---
title: "Eugene Onegin · Евгений Онегин"
author: "Alexander Pushkin"
translator: "Henry Spalding"
title_ru: "Евгений Онегин"
author_ru: "Александр Пушкин"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 5 of 11
url: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/5/
cite: "Alexander Pushkin, tr. Henry Spalding, Eugene Onegin · Евгений Онегин, section 5. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/5/"
---

# Eugene Onegin · Евгений Онегин

*Alexander Pushkin, tr. Henry Spalding*

Russian: Евгений Онегин, Александр Пушкин

A bored Petersburg dandy, a provincial girl who writes him a letter, a duel with a friend: Pushkin’s novel in verse, stanza beside stanza.

## 5. Chapter Four · Глава четвертая

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/5/#p-N

[¶0] Rural Life
‘La Morale est dans la nature des choses.’—Necker

> Russian: La morale est dans la nature des choses.
Necker

[¶1] > Russian: I. II. III. IV. V. VI.


[¶2] I
The less we love a lady fair
The easier ’tis to gain her grace,
And the more surely we ensnare
Her in the pitfalls which we place.
Time was when cold seduction strove
To swagger as the art of love,
Everywhere trumpeting its feats,
Not seeking love but sensual sweets.
But this amusement delicate
Was worthy of that old baboon,
Our fathers used to dote upon;
The Lovelaces are out of date,
Their glory with their heels of red
And long perukes hath vanishèd.

> Russian: VII.
Чем меньше женщину мы любим,
Тем легче нравимся мы ей,
И тем ее вернее губим
Средь обольстительных сетей.
Разврат, бывало, хладнокровный
Наукой славился любовной,
Сам о себе везде трубя
И наслаждаясь не любя.
Но эта важная забава
Достойна старых обезьян
Хваленых дедовских времян:
Ловласов обветшала слава
Со славой красных каблуков
И величавых париков.

[¶3] II
For who imposture can endure,
A constant harping on one tune,
Serious endeavours to assure
What everybody long has known;
Ever to hear the same replies
And overcome antipathies
Which never have existed, e’en
In little maidens of thirteen?
And what like menaces fatigues,
Entreaties, oaths, fictitious fear,
Epistles of six sheets or near,
Rings, tears, deceptions and intrigues,
Aunts, mothers and their scrutiny,
And husbands’ tedious amity?

> Russian: VIII.
Кому не скучно лицемерить,
Различно повторять одно,
Стараться важно в том уверить,
В чем все уверены давно,
Всё те же слышать возраженья,
Уничтожать предрассужденья,
Которых не было и нет
У девочки в тринадцать лет!
Кого не утомят угрозы,
Моленья, клятвы, мнимый страх,
Записки на шести листах,
Обманы, сплетни, кольца, слезы,
Надзоры теток, матерей,
И дружба тяжкая мужей!

[¶4] III
Such were the musings of Eugene.
He in the early years of life
Had a deluded victim been
Of error and the passions’ strife.
By daily life deteriorated,
Awhile this beauty captivated,
And that no longer could inspire.
Slowly exhausted by desire,
Yet satiated with success,
In solitude or worldly din,
He heard his soul’s complaint within,
With laughter smothered weariness:
And thus he spent eight years of time,
Destroyed the blossom of his prime.

> Russian: IX.
Так точно думал мой Евгений.
Он в первой юности своей
Был жертвой бурных заблуждений
И необузданных страстей.
Привычкой жизни избалован,
Одним на время очарован,
Разочарованный другим,
Желаньем медленно томим,
Томим и ветреным успехом,
Внимая в шуме и в тиши
Роптанье вечное души,
Зевоту подавляя смехом:
Вот как убил он восемь лет,
Утратя жизни лучший цвет.

[¶5] IV
Though beauty he no more adored,
He still made love in a queer way;
Rebuffed—as quickly reassured,
Jilted—glad of a holiday.
Without enthusiasm he met
The fair, nor parted with regret,
Scarce mindful of their love and guile.
Thus a guest with composure will
To take a hand at whist oft come:
He takes his seat, concludes his game,
And straight returning whence he came,
Tranquilly goes to sleep at home,
And in the morning doth not know
Whither that evening he will go.

> Russian: X.
В красавиц он уж не влюблялся,
А волочился как-нибудь;
Откажут — мигом утешался;
Изменят — рад был отдохнуть.
Он их искал без упоенья,
А оставлял без сожаленья,
Чуть помня их любовь и злость.
Так точно равнодушный гость
На вист вечерний приезжает,
Садится; кончилась игра:
Он уезжает со двора,
Спокойно дома засыпает
И сам не знает поутру,
Куда поедет ввечеру.

[¶6] V
However, Tania’s letter reading,
Eugene was touched with sympathy;
The language of her girlish pleading
Aroused in him sweet reverie.
He called to mind Tattiana’s grace,
Pallid and melancholy face,
And in a vision, sinless, bright,
His spirit sank with strange delight.
May be the empire of the sense,
Regained authority awhile,
But he desired not to beguile
Such open-hearted innocence.
But to the garden once again
Wherein we lately left the twain.

> Russian: XI.
Но, получив посланье Тани,
Онегин живо тронут был:
Язык девических мечтаний
В нем думы роем возмутил;
И вспомнил он Татьяны милой
И бледный цвет и вид унылый;
И в сладостный, безгрешный сон
Душою погрузился он,
Быть может, чувствий пыл старинный
Им на минуту овладел;
Но обмануть он не хотел
Доверчивость души невинной.
Теперь мы в сад перелетим,
Где встретилась Татьяна с ним.

[¶7] VI
Two minutes they in silence spent,
Onéguine then approached and said:
“You have a letter to me sent.
Do not excuse yourself. I read
Confessions which a trusting heart
May well in innocence impart.
Charming is your sincerity,
Feelings which long had ceased to be
It wakens in my breast again.
But I came not to adulate:
Your frankness I shall compensate
By an avowal just as plain.
An ear to my confession lend;
To thy decree my will I bend.

> Russian: XII.
Минуты две они молчали,
Но к ней Онегин подошел
И молвил: «вы ко мне писали,
Не отпирайтесь. Я прочел
Души доверчивой признанья,
Любви невинной излиянья;
Мне ваша искренность мила;
Она в волненье привела
Давно умолкнувшие чувства;
Но вас хвалить я не хочу;
Я за нее вам отплачу
Признаньем также без искусства;
Примите исповедь мою:
Себя на суд вам отдаю.

[¶8] VII
“If the domestic hearth could bless—
My sum of happiness contained;
If wife and children to possess
A happy destiny ordained:
If in the scenes of home I might
E’en for an instant find delight,
Then, I say truly, none but thee
I would desire my bride to be—
I say without poetic phrase,
Found the ideal of my youth,
Thee only would I choose, in truth,
As partner of my mournful days,
Thee only, pledge of all things bright,
And be as happy—as I might.

> Russian: XIII.
Когда бы жизнь домашним кругом
Я ограничить захотел;
Когда б мне быть отцом, супругом
Приятный жребий повелел;
Когда б семейственной картиной
Пленился я хоть миг единый, —
То верно б, кроме вас одной,
Невесты не искал иной.
Скажу без блесток мадригальных:
Нашед мой прежний идеал,
Я верно б вас одну избрал
В подруги дней моих печальных,
Всего прекрасного в залог,
И был бы счастлив… сколько мог!

[¶9] VIII
“But strange am I to happiness;
’Tis foreign to my cast of thought;
Me your perfections would not bless;
I am not worthy them in aught;
And honestly ’tis my belief
Our union would produce but grief.
Though now my love might be intense,
Habit would bring indifference.
I see you weep. Those tears of yours
Tend not my heart to mitigate,
But merely to exasperate;
Judge then what roses would be ours,
What pleasures Hymen would prepare
For us, may be for many a year.

> Russian: XIV.
Но я не создан для блаженства;
Ему чужда душа моя;
Напрасны ваши совершенства:
Их вовсе недостоин я.
Поверьте (совесть в том порукой),
Супружество нам будет мукой.
Я, сколько ни любил бы вас,
Привыкнув, разлюблю тотчас;
Начнете плакать: ваши слезы
Не тронут сердца моего,
А будут лишь бесить его.
Судите ж вы, какие розы
Нам заготовит Гименей
И, может быть, на много дней.

[¶10] IX
“What can be drearier than the house,
Wherein the miserable wife
Deplores a most unworthy spouse
And leads a solitary life?
The tiresome man, her value knowing,
Yet curses on his fate bestowing,
Is full of frigid jealousy,
Mute, solemn, frowning gloomily.
Such am I. This did ye expect,
When in simplicity ye wrote
Your innocent and charming note
With so much warmth and intellect?
Hath fate apportioned unto thee
This lot in life with stern decree?

> Russian: XV.
Что может быть на свете хуже
Семьи, где бедная жена
Грустит о недостойном муже
И днем и вечером одна;
Где скучный муж, ей цену зная
(Судьбу, однако ж, проклиная),
Всегда нахмурен, молчалив,
Сердит и холодно-ревнив!
Таков я. И того ль искали
Вы чистой, пламенной душой,
Когда с такою простотой,
С таким умом ко мне писали?
Ужели жребий вам такой
Назначен строгою судьбой?

[¶11] X
“Ideas and time ne’er backward move;
My soul I cannot renovate—
I love you with a brother’s love,
Perchance one more affectionate.
Listen to me without disdain.
A maid hath oft, may yet again
Replace the visions fancy drew;
Thus trees in spring their leaves renew
As in their turn the seasons roll.
’Tis evidently Heaven’s will
You fall in love again. But still—
Learn to possess more self-control.
Not all will like myself proceed—
And thoughtlessness to woe might lead.”

> Russian: XVI.
Мечтам и годам нет возврата;
Не обновлю души моей…
Я вас люблю любовью брата
И, может быть, еще нежней.
Послушайте ж меня без гнева:
Сменит не раз младая дева
Мечтами легкие мечты;
Так деревцо свои листы
Меняет с каждою весною.
Так, видно, небом суждено.
Полюбите вы снова: но…
Учитесь властвовать собою;
Не всякий вас, как я, поймет;
К беде неопытность ведет».

[¶12] XI
Thus did our friend Onéguine preach:
Tattiana, dim with tears her eyes,
Attentive listened to his speech,
All breathless and without replies.
His arm he offers. Mute and sad
(_Mechanically_, let us add),
Tattiana doth accept his aid;
And, hanging down her head, the maid
Around the garden homeward hies.
Together they returned, nor word
Of censure for the same incurred;
The country hath its liberties
And privileges nice allowed,
Even as Moscow, city proud.

> Russian: XVII.
Так проповедовал Евгений.
Сквозь слез не видя ничего,
Едва дыша, без возражений,
Татьяна слушала его.
Он подал руку ей. Печально
(Как говорится, машинально)
Татьяна, молча, оперлась,
Головкой томною склонясь;
Пошли домой вкруг огорода;
Явились вместе, и никто
Не вздумал им пенять на то:
Имеет сельская свобода
Свои счастливые права,
Как и надменная Москва.

[¶13] XII
Confess, O ye who this peruse,
Onéguine acted very well
By poor Tattiana in the blues;
’Twas not the first time, I can tell
You, he a noble mind disclosed,
Though some men, evilly disposed,
Spared him not their asperities.
His friends and also enemies
(One and the same thing it may be)
Esteemed him much as the world goes.
Yes! every one must have his foes,
But Lord! from friends deliver me!
The deuce take friends, my friends, amends
I’ve had to make for having friends!

> Russian: XVIII.
Вы согласитесь, мой читатель,
Что очень мило поступил
С печальной Таней наш приятель;
Не в первый раз он тут явил
Души прямое благородство,
Хотя людей недоброхотство
В нем не щадило ничего:
Враги его, друзья его
(Что, может быть, одно и то же)
Его честили так и сяк.
Врагов имеет в мире всяк,
Но от друзей спаси нас, боже!
Уж эти мне друзья, друзья!
Об них недаром вспомнил я.

[¶14] XIII
But how? Quite so. Though I dismiss
Dark, unavailing reverie,
I just hint, in parenthesis,
There is no stupid calumny
Born of a babbler in a loft
And by the world repeated oft,
There is no fishmarket retort
And no ridiculous report,
Which your true friend with a sweet smile
Where fashionable circles meet
A hundred times will not repeat,
Quite inadvertently meanwhile;
And yet he in your cause would strive
And loves you as—a relative!

> Russian: XIX.
А что? Да так. Я усыпляю
Пустые, черные мечты;
Я только в скобках замечаю,
Что нет презренной клеветы,
На чердаке вралем рожденной
И светской чернью ободренной,
Что нет нелепицы такой,
Ни эпиграммы площадной,
Которой бы ваш друг с улыбкой,
В кругу порядочных людей,
Без всякой злобы и затей,
Не повторил сто крат ошибкой;
А впрочем, он за вас горой:
Он вас так любит… как родной!

[¶15] XIV
Ahem! Ahem! My reader noble,
Are all your relatives quite well?
Permit me; is it worth the trouble
For your instruction here to tell
What I by relatives conceive?
These are your relatives, believe:
Those whom we ought to love, caress,
With spiritual tenderness;
Whom, as the custom is of men,
We visit about Christmas Day,
Or by a card our homage pay,
That until Christmas comes again
They may forget that we exist.
And so—God bless them, if He list.

> Russian: XX.
Гм! гм! Читатель благородный,
Здорова ль ваша вся родня?
Позвольте: может быть, угодно
Теперь узнать вам от меня,
Что значит именно родные.
Родные люди вот какие:
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И, по обычаю народа,
О Рождестве их навещать,
Или по почте поздравлять,
Чтоб остальное время года
Не думали о нас они…
И так, дай бог им долги дни!

[¶16] XV
In this the love of the fair sex
Beats that of friends and relatives:
In love, although its tempests vex,
Our liberty at least survives:
Agreed! but then the whirl of fashion,
The natural fickleness of passion,
The torrent of opinion,
And the fair sex as light as down!
Besides the hobbies of a spouse
Should be respected throughout life
By every proper-minded wife,
And this the faithful one allows,
When in as instant she is lost,—
Satan will jest, and at love’s cost.

> Russian: XXI.
Зато любовь красавиц нежных
Надежней дружбы и родства:
Над нею и средь бурь мятежных
Вы сохраняете права.
Конечно так. Но вихорь моды,
Но своенравие природы,
Но мненья светского поток…
А милый пол, как пух, легок.
К тому ж и мнения супруга
Для добродетельной жены
Всегда почтенны быть должны;
Так ваша верная подруга
Бывает вмиг увлечена:
Любовью шутит сатана.

[¶17] XVI
Oh! where bestow our love? Whom trust?
Where is he who doth not deceive?
Who words and actions will adjust
To standards in which we believe?
Oh! who is not calumnious?
Who labours hard to humour us?
To whom are our misfortunes grief
And who is not a tiresome thief?
My venerated reader, oh!
Cease the pursuit of shadows vain,
Spare yourself unavailing pain
And all your love on self bestow;
A worthy object ’tis, and well
I know there’s none more amiable.

> Russian: XXII.
Кого ж любить? Кому же верить?
Кто не изменит нам один?
Кто все дела, все речи мерит
Услужливо на наш аршин?
Кто клеветы про нас не сеет?
Кто нас заботливо лелеет?
Кому порок наш не беда?
Кто не наскучит никогда?
Призрака суетный искатель,
Трудов напрасно не губя,
Любите самого себя,
Достопочтенный мой читатель!
Предмет достойный: ничего
Любезней верно нет его.

[¶18] XVII
But from the interview what flowed?
Alas! It is not hard to guess.
The insensate fire of love still glowed
Nor discontinued to distress
A spirit which for sorrow yearned.
Tattiana more than ever burned
With hopeless passion: from her bed
Sweet slumber winged its way and fled.
Her health, life’s sweetness and its bloom,
Her smile and maidenly repose,
All vanished as an echo goes.
Across her youth a shade had come,
As when the tempest’s veil is drawn
Across the smiling face of dawn.

> Russian: XXIII.
Что было следствием свиданья?
Увы, не трудно угадать!
Любви безумные страданья
Не перестали волновать
Младой души, печали жадной;
Нет, пуще страстью безотрадной
Татьяна бедная горит;
Ее постели сон бежит;
Здоровье, жизни цвет и сладость,
Улыбка, девственный покой,
Пропало все, что звук пустой,
И меркнет милой Тани младость:
Так одевает бури тень
Едва рождающийся день.

[¶19] XVIII
Alas! Tattiana fades away,
Grows pale and sinks, but nothing says;
Listless is she the livelong day
Nor interest in aught betrays.
Shaking with serious air the head,
In whispers low the neighbours said:
’Tis time she to the altar went!
But enough! Now, ’tis my intent
The imagination to enliven
With love which happiness extends;
Against my inclination, friends,
By sympathy I have been driven.
Forgive me! Such the love I bear
My heroine, Tattiana dear.

> Russian: XXIV.
Увы, Татьяна увядает,
Бледнеет, гаснет и молчит!
Ничто ее не занимает,
Ее души не шевелит.
Качая важно головою,
Соседи шепчут меж собою:
Пора, пора бы замуж ей!..
Но полно. Надо мне скорей
Развеселить воображенье
Картиной счастливой любви.
Невольно, милые мои,
Меня стесняет сожаленье;
Простите мне: я так люблю
Татьяну милую мою!

[¶20] XIX
Vladimir, hourly more a slave
To youthful Olga’s beauty bright,
Into delicious bondage gave
His ardent soul with full delight.
Always together, eventide
Found them in darkness side by side,
At morn, hand clasped in hand, they rove
Around the meadow and the grove.
And what resulted? Drunk with love,
But with confused and bashful air,
Lenski at intervals would dare,
If Olga smilingly approve,
Dally with a dishevelled tress
Or kiss the border of her dress.

> Russian: XXV.
Час от часу плененный боле
Красами Ольги молодой,
Владимир сладостной неволе
Предался полною душой.
Он вечно с ней. В ее покое
Они сидят в потемках двое;
Они в саду, рука с рукой,
Гуляют утренней порой;
И что ж? Любовью упоенный,
В смятенье нежного стыда,
Он только смеет иногда,
Улыбкой Ольги ободренный,
Развитым локоном играть
Иль край одежды целовать.

[¶21] XX
To Olga frequently he would
Some nice instructive novel read,
Whose author nature understood
Better than Chateaubriand did
Yet sometimes pages two or three
(Nonsense and pure absurdity,
For maiden’s hearing deemed unfit),
He somewhat blushing would omit:
Far from the rest the pair would creep
And (elbows on the table) they
A game of chess would often play,
Buried in meditation deep,
Till absently Vladimir took
With his own pawn alas! his rook!

> Russian: XXVI.
Он иногда читает Оле
Нравоучительный роман,
В котором автор знает боле
Природу, чем Шатобриан,
А между тем две, три страницы
(Пустые бредни, небылицы,
Опасные для сердца дев)
Он пропускает, покраснев.
Уединясь от всех далеко,
Они над шахматной доской,
На стол облокотясь, порой
Сидят, задумавшись глубоко,
И Ленской пешкою ладью
Берет в рассеяньи свою.

[¶22] XXI
Homeward returning, he at home
Is occupied with Olga fair,
An album, fly-leaf of the tome,
He leisurely adorns for her.
Landscapes thereon he would design,
A tombstone, Aphrodite’s shrine,
Or, with a pen and colours fit,
A dove which on a lyre doth sit;
The “in memoriam” pages sought,
Where many another hand had signed
A tender couplet he combined,
A register of fleeting thought,
A flimsy trace of musings past
Which might for many ages last.

> Russian: XXVII.
Поедет ли домой; и дома
Он занят Ольгою своей.
Летучие листки альбома
Прилежно украшает ей:
То в них рисует сельски виды,
Надгробный камень, храм Киприды,
Или на лире голубка
Пером и красками слегка;
То на листках воспоминанья
Пониже подписи других
Он оставляет нежный стих,
Безмолвный памятник мечтанья,
Мгновенной думы долгий след,
Все тот же после многих лет.

[¶23] XXII
Surely ye all have overhauled
A country damsel’s album trim,
Which all her darling friends have scrawled
From first to last page to the rim.
Behold! orthography despising,
Metreless verses recognizing
By friendship how they were abused,
Hewn, hacked, and otherwise ill-used.
Upon the opening page ye find:
_Qu’ecrirer-vouz sur ces tablettes?_
Subscribed, _toujours à vous, Annette;_
And on the last one, underlined:
_Who in thy love finds more delight
Beyond this may attempt to write_.

> Russian: XXVIII.
Конечно, вы не раз видали
Уездной барышни альбом,
Что все подружки измарали
С конца, с начала и кругом.
Сюда, назло правописанью,
Стихи без меры, по преданью
В знак дружбы верной внесены,
Уменьшены, продолжены.
На первом листике встречаешь
Qu’écrirez-vous sur ces tablettes;
И подпись: t. à v. Annette;
А на последнем прочитаешь:
«Кто любит более тебя,
Пусть пишет далее меня».

[¶24] XXIII
Infallibly you there will find
Two hearts, a torch, of flowers a wreath,
And vows will probably be signed:
_Affectionately yours till death_.
Some army poet therein may
Have smuggled his flagitious lay.
In such an album with delight
I would, my friends, inscriptions write,
Because I should be sure, meanwhile,
My verses, kindly meant, would earn
Delighted glances in return;
That afterwards with evil smile
They would not solemnly debate
If cleverly or not I prate.

> Russian: XXIX.
Тут непременно вы найдете
Два сердца, факел и цветки;
Тут верно клятвы вы прочтете
В любви до гробовой доски;
Какой-нибудь пиит армейской
Тут подмахнул стишок злодейской.
В такой альбом, мои друзья,
Признаться, рад писать и я,
Уверен будучи душою,
Что всякий мой усердный вздор
Заслужит благосклонный взор,
И что потом с улыбкой злою
Не станут важно разбирать,
Остро иль нет я мог соврать.

[¶25] XXIV
But, O ye tomes without compare,
Which from the devil’s bookcase start,
Albums magnificent which scare
The fashionable rhymester’s heart!
Yea! although rendered beauteous
By Tolstoy’s pencil marvellous,
Though Baratynski verses penned,
The thunderbolt on you descend!
Whene’er a brilliant courtly dame
Presents her quarto amiably,
Despair and anger seize on me,
And a malicious epigram
Trembles upon my lips from spite,—
And madrigals I’m asked to write!

> Russian: XXX.
Но вы, разрозненные томы
Из библиотеки чертей,
Великолепные альбомы,
Мученье модных рифмачей,
Вы, украшенные проворно
Толстого кистью чудотворной
Иль Баратынского пером,
Пускай сожжет вас божий гром!
Когда блистательная дама
Мне свой in-quarto подает,
И дрожь и злость меня берет,
И шевелится эпиграмма
Во глубине моей души,
А мадригалы им пиши!

[¶26] XXV
But Lenski madrigals ne’er wrote
In Olga’s album, youthful maid,
To purest love he tuned his note
Nor frigid adulation paid.
What never was remarked or heard
Of Olga he in song averred;
His elegies, which plenteous streamed,
Both natural and truthful seemed.
Thus thou, Yazykoff, dost arise
In amorous flights when so inspired,
Singing God knows what maid admired,
And all thy precious elegies,
Sometime collected, shall relate
The story of thy life and fate.

> Russian: XXXI.
Не мадригалы Ленской пишет
В альбоме Ольги молодой;
Его перо любовью дышет,
Не хладно блещет остротой;
Что ни заметит, ни услышит
Об Ольге, он про то и пишет:
И полны истины живой
Текут элегии рекой.
Так ты, Языков вдохновенный,
В порывах сердца своего,
Поёшь, бог ведает, кого,
И свод элегий драгоценный
Представит некогда тебе
Всю повесть о твоей судьбе.

XXXII.
Но тише! Слышишь? Критик строгой
Повелевает сбросить нам
Элегии венок убогой,
И нашей братье рифмачам
Кричит: «да перестаньте плакать,
И все одно и то же квакать,
Жалеть о прежнем, о былом:
Довольно, пойте о другом!»
— Ты прав, и верно нам укажешь
Трубу, личину и кинжал,
И мыслей мертвый капитал
Отвсюду воскресить прикажешь:
Не так ли, друг? — Ничуть. Куда!
«Пишите оды, господа,

XXXIII.
Как их писали в мощны годы,
Как было встарь заведено…»
— Одни торжественные оды!
И, полно, друг; не все ль равно?
Припомни, что сказал сатирик!
Чужого толка хитрый лирик
Ужели для тебя сносней
Унылых наших рифмачей? —
«Но все в элегии ничтожно;
Пустая цель ее жалка;
Меж тем цель оды высока
И благородна…» Тут бы можно
Поспорить нам, но я молчу;
Два века ссорить не хочу.

[¶27] XXVI
Since Fame and Freedom he adored,
Incited by his stormy Muse
Odes Lenski also had outpoured,
But Olga would not such peruse.
When poets lachrymose recite
Beneath the eyes of ladies bright
Their own productions, some insist
No greater pleasure can exist
Just so! that modest swain is blest
Who reads his visionary theme
To the fair object of his dream,
A beauty languidly at rest,
Yes, happy—though she at his side
By other thoughts be occupied.

> Russian: XXXIV.
Поклонник славы и свободы,
В волненьи бурных дум своих
Владимир и писал бы оды,
Да Ольга не читала их.
Случалось ли поэтам слезным
Читать в глаза своим любезным
Свои творенья? Говорят,
Что в мире выше нет наград.
И впрямь, блажен любовник скромный,
Читающий мечты свои
Предмету песен и любви,
Красавице приятно-томной!
Блажен… хоть, может быть, она
Совсем иным развлечена.

[¶28] XXVII
But I the products of my Muse,
Consisting of harmonious lays,
To my old nurse alone peruse,
Companion of my childhood’s days.
Or, after dinner’s dull repast,
I by the button-hole seize fast
My neighbour, who by chance drew near,
And breathe a drama in his ear.
Or else (I deal not here in jokes),
Exhausted by my woes and rhymes,
I sail upon my lake at times
And terrify a swarm of ducks,
Who, heard the music of my lay,
Take to their wings and fly away.

> Russian: XXXV.
Но я плоды моих мечтаний
И гармонических затей
Читаю только старой няне,
Подруге юности моей,
Да после скучного обеда
Ко мне забредшего соседа,
Поймав нежданно за полу,
Душу трагедией в углу,
Или (но это кроме шуток),
Тоской и рифмами томим,
Бродя над озером моим,
Пугаю стадо диких уток:
Вняв пенью сладкозвучных строф,
Они слетают с берегов.

[¶29] XXVIII
But to Onéguine! _A propos!_
Friends, I must your indulgence pray.
His daily occupations, lo!
Minutely I will now portray.
A hermit’s life Onéguine led,
At seven in summer rose from bed,
And clad in airy costume took
His course unto the running brook.
There, aping Gulnare’s bard, he spanned
His Hellespont from bank to bank,
And then a cup of coffee drank,
Some wretched journal in his hand;
Then dressed himself...(*)
[Note: Stanza left unfinished by the author.]

> Russian: XXXVI. XXXVII.
А что ж Онегин? Кстати, братья!
Терпенья вашего прошу:
Его вседневные занятья
Я вам подробно опишу.
Онегин жил анахоретом;
В седьмом часу вставал он летом
И отправлялся налегке
К бегущей под горой реке;
Певцу Гюльнары подражая,
Сей Геллеспонт переплывал,
Потом свой кофе выпивал,
Плохой журнал перебирая,
И одевался…

[¶30] XXIX
Sound sleep, books, walking, were his bliss,
The murmuring brook, the woodland shade,
The uncontaminated kiss
Of a young dark-eyed country maid,
A fiery, yet well-broken horse,
A dinner, whimsical each course,
A bottle of a vintage white
And solitude and calm delight.
Such was Onéguine’s sainted life,
And such unconsciously he led,
Nor marked how summer’s prime had fled
In aimless ease and far from strife,
The curse of commonplace delight.
And town and friends forgotten quite.

> Russian: XXXVIII. XXXIX.
Прогулки, чтенье, сон глубокий,
Лесная тень, журчанье струй,
Порой белянки черноокой
Младой и свежий поцелуй,
Узде послушный конь ретивый,
Обед довольно прихотливый,
Бутылка светлого вина,
Уединенье, тишина:
Вот жизнь Онегина святая;
И нечувствительно он ей
Предался, красных летних дней
В беспечной неге не считая,
Забыв и город, и друзей,
И скуку праздничных затей.

[¶31] XXX
This northern summer of our own,
On winters of the south a skit,
Glimmers and dies. This is well known,
Though we will not acknowledge it.
Already Autumn chilled the sky,
The tiny sun shone less on high
And shorter had the days become.
The forests in mysterious gloom
Were stripped with melancholy sound,
Upon the earth a mist did lie
And many a caravan on high
Of clamorous geese flew southward bound.
A weary season was at hand—
November at the gate did stand.

> Russian: XL.
Но наше северное лето,
Карикатура южных зим,
Мелькнет и нет: известно это,
Хоть мы признаться не хотим.
Уж небо осенью дышало,
Уж реже солнышко блистало,
Короче становился день,
Лесов таинственная сень
С печальным шумом обнажалась,
Ложился на поля туман,
Гусей крикливых караван
Тянулся к югу: приближалась
Довольно скучная пора;
Стоял ноябрь уж у двора.

[¶32] XXXI
The morn arises foggy, cold,
The silent fields no peasant nears,
The wolf upon the highways bold
With his ferocious mate appears.
Detecting him the passing horse
Snorts, and his rider bends his course
And wisely gallops to the hill.
No more at dawn the shepherd will
Drive out the cattle from their shed,
Nor at the hour of noon with sound
Of horn in circle call them round.
Singing inside her hut the maid
Spins, whilst the friend of wintry night,
The pine-torch, by her crackles bright.

> Russian: XLI.
Встает заря во мгле холодной;
На нивах шум работ умолк;
С своей волчихою голодной
Выходит на дорогу волк;
Его почуя, конь дорожный
Храпит — и путник осторожный
Несется в гору во весь дух;
На утренней заре пастух
Не гонит уж коров из хлева,
И в час полуденный в кружок
Их не зовет его рожок;
В избушке распевая, дева
Прядет, и, зимних друг ночей,
Трещит лучинка перед ней.

[¶33] XXXII
Already crisp hoar frosts impose
O’er all a sheet of silvery dust
(Readers expect the rhyme of _rose_,
There! take it quickly, if ye must).
Behold! than polished floor more nice
The shining river clothed in ice;
A joyous troop of little boys
Engrave the ice with strident noise.
A heavy goose on scarlet feet,
Thinking to float upon the stream,
Descends the bank with care extreme,
But staggers, slips, and falls. We greet
The first bright wreathing storm of snow
Which falls in starry flakes below.

> Russian: XLII.
И вот уже трещат морозы
И серебрятся средь полей…
(Читатель ждет уж рифмы розы;
На, вот возьми ее скорей!)
Опрятней модного паркета
Блистает речка, льдом одета.
Мальчишек радостный народ
Коньками звучно режет лед;
На красных лапках гусь тяжелый,
Задумав плыть по лону вод,
Ступает бережно на лед,
Скользит и падает; веселый
Мелькает, вьется первый снег,
Звездами падая на брег.

[¶34] XXXIII
How in the country pass this time?
Walking? The landscape tires the eye
In winter by its blank and dim
And naked uniformity.
On horseback gallop o’er the steppe!
Your steed, though rough-shod, cannot keep
His footing on the treacherous rime
And may fall headlong any time.
Alone beneath your rooftree stay
And read De Pradt or Walter Scott!
Keep your accounts! You’d rather not?
Then get mad drunk or wroth; the day
Will pass; the same to-morrow try—
You’ll spend your winter famously!

> Russian: XLIII.
В глуши что делать в эту пору?
Гулять? Деревня той порой
Невольно докучает взору
Однообразной наготой.
Скакать верхом в степи суровой?
Но конь, притупленной подковой
Неверный зацепляя лед,
Того и жди, что упадет.
Сиди под кровлею пустынной,
Читай: вот Прадт, вот W. Scott.
Не хочешь? — поверяй расход,
Сердись иль пей, и вечер длинный
Кой-как пройдет, и завтра тож,
И славно зиму проведешь.

[¶35] XXXIV
A true Childe Harold my Eugene
To idle musing was a prey;
At morn an icy bath within
He sat, and then the livelong day,
Alone within his habitation
And buried deep in meditation,
He round the billiard-table stalked,
The balls impelled, the blunt cue chalked;
When evening o’er the landscape looms,
Billiards abandoned, cue forgot,
A table to the fire is brought,
And he waits dinner. Lenski comes,
Driving abreast three horses gray.
“Bring dinner now without delay!”

> Russian: XLIV.
Прямым Онегин Чильд Гарольдом
Вдался в задумчивую лень:
Со сна садится в ванну со льдом,
И после, дома целый день,
Один, в расчеты погруженный,
Тупым кием вооруженный,
Он на бильярде в два шара
Играет с самого утра.
Настанет вечер деревенский:
Бильярд оставлен, кий забыт,
Перед камином стол накрыт,
Евгений ждет: вот едет Ленской
На тройке чалых лошадей;
Давай обедать поскорей!

[¶36] XXXV
Upon the table in a trice
Of widow Clicquot or Moet
A blessed bottle, placed in ice,
For the young poet they display.
Like Hippocrene it scatters light,
Its ebullition foaming white
(Like other things I could relate)
My heart of old would captivate.
The last poor obol I was worth—
Was it not so?—for thee I gave,
And thy inebriating wave
Full many a foolish prank brought forth;
And oh! what verses, what delights,
Delicious visions, jests and fights!

> Russian: XLV.
Вдовы Клико или Моэта
Благословенное вино
В бутылке мерзлой для поэта
На стол тотчас принесено.
Оно сверкает Ипокреной;
Оно своей игрой и пеной
(Подобием того-сего)
Меня пленяло: за него
Последний бедный лепт, бывало,
Давал я. Помните ль, друзья?
Его волшебная струя
Рождала глупостей не мало,
А сколько шуток и стихов,
И споров, и веселых снов!

[¶37] XXXVI
Alas! my stomach it betrays
With its exhilarating flow,
And I confess that now-a-days
I prefer sensible Bordeaux.
To cope with Ay no more I dare,
For Ay is like a mistress fair,
Seductive, animated, bright,
But wilful, frivolous, and light.
But thou, Bordeaux, art like the friend
Who in the agony of grief
Is ever ready with relief,
Assistance ever will extend,
Or quietly partake our woe.
All hail! my good old friend Bordeaux!

> Russian: XLVI.
Но изменяет пеной шумной
Оно желудку моему,
И я Бордо благоразумный
Уж нынче предпочел ему.
К Аи я больше не способен;
Аи любовнице подобен
Блестящей, ветреной, живой,
И своенравной, и пустой…
Но ты, Бордо, подобен другу,
Который, в горе и в беде,
Товарищ завсегда, везде,
Готов нам оказать услугу
Иль тихий разделить досуг.
Да здравствует Бордо, наш друг!

[¶38] XXXVII
The fire sinks low. An ashy cloak
The golden ember now enshrines,
And barely visible the smoke
Upward in a thin stream inclines.
But little warmth the fireplace lends,
Tobacco smoke the flue ascends,
The goblet still is bubbling bright—
Outside descend the mists of night.
How pleasantly the evening jogs
When o’er a glass with friends we prate
Just at the hour we designate
The time between the wolf and dogs—
I cannot tell on what pretence—
But lo! the friends to chat commence.

> Russian: XLVII.
Огонь потух; едва золою
Подернут уголь золотой;
Едва заметною струею
Виется пар, и теплотой
Камин чуть дышит. Дым из трубок
В трубу уходит. Светлый кубок
Еще шипит среди стола.
Вечерняя находит мгла…
(Люблю я дружеские враки
И дружеский бокал вина
Порою той, что названа
Пора меж волка и собаки,
А почему, не вижу я.)
Теперь беседуют друзья:

[¶39] XXXVIII
“How are our neighbours fair, pray tell,
Tattiana, saucy Olga thine?”—
“The family are all quite well—
Give me just half a glass of wine—
They sent their compliments—but oh!
How charming Olga’s shoulders grow!
Her figure perfect grows with time!
She is an angel! We sometime
Must visit them. Come! you must own,
My friend, ’tis but to pay a debt,
For twice you came to them and yet
You never since your nose have shown.
But stay! A dolt am I who speak!
They have invited you this week.”

> Russian: XLVIII.
«Ну, что соседки? Что Татьяна?
Что Ольга резвая твоя?»
— Налей еще мне полстакана…
Довольно, милый… Вся семья
Здорова; кланяться велели.
Ах, милый, как похорошели
У Ольги плечи, что за грудь!
Что за душа!.. Когда-нибудь
Заедем к ним; ты их обяжешь;
А то, мой друг, суди ты сам:
Два раза заглянул, а там
Уж к ним и носу не покажешь.
Да вот… какой же я болван!
Ты к ним на той неделе зван. —

[¶40] XXXIX
“Me?”—“Yes! It is Tattiana’s fête
Next Saturday. The Làrina
Told me to ask you. Ere that date
Make up your mind to go there.”—“Ah!
It will be by a mob beset
Of every sort and every set!”—
“Not in the least, assured am I!”—
“Who will be there?”—“The family.
Do me a favour and appear.
Will you?”—“Agreed.”—“I thank you, friend,”
And saying this Vladimir drained
His cup unto his maiden dear.
Then touching Olga they depart
In fresh discourse. Such, love, thou art!

> Russian: XLIX.
«Я?» — Да, Татьяны именины
В субботу. Олинька и мать
Велели звать, и нет причины
Тебе на зов не приезжать. —
«Но куча будет там народу
И всякого такого сброду…»
— И, никого, уверен я!
Кто будет там? своя семья.
Поедем, сделай одолженье!
Ну, что ж? — «Согласен».
Ну, что ж?— Как ты мил! —
При сих словах он осушил
Стакан, соседке приношенье,
Потом разговорился вновь
Про Ольгу: такова любовь!

[¶41] XL
He was most gay. The happy date
In three weeks would arrive for them;
The secrets of the marriage state
And love’s delicious diadem
With rapturous longing he awaits,
Nor in his dreams anticipates
Hymen’s embarrassments, distress,
And freezing fits of weariness.
Though we, of Hymen foes, meanwhile,
In life domestic see a string
Of pictures painful harrowing,
A novel in Lafontaine’s style,
My wretched Lenski’s fate I mourn,
He seemed for matrimony born.

> Russian: L.
Он весел был. Чрез две недели
Назначен был счастливый срок.
И тайна брачныя постели
И сладостной любви венок
Его восторгов ожидали.
Гимена хлопоты, печали,
Зевоты хладная чреда
Ему не снились никогда.
Меж тем как мы, враги Гимена,
В домашней жизни зрим один
Ряд утомительных картин,
Роман во вкусе Лафонтена…
Мой бедный Ленский, сердцем он
Для оной жизни был рожден.

[¶42] XLI
He was beloved: or say at least,
He thought so, and existence charmed.
The credulous indeed are blest,
And he who, jealousy disarmed,
In sensual sweets his soul doth steep
As drunken tramps at nightfall sleep,
Or, parable more flattering,
As butterflies to blossoms cling.
But wretched who anticipates,
Whose brain no fond illusions daze,
Who every gesture, every phrase
In true interpretation hates:
Whose heart experience icy made
And yet oblivion forbade.

> Russian: LI.
Он был любим… по крайней мере
Так думал он, и был счастлив.
Стократ блажен, кто предан вере,
Кто, хладный ум угомонив,
Покоится в сердечной неге,
Как пьяный путник на ночлеге,
Или, нежней, как мотылек,
В весенний впившийся цветок;
Но жалок тот, кто всё предвидит,
Чья не кружится голова,
Кто все движенья, все слова
В их переводе ненавидит,
Чье сердце опыт остудил
И забываться запретил!