнала со света
Меня покойница свекровь. —
«Да как же ты венчалась, няня?»
— Так, видно, бог велел. Мой Ваня
Моложе был меня, мой свет,
А было мне тринадцать лет.
Недели две ходила сваха
К моей родне, и наконец
Благословил меня отец.
Я горько плакала со страха,
Мне с плачем косу расплели,
Да с пеньем в церковь повели.

[¶18] XIX
“Then amongst strangers I was left—
But I perceive thou dost not heed—”
“Alas! dear nurse, my heart is cleft,
Mortally sick I am indeed.
Behold, my sobs I scarce restrain—”
“My darling child, thou art in pain.—
The Lord deliver her and save!
Tell me at once what wilt thou have?
I’ll sprinkle thee with holy water.—
How thy hands burn!”—“Dear nurse, I’m well.
I am—in love—you know—don’t tell!”
“The Lord be with thee, O my daughter!”—
And the old nurse a brief prayer said
And crossed with trembling hand the maid.

> Russian: XIX.
И вот ввели в семью чужую…
Да ты не слушаешь меня… —
«Ах, няня, няня, я тоскую,
Мне тошно, милая моя:
Я плакать, я рыдать готова!..»
— Дитя мое, ты нездорова;
Господь помилуй и спаси!
Чего ты хочешь, попроси…
Дай окроплю святой водою,
Ты вся горишь… — «Я не больна:
Я… знаешь, няня… влюблена»
— Дитя мое, господь с тобою! —
И няня девушку с мольбой
Крестила дряхлою рукой.

[¶19] XX
“I am in love,” her whispers tell
The aged woman in her woe:
“My heart’s delight, thou art not well.”—
“I am in love, nurse! leave me now.”
Behold! the moon was shining bright
And showed with an uncertain light
Tattiana’s beauty, pale with care,
Her tears and her dishevelled hair;
And on the footstool sitting down
Beside our youthful heroine fair,
A kerchief round her silver hair
The aged nurse in ample gown,
Whilst all creation seemed to dream
Enchanted by the moon’s pale beam.

> Russian: XX.
«Я влюблена», — шептала снова
Старушке с горестью она.
— Сердечный друг, ты нездорова. —
«Оставь меня: я влюблена».
И между тем луна сияла
И томным светом озаряла
Татьяны бледные красы,
И распущенные власы,
И капли слез, и на скамейке
Пред героиней молодой,
С платком на голове седой,
Старушку в длинной телогрейке
И все дремало в тишине
При вдохновительной луне.

[¶20] XXI
But borne in spirit far away
Tattiana gazes on the moon,
And starting suddenly doth say:
“Nurse, leave me. I would be alone.
Pen, paper bring: the table too
Draw near. I soon to sleep shall go—
Good-night.” Behold! she is alone!
’Tis silent—on her shines the moon—
Upon her elbow she reclines,
And Eugene ever in her soul
Indites an inconsiderate scroll
Wherein love innocently pines.
Now it is ready to be sent—
For whom, Tattiana, is it meant?

> Russian: XXI.
И сердцем далеко носилась
Татьяна, смотря на луну…
Вдруг мысль в уме ее родилась…
«Поди, оставь меня одну.
Дай, няня, мне перо, бумагу,
Да стол подвинь; я скоро лягу;
Прости». И вот она одна.
Всё тихо. Светит ей луна.
Облокотясь, Татьяна пишет.
И всё Евгений на уме,
И в необдуманном письме
Любовь невинной девы дышет.
Письмо готово, сложено…
Татьяна! для кого ж оно?

[¶21] XXII
I have known beauties cold and raw
As Winter in their purity,
Striking the intellect with awe
By dull insensibility,
And I admired their common sense
And natural benevolence,
But, I acknowledge, from them fled;
For on their brows I trembling read
The inscription o’er the gates of Hell
“Abandon hope for ever here!”
Love to inspire doth woe appear
To such—delightful to repel.
Perchance upon the Neva e’en
Similar dames ye may have seen.

> Russian: XXII.
Я знал красавиц недоступных,
Холодных, чистых, как зима,
Неумолимых, неподкупных,
Непостижимых для ума;
Дивился я их спеси модной,
Их добродетели природной,
И, признаюсь, от них бежал,
И, мнится, с ужасом читал
Над их бровями надпись ада:
Оставь надежду навсегда.
Внушать любовь для них беда,
Пугать людей для них отрада.
Быть может, на брегах Невы
Подобных дам видали вы.

[¶22] XXIII
Amid submissive herds of men
Virgins miraculous I see,
Who selfishly unmoved remain
Alike by sighs and flattery.
But what astonished do I find
When harsh demeanour hath consigned
A timid love to banishment?—
On fresh allurements they are bent,
At least by show of sympathy;
At least their accents and their words
Appear attuned to softer chords;
And then with blind credulity
The youthful lover once again
Pursues phantasmagoria vain.

> Russian: XXIII.
Среди поклонников послушных
Других причудниц я видал,
Самолюбиво равнодушных
Для вздохов страстных и похвал.
И что ж нашел я с изумленьем?
Они, суровым поведеньем
Пугая робкую любовь,
Ее привлечь умели вновь,
По крайней мере, сожаленьем,
По крайней мере, звук речей
Казался иногда нежней,
И с легковерным ослепленьем
Опять любовник молодой
Бежал за милой суетой.

[¶23] XXIV
Why is Tattiana guiltier deemed?—
Because in singleness of thought
She never of deception dreamed
But trusted the ideal she wrought?—
Because her passion wanted art,
Obeyed the impulses of heart?—
Because she was so innocent,
That Heaven her character had blent
With an imagination wild,
With intellect and strong volition
And a determined disposition,
An ardent heart and yet so mild?—
Doth love’s incautiousness in her
So irremissible appear?

> Russian: XXIV.
За что ж виновнее Татьяна?
За то ль, что в милой простоте
Она не ведает обмана
И верит избранной мечте?
За то ль, что любит без искусства,
Послушная влеченью чувства,
Что так доверчива она,
Что от небес одарена
Воображением мятежным,
Умом и волею живой,
И своенравной головой,
И сердцем пламенным и нежным?
Ужели не простите ей
Вы легкомыслия страстей?

[¶24] XXV
O ye whom tender love hath pained
Without the ken of parents both,
Whose hearts responsive have remained
To the impressions of our youth,
The all-entrancing joys of love—
Young ladies, if ye ever strove
The mystic lines to tear away
A lover’s letter might convey,
Or into bold hands anxiously
Have e’er a precious tress consigned,
Or even, silent and resigned,
When separation’s hour drew nigh,
Have felt love’s agitated kiss
With tears, confused emotions, bliss,—

XXVI
With unanimity complete,
Condemn not weak Tattiana mine;
Do not cold-bloodedly repeat
The sneers of critics superfine;
And you, O maids immaculate,
Whom vice, if named, doth agitate
E’en as the presence of a snake,
I the same admonition make.
Who knows? with love’s consuming flame
Perchance you also soon may burn,
Then to some gallant in your turn
Will be ascribed by treacherous Fame
The triumph of a conquest new.
The God of Love is after you!

XXVII
A coquette loves by calculation,
Tattiana’s love was quite sincere,
A love which knew no limitation,
Even as the love of children dear.
She did not think “procrastination
Enhances love in estimation
And thus secures the prey we seek.
His vanity first let us pique
With hope and then perplexity,
Excruciate the heart and late
With jealous fire resuscitate,
Lest jaded with satiety,
The artful prisoner should seek
Incessantly his chains to break.”

> Russian: XXV.
Кокетка судит хладнокровно,
Татьяна любит не шутя
И предается безусловно
Любви, как милое дитя.
Не говорит она: отложим —
Любви мы цену тем умножим,
Вернее в сети заведем;
Сперва тщеславие кольнем
Надеждой, там недоуменьем
Измучим сердце, а потом
Ревнивым оживим огнем;
А то, скучая наслажденьем,
Невольник хитрый из оков
Всечасно вырваться готов.

[¶25] XXVIII
I still a complication view,
My country’s honour and repute
Demands that I translate for you
The letter which Tattiana wrote.
At Russ she was by no means clever
And read our newspapers scarce ever,
And in her native language she
Possessed nor ease nor fluency,
So she in French herself expressed.
I cannot help it I declare,
Though hitherto a lady ne’er
In Russ her love made manifest,
And never hath our language proud
In correspondence been allowed.

> Russian: XXVI.
Еще предвижу затрудненья:
Родной земли спасая честь,
Я должен буду, без сомненья,
Письмо Татьяны перевесть.
Она по-русски плохо знала,
Журналов наших не читала,
И выражалася с трудом
На языке своем родном,
Итак, писала по-французски…
Что делать! повторяю вновь:
Доныне дамская любовь
Не изъяснялася по-русски,
Доныне гордый наш язык
К почтовой прозе не привык.

[¶26] XXIX
They wish that ladies should, I hear,
Learn Russian, but the Lord defend!
I can’t conceive a little dear
With the “Well-Wisher” in her hand!
I ask, all ye who poets are,
Is it not true? the objects fair,
To whom ye for unnumbered crimes
Had to compose in secret rhymes,
To whom your hearts were consecrate,—
Did they not all the Russian tongue
With little knowledge and that wrong
In charming fashion mutilate?
Did not their lips with foreign speech
The native Russian tongue impeach?

> Russian: XXVII.
Я знаю: дам хотят заставить
Читать по-русски. Право, страх!
Могу ли их себе представить
С «Благонамеренным»в руках!
Я шлюсь на вас, мои поэты;
Не правда ль: милые предметы,
Которым, за свои грехи,
Писали втайне вы стихи,
Которым сердце посвящали,
Не все ли, русским языком
Владея слабо и с трудом,
Его так мило искажали,
И в их устах язык чужой
Не обратился ли в родной?

[¶27] XXX
God grant I meet not at a ball
Or at a promenade mayhap,
A schoolmaster in yellow shawl
Or a professor in tulle cap.
As rosy lips without a smile,
The Russian language I deem vile
Without grammatical mistakes.
May be, and this my terror wakes,
The fair of the next generation,
As every journal now entreats,
Will teach grammatical conceits,
Introduce verse in conversation.
But I—what is all this to me?
Will to the old times faithful be.

> Russian: XXVIII.
Не дай мне бог сойтись на бале
Иль при разъезде на крыльце
С семинаристом в желтой шале
Иль с академиком в чепце!
Как уст румяных без улыбки,
Без грамматической ошибки
Я русской речи не люблю.
Быть может, на беду мою,
Красавиц новых поколенье,
Журналов вняв молящий глас,
К грамматике приучит нас;
Стихи введут в употребленье;
Но я… какое дело мне?
Я верен буду старине.

[¶28] XXXI
Speech careless, incorrect, but soft,
With inexact pronunciation
Raises within my breast as oft
As formerly much agitation.
Repentance wields not now her spell
And gallicisms I love as well
As the sins of my youthful days
Or Bogdanovitch’s sweet lays.
But I must now employ my Muse
With the epistle of my fair;
I promised!—Did I so?—Well, there!
Now I am ready to refuse.
I know that Parny’s tender pen
Is no more cherished amongst men.

> Russian: XXIX.
Неправильный, небрежный лепет,
Неточный выговор речей
По прежнему сердечный трепет
Произведут в груди моей;
Раскаяться во мне нет силы,
Мне галлицизмы будут милы,
Как прошлой юности грехи,
Как Богдановича стихи.
Но полно. Мне пора заняться
Письмом красавицы моей;
Я слово дал, и что ж? ей-ей
Теперь готов уж отказаться.
Я знаю: нежного Парни
Перо не в моде в наши дни.

[¶29] XXXII
Bard of the “Feasts,” and mournful breast,
If thou wert sitting by my side,
With this immoderate request
I should alarm our friendship tried:
In one of thine enchanting lays
To russify the foreign phrase
Of my impassioned heroine.
Where art thou? Come! pretensions mine
I yield with a low reverence;
But lonely beneath Finnish skies
Where melancholy rocks arise
He wanders in his indolence;
Careless of fame his spirit high
Hears not my importunity!

> Russian: XXX.
Певец Пиров и грусти томной ,
Когда б еще ты был со мной,
Я стал бы просьбою нескромной
Тебя тревожить, милый мой:
Чтоб на волшебные напевы
Переложил ты страстной девы
Иноплеменные слова.
Где ты? приди: свои права
Передаю тебе с поклоном…
Но посреди печальных скал,
Отвыкнув сердцем от похвал,
Один, под финским небосклоном,
Он бродит, и душа его
Не слышит горя моего.

[¶30] XXXIII
Tattiana’s letter I possess,
I guard it as a holy thing,
And though I read it with distress,
I’m o’er it ever pondering.
Inspired by whom this tenderness,
This gentle daring who could guess?
Who this soft nonsense could impart,
Imprudent prattle of the heart,
Attractive in its banefulness?
I cannot understand. But lo!
A feeble version read below,
A print without the picture’s grace,
Or, as it were, the Freischutz’ score
Strummed by a timid schoolgirl o’er.
Tattiana’s Letter to Onéguine
I write to you! Is more required?
Can lower depths beyond remain?
’Tis in your power now, if desired,
To crush me with a just disdain.
But if my lot unfortunate
You in the least commiserate
You will not all abandon me.
At first, I clung to secrecy:
Believe me, of my present shame
You never would have heard the name,
If the fond hope I could have fanned
At times, if only once a week,
To see you by our fireside stand,
To listen to the words you speak,
Address to you one single phrase
And then to meditate for days
Of one thing till again we met.
’Tis said you are a misanthrope,
In country solitude you mope,
And we—an unattractive set—
Can hearty welcome give alone.
Why did you visit our poor place?
Forgotten in the village lone,
I never should have seen your face
And bitter torment never known.
The untutored spirit’s pangs calmed down
By time (who can anticipate?)
I had found my predestinate,
Become a faithful wife and e’en
A fond and careful mother been.
Another! to none other I
My heart’s allegiance can resign,
My doom has been pronounced on high,
’Tis Heaven’s will and I am thine.
The sum of my existence gone
But promise of our meeting gave,
I feel thou wast by God sent down
My guardian angel to the grave.
Thou didst to me in dreams appear,
Unseen thou wast already dear.
Thine eye subdued me with strange glance,
I heard thy voice’s resonance
Long ago. Dream it cannot be!
Scarce hadst thou entered thee I knew,
I flushed up, stupefied I grew,
And cried within myself: ’tis he!
Is it not truth? in tones suppressed
With thee I conversed when I bore
Comfort and succour to the poor,
And when I prayer to Heaven addressed
To ease the anguish of my breast.
Nay! even as this instant fled,
Was it not thou, O vision bright,
That glimmered through the radiant night
And gently hovered o’er my head?
Was it not thou who thus didst stoop
To whisper comfort, love and hope?
Who art thou? Guardian angel sent
Or torturer malevolent?
Doubt and uncertainty decide:
All this may be an empty dream,
Delusions of a mind untried,
Providence otherwise may deem—
Then be it so! My destiny
From henceforth I confide to thee!
Lo! at thy feet my tears I pour
And thy protection I implore.
Imagine! Here alone am I!
No one my anguish comprehends,
At times my reason almost bends,
And silently I here must die—
But I await thee: scarce alive
My heart with but one look revive;
Or to disturb my dreams approach
Alas! with merited reproach.
’Tis finished. Horrible to read!
With shame I shudder and with dread—
But boldly I myself resign:
Thine honour is my countersign!

> Russian: XXXI.
Письмо Татьяны предо мною;
Его я свято берегу,
Читаю с тайною тоскою
И начитаться не могу.
Кто ей внушал и эту нежность,
И слов любезную небрежность?
Кто ей внушал умильный вздор,
Безумный сердца разговор,
И увлекательный и вредный?
Я не могу понять. Но вот
Неполный, слабый перевод,
С живой картины список бледный,
Или разыгранный Фрейшиц
Перстами робких учениц:

Письмо Татьяны к Онегину
‎Я к вам пишу – чего же боле?
Что я могу еще сказать?
Теперь, я знаю, в вашей воле
Меня презреньем наказать.
Но вы, к моей несчастной доле
Хоть каплю жалости храня,
Вы не оставите меня.
Сначала я молчать хотела;
Поверьте: моего стыда
Вы не узнали б никогда,
Когда б надежду я имела
Хоть редко, хоть в неделю раз
В деревне нашей видеть вас,
Чтоб только слышать ваши речи,
Вам слово молвить, и потом
Все думать, думать об одном
И день и ночь до новой встречи.
Но говорят, вы нелюдим;
В глуши, в деревне всё вам скучно,
А мы… ничем мы не блестим,
Хоть вам и рады простодушно.
‎Зачем вы посетили нас?
В глуши забытого селенья
Я никогда не знала б вас,
Не знала б горького мученья.
Души неопытной волненья
Смирив со временем (как знать?),
По сердцу я нашла бы друга,
Была бы верная супруга
И добродетельная мать.
‎Другой!.. Нет, никому на свете
Не отдала бы сердца я!
То в вышнем суждено совете…
То воля неба: я твоя;
Вся жизнь моя была залогом
Свиданья верного с тобой;
Я знаю, ты мне послан Богом,
До гроба ты хранитель мой…
Ты в сновиденьях мне являлся,
Незримый, ты мне был уж мил,
Твой чудный взгляд меня томил,
В душе твой голос раздавался
Давно… нет, это был не сон!
Ты чуть вошел, я вмиг узнала,
Вся обомлела, запылала
И в мыслях молвила: вот он!
Не правда ль? я тебя слыхала:
Ты говорил со мной в тиши,
Когда я бедным помогала
Или молитвой услаждала
Тоску волнуемой души?
И в это самое мгновенье
Не ты ли, милое виденье,
В прозрачной темноте мелькнул,
Приникнул тихо к изголовью?
Не ты ль, с отрадой и любовью,
Слова надежды мне шепнул?
Кто ты, мой ангел ли хранитель,
Или коварный искуситель:
Мои сомненья разреши.
Быть может, это всё пустое,
Обман неопытной души!
И суждено совсем иное…
Но так и быть! Судьбу мою
Отныне я тебе вручаю,
Перед тобою слезы лью,
Твоей защиты умоляю…
Вообрази: я здесь одна,
Никто меня не понимает,
Рассудок мой изнемогает,
И молча гибнуть я должна.
Я жду тебя: единым взором
Надежды сердца оживи,
Иль сон тяжелый перерви,
Увы, заслуженным укором!
‎Кончаю! Страшно перечесть…
Стыдом и страхом замираю…
Но мне порукой ваша честь,
И смело ей себя вверяю…

[¶31] XXXIV
Tattiana moans and now she sighs
And in her grasp the letter shakes,
Even the rosy wafer dries
Upon her tongue which fever bakes.
Her head upon her breast declines
And an enchanting shoulder shines
From her half-open vest of night.
But lo! already the moon’s light
Is waning. Yonder valley deep
Looms gray behind the mist and morn
Silvers the brook; the shepherd’s horn
Arouses rustics from their sleep.
’Tis day, the family downstairs,
But nought for this Tattiana cares.

> Russian: XXXII.
Татьяна то вздохнет, то охнет;
Письмо дрожит в ее руке;
Облатка розовая сохнет
На воспаленном языке.
К плечу головушкой склонилась.
Сорочка легкая спустилась
С ее прелестного плеча…
Но вот уж лунного луча
Сиянье гаснет. Там долина
Сквозь пар яснеет. Там поток
Засеребрился; там рожок
Пастуший будит селянина.
Вот утро: встали все давно,
Моей Татьяне всё равно.

[¶32] XXXV
The break of day she doth not see,
But sits in bed with air depressed,
Nor on the letter yet hath she
The image of her seal impressed.
But gray Phillippevna the door
Opened with care, and entering bore
A cup of tea upon a tray.
“’Tis time, my child, arise, I pray!
My beauty, thou art ready too.
My morning birdie, yesternight
I was half silly with affright.
But praised be God! in health art thou!
The pains of night have wholly fled,
Thy cheek is as a poppy red!”

> Russian: XXXIII.
Она зари не замечает,
Сидит с поникшею главой
И на письмо не напирает
Своей печати вырезной.
Но, дверь тихонько отпирая,
Уж ей Филипьевна седая
Приносит на подносе чай.
«Пора, дитя мое, вставай:
Да ты, красавица, готова!
О пташка ранняя моя!
Вечор уж как боялась я!
Да, слава богу, ты здорова!
Тоски ночной и следу нет,
Лицо твое как маков цвет».

[¶33] XXXVI
“Ah! nurse, a favour do for me!”—
“Command me, darling, what you choose”—
“Do not—you might—suspicious be;
But look you—ah! do not refuse.”
“I call to witness God on high—”
“Then send your grandson quietly
To take this letter to O— Well!
Unto our neighbour. Mind you tell—
Command him not to say a word—
I mean my name not to repeat.”
“To whom is it to go, my sweet?
Of late I have been quite absurd,—
So many neighbours here exist—
Am I to go through the whole list?”

> Russian: XXXIV.
— Ах! няня, сделай одолженье. —
«Изволь, родная, прикажи».
— Не думай… право… подозренье…
Но видишь… ах! не откажи. —
«Мой друг, вот бог тебе порука».
— Итак, пошли тихонько внука
С запиской этой к О… к тому…
К соседу… да велеть ему —
Чтоб он не говорил ни слова,
Чтоб он не называл меня… —
«Кому же, милая моя?
Я нынче стала бестолкова.
Кругом соседей много есть;
Куда мне их и перечесть».

[¶34] XXXVII
“How dull you are this morning, nurse!”
“My darling, growing old am I!
In age the memory gets worse,
But I was sharp in times gone by.
In times gone by thy bare command—”
“Oh! nurse, nurse, you don’t understand!
What is thy cleverness to me?
The letter is the thing, you see,—
Onéguine’s letter!”—“Ah! the thing!
Now don’t be cross with me, my soul,
You know that I am now a fool—
But why are your cheeks whitening?”
“Nothing, good nurse, there’s nothing wrong,
But send your grandson before long.”

> Russian: XXXV.
— Как недогадлива ты, няня! —
«Сердечный друг, уж я стара,
Стара: тупеет разум, Таня;
А то, бывало, я востра,
Бывало, слово барской воли…»
— Ах, няня, няня! до того ли?
Что нужды мне в твоем уме?
Ты видишь, дело о письме
К Онегину. — «Ну, дело, дело,
Не гневайся, душа моя,
Ты знаешь, непонятна я…
Да что ж ты снова побледнела?»
— Так, няня, право ничего.
Пошли же внука своего. —

[¶35] XXXVIII
No answer all that day was borne.
Another passed; ’twas just the same.
Pale as a ghost and dressed since morn
Tattiana waits. No answer came!
Olga’s admirer came that day:
“Tell me, why doth your comrade stay?”
The hostess doth interrogate:
“He hath neglected us of late.”—
Tattiana blushed, her heart beat quick—
“He promised here this day to ride,”
Lenski unto the dame replied,
“The post hath kept him, it is like.”
Shamefaced, Tattiana downward looked
As if he cruelly had joked!

> Russian: XXXVI.
Но день протек, и нет ответа.
Другой настал: все нет, как нет.
Бледна как тень, с утра одета,
Татьяна ждет: когда ж ответ?
Приехал Ольгин обожатель.
«Скажите: где же ваш приятель?»
Ему вопрос хозяйки был.
«Он что-то нас совсем забыл».
Татьяна, вспыхнув, задрожала.
— Сегодня быть он обещал,
Старушке Ленской отвечал:
Да, видно, почта задержала. —
Татьяна потупила взор,
Как будто слыша злой укор.

[¶36] XXXIX
’Twas dusk! Upon the table bright
Shrill sang the _samovar_ at eve,
The china teapot too ye might
In clouds of steam above perceive.
Into the cups already sped
By Olga’s hand distributed
The fragrant tea in darkling stream,
And a boy handed round the cream.
Tania doth by the casement linger
And breathes upon the chilly glass,
Dreaming of what not, pretty lass,
And traces with a slender finger
Upon its damp opacity,
The mystic monogram, O. E.

> Russian: XXXVII.
Смеркалось; на столе блистая
Шипел вечерний самовар.
Китайский чайник нагревая;
Под ним клубился легкий пар.
Разлитый Ольгиной рукою,
По чашкам темною струею
Уже душистый чай бежал,
И сливки мальчик подавал;
Татьяна пред окном стояла,
На стекла хладные дыша,
Задумавшись, моя душа,
Прелестным пальчиком писала
На отуманенном стекле
Заветный вензель О да Е.

[¶37] XL
In the meantime her spirit sinks,
Her weary eyes are filled with tears—
A horse’s hoofs she hears—She shrinks!
Nearer they come—Eugene appears!
Ah! than a spectre from the dead
More swift the room Tattiana fled,
From hall to yard and garden flies,
Not daring to cast back her eyes.
She fears and like an arrow rushes
Through park and meadow, wood and brake,
The bridge and alley to the lake,
Brambles she snaps and lilacs crushes,
The flowerbeds skirts, the brook doth meet,
Till out of breath upon a seat

> Russian: XXXVIII.
И между тем душа в ней ныла,
И слез был полон томный взор.
Вдруг топот!.. кровь ее застыла.
Вот ближе! скачут… и на двор
Евгений! «Ах!» — и легче тени
Татьяна прыг в другие сени,
С крыльца на двор, и прямо в сад,
Летит, летит; взглянуть назад
Не смеет; мигом обежала
Куртины, мостики, лужок,
Аллею к озеру, лесок,
Кусты сирен переломала,
По цветникам летя к ручью,
И задыхаясь на скамью

[¶38] XLI
She sank.—
“He’s here! Eugene is here!
Merciful God, what will he deem?”
Yet still her heart, which torments tear,
Guards fondly hope’s uncertain dream.
She waits, on fire her trembling frame—
Will he pursue?—But no one came.
She heard of servant-maids the note,
Who in the orchards gathered fruit,
Singing in chorus all the while.
(This by command; for it was found,
However cherries might abound,
They disappeared by stealth and guile,
So mouths they stopt with song, not fruit—
Device of rural minds acute!)
The Maidens’ Song
Young maidens, fair maidens,
Friends and companions,
Disport yourselves, maidens,
Arouse yourselves, fair ones.
Come sing we in chorus
The secrets of maidens.
Allure the young gallant
With dance and with song.
As we lure the young gallant,
Espy him approaching,
Disperse yourselves, darlings,
And pelt him with cherries,
With cherries, red currants,
With raspberries, cherries.
Approach not to hearken
To secrets of virgins,
Approach not to gaze at
The frolics of maidens.

> Russian: XXXIX.
Упала…
Упала…«Здесь он! здесь Евгений!
О боже! что подумал он!»
В ней сердце, полное мучений,
Хранит надежды темный сон;
Она дрожит и жаром пышет,
И ждет: нейдет ли? Но не слышит.
В саду служанки, на грядах,
Сбирали ягоды в кустах
И хором по наказу пели
(Наказ, основанный на том,
Чтоб барской ягоды тайком
Уста лукавые не ели,
И пеньем были заняты:
Затея сельской остроты!).

Песня девушек
Девицы, красавицы,
Душеньки, подруженьки,
Разыграйтесь, девицы,
Разгуляйтесь, милые!
Затяните песенку,
Песенку заветную,
Заманите молодца
К хороводу нашему.
Как заманим молодца,
Как завидим издали,
Разбежимтесь, милые,
Закидаем вишеньем,
Вишеньем, малиною,
Красною смородиной.
Не ходи подслушивать
Песенки заветные,
Не ходи подсматривать
Игры наши девичьи.

[¶39] XLII
They sang, whilst negligently seated,
Attentive to the echoing sound,
Tattiana with impatience waited
Until her heart less high should bound—
Till the fire in her cheek decreased;
But tremor still her frame possessed,
Nor did her blushes fade away,
More crimson every moment they.
Thus shines the wretched butterfly,
With iridescent wing doth flap
When captured in a schoolboy’s cap;
Thus shakes the hare when suddenly
She from the winter corn espies
A sportsman who in covert lies.

> Russian: XL.
Они поют, и с небреженьем
Внимая звонкий голос их,
Ждала Татьяна с нетерпеньем,
Чтоб трепет сердца в ней затих,
Чтобы прошло ланит пыланье.
Но в персях то же трепетанье,
И не проходит жар ланит,
Но ярче, ярче лишь горит…
Так бедный мотылек и блещет
И бьется радужным крылом,
Плененный школьным шалуном
Так зайчик в озиме трепещет,
Увидя вдруг издалека
В кусты припадшего стрелка.

[¶40] XLIII
But finally she heaves a sigh,
And rising from her bench proceeds;
But scarce had turned the corner nigh,
Which to the neighbouring alley leads,
When Eugene like a ghost did rise
Before her straight with roguish eyes.
Tattiana faltered, and became
Scarlet as burnt by inward flame.
But this adventure’s consequence
To-day, my friends, at any rate,
I am not strong enough to state;
I, after so much eloquence,
Must take a walk and rest a bit—
Some day I’ll somehow finish it.

> Russian: XLI.
Но наконец она вздохнула
И встала со скамьи своей;
Пошла, но только повернула
В аллею, прямо перед ней,
Блистая взорами, Евгений
Стоит подобно грозной тени,
И, как огнем обожжена,
Остановилася она.
Но следствия нежданной встречи
Сегодня, милые друзья,
Пересказать не в силах я;
Мне должно после долгой речи
И погулять и отдохнуть:
Докончу после как-нибудь.