---
title: "Eugene Onegin · Евгений Онегин"
author: "Alexander Pushkin"
translator: "Henry Spalding"
title_ru: "Евгений Онегин"
author_ru: "Александр Пушкин"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 8 of 11
url: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/8/
cite: "Alexander Pushkin, tr. Henry Spalding, Eugene Onegin · Евгений Онегин, section 8. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/8/"
---

# Eugene Onegin · Евгений Онегин

*Alexander Pushkin, tr. Henry Spalding*

Russian: Евгений Онегин, Александр Пушкин

A bored Petersburg dandy, a provincial girl who writes him a letter, a duel with a friend: Pushkin’s novel in verse, stanza beside stanza.

## 8. Chapter Seven · Глава седьмая

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/8/#p-N

[¶0] Moscow
Moscow, Russia’s darling daughter,
Where thine equal shall we find?
Dmitrieff
Who can help loving mother Moscow?
Baratynski (_Feasts_)
A journey to Moscow! To see the world!
Where better?
Where man is not.
Griboyédoff (_Woe from Wit_)

> Russian: Москва, России дочь любима,
Где равную тебе сыскать?
Дмитриев.
Как не любить родной Москвы?
Баратынский.
Гоненье на Москву! что значит видеть свет!
Где ж лучше?
‎Где нас нет.
Грибоедов.

[¶1] I
Impelled by Spring’s dissolving beams,
The snows from off the hills around
Descended swift in turbid streams
And flooded all the level ground.
A smile from slumbering nature clear
Did seem to greet the youthful year;
The heavens shone in deeper blue,
The woods, still naked to the view,
Seemed in a haze of green embowered.
The bee forth from his cell of wax
Flew to collect his rural tax;
The valleys dried and gaily flowered;
Herds low, and under night’s dark veil
Already sings the nightingale.

> Russian: I.
Гонимы вешними лучами,
С окрестных гор уже снега
Сбежали мутными ручьями
На потопленные луга.
Улыбкой ясною природа
Сквозь сон встречает утро года;
Синея блещут небеса.
Еще прозрачные, леса
Как будто пухом зеленеют.
Пчела за данью полевой
Летит из кельи восковой.
Долины сохнут и пестреют;
Стада шумят, и соловей
Уж пел в безмолвии ночей.

[¶2] II
Mournful is thine approach to me,
O Spring, thou chosen time of love!
What agitation languidly
My spirit and my blood doth move,
What sad emotions o’er me steal
When first upon my cheek I feel
The breath of Spring again renewed,
Secure in rural quietude—
Or, strange to me is happiness?
Do all things which to mirth incline.
And make a dark existence shine
Inflict annoyance and distress
Upon a soul inert and cloyed?—
And is all light within destroyed?

> Russian: II.
Как грустно мне твое явленье,
Весна, весна! пора любви!
Какое томное волненье
В моей душе, в моей крови!
С каким тяжелым умиленьем
Я наслаждаюсь дуновеньем
В лицо мне веющей весны
На лоне сельской тишины!
Или мне чуждо наслажденье,
И всё, что радует, живит,
Всё, что ликует и блестит,
Наводит скуку и томленье
На душу мертвую давно,
И всё ей кажется темно?

[¶3] III
Or, heedless of the leaves’ return
Which Autumn late to earth consigned,
Do we alone our losses mourn
Of which the rustling woods remind?
Or, when anew all Nature teems,
Do we foresee in troubled dreams
The coming of life’s Autumn drear.
For which no springtime shall appear?
Or, it may be, we inly seek,
Wafted upon poetic wing,
Some other long-departed Spring,
Whose memories make the heart beat quick
With thoughts of a far distant land,
Of a strange night when the moon and—

> Russian: III.
Или, не радуясь возврату
Погибших осенью листов,
Мы помним горькую утрату,
Внимая новый шум лесов;
Или с природой оживленной
Сближаем думою смущенной
Мы увяданье наших лет,
Которым возрожденья нет?
Быть может, в мысли к нам приходит
Средь поэтического сна
Иная, старая весна
И в трепет сердце нам приводит
Мечтой о дальней стороне,
О чудной ночи, о луне…

[¶4] IV
’Tis now the season! Idlers all,
Epicurean philosophers,
Ye men of fashion cynical,
Of Levshin’s school ye followers,
Priams of country populations
And dames of fine organisations,
Spring summons you to her green bowers,
’Tis the warm time of labour, flowers;
The time for mystic strolls which late
Into the starry night extend.
Quick to the country let us wend
In vehicles surcharged with freight;
In coach or post-cart duly placed
Beyond the city-barriers haste.

> Russian: IV.
Вот время: добрые ленивцы,
Эпикурейцы-мудрецы,
Вы, равнодушные счастливцы,
Вы, школы Лёвшина птенцы,
Вы, деревенские Приамы,
И вы, чувствительные дамы,
Весна в деревню вас зовет,
Пора тепла, цветов, работ,
Пора гуляний вдохновенных
И соблазнительных ночей.
В поля, друзья! скорей, скорей,
В каретах, тяжко нагруженных,
На долгих иль на почтовых
Тянитесь из застав градских.

[¶5] V
Thou also, reader generous,
The chaise long ordered please employ,
Abandon cities riotous,
Which in the winter were a joy:
The Muse capricious let us coax,
Go hear the rustling of the oaks
Beside a nameless rivulet,
Where in the country Eugene yet,
An idle anchorite and sad,
A while ago the winter spent,
Near young Tattiana resident,
My pretty self-deceiving maid—
No more the village knows his face,
For there he left a mournful trace.

> Russian: V.
И вы, читатель благосклонный,
В своей коляске выписной
Оставьте град неугомонный,
Где веселились вы зимой;
С моею музой своенравной
Пойдемте слушать шум дубравный
Над безыменною рекой
В деревне, где Евгений мой,
Отшельник праздный и унылый,
Еще недавно жил зимой
В соседстве Тани молодой,
Моей мечтательницы милой;
Но где его теперь уж нет…
Где грустный он оставил след.

[¶6] VI
Let us proceed unto a rill,
Which in a hilly neighbourhood
Seeks, winding amid meadows still,
The river through the linden wood.
The nightingale there all night long,
Spring’s paramour, pours forth her song
The fountain brawls, sweetbriers bloom,
And lo! where lies a marble tomb
And two old pines their branches spread—
“_Vladimir Lenski lies beneath,
Who early died a gallant death_,”
Thereon the passing traveller read:
“_The date, his fleeting years how long—
Repose in peace, thou child of song_.”

> Russian: VI.
Меж гор, лежащих полукругом,
Пойдем туда, где ручеек
Виясь бежит зеленым лугом
К реке сквозь липовый лесок.
Там соловей, весны любовник,
Всю ночь поет; цветет шиповник,
И слышен говор ключевой, —
Там виден камень гробовой
В тени двух сосен устарелых.
Пришельцу надпись говорит:
«Владимир Ленской здесь лежит,
Погибший рано смертью смелых,
В такой-то год, таких-то лет.
Покойся, юноша-поэт!»

[¶7] VII
Time was, the breath of early dawn
Would agitate a mystic wreath
Hung on a pine branch earthward drawn
Above the humble urn of death.
Time was, two maidens from their home
At eventide would hither come,
And, by the light the moonbeams gave,
Lament, embrace upon that grave.
But now—none heeds the monument
Of woe: effaced the pathway now:
There is no wreath upon the bough:
Alone beside it, gray and bent,
As formerly the shepherd sits
And his poor basten sandal knits.

> Russian: VII.
На ветви сосны преклоненной,
Бывало, ранний ветерок
Над этой урною смиренной
Качал таинственный венок.
Бывало, в поздние досуги
Сюда ходили две подруги.
И на могиле при луне,
Обнявшись, плакали оне.
Но ныне… памятник унылый
Забыт. К нему привычный след
Заглох. Венка на ветви нет;
Один, под ним, седой и хилый
Пастух по-прежнему поет
И обувь бедную плетет.

[¶8] VIII
My poor Vladimir, bitter tears
Thee but a little space bewept,
Faithless, alas! thy maid appears,
Nor true unto her sorrow kept.
Another could her heart engage,
Another could her woe assuage
By flattery and lover’s art—
A lancer captivates her heart!
A lancer her soul dotes upon:
Before the altar, lo! the pair,
Mark ye with what a modest air
She bows her head beneath the crown;
Behold her downcast eyes which glow,
Her lips where light smiles come and go!

> Russian: VIII. IX. X.
Мой бедный Ленской! изнывая,
Не долго плакала она.
Увы! невеста молодая
Своей печали неверна.
Другой увлек ее вниманье,
Другой успел ее страданье
Любовной лестью усыпить,
Улан умел ее пленить,
Улан любим ее душою…
И вот уж с ним пред алтарем
Она стыдливо под венцом
Стоит с поникшей головою,
С огнем в потупленных очах,
С улыбкой легкой на устах.

[¶9] IX
My poor Vladimir! In the tomb,
Passed into dull eternity,
Was the sad poet filled with gloom,
Hearing the fatal perfidy?
Or, beyond Lethe lulled to rest,
Hath the bard, by indifference blest,
Callous to all on earth become—
Is the world to him sealed and dumb?
The same unmoved oblivion
On us beyond the grave attends,
The voice of lovers, foes and friends,
Dies suddenly: of heirs alone
Remains on earth the unseemly rage,
Whilst struggling for the heritage.

> Russian: XI.
Мой бедный Ленской! за могилой
В пределах вечности глухой
Смутился ли, певец унылый,
Измены вестью роковой,
Или над Летой усыпленный
Поэт, бесчувствием блаженный,
Уж не смущается ничем,
И мир ему закрыт и нем?..
Так! равнодушное забвенье
За гробом ожидает нас.
Врагов, друзей, любовниц глас
Вдруг молкнет. Про одно именье
Наследников сердитый хор
Заводит непристойный спор.

[¶10] X
Soon Olga’s accents shrill resound
No longer through her former home;
The lancer, to his calling bound,
Back to his regiment must roam.
The aged mother, bathed in tears,
Distracted by her grief appears
When the hour came to bid good-bye—
But my Tattiana’s eyes were dry.
Only her countenance assumed
A deadly pallor, air distressed;
When all around the entrance pressed,
To say farewell, and fussed and fumed
Around the carriage of the pair—
Tattiana gently led them there.

> Russian: XII.
И скоро звонкий голос Оли
В семействе Лариных умолк.
Улан, своей невольник доли,
Был должен с нею ехать в полк.
Слезами горько обливаясь,
Старушка, с дочерью прощаясь,
Казалось, чуть жива была,
Но Таня плакать не могла;
Лишь смертной бледностью покрылось
Ее печальное лицо.
Когда все вышли на крыльцо,
И всё, прощаясь, суетилось
Вокруг кареты молодых,
Татьяна проводила их.

[¶11] XI
And long her eyes as through a haze
After the wedded couple strain;
Alas! the friend of childish days
Away, Tattiana, hath been ta’en.
Thy dove, thy darling little pet
On whom a sister’s heart was set
Afar is borne by cruel fate,
For evermore is separate.
She wanders aimless as a sprite,
Into the tangled garden goes
But nowhere can she find repose,
Nor even tears afford respite,
Of consolation all bereft—
Well nigh her heart in twain was cleft.

> Russian: XIII.
И долго, будто сквозь тумана,
Она глядела им вослед…
И вот одна, одна Татьяна!
Увы! подруга стольких лет,
Ее голубка молодая,
Ее наперсница родная,
Судьбою вдаль занесена,
С ней навсегда разлучена.
Как тень она без цели бродит,
То смотрит в опустелый сад…
Нигде, ни в чем ей нет отрад,
И облегченья не находит
Она подавленным слезам —
И сердце рвется пополам.

[¶12] XII
In cruel solitude each day
With flame more ardent passion burns,
And to Onéguine far away
Her heart importunately turns.
She never more his face may view,
For was it not her duty to
Detest him for a brother slain?
The poet fell; already men
No more remembered him; unto
Another his betrothed was given;
The memory of the bard was driven
Like smoke athwart the heaven blue;
Two hearts perchance were desolate
And mourned him still. Why mourn his fate?

> Russian: XIV.
И в одиночестве жестоком
Сильнее страсть ее горит,
И об Онегине далеком
Ей сердце громче говорит.
Она его не будет видеть;
Она должна в нем ненавидеть
Убийцу брата своего;
Поэт погиб… но уж его
Никто не помнит, уж другому
Его невеста отдалась.
Поэта память пронеслась
Как дым по небу голубому,
О нем два сердца, может быть,
Еще грустят… На что грустить?

[¶13] XIII
’Twas eve. ’Twas dusk. The river speeds
In tranquil flow. The beetle hums.
Already dance to song proceeds;
The fisher’s fire afar illumes
The river’s bank. Tattiana lone
Beneath the silver of the moon
Long time in meditation deep
Her path across the plain doth keep—
Proceeds, until she from a hill
Sees where a noble mansion stood,
A village and beneath, a wood,
A garden by a shining rill.
She gazed thereon, and instant beat
Her heart more loudly and more fleet.

> Russian: XV.
Был вечер. Небо меркло. Воды
Струились тихо. Жук жужжал.
Уж расходились хороводы;
Уж за рекой, дымясь, пылал
Огонь рыбачий. В поле чистом,
Луны при свете серебристом
В свои мечты погружена,
Татьяна долго шла одна.
Шла, шла. И вдруг перед собою
С холма господский видит дом,
Селенье, рощу под холмом
И сад над светлою рекою.
Она глядит — и сердце в ней
Забилось чаще и сильней.

[¶14] XIV
She hesitates, in doubt is thrown—
“Shall I proceed, or homeward flee?
He is not there: I am not known:
The house and garden I would see.”
Tattiana from the hill descends
With bated breath, around she bends
A countenance perplexed and scared.
She enters a deserted yard—
Yelping, a pack of dogs rush out,
But at her shriek ran forth with noise
The household troop of little boys,
Who with a scuffle and a shout
The curs away to kennel chase,
The damsel under escort place.

> Russian: XVI.
Ее сомнения смущают:
«Пойду ль вперед, пойду ль назад?..
Его здесь нет. Меня не знают…
Взгляну на дом, на этот сад».
И вот с холма Татьяна сходит,
Едва дыша; кругом обводит
Недоуменья полный взор…
И входит на пустынный двор.
К ней, лая, кинулись собаки.
На крик испуганный ея
Ребят дворовая семья
Сбежалась шумно. Не без драки
Мальчишки разогнали псов,
Взяв барышню под свой покров.

[¶15] XV
“Can I inspect the mansion, please?”
Tattiana asks, and hurriedly
Unto Anicia for the keys
The family of children hie.
Anicia soon appears, the door
Opens unto her visitor.
Into the lonely house she went,
Wherein a space Onéguine spent.
She gazed—a cue, forgotten long,
Doth on the billiard table rest,
Upon the tumbled sofa placed,
A riding whip. She strolls along.
The beldam saith: “The hearth, by it
The master always used to sit.

> Russian: XVII.
«Увидеть барский дом нельзя ли?» —
Спросила Таня. Поскорей
К Анисье дети побежали
У ней ключи взять от сеней;
Анисья тотчас к ней явилась,
И дверь пред ними отворилась,
И Таня входит в дом пустой,
Где жил недавно наш герой.
Она глядит: забытый в зале
Кий на бильярде отдыхал,
На смятом канапе лежал
Манежный хлыстик. Таня дале;
Старушка ей: «а вот камин;
Здесь барин сиживал один.

[¶16] XVI
“Departed Lenski here to dine
In winter time would often come.
Please follow this way, lady mine,
This is my master’s sitting-room.
’Tis here he slept, his coffee took,
Into accounts would sometimes look,
A book at early morn perused.
The room my former master used.
On Sundays by yon window he,
Spectacles upon nose, all day
Was wont with me at cards to play.
God save his soul eternally
And grant his weary bones their rest
Deep in our mother Earth’s chill breast!”

> Russian: XVIII.
Здесь с ним обедывал зимою
Покойный Ленский, наш сосед.
Сюда пожалуйте, за мною.
Вот это барский кабинет;
Здесь почивал он, кофей кушал,
Приказчика доклады слушал
И книжку поутру читал…
И старый барин здесь живал;
Со мной, бывало, в воскресенье,
Здесь под окном, надев очки,
Играть изволил в дурачки.
Дай бог душе его спасенье,
А косточкам его покой
В могиле, в мать-земле сырой!»

[¶17] XVII
Tattiana’s eyes with tender gleam
On everything around her gaze,
Of priceless value all things seem
And in her languid bosom raise
A pleasure though with sorrow knit:
The table with its lamp unlit,
The pile of books, with carpet spread
Beneath the window-sill his bed,
The landscape which the moonbeams fret,
The twilight pale which softens all,
Lord Byron’s portrait on the wall
And the cast-iron statuette
With folded arms and eyes bent low,
Cocked hat and melancholy brow.

> Russian: XIX.
Татьяна взором умиленным
Вокруг себя на всё глядит,
И всё ей кажется бесценным,
Всё душу томную живит
Полу-мучительной отрадой:
И стол с померкшею лампадой,
И груда книг, и под окном
Кровать, покрытая ковром,
И вид в окно сквозь сумрак лунный,
И этот бледный полусвет,
И лорда Байрона портрет,
И столбик с куклою чугунной
Под шляпой с пасмурным челом,
С руками, сжатыми крестом.

[¶18] XVIII
Long in this fashionable cell
Tattiana as enchanted stood;
But it grew late; cold blew the gale;
Dark was the valley and the wood
Slept o’er the river misty grown.
Behind the mountain sank the moon.
Long, long the hour had past when home
Our youthful wanderer should roam.
She hid the trouble of her breast,
Heaved an involuntary sigh
And turned to leave immediately,
But first permission did request
Thither in future to proceed
That certain volumes she might read.

> Russian: XX.
Татьяна долго в келье модной
Как очарована стоит.
Но поздно. Ветер встал холодный.
Темно в долине. Роща спит
Над отуманенной рекою;
Луна сокрылась за горою,
И пилигримке молодой
Пора, давно пора домой.
И Таня, скрыв свое волненье,
Не без того, чтоб не вздохнуть,
Пускается в обратный путь.
Но прежде просит позволенья
Пустынный замок навещать,
Чтоб книжки здесь одной читать.

[¶19] XIX
Adieu she to the matron said
At the front gates, but in brief space
At early morn returns the maid
To the abandoned dwelling-place.
When in the study’s calm retreat,
Wrapt in oblivion complete,
She found herself alone at last,
Longtime her tears flowed thick and fast;
But presently she tried to read;
At first for books was disinclined,
But soon their choice seemed to her mind
Remarkable. She then indeed
Devoured them with an eager zest.
A new world was made manifest!

> Russian: XXI.
Татьяна с ключницей простилась
За воротами. Через день
Уж утром рано вновь явилась
Она в оставленную сень,
И в молчаливом кабинете,
Забыв на время всё на свете,
Осталась наконец одна,
И долго плакала она.
Потом за книги принялася.
Сперва ей было не до них,
Но показался выбор их
Ей странен. Чтенью предалася
Татьяна жадною душой;
И ей открылся мир иной.

[¶20] XX
Although we know that Eugene had
Long ceased to be a reading man,
Still certain authors, I may add,
He had excepted from the ban:
The bard of Juan and the Giaour,
With it may be a couple more;
Romances three, in which ye scan
Portrayed contemporary man
As the reflection of his age,
His immorality of mind
To arid selfishness resigned,
A visionary personage
With his exasperated sense,
His energy and impotence.

> Russian: XXII.
Хотя мы знаем, что Евгений
Издавна чтенье разлюбил,
Однако ж несколько творений
Он из опалы исключил:
Певца Гяура и Жуана,
Да с ним еще два-три романа,
В которых отразился век,
И современный человек
Изображен довольно верно
С его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,
Мечтанью преданной безмерно,
С его озлобленным умом,
Кипящим в действии пустом.

[¶21] XXI
And numerous pages had preserved
The sharp incisions of his nail,
And these the attentive maid observed
With eye precise and without fail.
Tattiana saw with trepidation
By what idea or observation
Onéguine was the most impressed,
In what he merely acquiesced.
Upon those margins she perceived
Onéguine’s pencillings. His mind
Made revelations undesigned,
Of what he thought and what believed,
A dagger, asterisk, or note
Interrogation to denote.

> Russian: XXIII.
Хранили многие страницы
Отметку резкую ногтей;
Глаза внимательной девицы
Устремлены на них живей.
Татьяна видит с трепетаньем,
Какою мыслью, замечаньем
Бывал Онегин поражен,
В чем молча соглашался он.
На их полях она встречает
Черты его карандаша.
Везде Онегина душа
Себя невольно выражает
То кратким словом, то крестом,
То вопросительным крючком.

[¶22] XXII
And my Tattiana now began
To understand by slow degrees
More clearly, God be praised, the man,
Whom autocratic fate’s decrees
Had bid her sigh for without hope—
A dangerous, gloomy misanthrope,
Being from hell or heaven sent,
Angel or fiend malevolent.
Which is he? or an imitation,
A bogy conjured up in joke,
A Russian in Childe Harold’s cloak,
Of foreign whims the impersonation—
Handbook of fashionable phrase
Or parody of modern ways?

> Russian: XXIV.
И начинает понемногу
Моя Татьяна понимать
Теперь яснее — слава богу —
Того, по ком она вздыхать
Осуждена судьбою властной:
Чудак печальный и опасный,
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он?

[¶23] XXIII
Hath she found out the riddle yet?
Hath she a fitting phrase selected?
But time flies and she doth forget
They long at home have her expected—
Whither two neighbouring dames have walked
And a long time about her talked.
“What can be done? She is no child!”
Cried the old dame with anguish filled:
“Olinka is her junior, see.
’Tis time to marry her, ’tis true,
But tell me what am I to do?
To all she answers cruelly—
I will not wed, and ever weeps
And lonely through the forest creeps.”

> Russian: XXV.
Ужель загадку разрешила?
Ужели слово найдено?
Часы бегут; она забыла,
Что дома ждут ее давно,
Где собралися два соседа
И где об ней идет беседа.
— Как быть? Татьяна не дитя, —
Старушка молвила кряхтя. —
Ведь Олинька ее моложе.
Пристроить девушку, ей-ей,
Пора; а что мне делать с ней?
Всем наотрез одно и то же:
Нейду. И всё грустит она
Да бродит по лесам одна. —

[¶24] XXIV
“Is she in love?” quoth one. “With whom?
Bouyànoff courted. She refused.
Pétòushkoff met the selfsame doom.
The hussar Pykhtin was accused.
How the young imp on Tania doted!
To captivate her how devoted!
I mused: perhaps the matter’s squared—
O yes! my hopes soon disappeared.”
“But, _mátushka_, to Moscow you
Should go, the market for a maid,
With many a vacancy, ’tis said.”—
“Alas! my friend, no revenue!”
“Enough to see one winter’s end;
If not, the money I will lend.”

> Russian: XXVI.
«Не влюблена ль она?» — В кого же?
Буянов сватался: отказ.
Ивану Петушкову — тоже.
Гусар Пыхтин гостил у нас;
Уж как он Танею прельщался,
Как мелким бесом рассыпался!
Я думала: пойдет авось;
Куда! и снова дело врозь. —
«Что ж, матушка? за чем же стало?
В Москву, на ярманку невест!
Там, слышно, много праздных мест».
— Ох, мой отец! доходу мало. —
«Довольно для одной зимы,
Не то уж дам я хоть взаймы».

[¶25] XXV
The venerable dame opined
The counsel good and full of reason,
Her money counted, and designed
To visit Moscow in the season.
Tattiana learns the intelligence—
Of her provincial innocence
The unaffected traits she now
Unto a carping world must show—
Her toilette’s antiquated style,
Her antiquated mode of speech,
For Moscow fops and Circes each
To mark with a contemptuous smile.
Horror! had she not better stay
Deep in the greenwood far away?

> Russian: XXVII.
Старушка очень полюбила
Совет разумный и благой;
Сочлась — и тут же положила
В Москву отправиться зимой.
И Таня слышит новость эту.
На суд взыскательному свету
Представить ясные черты
Провинцияльной простоты,
И запоздалые наряды,
И запоздалый склад речей;
Московских франтов и цирцей
Привлечь насмешливые взгляды!..
О страх! нет, лучше и верней
В глуши лесов остаться ей.

[¶26] XXVI
Arising with the morning’s light,
Unto the fields she makes her way,
And with emotional delight
Surveying them, she thus doth say:
“Ye peaceful valleys all, good-bye!
Ye well-known mountain summits high,
Ye groves whose depths I know so well,
Thou beauteous sky above, farewell!
Delicious nature, thee I fly,
The calm existence which I prize
I yield for splendid vanities,
Thou too farewell, my liberty!
Whither and wherefore do I speed
And what will Destiny concede?”

> Russian: XXVIII.
Вставая с первыми лучами,
Теперь в поля она спешит
И, умиленными очами
Их озирая, говорит:
«Простите, милые долины,
И вы, знакомых гор вершины,
И вы, знакомые леса;
Прости, небесная краса,
Прости, веселая природа;
Меняю милый, тихий свет
На шум блистательных сует…
Прости ж и ты, моя свобода!
Куда, зачем стремлюся я?
Что мне сулит судьба моя?»

[¶27] XXVII
Farther Tattiana’s walks extend—
’Tis now the hillock now the rill
Their natural attractions lend
To stay the maid against her will.
She the acquaintances she loves,
Her spacious fields and shady groves,
Another visit hastes to pay.
But Summer swiftly fades away
And golden Autumn draweth nigh,
And pallid nature trembling grieves,
A victim decked with golden leaves;
Dark clouds before the north wind fly;
It blew: it howled: till winter e’en
Came forth in all her magic sheen.

> Russian: XXIX.
Ее прогулки длятся доле.
Теперь то холмик, то ручей
Остановляют поневоле
Татьяну прелестью своей.
Она, как с давними друзьями,
С своими рощами, лугами
Еще беседовать спешит.
Но лето быстрое летит.
Настала осень золотая.
Природа трепетна, бледна,
Как жертва, пышно убрана…
Вот север, тучи нагоняя,
Дохнул, завыл — и вот сама
Идет волшебница зима.

[¶28] XXVIII
The snow descends and buries all,
Hangs heavy on the oaken boughs,
A white and undulating pall
O’er hillock and o’er meadow throws.
The channel of the river stilled
As if with eider-down is filled.
The hoar-frost glitters: all rejoice
In mother Winter’s strange caprice.
But Tania’s heart is not at ease,
Winter’s approach she doth not hail
Nor the frost particles inhale
Nor the first snow of winter seize
Her shoulders, breast and face to lave—
Alarm the winter journey gave.

> Russian: XXX.
Пришла, рассыпалась; клоками
Повисла на суках дубов;
Легла волнистыми коврами
Среди полей, вокруг холмов;
Брега с недвижною рекою
Сравняла пухлой пеленою;
Блеснул мороз. И рады мы
Проказам матушки зимы.
Не радо ей лишь сердце Тани.
Нейдет она зиму встречать,
Морозной пылью подышать
И первым снегом с кровли бани
Умыть лицо, плеча и грудь:
Татьяне страшен зимний путь.

[¶29] XXIX
The date was fixed though oft postponed,
But ultimately doth approach.
Examined, mended, newly found
Was the old and forgotten coach;
Kibitkas three, the accustomed train,
The household property contain:
Saucepans and mattresses and chairs,
Portmanteaus and preserves in jars,
Feather-beds, also poultry-coops,
Basins and jugs—well! everything
To happiness contributing.
Behold! beside their dwelling groups
Of serfs the farewell wail have given.
Nags eighteen to the door are driven.

> Russian: XXXI.
Отъезда день давно просрочен,
Проходит и последний срок.
Осмотрен, вновь обит, упрочен
Забвенью брошенный возок.
Обоз обычный, три кибитки
Везут домашние пожитки,
Кастрюльки, стулья, сундуки,
Варенье в банках, тюфяки,
Перины, клетки с петухами,
Горшки, тазы et cetera,
Ну, много всякого добра.
И вот в избе между слугами
Поднялся шум, прощальный плач:
Ведут на двор осьмнадцать кляч,

[¶30] XXX
These to the coach of state are bound,
Breakfast the busy cooks prepare,
Baggage is heaped up in a mound,
Old women at the coachmen swear.
A bearded postillion astride
A lean and shaggy nag doth ride,
Unto the gates the servants fly
To bid the gentlefolk good-bye.
These take their seats; the coach of state
Leisurely through the gateway glides.
“Adieu! thou home where peace abides,
Where turmoil cannot penetrate,
Shall I behold thee once again?”—
Tattiana tears cannot restrain.

> Russian: XXXII.
В возок боярский их впрягают,
Готовят завтрак повара,
Горой кибитки нагружают,
Бранятся бабы, кучера.
На кляче тощей и косматой
Сидит форейтор бородатый,
Сбежалась челядь у ворот
Прощаться с барами. И вот
Уселись, и возок почтенный,
Скользя, ползет за ворота.
«Простите, мирные места!
Прости, приют уединенный!
Увижу ль вас?..» И слез ручей
У Тани льется из очей.

[¶31] XXXI
The limits of enlightenment
When to enlarge we shall succeed,
In course of time (the whole extent
Will not five centuries exceed
By computation) it is like
Our roads transformed the eye will strike;
Highways all Russia will unite
And form a network left and right;
On iron bridges we shall gaze
Which o’er the waters boldly leap,
Mountains we’ll level and through deep
Streams excavate subaqueous ways,
And Christian folk will, I expect,
An inn at every stage erect.

> Russian: XXXIII.
Когда благому просвещенью
Отдвинем более границ,
Со временем (по расчисленью
Философических таблиц,
Лет чрез пятьсот) дороги верно
У нас изменятся безмерно:
Шоссе Россию здесь и тут,
Соединив, пересекут.
Мосты чугунные чрез воды
Шагнут широкою дугой,
Раздвинем горы, под водой
Пророем дерзостные своды,
И заведет крещеный мир
На каждой станции трактир.

[¶32] XXXII
But now, what wretched roads one sees,
Our bridges long neglected rot,
And at the stages bugs and fleas
One moment’s slumber suffer not.
Inns there are none. Pretentious but
Meagre, within a draughty hut,
A bill of fare hangs full in sight
And irritates the appetite.
Meantime a Cyclops of those parts
Before a fire which feebly glows
Mends with the Russian hammer’s blows
The flimsy wares of Western marts,
With blessings on the ditches and
The ruts of his own fatherland.

> Russian: XXXIV.
Теперь у нас дороги плохи,
Мосты забытые гниют,
На станциях клопы да блохи
Заснуть минуты не дают;
Трактиров нет. В избе холодной
Высокопарный, но голодный
Для виду прейскурант висит
И тщетный дразнит аппетит,
Меж тем, как сельские циклопы
Перед медлительным огнем
Российским лечат молотком
Изделье легкое Европы,
Благословляя колеи
И рвы отеческой земли.

[¶33] XXXIII
Yet on a frosty winter day
The journey in a sledge doth please,
No senseless fashionable lay
Glides with a more luxurious ease;
For our Automedons are fire
And our swift troikas never tire;
The verst posts catch the vacant eye
And like a palisade flit by.
The Làrinas unwisely went,
From apprehension of the cost,
By their own horses, not the post—
So Tania to her heart’s content
Could taste the pleasures of the road.
Seven days and nights the travellers plod.

> Russian: XXXV.
Зато зимы порой холодной
Езда приятна и легка.
Как стих без мысли в песне модной
Дорога зимняя гладка.
Автомедоны наши бойки,
Неутомимы наши тройки,
И версты, теша праздный взор,
В глазах мелькают как забор.
К несчастью, Ларина тащилась,
Боясь прогонов дорогих,
Не на почтовых, на своих,
И наша дева насладилась
Дорожной скукою вполне:
Семь суток ехали оне.

[¶34] XXXIV
But they draw near. Before them, lo!
White Moscow raises her old spires,
Whose countless golden crosses glow
As with innumerable fires.
Ah! brethren, what was my delight
When I yon semicircle bright
Of churches, gardens, belfries high
Descried before me suddenly!
Moscow, how oft in evil days,
Condemned to exile dire by fate,
On thee I used to meditate!
Moscow! How much is in the phrase
For every loyal Russian breast!
How much is in that word expressed!

> Russian: XXXVI.
Но вот уж близко. Перед ними
Уж белокаменной Москвы,
Как жар, крестами золотыми
Горят старинные главы.
Ах, братцы! как я был доволен,
Когда церквей и колоколен
Садов, чертогов полукруг
Открылся предо мною вдруг!
Как часто в горестной разлуке,
В моей блуждающей судьбе,
Москва, я думал о тебе!
Москва… как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нем отозвалось!

[¶35] XXXV
Lo! compassed by his grove of oaks,
Petrovski Palace! Gloomily
His recent glory he invokes.
Here, drunk with his late victory,
Napoleon tarried till it please
Moscow approach on bended knees,
Time-honoured Kremlin’s keys present.
Not so! My Moscow never went
To seek him out with bended head.
No gift she bears, no feast proclaims,
But lights incendiary flames
For the impatient chief instead.
From hence engrossed in thought profound
He on the conflagration frowned.

> Russian: XXXVII.
Вот, окружен своей дубравой,
Петровский замок. Мрачно он
Недавнею гордится славой.
Напрасно ждал Наполеон,
Последним счастьем упоенный,
Москвы коленопреклоненной
С ключами старого Кремля:
Нет, не пошла Москва моя
К нему с повинной головою.
Не праздник, не приемный дар,
Она готовила пожар
Нетерпеливому герою.
Отселе, в думу погружен,
Глядел на грозный пламень он.

[¶36] XXXVI
Adieu, thou witness of our glory,
Petrovski Palace; come, astir!
Drive on! the city barriers hoary
Appear; along the road of Tver
The coach is borne o’er ruts and holes,
Past women, sentry-boxes, rolls,
Past palaces and nunneries,
Lamp-posts, shops, sledges, families,
Bokharians, peasants, beds of greens,
Boulevards, belfries, milliners,
Huts, chemists, Cossacks, shopkeepers
And fashionable magazines,
Balconies, lion’s heads on doors,
Jackdaws on every spire—in scores.

> Russian: XXXVIII.
Прощай, свидетель падшей славы,
Петровский замок. Ну! не стой,
Пошел! Уже столпы заставы
Белеют; вот уж по Тверской
Возок несется чрез ухабы.
Мелькают мимо бутки, бабы,
Мальчишки, лавки, фонари,
Дворцы, сады, монастыри,
Бухарцы, сани, огороды,
Купцы, лачужки, мужики,
Бульвары, башни, казаки,
Аптеки, магазины моды,
Балконы, львы на воротах
И стаи галок на крестах.

[¶37] XXXVII
The weary way still incomplete,
An hour passed by—another—till,
Near Khariton’s in a side street
The coach before a house stood still.
At an old aunt’s they had arrived
Who had for four long years survived
An invalid from lung complaint.
A Kalmuck gray, in caftan rent
And spectacles, his knitting staid
And the saloon threw open wide;
The princess from the sofa cried
And the newcomers welcome bade.
The two old ladies then embraced
And exclamations interlaced.

> Russian: XXXIX. XL.
В сей утомительной прогулке
Проходит час-другой, и вот
У Харитонья в переулке
Возок пред домом у ворот
Остановился. К старой тетке,
Четвертый год больной в чахотке,
Они приехали теперь.
Им настежь отворяет дверь
В очках, в изорванном кафтане,
С чулком в руке, седой калмык.
Встречает их в гостиной крик
Княжны, простертой на диване.
Старушки с плачем обнялись,
И восклицанья полились.

[¶38] XXXVIII
“Princesse, mon ange!”—“Pachette!”—
“Aline!”
“Who would have thought it? As of yore!
Is it for long?”—“Ma chère cousine!”
“Sit down. How funny, to be sure!
’Tis a scene of romance, I vow!”
“Tania, my eldest child, you know”—
“Ah! come, Tattiana, come to me!
Is it a dream, and can it be?
Cousin, rememb’rest Grandison?”
“What! Grandison?”—“Yes, certainly!”
“Oh! I remember, where is he?”—
“Here, he resides with Simeon.
He called upon me Christmas Eve—
His son is married, just conceive!”

> Russian: XLI.
— Княжна, mon ange! — «Pachette!» — Алина! —
«Кто б мог подумать? — Как давно!
Надолго ль? — Милая! Кузина!
Садись — как это мудрено!
Ей-богу, сцена из романа…»
— А это дочь моя, Татьяна. —
«Ах, Таня! подойди ко мне —
Как будто брежу я во сне…
Кузина, помнишь Грандисона?»
— Как, Грандисон?.. а, Грандисон!
Да, помню, помню. Где же он? —
«В Москве, живет у Симеона;
Меня в сочельник навестил;
Недавно сына он женил.

[¶39] XXXIX
“And he—but of him presently—
To-morrow Tania we will show,
What say you? to the family—
Alas! abroad I cannot go.
See, I can hardly crawl about—
But you must both be quite tired out!
Let us go seek a little rest—
Ah! I’m so weak—my throbbing breast!
Oppressive now is happiness,
Not only sorrow—Ah! my dear,
Now I am fit for nothing here.
In old age life is weariness!”
Then weeping she sank back distressed
And fits of coughing racked her chest.

> Russian: XLII.
А тот… но после всё расскажем,
Не правда ль? Всей ее родне
Мы Таню завтра же покажем.
Жаль, разъезжать нет мочи мне;
Едва, едва таскаю ноги.
Но вы замучены с дороги;
Пойдемте вместе отдохнуть…
Ох, силы нет… устала грудь…
Мне тяжела теперь и радость,
Не только грусть… душа моя,
Уж никуда не годна я…
Под старость жизнь такая гадость…»
И тут, совсем утомлена,
В слезах раскашлялась она.

[¶40] XL
By the sick lady’s gaiety
And kindness Tania was impressed,
But, her own room in memory,
The strange apartment her oppressed:
Repose her silken curtains fled,
She could not sleep in her new bed.
The early tinkling of the bells
Which of approaching labour tells
Aroused Tattiana from her bed.
The maiden at her casement sits
As daylight glimmers, darkness flits,
But ah! discerns nor wood nor mead—
Beneath her lay a strange courtyard,
A stable, kitchen, fence appeared.

> Russian: XLIII.
Больной и ласки и веселье
Татьяну трогают; но ей
Не хорошо на новоселье,
Привыкшей к горнице своей.
Под занавескою шелковой
Не спится ей в постеле новой,
И ранний звон колоколов,
Предтеча утренних трудов,
Ее с постели подымает.
Садится Таня у окна.
Редеет сумрак; но она
Своих полей не различает:
Пред нею незнакомый двор,
Конюшня, кухня и забор.

[¶41] XLI
To consanguineous dinners they
Conduct Tattiana constantly,
That grandmothers and grandsires may
Contemplate her sad reverie.
We Russians, friends from distant parts
Ever receive with kindly hearts
And exclamations and good cheer.
“How Tania grows! Doth it appear
Long since I held thee at the font—
Since in these arms I thee did bear—
And since I pulled thee by the ear—
And I to give thee cakes was wont?”—
Then the old dames in chorus sing,
“Oh! how our years are vanishing!”

> Russian: XLIV.
И вот: по родственным обедам
Развозят Таню каждый день
Представить бабушкам и дедам
Ее рассеянную лень.
Родне, прибывшей издалеча,
Повсюду ласковая встреча,
И восклицанья, и хлеб-соль.
«Как Таня выросла! Давно ль
Я, кажется, тебя крестила?
А я так на руки брала!
А я так за уши драла!
А я так пряником кормила!»
И хором бабушки твердят:
«Как наши годы-то летят!»

[¶42] XLII
But nothing changed in them is seen,
All in the good old style appears,
Our dear old aunt, Princess Helène,
Her cap of tulle still ever wears:
Luceria Lvovna paint applies,
Amy Petrovna  utters lies,
Ivan Petròvitch still a gaby,
Simeon Petròvitch just as shabby;
Pélagie Nikolavna has
Her friend Monsieur Finemouche the same,
Her wolf-dog and her husband tame;
Still of his club he member was—
As deaf and silly doth remain,
Still eats and drinks enough for twain.

> Russian: XLV.
Но в них не видно перемены;
Всё в них на старый образец:
У тетушки княжны Елены
Всё тот же тюлевый чепец;
Всё белится Лукерья Львовна,
Всё то же лжет Любовь Петровна,
Иван Петрович также глуп,
Семен Петрович также скуп,
У Пелагеи Николавны
Всё тот же друг мосьё Финмуш,
И тот же шпиц, и тот же муж;
А он, всё клуба член исправный,
Всё так же смирен, так же глух,
И так же ест и пьет за двух.

[¶43] XLIII
Their daughters kiss Tattiana fair.
In the beginning, cold and mute,
Moscow’s young Graces at her stare,
Examine her from head to foot.
They deem her somewhat finical,
Outlandish and provincial,
A trifle pale, a trifle lean,
But plainer girls they oft had seen.
Obedient then to Nature’s law,
With her they did associate,
Squeeze tiny hands and osculate;
Her tresses curled in fashion saw,
And oft in whispers would impart
A maiden’s secrets—of the heart.

> Russian: XLVI.
Их дочки Таню обнимают.
Младые грации Москвы
Сначала молча озирают
Татьяну с ног до головы;
Ее находят что-то странной,
Провинциальной и жеманной,
И что-то бледной и худой,
А впрочем, очень недурной;
Потом, покорствуя природе,
Дружатся с ней, к себе ведут,
Цалуют, нежно руки жмут,
Взбивают кудри ей по моде
И поверяют нараспев
Сердечны тайны, тайны дев,

[¶44] XLIV
Triumphs—their own or those of friends—
Hopes, frolics, dreams and sentiment
Their harmless conversation blends
With scandal’s trivial ornament.
Then to reward such confidence
Her amorous experience
With mute appeal to ask they seem—
But Tania just as in a dream
Without participation hears,
Their voices nought to her impart
And the lone secret of her heart,
Her sacred hoard of joy and tears,
She buries deep within her breast
Nor aught confides unto the rest.

> Russian: XLVII.
Чужие и свои победы,
Надежды, шалости, мечты.
Текут невинные беседы
С прикрасой легкой клеветы.
Потом, в отплату лепетанья,
Ее сердечного признанья
Умильно требуют оне.
Но Таня, точно как во сне,
Их речи слышит без участья,
Не понимает ничего,
И тайну сердца своего,
Заветный клад и слез и счастья,
Хранит безмолвно между тем
И им не делится ни с кем.

[¶45] XLV
Tattiana would have gladly heard
The converse of the world polite,
But in the drawing-room all appeared
To find in gossip such delight,
Speech was so tame and colourless
Their slander e’en was weariness;
In their sterility of prattle,
Questions and news and tittle-tattle,
No sense was ever manifest
Though by an error and unsought—
The languid mind could smile at nought,
Heart would not throb albeit in jest—
Even amusing fools we miss
In thee, thou world of empty bliss.

> Russian: XLVIII.
Татьяна вслушаться желает
В беседы, в общий разговор;
Но всех в гостиной занимает
Такой бессвязный, пошлый вздор;
Всё в них так бледно равнодушно;
Они клевещут даже скучно;
В бесплодной сухости речей,
Расспросов, сплетен и вестей
Не вспыхнет мысли в целы сутки,
Хоть невзначай, хоть наобум;
Не улыбнется томный ум,
Не дрогнет сердце, хоть для шутки.
И даже глупости смешной
В тебе не встретишь, свет пустой.

[¶46] XLVI
In groups, official striplings glance
Conceitedly on Tania fair,
And views amongst themselves advance
Unfavourable unto her.
But one buffoon unhappy deemed
Her the ideal which he dreamed,
And leaning ’gainst the portal closed
To her an elegy composed.
Also one Viázemski, remarking
Tattiana by a poor aunt’s side,
Successfully to please her tried,
And an old gent the poet marking
By Tania, smoothing his peruke,
To ask her name the trouble took.

> Russian: XLIX.
Архивны юноши толпою
На Таню чопорно глядят
И про нее между собою
Неблагосклонно говорят.
Один какой-то шут печальный
Ее находит идеальной,
И, прислонившись у дверей,
Элегию готовит ей.
У скучной тетки Таню встретя,
К ней как-то Вяземский подсел
И душу ей занять успел.
И, близ него ее заметя,
Об ней, поправя свой парик,
Осведомляется старик.

[¶47] XLVII
But where Melpomene doth rave
With lengthened howl and accent loud,
And her bespangled robe doth wave
Before a cold indifferent crowd,
And where Thalia softly dreams
And heedless of approval seems,
Terpsichore alone among
Her sisterhood delights the young
(So ’twas with us in former years,
In your young days and also mine),
Never upon my heroine
The jealous dame her lorgnette veers,
The connoisseur his glances throws
From boxes or from stalls in rows.

> Russian: L.
Но там, где Мельпомены бурной
Протяжный раздается вой,
Где машет мантию мишурной
Она пред хладною толпой,
Где Талия тихонько дремлет
И плескам дружеским не внемлет,
Где Терпсихоре лишь одной
Дивится зритель молодой
(Что было также в прежни леты,
Во время ваше и мое),
Не обратились на нее
Ни дам ревнивые лорнеты,
Ни трубки модных знатоков
Из лож и кресельных рядов.

[¶48] XLVIII
To the assembly her they bear.
There the confusion, pressure, heat,
The crash of music, candles’ glare
And rapid whirl of many feet,
The ladies’ dresses airy, light,
The motley moving mass and bright,
Young ladies in a vasty curve,
To strike imagination serve.
’Tis there that arrant fops display
Their insolence and waistcoats white
And glasses unemployed all night;
Thither hussars on leave will stray
To clank the spur, delight the fair—
And vanish like a bird in air.

> Russian: LI.
Ее привозят и в Собранье.
Там теснота, волненье, жар,
Музыки грохот, свеч блистанье,
Мельканье, вихорь быстрых пар,
Красавиц легкие уборы,
Людьми пестреющие хоры,
Невест обширный полукруг,
Всё чувства поражает вдруг.
Здесь кажут франты записные
Свое нахальство, свой жилет
И невнимательный лорнет.
Сюда гусары отпускные
Спешат явиться, прогреметь,
Блеснуть, пленить и улететь.

[¶49] XLIX
Full many a lovely star hath night
And Moscow many a beauty fair:
Yet clearer shines than every light
The moon in the blue atmosphere.
And she to whom my lyre would fain,
Yet dares not, dedicate its strain,
Shines in the female firmament
Like a full moon magnificent.
Lo! with what pride celestial
Her feet the earth beneath her press!
Her heart how full of gentleness,
Her glance how wild yet genial!
Enough, enough, conclude thy lay—
For folly’s dues thou hadst to pay.

> Russian: LII.
У ночи много звезд прелестных,
Красавиц много на Москве.
Но ярче всех подруг небесных
Луна в воздушной синеве.
Но та, которую не смею
Тревожить лирою моею,
Как величавая луна,
Средь жен и дев блестит одна.
С какою гордостью небесной
Земли касается она!
Как негой грудь ее полна!
Как томен взор ее чудесный!..
Но полно, полно; перестань:
Ты заплатил безумству дань.

[¶50] L
Noise, laughter, bowing, hurrying mixt,
Gallop, mazurka, waltzing—see!
A pillar by, two aunts betwixt,
Tania, observed by nobody,
Looks upon all with absent gaze
And hates the world’s discordant ways.
’Tis noisome to her there: in thought
Again her rural life she sought,
The hamlet, the poor villagers,
The little solitary nook
Where shining runs the tiny brook,
Her garden, and those books of hers,
And the lime alley’s twilight dim
Where the first time she met with _him_.

> Russian: LIII.
Шум, хохот, беготня, поклоны,
Галоп, мазурка, вальс… Меж тем,
Между двух теток, у колоны,
Не замечаема никем,
Татьяна смотрит и не видит,
Волненье света ненавидит;
Ей душно здесь… она мечтой
Стремится к жизни полевой,
В деревню, к бедным поселянам,
В уединенный уголок,
Где льется светлый ручеек,
К своим цветам, к своим романам
И в сумрак липовых аллей,
Туда, где он являлся ей.

[¶51] LI
Thus widely meditation erred,
Forgot the world, the noisy ball,
Whilst from her countenance ne’er stirred
The eyes of a grave general.
Both aunts looked knowing as a judge,
Each gave Tattiana’s arm a nudge
And in a whisper did repeat:
“Look quickly to your left, my sweet!”
“The left? Why, what on earth is there?”—
“No matter, look immediately.
There, in that knot of company,
Two dressed in uniform appear—
Ah! he has gone the other way”—
“Who? Is it that stout general, pray?”—

> Russian: LIV.
Так мысль ее далече бродит:
Забыт и свет и шумный бал,
А глаз меж тем с нее не сводит
Какой-то важный генерал.
Друг другу тетушки мигнули
И локтем Таню враз толкнули,
И каждая шепнула ей:
— Взгляни налево поскорей. —
«Налево? где? что там такое?»
— Ну, что бы ни было, гляди…
В той кучке, видишь? впереди,
Там, где еще в мундирах двое…
Вот отошел… вот боком стал…
«Кто? толстый этот генерал?»

[¶52] LII
Let us congratulations pay
To our Tattiana conquering,
And for a time our course delay,
That I forget not whom I sing.
Let me explain that in my song
“I celebrate a comrade young
And the extent of his caprice;
O epic Muse, my powers increase
And grant success to labour long;
Having a trusty staff bestowed,
Grant that I err not on the road.”
Enough! my pack is now unslung—
To classicism I’ve homage paid,
Though late, have a beginning made.

> Russian: LV.
Но здесь с победою поздравим
Татьяну милую мою,
И в сторону свой путь направим,
Чтоб не забыть, о ком пою…
Да, кстати, здесь о том два слова:
Пою приятеля младого
И множество его причуд.
Благослови мой долгий труд,
О ты, эпическая муза!
И верный посох мне вручив,
Не дай блуждать мне вкось и вкривь.
Довольно. С плеч долой обуза!
Я классицизму отдал честь:
Хоть поздно, а вступленье есть.