---
title: "Eugene Onegin · Евгений Онегин"
author: "Alexander Pushkin"
translator: "Henry Spalding"
title_ru: "Евгений Онегин"
author_ru: "Александр Пушкин"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 7 of 11
url: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/7/
cite: "Alexander Pushkin, tr. Henry Spalding, Eugene Onegin · Евгений Онегин, section 7. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/7/"
---

# Eugene Onegin · Евгений Онегин

*Alexander Pushkin, tr. Henry Spalding*

Russian: Евгений Онегин, Александр Пушкин

A bored Petersburg dandy, a provincial girl who writes him a letter, a duel with a friend: Pushkin’s novel in verse, stanza beside stanza.

## 7. Chapter Six · Глава шестая

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/7/#p-N

[¶0] The Duel
‘La, sotto giorni nubilosi e brevi,
Nasce una gente a cui ’l morir non duole.’
Petrarch

> Russian: La sotto i giorni nubilosi e brevi,
Nasce una gente a cui l’morir non dole.
Petr.

[¶1] I
Having remarked Vladimir’s flight,
Onéguine, bored to death again,
By Olga stood, dejected quite
And satisfied with vengeance ta’en.
Olga began to long likewise
For Lenski, sought him with her eyes,
And endless the cotillon seemed
As if some troubled dream she dreamed.
’Tis done. To supper they proceed.
Bedding is laid out and to all
Assigned a lodging, from the hall
Up to the attic, and all need
Tranquil repose. Eugene alone
To pass the night at home hath gone.

> Russian: I.
Заметив, что Владимир скрылся,
Онегин, скукой вновь гоним,
Близ Ольги в думу погрузился,
Довольный мщением своим.
За ним и Оленька зевала,
Глазами Ленского искала,
И бесконечный котильон
Ее томил, как тяжкий сон.
Но кончен он. Идут за ужин.
Постели стелют; для гостей
Ночлег отводят от сеней
До самой девичьи. Всем нужен
Покойный сон. Онегин мой
Один уехал спать домой.

[¶2] II
All slumber. In the drawing-room
Loud snores the cumbrous Poustiakoff
With better half as cumbersome;
Gvozdine, Bouyànoff, Pétòushkoff
And Fliànoff, somewhat indisposed,
On chairs in the saloon reposed,
Whilst on the floor Monsieur Triquet
In jersey and in nightcap lay.
In Olga’s and Tattiana’s rooms
Lay all the girls by sleep embraced,
Except one by the window placed
Whom pale Diana’s ray illumes—
My poor Tattiana cannot sleep
But stares into the darkness deep.

> Russian: II.
Всё успокоилось: в гостиной
Храпит тяжелый Пустяков
С своей тяжелой половиной.
Гвоздин, Буянов, Петушков
И Флянов, не совсем здоровый,
На стульях улеглись в столовой,
А на полу мосье Трике,
В фуфайке, в старом колпаке.
Девицы в комнатах Татьяны
И Ольги все объяты сном.
Одна, печальна под окном
Озарена лучом Дианы,
Татьяна бедная не спит
И в поле темное глядит.

[¶3] III
His visit she had not awaited,
His momentary loving glance
Her inmost soul had penetrated,
And his strange conduct at the dance
With Olga; nor of this appeared
An explanation: she was scared,
Alarmed by jealous agonies:
A hand of ice appeared to seize
Her heart: it seemed a darksome pit
Beneath her roaring opened wide:
“I shall expire,” Tattiana cried,
“But death from him will be delight.
I murmur not! Why mournfulness?
He _cannot_ give me happiness.”

> Russian: III.
Его нежданным появленьем,
Мгновенной нежностью очей
И странным с Ольгой поведеньем
До глубины души своей
Она проникнута; не может
Никак понять его; тревожит
Ее ревнивая тоска,
Как будто хладная рука
Ей сердце жмет, как будто бездна
Под ней чернеет и шумит…
«Погибну», Таня говорит,
«Но гибель от него любезна.
Я не ропщу: зачем роптать?
Не может он мне счастья дать».

[¶4] IV
Haste, haste thy lagging pace, my story!
A new acquaintance we must scan.
There dwells five versts from Krasnogory,
Vladimir’s property, a man
Who thrives this moment as I write,
A philosophic anchorite:
Zaretski, once a bully bold,
A gambling troop when he controlled,
Chief rascal, pot-house president,
Now of a family the head,
Simple and kindly and unwed,
True friend, landlord benevolent,
Yea! and a man of honour, lo!
How perfect doth our epoch grow!

> Russian: IV.
Вперед, вперед, моя исторья!
Лицо нас новое зовет.
В пяти верстах от Красногорья,
Деревни Ленского, живет
И здравствует еще доныне
В философической пустыне
Зарецкий, некогда буян,
Картежной шайки атаман,
Глава повес, трибун трактирный,
Теперь же добрый и простой
Отец семейства холостой,
Надежный друг, помещик мирный
И даже честный человек:
Так исправляется наш век!

[¶5] V
Time was the flattering voice of fame,
His ruffian bravery adored,
And true, his pistol’s faultless aim
An ace at fifteen paces bored.
But I must add to what I write
That, tipsy once in actual fight,
He from his Kalmuck horse did leap
In mud and mire to wallow deep,
Drunk as a fly; and thus the French
A valuable hostage gained,
A modern Regulus unchained,
Who to surrender did not blench
That every morn at Verrey’s cost
Three flasks of wine he might exhaust.

> Russian: V.
Бывало, льстивый голос света
В нем злую храбрость выхвалял:
Он, правда, в туз из пистолета
В пяти саженях попадал,
И то сказать, что и в сраженье
Раз в настоящем упоенье
Он отличился, смело в грязь
С коня калмыцкого свалясь,
Как зюзя пьяный, и французам
Достался в плен: драгой залог!
Новейший Регул, чести бог,
Готовый вновь предаться узам,
Чтоб каждым утром у Вери
В долг осушать бутылки три.

[¶6] VI
Time was, his raillery was gay,
He loved the simpleton to mock,
To make wise men the idiot play
Openly or ’neath decent cloak.
Yet sometimes this or that deceit
Encountered punishment complete,
And sometimes into snares as well
Himself just like a greenhorn fell.
He could in disputation shine
With pungent or obtuse retort,
At times to silence would resort,
At times talk nonsense with design;
Quarrels among young friends he bred
And to the field of honour led;

> Russian: VI.
Бывало, он трунил забавно,
Умел морочить дурака
И умного дурачить славно,
Иль явно, иль исподтишка,
Хоть и ему иные штуки
Не проходили без науки,
Хоть иногда и сам впросак
Он попадался, как простак.
Умел он весело поспорить,
Остро и тупо отвечать,
Порой расчетливо смолчать,
Порой расчетливо повздорить,
Друзей поссорить молодых
И на барьер поставить их,

[¶7] VII
Or reconciled them, it may be,
And all the three to breakfast went;
Then he’d malign them secretly
With jest and gossip gaily blent.
_Sed alia tempora_. And bravery
(Like love, another sort of knavery!)
Diminishes as years decline.
But, as I said, Zaretski mine
Beneath acacias, cherry-trees,
From storms protection having sought,
Lived as a really wise man ought,
Like Horace, planted cabbages,
Both ducks and geese in plenty bred
And lessons to his children read.

> Russian: VII.
Иль помириться их заставить,
Дабы позавтракать втроем,
И после тайно обесславить
Веселой шуткою, враньем.
Sed alia tempora! Удалость
(Как сон любви, другая шалость)
Проходит с юностью живой.
Как я сказал, Зарецкий мой,
Под сень черемух и акаций
От бурь укрывшись наконец,
Живет, как истинный мудрец,
Капусту садит, как Гораций,
Разводит уток и гусей
И учит азбуке детей.

[¶8] VIII
He was no fool, and Eugene mine,
To friendship making no pretence,
Admired his judgment, which was fine,
Pervaded with much common sense.
He usually was glad to see
The man and liked his company,
So, when he came next day to call,
Was not surprised thereby at all.
But, after mutual compliments,
Zaretski with a knowing grin,
Ere conversation could begin,
The epistle from the bard presents.
Onéguine to the window went
And scanned in silence its content.

> Russian: VIII.
Он был не глуп; и мой Евгений,
Не уважая сердца в нем,
Любил и дух его суждений,
И здравый толк о том, о сем.
Он с удовольствием, бывало,
Видался с ним, и так нимало
Поутру не был удивлен,
Когда его увидел он.
Тот после первого привета,
Прервав начатый разговор,
Онегину, осклабя взор,
Вручил записку от поэта.
К окну Онегин подошел
И про себя ее прочел.

[¶9] IX
It was a cheery, generous
Cartel, or challenge to a fight,
Whereto in language courteous
Lenski his comrade did invite.
Onéguine, by first impulse moved,
Turned and replied as it behoved,
Curtly announcing for the fray
That he was “ready any day.”
Zaretski rose, nor would explain,
He cared no longer there to stay,
Had much to do at home that day,
And so departed. But Eugene,
The matter by his conscience tried,
Was with himself dissatisfied.

> Russian: IX.
То был приятный, благородный,
Короткий вызов, иль картель:
Учтиво, с ясностью холодной
Звал друга Ленский на дуэль.
Онегин с первого движенья,
К послу такого порученья
Оборотясь, без лишних слов
Сказал, что он всегда готов.
Зарецкий встал без объяснений;
Остаться доле не хотел,
Имея дома много дел,
И тотчас вышел; но Евгений
Наедине с своей душой
Был недоволен сам собой.

[¶10] X
In fact, the subject analysed,
Within that secret court discussed,
In much his conduct stigmatized;
For, from the outset, ’twas unjust
To jest as he had done last eve,
A timid, shrinking love to grieve.
And ought he not to disregard
The poet’s madness? for ’tis hard
At eighteen not to play the fool!
Sincerely loving him, Eugene
Assuredly should not have been
Conventionality’s dull tool—
Not a mere hot, pugnacious boy,
But man of sense and probity.

> Russian: X.
И поделом: в разборе строгом,
На тайный суд себя призвав,
Он обвинял себя во многом:
Во-первых, он уж был неправ,
Что над любовью робкой, нежной
Так подшутил вечор небрежно.
А во-вторых: пускай поэт
Дурачится; в осьмнадцать лет
Оно простительно. Евгений,
Всем сердцем юношу любя,
Был должен оказать себя
Не мячиком предрассуждений,
Не пылким мальчиком, бойцом,
Но мужем с честью и с умом.

[¶11] XI
He might his motives have narrated,
Not bristled up like a wild beast,
He ought to have conciliated
That youthful heart—“But, now at least,
The opportunity is flown.
Besides, a duellist well-known
Hath mixed himself in the affair,
Malicious and a slanderer.
Undoubtedly, disdain alone
Should recompense his idle jeers,
But fools—their calumnies and sneers”—
Behold! the world’s opinion!
Our idol, Honour’s motive force,
Round which revolves the universe.

> Russian: XI.
Он мог бы чувства обнаружить,
А не щетиниться, как зверь;
Он должен был обезоружить
Младое сердце. «Но теперь
Уж поздно; время улетело…
К тому ж — он мыслит — в это дело
Вмешался старый дуэлист;
Он зол, он сплетник, он речист…
Конечно, быть должно презренье
Ценой его забавных слов,
Но шепот, хохотня глупцов…»
И вот общественное мненье!
Пружина чести, наш кумир!
И вот на чем вертится мир!

[¶12] XII
Impatient, boiling o’er with wrath,
The bard his answer waits at home,
But lo! his braggart neighbour hath
Triumphant with the answer come.
Now for the jealous youth what joy!
He feared the criminal might try
To treat the matter as a jest,
Use subterfuge, and thus his breast
From the dread pistol turn away.
But now all doubt was set aside,
Unto the windmill he must ride
To-morrow before break of day,
To cock the pistol; barrel bend
On thigh or temple, friend on friend.

> Russian: XII.
Кипя враждой нетерпеливой,
Ответа дома ждет поэт;
И вот сосед велеречивый
Привез торжественно ответ.
Теперь ревнивцу то-то праздник!
Он всё боялся, чтоб проказник
Не отшутился как-нибудь,
Уловку выдумав и грудь
Отворотив от пистолета.
Теперь сомненья решены:
Они на мельницу должны
Приехать завтра до рассвета,
Взвести друг на́ друга курок
И метить в ляжку иль в висок.

[¶13] XIII
Resolved the flirt to cast away,
The foaming Lenski would refuse,
To see his Olga ere the fray—
His watch, the sun in turn he views—
Finally tost his arms in air
And lo! he is already there!
He deemed his coming would inspire
Olga with trepidation dire.
He was deceived. Just as before
The miserable bard to meet,
As hope uncertain and as sweet,
Olga ran skipping from the door.
She was as heedless and as gay—
Well! just as she was yesterday.

> Russian: XIII.
Решась кокетку ненавидеть,
Кипящий Ленский не хотел
Пред поединком Ольгу видеть,
На солнце, на часы смотрел,
Махнул рукою напоследок —
И очутился у соседок.
Он думал Оленьку смутить,
Своим приездом поразить;
Не тут-то было: как и прежде,
На встречу бедного певца
Прыгнула Оленька с крыльца,
Подобна ветреной надежде,
Резва, беспечна, весела,
Ну точно та же, как была.

[¶14] XIV
“Why did you leave last night so soon?”
Was the first question Olga made,
Lenski, into confusion thrown,
All silently hung down his head.
Jealousy and vexation took
To flight before her radiant look,
Before such fond simplicity
And mental elasticity.
He eyed her with a fond concern,
Perceived that he was still beloved,
Already by repentance moved
To ask forgiveness seemed to yearn;
But trembles, words he cannot find,
Delighted, almost sane in mind.

> Russian: XIV.
«Зачем вечор так рано скрылись?»
Был первый Оленькин вопрос.
Все чувства в Ленском помутились,
И молча он повесил нос.
Исчезла ревность и досада
Пред этой ясностию взгляда,
Пред этой нежной простотой,
Пред этой резвою душой!..
Он смотрит в сладком умиленье;
Он видит: он еще любим;
Уж он, раскаяньем томим,
Готов просить у ней прощенье,
Трепещет, не находит слов,
Он счастлив, он почти здоров…

[¶15] XV
But once more pensive and distressed
Beside his Olga doth he grieve,
Nor enough strength of mind possessed
To mention the foregoing eve,
He mused: “I will her saviour be!
With ardent sighs and flattery
The vile seducer shall not dare
The freshness of her heart impair,
Nor shall the caterpillar come
The lily’s stem to eat away,
Nor shall the bud of yesterday
Perish when half disclosed its bloom!”—
All this, my friends, translate aright:
“I with my friend intend to fight!”

> Russian: XV. XVI. XVII.
И вновь задумчивый, унылый
Пред милой Ольгою своей,
Владимир не имеет силы
Вчерашний день напомнить ей;
Он мыслит: «Буду ей спаситель.
Не потерплю, чтоб развратитель
Огнем и вздохов и похвал
Младое сердце искушал;
Чтоб червь презренный, ядовитый
Точил лилеи стебелек;
Чтобы двухутренний цветок
Увял еще полураскрытый».
Всё это значило, друзья:
С приятелем стреляюсь я.

[¶16] XVI
If he had only known the wound
Which rankled in Tattiana’s breast,
And if Tattiana mine had found—
If the poor maiden could have guessed
That the two friends with morning’s light
Above the yawning grave would fight,—
Ah! it may be, affection true
Had reconciled the pair anew!
But of this love, e’en casually,
As yet none had discovered aught;
Eugene of course related nought,
Tattiana suffered secretly;
Her nurse, who could have made a guess,
Was famous for thick-headedness.

> Russian: XVIII.
Когда б он знал, какая рана
Моей Татьяны сердце жгла!
Когда бы ведала Татьяна,
Когда бы знать она могла,
Что завтра Ленский и Евгений
Заспорят о могильной сени;
Ах, может быть, ее любовь
Друзей соединила б вновь!
Но этой страсти и случайно
Еще никто не открывал.
Онегин обо всем молчал;
Татьяна изнывала тайно;
Одна бы няня знать могла,
Да недогадлива была.

[¶17] XVII
Lenski that eve in thought immersed,
Now gloomy seemed and cheerful now,
But he who by the Muse was nursed
Is ever thus. With frowning brow
To the pianoforte he moves
And various chords upon it proves,
Then, eyeing Olga, whispers low:
“I’m happy, say, is it not so?”—
But it grew late; he must not stay;
Heavy his heart with anguish grew;
To the young girl he said adieu,
As it were, tore himself away.
Gazing into his face, she said:
“What ails thee?”—“Nothing.”—He is fled.

> Russian: XIX.
Весь вечер Ленский был рассеян,
То молчалив, то весел вновь;
Но тот, кто музою взлелеян,
Всегда таков: нахмуря бровь,
Садился он за клавикорды
И брал на них одни аккорды,
То, к Ольге взоры устремив,
Шептал: не правда ль? я счастлив.
Но поздно; время ехать. Сжалось
В нем сердце, полное тоской;
Прощаясь с девой молодой,
Оно как будто разрывалось.
Она глядит ему в лицо.
«Что с вами?» — Так.— И на крыльцо.

[¶18] XVIII
At home arriving he addressed
His care unto his pistols’ plight,
Replaced them in their box, undressed
And Schiller read by candlelight.
But one thought only filled his mind,
His mournful heart no peace could find,
Olga he sees before his eyes
Miraculously fair arise,
Vladimir closes up his book,
And grasps a pen: his verse, albeit
With lovers’ rubbish filled, was neat
And flowed harmoniously. He took
And spouted it with lyric fire—
Like D[elvig] when dinner doth inspire.

> Russian: XX.
Домой приехав, пистолеты
Он осмотрел, потом вложил
Опять их в ящик и, раздетый,
При свечке, Шиллера открыл;
Но мысль одна его объемлет;
В нем сердце грустное не дремлет:
С неизъяснимою красой
Он видит Ольгу пред собой.
Владимир книгу закрывает,
Берет перо; его стихи,
Полны любовной чепухи,
Звучат и льются. Их читает
Он вслух, в лирическом жару,
Как Дельвиг пьяный на пиру.

[¶19] XIX
Destiny hath preserved his lay.
I have it. Lo! the very thing!
“Oh! whither have ye winged your way,
Ye golden days of my young spring?
What will the coming dawn reveal?
In vain my anxious eyes appeal;
In mist profound all yet is hid.
So be it! Just the laws which bid
The fatal bullet penetrate,
Or innocently past me fly.
Good governs all! The hour draws nigh
Of life or death predestinate.
Blest be the labours of the light,
And blest the shadows of the night.

> Russian: XXI.
Стихи на случай сохранились,
Я их имею; вот они:
«Куда, куда вы удалились,
Весны моей златые дни?
Что день грядущий мне готовит?
Его мой взор напрасно ловит,
В глубокой мгле таится он.
Нет нужды; прав судьбы закон.
Паду ли я, стрелой пронзенный,
Иль мимо пролетит она,
Всё благо: бдения и сна
Приходит час определенный;
Благословен и день забот,
Благословен и тьмы приход!

[¶20] XX
“To-morrow’s dawn will glimmer gray,
Bright day will then begin to burn,
But the dark sepulchre I may
Have entered never to return.
The memory of the bard, a dream,
Will be absorbed by Lethe’s stream;
Men will forget me, but my urn
To visit, lovely maid, return,
O’er my remains to drop a tear,
And think: here lies who loved me well,
For consecrate to me he fell
In the dawn of existence drear.
Maid whom my heart desires alone,
Approach, approach; I am thine own.”

> Russian: XXII.
«Блеснет заутра луч денницы
И заиграет яркий день;
А я, быть может, я гробницы
Сойду в таинственную сень,
И память юного поэта
Поглотит медленная Лета,
Забудет мир меня; но ты
Придешь ли, дева красоты,
Слезу пролить над ранней урной
И думать: он меня любил,
Он мне единой посвятил
Рассвет печальный жизни бурной!..
Сердечный друг, желанный друг,
Приди, приди: я твой супруг!..»

[¶21] XXI
Thus in a style _obscure_ and _stale_,
He wrote (’tis the romantic style,
Though of romance therein I fail
To see aught—never mind meanwhile)
And about dawn upon his breast
His weary head declined at rest,
For o’er a word to fashion known,
“Ideal,” he had drowsy grown.
But scarce had sleep’s soft witchery
Subdued him, when his neighbour stept
Into the chamber where he slept
And wakened him with the loud cry:
“’Tis time to get up! Seven doth strike.
Onéguine waits on us, ’tis like.”

> Russian: XXIII.
Так он писал темно и вяло
(Что романтизмом мы зовем,
Хоть романтизма тут нимало
Не вижу я; да что нам в том?)
И наконец перед зарею,
Склонясь усталой головою,
На модном слове идеал
Тихонько Ленский задремал;
Но только сонным обаяньем
Он позабылся, уж сосед
В безмолвный входит кабинет
И будит Ленского воззваньем:
«Пора вставать: седьмой уж час.
Онегин, верно, ждет уж нас».

[¶22] XXII
He was in error; for Eugene
Was sleeping then a sleep like death;
The pall of night was growing thin,
To Lucifer the cock must breathe
His song, when still he slumbered deep,
The sun had mounted high his steep,
A passing snowstorm wreathed away
With pallid light, but Eugene lay
Upon his couch insensibly;
Slumber still o’er him lingering flies.
But finally he oped his eyes
And turned aside the drapery;
He gazed upon the clock which showed
He long should have been on the road.

> Russian: XXIV.
Но ошибался он: Евгений
Спал в это время мертвым сном.
Уже редеют ночи тени
И встречен Веспер петухом;
Онегин спит себе глубоко.
Уж солнце катится высоко,
И перелетная метель
Блестит и вьется; но постель
Еще Евгений не покинул,
Еще над ним летает сон.
Вот наконец проснулся он
И полы завеса раздвинул;
Глядит — и видит, что пора
Давно уж ехать со двора.

[¶23] XXIII
He rings in haste; in haste arrives
His Frenchman, good Monsieur Guillot,
Who dressing-gown and slippers gives
And linen on him doth bestow.
Dressing as quickly as he can,
Eugene directs the trusty man
To accompany him and to escort
A box of terrible import.
Harnessed the rapid sledge arrived:
He enters: to the mill he drives:
Descends, the order Guillot gives,
The fatal tubes Lepage contrived
To bring behind: the triple steeds
To two young oaks the coachman leads.

> Russian: XXV.
Он поскорей звонит. Вбегает
К нему слуга француз Гильо,
Халат и туфли предлагает
И подает ему белье.
Спешит Онегин одеваться,
Слуге велит приготовляться
С ним вместе ехать и с собой
Взять также ящик боевой.
Готовы санки беговые.
Он сел, на мельницу летит.
Примчались. Он слуге велит
Лепажа стволы роковые
Нести за ним, а лошадям
Отъехать в поле к двум дубкам.

[¶24] XXIV
Lenski the foeman’s apparition
Leaning against the dam expects,
Zaretski, village mechanician,
In the meantime the mill inspects.
Onéguine his excuses says;
“But,” cried Zaretski in amaze,
“Your second you have left behind!”
A duellist of classic mind,
Method was dear unto his heart
He would not that a man ye slay
In a lax or informal way,
But followed the strict rules of art,
And ancient usages observed
(For which our praise he hath deserved).

> Russian: XXVI.
Опершись на плотину, Ленский
Давно нетерпеливо ждал;
Меж тем, механик деревенский,
Зарецкий жернов осуждал.
Идет Онегин с извиненьем.
«Но где же,— молвил с изумленьем
Зарецкий,— где ваш секундант?»
В дуэлях классик и педант,
Любил методу он из чувства,
И человека растянуть
Он позволял — не как-нибудь,
Но в строгих правилах искусства,
По всем преданьям старины
(Что похвалить мы в нем должны).

[¶25] XXV
“My second!” cried in turn Eugene,
“Behold my friend Monsieur Guillot;
To this arrangement can be seen,
No obstacle of which I know.
Although unknown to fame mayhap,
He’s a straightforward little chap.”
Zaretski bit his lip in wrath,
But to Vladimir Eugene saith:
“Shall we commence?”—“Let it be so,”
Lenski replied, and soon they be
Behind the mill. Meantime ye see
Zaretski and Monsieur Guillot
In consultation stand aside—
The foes with downcast eyes abide.

> Russian: XXVII.
«Мой секундант? — сказал Евгений,—
Вот он: мой друг, monsieur Guillot
Я не предвижу возражений
На представление мое:
Хоть человек он неизвестный,
Но уж конечно малый честный».
Зарецкий губу закусил.
Онегин Ленского спросил:
«Что ж, начинать?» — Начнем, пожалуй,
Сказал Владимир. И пошли
За мельницу. Пока вдали
Зарецкий наш и честный малый
Вступили в важный договор,
Враги стоят, потупя взор.

[¶26] XXVI
Foes! Is it long since friendship rent
Asunder was and hate prepared?
Since leisure was together spent,
Meals, secrets, occupations shared?
Now, like hereditary foes,
Malignant fury they disclose,
As in some frenzied dream of fear
These friends cold-bloodedly draw near
Mutual destruction to contrive.
Cannot they amicably smile
Ere crimson stains their hands defile,
Depart in peace and friendly live?
But fashionable hatred’s flame
Trembles at artificial shame.

> Russian: XXVIII.
Враги! Давно ли друг от друга
Их жажда крови отвела?
Давно ль они часы досуга,
Трапезу, мысли и дела
Делили дружно? Ныне злобно,
Врагам наследственным подобно,
Как в страшном, непонятном сне,
Они друг другу в тишине
Готовят гибель хладнокровно…
Не засмеяться ль им, пока
Не обагрилась их рука,
Не разойтиться ль полюбовно?..
Но дико светская вражда
Боится ложного стыда.

[¶27] XXVII
The shining pistols are uncased,
The mallet loud the ramrod strikes,
Bullets are down the barrels pressed,
For the first time the hammer clicks.
Lo! poured in a thin gray cascade,
The powder in the pan is laid,
The sharp flint, screwed securely on,
Is cocked once more. Uneasy grown,
Guillot behind a pollard stood;
Aside the foes their mantles threw,
Zaretski paces thirty-two
Measured with great exactitude.
At each extreme one takes his stand,
A loaded pistol in his hand.

> Russian: XXIX.
Вот пистолеты уж блеснули,
Гремит о шомпол молоток.
В граненый ствол уходят пули,
И щелкнул в первый раз курок.
Вот порох струйкой сероватой
На полку сыплется. Зубчатый,
Надежно ввинченный кремень
Взведен еще. За ближний пень
Становится Гильо смущенный.
Плащи бросают два врага.
Зарецкий тридцать два шага
Отмерил с точностью отменной,
Друзей развел по крайний след,
И каждый взял свой пистолет.

[¶28] XXVIII
“Advance!”—
Indifferent and sedate,
The foes, as yet not taking aim,
With measured step and even gait
Athwart the snow four paces came—
Four deadly paces do they span;
Onéguine slowly then began
To raise his pistol to his eye,
Though he advanced unceasingly.
And lo! five paces more they pass,
And Lenski, closing his left eye,
Took aim—but as immediately
Onéguine fired—Alas! alas!
The poet’s hour hath sounded—See!
He drops his pistol silently.

> Russian: XXX.
«Теперь сходитесь».
Теперь сходитесьХладнокровно,
Еще не целя, два врага
Походкой твердой, тихо, ровно
Четыре перешли шага,
Четыре смертные ступени.
Свой пистолет тогда Евгений,
Не преставая наступать,
Стал первый тихо подымать.
Вот пять шагов еще ступили,
И Ленский, жмуря левый глаз,
Стал также целить — но как раз
Онегин выстрелил… Пробили
Часы урочные: поэт
Роняет молча пистолет,

[¶29] XXIX
He on his bosom gently placed
His hand, and fell. His clouded eye
Not agony, but death expressed.
So from the mountain lazily
The avalanche of snow first bends,
Then glittering in the sun descends.
The cold sweat bursting from his brow,
To the youth Eugene hurried now—
Gazed on him, called him. Useless care!
He was no more! The youthful bard
For evermore had disappeared.
The storm was hushed. The blossom fair
Was withered ere the morning light—
The altar flame was quenched in night.

> Russian: XXXI.
На грудь кладет тихонько руку
И падает. Туманный взор
Изображает смерть, не муку.
Так медленно по скату гор,
На солнце искрами блистая,
Спадает глыба снеговая.
Мгновенным холодом облит,
Онегин к юноше спешит,
Глядит, зовет его… напрасно:
Его уж нет. Младой певец
Нашел безвременный конец!
Дохнула буря, цвет прекрасный
Увял на утренней заре,
Потух огонь на алтаре!..

[¶30] XXX
Tranquil he lay, and strange to view
The peace which on his forehead beamed,
His breast was riddled through and through,
The blood gushed from the wound and steamed
Ere this but one brief moment beat
That heart with inspiration sweet
And enmity and hope and love—
The blood boiled and the passions strove.
Now, as in a deserted house,
All dark and silent hath become;
The inmate is for ever dumb,
The windows whitened, shutters close—
Whither departed is the host?
God knows! The very trace is lost.

> Russian: XXXII.
Недвижим он лежал, и странен
Был томный мир его чела.
Под грудь он был навылет ранен;
Дымясь, из раны кровь текла.
Тому назад одно мгновенье
В сем сердце билось вдохновенье,
Вражда, надежда и любовь,
Играла жизнь, кипела кровь:
Теперь, как в доме опустелом,
Всё в нем и тихо и темно;
Замолкло навсегда оно.
Закрыты ставни, окна мелом
Забелены. Хозяйки нет.
А где, бог весть. Пропал и след.

[¶31] XXXI
’Tis sweet the foe to aggravate
With epigrams impertinent,
Sweet to behold him obstinate,
His butting horns in anger bent,
The glass unwittingly inspect
And blush to own himself reflect.
Sweeter it is, my friends, if he
Howl like a dolt: ’tis meant for me!
But sweeter still it is to arrange
For him an honourable grave,
At his pale brow a shot to have,
Placed at the customary range;
But home his body to despatch
Can scarce in sweetness be a match.

> Russian: XXXIII.
Приятно дерзкой эпиграммой
Взбесить оплошного врага;
Приятно зреть, как он, упрямо
Склонив бодливые рога,
Невольно в зеркало глядится
И узнавать себя стыдится;
Приятней, если он, друзья,
Завоет сдуру: это я!
Еще приятнее в молчанье
Ему готовить честный гроб
И тихо целить в бледный лоб
На благородном расстоянье;
Но отослать его к отцам
Едва ль приятно будет вам.

[¶32] XXXII
Well, if your pistol ball by chance
The comrade of your youth should strike,
Who by a haughty word or glance
Or any trifle else ye like
You o’er your wine insulted hath—
Or even overcome by wrath
Scornfully challenged you afield—
Tell me, of sentiments concealed
Which in your spirit dominates,
When motionless your gaze beneath
He lies, upon his forehead death,
And slowly life coagulates—
When deaf and silent he doth lie
Heedless of your despairing cry?

> Russian: XXXIV.
Что ж, если вашим пистолетом
Сражен приятель молодой,
Нескромным взглядом, иль ответом,
Или безделицей иной
Вас оскорбивший за бутылкой,
Иль даже сам в досаде пылкой
Вас гордо вызвавший на бой,
Скажите: вашею душой
Какое чувство овладеет,
Когда недвижим, на земле
Пред вами с смертью на челе,
Он постепенно костенеет,
Когда он глух и молчалив
На ваш отчаянный призыв?

[¶33] XXXIII
Eugene, his pistol yet in hand
And with remorseful anguish filled,
Gazing on Lenski’s corse did stand—
Zaretski shouted: “Why, he’s killed!”—
Killed! at this dreadful exclamation
Onéguine went with trepidation
And the attendants called in haste.
Most carefully Zaretski placed
Within his sledge the stiffened corse,
And hurried home his awful freight.
Conscious of death approximate,
Loud paws the earth each panting horse,
His bit with foam besprinkled o’er,
And homeward like an arrow tore.

> Russian: XXXV.
В тоске сердечных угрызений,
Рукою стиснув пистолет,
Глядит на Ленского Евгений.
«Ну, что ж? убит»,— решил сосед.
Убит!.. Сим страшным восклицаньем
Сражен, Онегин с содроганьем
Отходит и людей зовет.
Зарецкий бережно кладет
На сани труп оледенелый;
Домой везет он страшный клад.
Почуя мертвого, храпят
И бьются кони, пеной белой
Стальные мочат удила,
И полетели как стрела.

[¶34] XXXIV
My friends, the poet ye regret!
When hope’s delightful flower but bloomed
In bud of promise incomplete,
The manly toga scarce assumed,
He perished. Where his troubled dreams,
And where the admirable streams
Of youthful impulse, reverie,
Tender and elevated, free?
And where tempestuous love’s desires,
The thirst of knowledge and of fame,
Horror of sinfulness and shame,
Imagination’s sacred fires,
Ye shadows of a life more high,
Ye dreams of heavenly poesy?

> Russian: XXXVI.
Друзья мои, вам жаль поэта:
Во цвете радостных надежд,
Их не свершив еще для света,
Чуть из младенческих одежд,
Увял! Где жаркое волненье,
Где благородное стремленье
И чувств и мыслей молодых,
Высоких, нежных, удалых?
Где бурные любви желанья,
И жажда знаний и труда,
И страх порока и стыда,
И вы, заветные мечтанья,
Вы, призрак жизни неземной,
Вы, сны поэзии святой!

[¶35] XXXV
Perchance to benefit mankind,
Or but for fame he saw the light;
His lyre, to silence now consigned,
Resounding through all ages might
Have echoed to eternity.
With worldly honours, it may be,
Fortune the poet had repaid.
It may be that his martyred shade
Carried a truth divine away;
That, for the century designed,
Had perished a creative mind,
And past the threshold of decay,
He ne’er shall hear Time’s eulogy,
The blessings of humanity.

> Russian: XXXVII.
Быть может, он для блага мира
Иль хоть для славы был рожден;
Его умолкнувшая лира
Гремучий, непрерывный звон
В веках поднять могла. Поэта,
Быть может, на ступенях света
Ждала высокая ступень.
Его страдальческая тень,
Быть может, унесла с собою
Святую тайну, и для нас
Погиб животворящий глас,
И за могильною чертою
К ней не домчится гимн времен,
Благословение племен.

[¶36] XXXVI
Or, it may be, the bard had passed
A life in common with the rest;
Vanished his youthful years at last,
The fire extinguished in his breast,
In many things had changed his life—
The Muse abandoned, ta’en a wife,
Inhabited the country, clad
In dressing-gown, a cuckold glad:
A life of fact, not fiction, led—
At forty suffered from the gout,
Eaten, drunk, gossiped and grown stout:
And finally, upon his bed
Had finished life amid his sons,
Doctors and women, sobs and groans.

> Russian: XXXVIII. XXXIX.
А может быть и то: поэта
Обыкновенный ждал удел.
Прошли бы юношества лета:
В нем пыл души бы охладел.
Во многом он бы изменился,
Расстался б с музами, женился,
В деревне счастлив и рогат
Носил бы стеганый халат;
Узнал бы жизнь на самом деле,
Подагру б в сорок лет имел,
Пил, ел, скучал, толстел, хирел,
И наконец в своей постеле
Скончался б посреди детей,
Плаксивых баб и лекарей.

[¶37] XXXVII
But, howsoe’er his lot were cast,
Alas! the youthful lover slain,
Poetical enthusiast,
A friendly hand thy life hath ta’en!
There is a spot the village near
Where dwelt the Muses’ worshipper,
Two pines have joined their tangled roots,
A rivulet beneath them shoots
Its waters to the neighbouring vale.
There the tired ploughman loves to lie,
The reaping girls approach and ply
Within its wave the sounding pail,
And by that shady rivulet
A simple tombstone hath been set.

> Russian: XL.
Но что бы ни было, читатель,
Увы, любовник молодой,
Поэт, задумчивый мечтатель,
Убит приятельской рукой!
Есть место: влево от селенья,
Где жил питомец вдохновенья,
Две сосны корнями срослись;
Под ними струйки извились
Ручья соседственной долины.
Там пахарь любит отдыхать,
И жницы в волны погружать
Приходят звонкие кувшины;
Там у ручья в тени густой
Поставлен памятник простой.

[¶38] XXXVIII
There, when the rains of spring we mark
Upon the meadows showering,
The shepherd plaits his shoe of bark,
Of Volga fishermen doth sing,
And the young damsel from the town,
For summer to the country flown,
Whene’er across the plain at speed
Alone she gallops on her steed,
Stops at the tomb in passing by;
The tightened leathern rein she draws,
Aside she casts her veil of gauze
And reads with rapid eager eye
The simple epitaph—a tear
Doth in her gentle eye appear.

> Russian: XLI.
Под ним (как начинает капать
Весенний дождь на злак полей)
Пастух, плетя свой пестрый лапоть,
Поет про волжских рыбарей;
И горожанка молодая,
В деревне лето провождая,
Когда стремглав верхом она
Несется по полям одна,
Коня пред ним остановляет,
Ремянный повод натянув,
И, флер от шляпы отвернув,
Глазами беглыми читает
Простую надпись — и слеза
Туманит нежные глаза.

[¶39] XXXIX
And meditative from the spot
She leisurely away doth ride,
Spite of herself with Lenski’s lot
Longtime her mind is occupied.
She muses: “What was Olga’s fate?
Longtime was her heart desolate
Or did her tears soon cease to flow?
And where may be her sister now?
Where is the outlaw, banned by men,
Of fashionable dames the foe,
The misanthrope of gloomy brow,
By whom the youthful bard was slain?”—
In time I’ll give ye without fail
A true account and in detail.

> Russian: XLII.
И шагом едет в чистом поле,
В мечтанья погрузясь, она;
Душа в ней долго поневоле
Судьбою Ленского полна;
И мыслит: «Что-то с Ольгой стало?
В ней сердце долго ли страдало,
Иль скоро слез прошла пора?
И где теперь ее сестра?
И где ж беглец людей и света,
Красавиц модных модный враг,
Где этот пасмурный чудак,
Убийца юного поэта?»
Со временем отчет я вам
Подробно обо всем отдам,

[¶40] XL
But not at present, though sincerely
I on my chosen hero dote;
Though I’ll return to him right early,
Just at this moment I cannot.
Years have inclined me to stern prose,
Years to light rhyme themselves oppose,
And now, I mournfully confess,
In rhyming I show laziness.
As once, to fill the rapid page
My pen no longer finds delight,
Other and colder thoughts affright,
Sterner solicitudes engage,
In worldly din or solitude
Upon my visions such intrude.

> Russian: XLIII.
Но не теперь. Хоть я сердечно
Люблю героя моего,
Хоть возвращусь к нему, конечно,
Но мне теперь не до него.
Лета к суровой прозе клонят,
Лета шалунью рифму гонят,
И я — со вздохом признаюсь —
За ней ленивей волочусь.
Перу старинной нет охоты
Марать летучие листы;
Другие, хладные мечты,
Другие, строгие заботы
И в шуме света и в тиши
Тревожат сон моей души.

[¶41] XLI
Fresh aspirations I have known,
I am acquainted with fresh care,
Hopeless are all the first, I own,
Yet still remains the old despair.
Illusions, dream, where, where your sweetness?
Where youth (the proper rhyme is fleetness)?
And is it true her garland bright
At last is shrunk and withered quite?
And is it true and not a jest,
Not even a poetic phrase,
That vanished are my youthful days
(This joking I used to protest),
Never for me to reappear—
That soon I reach my thirtieth year?

> Russian: XLIV.
Познал я глас иных желаний,
Познал я новую печаль;
Для первых нет мне упований,
А старой мне печали жаль.
Мечты, мечты! где ваша сладость?
Где, вечная к ней рифма, младость?
Ужель и вправду наконец
Увял, увял ее венец?
Ужель и впрямь и в самом деле
Без элегических затей
Весна моих промчалась дней
(Что я шутя твердил доселе)?
И ей ужель возврата нет?
Ужель мне скоро тридцать лет?

[¶42] XLII
And so my noon hath come! If so,
I must resign myself, in sooth;
Yet let us part in friendship, O
My frivolous and jolly youth.
I thank thee for thy joyfulness,
Love’s tender transports and distress,
For riot, frolics, mighty feeds,
And all that from thy hand proceeds—
I thank thee. In thy company,
With tumult or contentment still
Of thy delights I drank my fill,
Enough! with tranquil spirit I
Commence a new career in life
And rest from bygone days of strife.

> Russian: XLV.
Так, полдень мой настал, и нужно
Мне в том сознаться, вижу я.
Но так и быть: простимся дружно,
О юность легкая моя!
Благодарю за наслажденья,
За грусть, за милые мученья,
За шум, за бури, за пиры,
За все, за все твои дары;
Благодарю тебя. Тобою,
Среди тревог и в тишине,
Я насладился… и вполне;
Довольно! С ясною душою
Пускаюсь ныне в новый путь
От жизни прошлой отдохнуть.

[¶43] XLIII
But pause! Thou calm retreats, farewell,
Where my days in the wilderness
Of languor and of love did tell
And contemplative dreaminess;
And thou, youth’s early inspiration,
Invigorate imagination
And spur my spirit’s torpid mood!
Fly frequent to my solitude,
Let not the poet’s spirit freeze,
Grow harsh and cruel, dead and dry,
Eventually petrify
In the world’s mortal revelries,
Amid the soulless sons of pride
And glittering simpletons beside;

XLIV
Amid sly, pusillanimous
Spoiled children most degenerate
And tiresome rogues ridiculous
And stupid censors passionate;
Amid coquettes who pray to God
And abject slaves who kiss the rod;
In haunts of fashion where each day
All with urbanity betray,
Where harsh frivolity proclaims
Its cold unfeeling sentences;
Amid the awful emptiness
Of conversation, thought and aims—
In that morass where you and I
Wallow, my friends, in company!

> Russian: XLVI.
Дай оглянусь. Простите ж, сени,
Где дни мои текли в глуши,
Исполнены страстей и лени
И снов задумчивой души.
А ты, младое вдохновенье,
Волнуй мое воображенье,
Дремоту сердца оживляй,
В мой угол чаще прилетай,
Не дай остыть душе поэта,
Ожесточиться, очерстветь
И наконец окаменеть
В мертвящем упоенье света,
В сем омуте, где с вами я
Купаюсь, милые друзья!