---
title: "Eugene Onegin · Евгений Онегин"
author: "Alexander Pushkin"
translator: "Henry Spalding"
title_ru: "Евгений Онегин"
author_ru: "Александр Пушкин"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 9 of 11
url: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/9/
cite: "Alexander Pushkin, tr. Henry Spalding, Eugene Onegin · Евгений Онегин, section 9. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/9/"
---

# Eugene Onegin · Евгений Онегин

*Alexander Pushkin, tr. Henry Spalding*

Russian: Евгений Онегин, Александр Пушкин

A bored Petersburg dandy, a provincial girl who writes him a letter, a duel with a friend: Pushkin’s novel in verse, stanza beside stanza.

## 9. Chapter Eight · Глава восьмая

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/9/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-eugene-onegin/9/#p-N

[¶0] The Great World
‘Fare thee well, and if for ever,
Still for ever fare thee well.’—Byron

> Russian: Fare thee well, and if for ever
Still for ever fare thee well.
Byron.

[¶1] I
In the Lyceum’s noiseless shade
As in a garden when I grew,
I Apuleius gladly read
But would not look at Cicero.
’Twas then in valleys lone, remote,
In spring-time, heard the cygnet’s note
By waters shining tranquilly,
That first the Muse appeared to me.
Into the study of the boy
There came a sudden flash of light,
The Muse revealed her first delight,
Sang childhood’s pastimes and its joy,
Glory with which our history teems
And the heart’s agitated dreams.

> Russian: I.
В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал,
Читал охотно Апулея,
А Цицерона не читал,
В те дни, в таинственных долинах,
Весной, при кликах лебединых,
Близ вод, сиявших в тишине,
Являться Муза стала мне.
Моя студенческая келья
Вдруг озарилась: Муза в ней
Открыла пир младых затей,
Воспела детские веселья,
И славу нашей старины,
И сердца трепетные сны.

[¶2] II
And the world met her smilingly,
A first success light pinions gave,
The old Derjavine noticed me,
And blest me, sinking to the grave.
Then my companions young with pleasure
In the unfettered hours of leisure
Her utterances ever heard,
And by a partial temper stirred
And boiling o’er with friendly heat,
They first of all my brow did wreathe
And an encouragement did breathe
That my coy Muse might sing more sweet.
O triumphs of my guileless days,
How sweet a dream your memories raise!

> Russian: II.
И свет ее с улыбкой встретил;
Успех нас первый окрылил;
Старик Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил.
..............
..............
..............
..............
..............
..............
..............
..............
..............
..............

[¶3] III
Passion’s wild sway I then allowed,
Her promptings unto law did make,
Pursuits I followed of the crowd,
My sportive Muse I used to take
To many a noisy feast and fight,
Terror of guardians of the night;
And wild festivities among
She brought with her the gift of song.
Like a Bacchante in her sport
Beside the cup she sang her rhymes
And the young revellers of past times
Vociferously paid her court,
And I, amid the friendly crowd,
Of my light paramour was proud.

> Russian: III.
И я, в закон себе вменяя
Страстей единый произвол,
С толпою чувства разделяя,
Я Музу резвую привел
На шум пиров и буйных споров,
Грозы полуночных дозоров;
И к ним в безумные пиры
Она несла свои дары
И как Вакханочка резвилась,
За чашей пела для гостей,
И молодежь минувших дней
За нею буйно волочилась —
А я гордился меж друзей
Подругой ветреной моей.

[¶4] IV
But I abandoned their array,
And fled afar—she followed me.
How oft the kindly Muse away
Hath whiled the road’s monotony,
Entranced me by some mystic tale.
How oft beneath the moonbeams pale
Like Leonora did she ride
With me Caucasian rocks beside!
How oft to the Crimean shore
She led me through nocturnal mist
Unto the sounding sea to list,
Where Nereids murmur evermore,
And where the billows hoarsely raise
To God eternal hymns of praise.

> Russian: IV.
Но я отстал от их союза
И вдаль бежал… она за мной.
Как часто ласковая Муза
Мне услаждала путь немой
Волшебством тайного рассказа!
Как часто, по скалам Кавказа,
Она Ленорой, при луне,
Со мной скакала на коне!
Как часто по брегам Тавриды
Она меня во мгле ночной
Водила слушать шум морской,
Немолчный шепот Нереиды,
Глубокий, вечный хор валов,
Хвалебный гимн отцу миров.

[¶5] V
Then, the far capital forgot,
Its splendour and its blandishments,
In poor Moldavia cast her lot,
She visited the humble tents
Of migratory gipsy hordes—
And wild among them grew her words—
Our godlike tongue she could exchange
For savage speech, uncouth and strange,
And ditties of the steppe she loved.
But suddenly all changed around!
Lo! in my garden was she found
And as a country damsel roved,
A pensive sorrow in her glance
And in her hand a French romance.

> Russian: V.
И, позабыв столицы дальной
И блеск и шумные пиры,
В глуши Молдавии печальной
Она смиренные шатры
Племен бродящих посещала,
И между ими одичала,
И позабыла речь богов
Для скудных, странных языков,
Для песен степи ей любезной…
Вдруг изменилось всё кругом:
И вот она в саду моем
Явилась барышней уездной,
С печальной думою в очах,
С французской книжкою в руках.

[¶6] VI
Now for the first time I my Muse
Lead into good society,
Her steppe-like beauties I peruse
With jealous fear, anxiety.
Through dense aristocratic rows
Of diplomats and warlike beaux
And supercilious dames she glides,
Sits down and gazes on all sides—
Amazed at the confusing crowd,
Variety of speech and vests,
Deliberate approach of guests
Who to the youthful hostess bowed,
And the dark fringe of men, like frames
Enclosing pictures of fair dames.

> Russian: VI.
И ныне Музу я впервые
На светский раут привожу;
На прелести ее степные
С ревнивой робостью гляжу.
Сквозь тесный ряд аристократов,
Военных франтов, дипломатов,
И гордых дам она скользит;
Вот села тихо и глядит,
Любуясь шумной теснотою,
Мельканьем платьев и речей,
Явленьем медленным гостей
Перед хозяйкой молодою,
И темной рамою мужчин
Вкруг дам как около картин.

[¶7] VII
Assemblies oligarchical
Please her by their decorum fixed,
The rigour of cold pride and all
Titles and ages intermixed.
But who in that choice company
With clouded brow stands silently?
Unknown to all he doth appear,
A vision desolate and drear
Doth seem to him the festal scene.
Doth his brow wretchedness declare
Or suffering pride? Why is he there?
Who may he be? Is it Eugene?
Pray is it he? It is the same.
“And is it long since back he came?

> Russian: VII.
Ей нравится порядок стройный
Олигархических бесед,
И холод гордости спокойной,
И эта смесь чинов и лет.
Но это кто в толпе избранной
Стоит безмолвный и туманный?
Для всех он кажется чужим.
Мелькают лица перед ним,
Как ряд докучных привидений.
Что, сплин иль страждущая спесь
В его лице? Зачем он здесь?
Кто он таков? Ужель Евгений?
Ужели он?.. Так, точно он.
— Давно ли к нам он занесен?

[¶8] VIII
“Is he the same or grown more wise?
Still doth the misanthrope appear?
He has returned, say in what guise?
What is his latest character?
What doth he act? Is it Melmoth,
Philanthropist or patriot,
Childe Harold, quaker, devotee,
Or other mask donned playfully?
Or a good fellow for the nonce,
Like you and me and all the rest?—
But this is my advice, ’twere best
Not to behave as he did once—
Society he duped enow.”
“Is he known to you?”—“Yes and No.”

> Russian: VIII.
Всё тот же он, иль усмирился?
Иль корчит так же чудака?
Скажите, чем он возвратился?
Что нам представит он пока?
Чем ныне явится? Мельмотом,
Космополитом, патриотом,
Гарольдом, квакером, ханжой,
Иль маской щегольнет иной,
Иль просто будет добрый малой,
Как вы да я, как целый свет?
По крайне мере мой совет:
Отстать от моды обветшалой.
Довольно он морочил свет…
— Знаком он вам? — И да и нет.

[¶9] IX
Wherefore regarding him express
Perverse, unfavourable views?
Is it that human restlessness
For ever carps, condemns, pursues?
Is it that ardent souls of flame
By recklessness amuse or shame
Selfish nonentities around?
That mind which yearns for space is bound?
And that too often we receive
Professions eagerly for deeds,
That crass stupidity misleads,
That we by cant ourselves deceive,
That mediocrity alone
Without disgust we look upon?

> Russian: IX.
— Зачем же так неблагосклонно
Вы отзываетесь о нем?
За то ль, что мы неугомонно
Хлопочем, судим обо всем,
Что пылких душ неосторожность
Самолюбивую ничтожность
Иль оскорбляет иль смешит,
Что ум, любя простор, теснит,
Что слишком часто разговоры
Принять мы рады за дела,
Что глупость ветрена и зла,
Что важным людям важны вздоры,
И что посредственность одна
Нам по плечу и не странна?

[¶10] X
Happy he who in youth was young,
Happy who timely grew mature,
He who life’s frosts which early wrung
Hath gradually learnt to endure;
By visions who was ne’er deranged
Nor from the mob polite estranged,
At twenty who was prig or swell,
At thirty who was married well,
At fifty who relief obtained
From public and from private ties,
Who glory, wealth and dignities
Hath tranquilly in turn attained,
And unto whom we all allude
As to a worthy man and good!

> Russian: X.
Блажен, кто с молоду был молод,
Блажен, кто во-время созрел,
Кто постепенно жизни холод
С летами вытерпеть умел;
Кто странным снам не предавался,
Кто черни светской не чуждался,
Кто в двадцать лет был франт иль хват,
А в тридцать выгодно женат;
Кто в пятьдесят освободился
От частных и других долгов,
Кто славы, денег и чинов
Спокойно в очередь добился,
О ком твердили целый век:
N. N. прекрасный человек.

[¶11] XI
But sad is the reflection made,
In vain was youth by us received,
That we her constantly betrayed
And she at last hath us deceived;
That our desires which noblest seemed,
The purest of the dreams we dreamed,
Have one by one all withered grown
Like rotten leaves by Autumn strown—
’Tis fearful to anticipate
Nought but of dinners a long row,
To look on life as on a show,
Eternally to imitate
The seemly crowd, partaking nought
Its passions and its modes of thought.

> Russian: XI.
Но грустно думать, что напрасно
Была нам молодость дана,
Что изменяли ей всечасно,
Что обманула нас она;
Что наши лучшие желанья,
Что наши свежие мечтанья
Истлели быстрой чередой,
Как листья осенью гнилой.
Несносно видеть пред собою
Одних обедов длинный ряд,
Глядеть на жизнь как на обряд,
И вслед за чинною толпою
Идти, не разделяя с ней
Ни общих мнений, ни страстей.

[¶12] XII
The butt of scandal having been,
’Tis dreadful—ye agree, I hope—
To pass with reasonable men
For a fictitious misanthrope,
A visionary mortified,
Or monster of Satanic pride,
Or e’en the “Demon” of my strain.
Onéguine—take him up again—
In duel having killed his friend
And reached, with nought his mind to engage,
The twenty-sixth year of his age,
Wearied of leisure in the end,
Without profession, business, wife,
He knew not how to spend his life.

> Russian: XII.
Предметом став суждений шумных,
Несносно (согласитесь в том)
Между людей благоразумных
Прослыть притворным чудаком,
Или печальным сумасбродом,
Иль сатаническим уродом,
Иль даже Демоном моим.
Онегин (вновь займуся им),
Убив на поединке друга,
Дожив без цели, без трудов
До двадцати шести годов,
Томясь в бездействии досуга
Без службы, без жены, без дел,
Ничем заняться не умел.

[¶13] XIII
Him a disquietude did seize,
A wish from place to place to roam,
A very troublesome disease,
In some a willing martyrdom.
Abandoned he his country seat,
Of woods and fields the calm retreat,
Where every day before his eyes
A blood-bespattered shade would rise,
And aimless journeys did commence—
But still remembrance to him clings,
His travels like all other things
Inspired but weariness intense;
Returning, from his ship amid
A ball he fell as Tchatzki did.

> Russian: XIII.
Им овладело беспокойство,
Охота к перемене мест
(Весьма мучительное свойство,
Немногих добровольный крест).
Оставил он свое селенье,
Лесов и нив уединенье,
Где окровавленная тень
Ему являлась каждый день,
И начал странствия без цели,
Доступный чувству одному;
И путешествия ему,
Как всё на свете, надоели;
Он возвратился и попал,
Как Чацкий, с корабля на бал.

[¶14] XIV
Behold, the crowd begins to stir,
A whisper runs along the hall,
A lady draws the hostess near,
Behind her a grave general.
Her manners were deliberate,
Reserved, but not inanimate,
Her eyes no saucy glance address,
There was no angling for success.
Her features no grimaces bleared;
Of affectation innocent,
Calm and without embarrassment,
A faithful model she appeared
Of “comme il faut.” Shishkòff, forgive!
I can’t translate the adjective.

> Russian: XIV.
Но вот толпа заколебалась,
По зале шепот пробежал…
К хозяйке дама приближалась,
За нею важный генерал.
Она была нетороплива,
Не холодна, не говорлива,
Без взора наглого для всех,
Без притязаний на успех,
Без этих маленьких ужимок,
Без подражательных затей…
Всё тихо, просто было в ней,
Она казалась верный снимок
Du comme il faut… (Шишков, прости:
Не знаю, как перевести.)

[¶15] XV
Ladies in crowds around her close,
Her with a smile old women greet,
The men salute with lower bows
And watch her eye’s full glance to meet.
Maidens before her meekly move
Along the hall, and high above
The crowd doth head and shoulders rise
The general who accompanies.
None could her beautiful declare,
Yet viewing her from head to foot,
None could a trace of that impute,
Which in the elevated sphere
Of London life is “vulgar” called
And ruthless fashion hath blackballed.

> Russian: XV.
К ней дамы подвигались ближе;
Старушки улыбались ей;
Мужчины кланялися ниже,
Ловили взор ее очей;
Девицы проходили тише
Пред ней по зале: и всех выше
И нос и плечи подымал
Вошедший с нею генерал.
Никто б не мог ее прекрасной
Назвать; но с головы до ног
Никто бы в ней найти не мог
Того, что модой самовластной
В высоком лондонском кругу
Зовется vulgar. (Не могу…

[¶16] XVI
I like this word exceedingly
Although it will not bear translation,
With us ’tis quite a novelty
Not high in general estimation;
’Twould serve ye in an epigram—
But turn we once more to our dame.
Enchanting, but unwittingly,
At table she was sitting by
The brilliant Nina Voronskoi,
The Neva’s Cleopatra, and
None the conviction could withstand
That Nina’s marble symmetry,
Though dazzling its effulgence white,
Could not eclipse her neighbour’s light.

> Russian: XVI.
Люблю я очень это слово,
Но не могу перевести;
Оно у нас покамест ново,
И вряд ли быть ему в чести.
Оно б годилось в эпиграмме…)
Но обращаюсь к нашей даме.
Беспечной прелестью мила,
Она сидела у стола
С блестящей Ниной Воронскою,
Сей Клеопатрою Невы;
И верно б согласились вы,
Что Нина мраморной красою
Затмить соседку не могла,
Хоть ослепительна была.

[¶17] XVII
“And is it,” meditates Eugene.
“And is it she? It must be—no—
How! from the waste of steppes unseen,”—
And the eternal lorgnette through
Frequent and rapid doth his glance
Seek the forgotten countenance
Familiar to him long ago.
“Inform me, prince, pray dost thou know
The lady in the crimson cap
Who with the Spanish envoy speaks?”—
The prince’s eye Onéguine seeks:
“Ah! long the world hath missed thy shape!
But stop! I will present thee, if
You choose.”—“But who is she?”—“My wife.”

> Russian: XVII.
«Ужели, — думает Евгений, —
Ужель она? Но точно… Нет…
Как! из глуши степных селений…»
И неотвязчивый лорнет
Он обращает поминутно
На ту, чей вид напомнил смутно
Ему забытые черты.
«Скажи мне, князь, не знаешь ты,
Кто там в малиновом берете
С послом испанским говорит?»
Князь на Онегина глядит.
— Ага! давно ж ты не был в свете.
Постой, тебя представлю я. —
«Да кто ж она?» — Жена моя. —

[¶18] XVIII
“So thou art wed! I did not know.
Long ago?”—“’Tis the second year.”
“To—?”—“Làrina.”—“Tattiana?”—“So.
And dost thou know her?”—“We live near.”
“Then come with me.” The prince proceeds,
His wife approaches, with him leads
His relative and friend as well.
The lady’s glance upon him fell—
And though her soul might be confused,
And vehemently though amazed
She on the apparition gazed,
No signs of trouble her accused,
A mien unaltered she preserved,
Her bow was easy, unreserved.

> Russian: XVIII.
«Так ты женат! не знал я ране!
Давно ли?» — Около двух лет. —
«На ком?» — На Лариной. — «Татьяне!»
— Ты ей знаком? — «Я им сосед».
— О, так пойдем же. — Князь подходит
К своей жене и ей подводит
Родню и друга своего.
Княгиня смотрит на него…
И что ей душу ни смутило,
Как сильно ни была она
Удивлена, поражена,
Но ей ничто не изменило:
В ней сохранился тот же тон,
Был также тих ее поклон.

[¶19] XIX
Ah no! no faintness her attacked
Nor sudden turned she red or white,
Her brow she did not e’en contract
Nor yet her lip compressed did bite.
Though he surveyed her at his ease,
Not the least trace Onéguine sees
Of the Tattiana of times fled.
He conversation would have led—
But could not. Then she questioned him:—
“Had he been long here, and where from?
Straight from their province had he come?”—
Cast upwards then her eyeballs dim
Unto her husband, went away—
Transfixed Onéguine mine doth stay.

> Russian: XIX.
Ей-ей! не то, чтоб содрогнулась,
Иль стала вдруг бледна, красна…
У ней и бровь не шевельнулась;
Не сжала даже губ она.
Хоть он глядел нельзя прилежней,
Но и следов Татьяны прежней
Не мог Онегин обрести.
С ней речь хотел он завести
И — и не мог. Она спросила,
Давно ль он здесь, откуда он
И не из их ли уж сторон?
Потом к супругу обратила
Усталый взгляд; скользнула вон…
И недвижим остался он.

[¶20] XX
Is this the same Tattiana, say,
Before whom once in solitude,
In the beginning of this lay,
Deep in the distant province rude,
Impelled by zeal for moral worth,
He salutary rules poured forth?
The maid whose note he still possessed
Wherein the heart its vows expressed,
Where all upon the surface lies,—
That girl—but he must dreaming be—
That girl whom once on a time he
Could in a humble sphere despise,
Can she have been a moment gone
Thus haughty, careless in her tone?

> Russian: XX.
Ужель та самая Татьяна,
Которой он наедине,
В начале нашего романа,
В глухой, далекой стороне,
В благом пылу нравоученья
Читал когда-то наставленья,
Та, от которой он хранит
Письмо, где сердце говорит,
Где всё наруже, всё на воле,
Та девочка… иль это сон?..
Та девочка, которой он
Пренебрегал в смиренной доле,
Ужели с ним сейчас была
Так равнодушна, так смела?

[¶21] XXI
He quits the fashionable throng
And meditative homeward goes,
Visions, now sad, now grateful, long
Do agitate his late repose.
He wakes—they with a letter come—
The Princess N. will be at home
On such a day. O Heavens, ’tis she!
Oh! I accept. And instantly
He a polite reply doth scrawl.
What hath he dreamed? What hath occurred?
In the recesses what hath stirred
Of a heart cold and cynical?
Vexation? Vanity? or strove
Again the plague of boyhood—love?

> Russian: XXI.
Он оставляет раут тесный,
Домой задумчив едет он;
Мечтой то грустной, то прелестной
Его встревожен поздний сон.
Проснулся он; ему приносят
Письмо: князь N. покорно просит
Его на вечер. «Боже! к ней!..
О, буду, буду!» и скорей
Марает он ответ учтивый.
Что с ним? в каком он странном сне!
Что шевельнулось в глубине
Души холодной и ленивой?
Досада? суетность? иль вновь
Забота юности — любовь?

[¶22] XXII
The hours once more Onéguine counts,
Impatient waits the close of day,
But ten strikes and his sledge he mounts
And gallops to her house away.
Trembling he seeks the young princess—
Tattiana finds in loneliness.
Together moments one or two
They sat, but conversation’s flow
Deserted Eugene. He, distraught,
Sits by her gloomily, desponds,
Scarce to her questions he responds,
Full of exasperating thought.
He fixedly upon her stares—
She calm and unconcerned appears.

> Russian: XXII.
Онегин вновь часы считает,
Вновь не дождется дню конца.
Но десять бьет; он выезжает,
Он полетел, он у крыльца,
Он с трепетом к княгине входит;
Татьяну он одну находит,
И вместе несколько минут
Они сидят. Слова нейдут
Из уст Онегина. Угрюмый,
Неловкий, он едва, едва
Ей отвечает. Голова
Его полна упрямой думой.
Упрямо смотрит он: она
Сидит покойна и вольна.

[¶23] XXIII
The husband comes and interferes
With this unpleasant _tête-à-tête_,
With Eugene pranks of former years
And jests doth recapitulate.
They talked and laughed. The guests arrived.
The conversation was revived
By the coarse wit of worldly hate;
But round the hostess scintillate
Light sallies without coxcombry,
Awhile sound conversation seems
To banish far unworthy themes
And platitudes and pedantry,
And never was the ear affright
By liberties or loose or light.

> Russian: XXIII.
Приходит муж. Он прерывает
Сей неприятный tête-à-tête;
С Онегиным он вспоминает
Проказы, шутки прежних лет.
Они смеются. Входят гости.
Вот крупной солью светской злости
Стал оживляться разговор;
Перед хозяйкой легкий вздор
Мелькал без глупого жеманства,
И прерывал его меж тем
Разумный толк без пошлых тем,
Без вечных истин, без педанства,
И не пугал ничьих ушей
Свободной живостью своей.

[¶24] XXIV
And yet the city’s flower was there,
Noblesse and models of the mode,
Faces which we meet everywhere
And necessary fools allowed.
Behold the dames who once were fine
With roses, caps and looks malign;
Some marriageable maids behold,
Blank, unapproachable and cold.
Lo, the ambassador who speaks
Economy political,
And with gray hair ambrosial
The old man who has had his freaks,
Renowned for his acumen, wit,
But now ridiculous a bit.

> Russian: XXIV.
Тут был однако цвет столицы,
И знать и моды образцы,
Везде встречаемые лицы,
Необходимые глупцы;
Тут были дамы пожилые
В чепцах и розах, с виду злые;
Тут было несколько девиц,
Не улыбающихся лиц;
Тут был посланник, говоривший
О государственных делах;
Тут был в душистых сединах
Старик, по-старому шутивший:
Отменно тонко и умно,
Что нынче несколько смешно.

[¶25] XXV
Behold Sabouroff, whom the age
For baseness of the spirit scorns,
Saint Priest, who every album’s page
With blunted pencil-point adorns.
Another tribune of the ball
Hung like a print against the wall,
Pink as Palm Sunday cherubim,
Motionless, mute, tight-laced and trim.
The traveller, bird of passage he,
Stiff, overstarched and insolent,
Awakens secret merriment
By his embarrassed dignity—
Mute glances interchanged aside
Meet punishment for him provide.

> Russian: XXV.
Тут был на эпиграммы падкий
На всё сердитый господин:
На чай хозяйский слишком сладкий,
На плоскость дам, на тон мужчин,
На толки про роман туманный,
На вензель, двум сестрицам данный,
На ложь журналов, на войну,
На снег и на свою жену.
..................
..................
..................
..................
..................
..................

XXVI.
Тут был Проласов, заслуживший
Известность низостью души,
Во всех альбомах притупивший,
St.-Priest, твои карандаши;
В дверях другой диктатор бальный
Стоял картинкою журнальной,
Румян, как вербный херувим,
Затянут, нем и недвижим,
И путешественник залётный,
Перекрахмаленный нахал,
В гостях улыбку возбуждал
Своей осанкою заботной,
И молча обмененный взор
Ему был общий приговор.

[¶26] XXVI
But my Onéguine the whole eve
Within his mind Tattiana bore,
Not the young timid maid, believe,
Enamoured, simple-minded, poor,
But the indifferent princess,
Divinity without access
Of the imperial Neva’s shore.
O Men, how very like ye are
To Eve the universal mother,
Possession hath no power to please,
The serpent to unlawful trees
Aye bids ye in some way or other—
Unless forbidden fruit we eat,
Our paradise is no more sweet.

> Russian: XXVII.
Но мой Онегин вечер целый
Татьяной занят был одной,
Не этой девочкой несмелой,
Влюбленной, бедной и простой,
Но равнодушною княгиней,
Но неприступною богиней
Роскошной, царственной Невы.
О люди! все похожи вы
На прародительницу Эву:
Что вам дано, то не влечет;
Вас непрестанно змий зовет
К себе, к таинственному древу:
Запретный плод вам подавай,
А без того вам рай не рай.

[¶27] XXVII
Ah! how Tattiana was transformed,
How thoroughly her part she took!
How soon to habits she conformed
Which crushing dignity must brook!
Who would the maiden innocent
In the unmoved, magnificent
Autocrat of the drawing-room seek?
And he had made her heart beat quick!
’Twas he whom, amid nightly shades,
Whilst Morpheus his approach delays,
She mourned and to the moon would raise
The languid eye of love-sick maids,
Dreaming perchance in weal or woe
To end with him her path below.

> Russian: XXVIII.
Как изменилася Татьяна!
Как твердо в роль свою вошла!
Как утеснительного сана
Приемы скоро приняла!
Кто б смел искать девчонки нежной
В сей величавой, в сей небрежной
Законодательнице зал?
И он ей сердце волновал!
Об нем она во мраке ночи,
Пока Морфей не прилетит,
Бывало, девственно грустит,
К луне подъемлет томны очи,
Мечтая с ним когда-нибудь
Свершить смиренный жизни путь!

[¶28] XXVIII
To Love all ages lowly bend,
But the young unpolluted heart
His gusts should fertilize, amend,
As vernal storms the fields athwart.
Youth freshens beneath Passion’s showers,
Develops and matures its powers,
And thus in season the rich field
Gay flowers and luscious fruit doth yield.
But at a later, sterile age,
The solstice of our earthly years,
Mournful Love’s deadly trace appears
As storms which in chill autumn rage
And leave a marsh the fertile ground
And devastate the woods around.

> Russian: XXIX.
Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Ее порывы благотворны,
Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют —
И жизнь могущая дает
И пышный цвет и сладкий плод.
Но в возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален страсти мертвый след:
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг.

[¶29] XXIX
There was no doubt! Eugene, alas!
Tattiana loved as when a lad,
Both day and night he now must pass
In love-lorn meditation sad.
Careless of every social rule,
The crystals of her vestibule
He daily in his drives drew near
And like a shadow haunted her.
Enraptured was he if allowed
To swathe her shoulders in the furs,
If his hot hand encountered hers,
Or he dispersed the motley crowd
Of lackeys in her pathway grouped,
Or to pick up her kerchief stooped.

> Russian: XXX.
Сомненья нет: увы! Евгений
В Татьяну как дитя влюблен;
В тоске любовных помышлений
И день и ночь проводит он.
Ума не внемля строгим пеням,
К ее крыльцу, стеклянным сеням
Он подъезжает каждый день;
За ней он гонится как тень;
Он счастлив, если ей накинет
Боа пушистый на плечо,
Или коснется горячо
Ее руки, или раздвинет
Пред нею пестрый полк ливрей,
Или платок подымет ей.

[¶30] XXX
She seemed of him oblivious,
Despite the anguish of his breast,
Received him freely at her house,
At times three words to him addressed
In company, or simply bowed,
Or recognized not in the crowd.
No coquetry was there, I vouch—
Society endures not such!
Onéguine’s cheek grew ashy pale,
Either she saw not or ignored;
Onéguine wasted; on my word,
Already he grew phthisical.
All to the doctors Eugene send,
And they the waters recommend.

> Russian: XXXI.
Она его не замечает,
Как он ни бейся, хоть умри.
Свободно дома принимает,
В гостях с ним молвит слова три,
Порой одним поклоном встретит,
Порою вовсе не заметит:
Кокетства в ней ни капли нет —
Его не терпит высший свет.
Бледнеть Онегин начинает:
Ей иль не видно, иль не жаль;
Онегин сохнет, и едва ль
Уж не чахоткою страдает.
Все шлют Онегина к врачам,
Те хором шлют его к водам.

[¶31] XXXI
He went not—sooner was prepared
To write his forefathers to warn
Of his approach; but nothing cared
Tattiana—thus the sex is born.—
He obstinately will remain,
Still hopes, endeavours, though in vain.
Sickness more courage doth command
Than health, so with a trembling hand
A love epistle he doth scrawl.
Though correspondence as a rule
He used to hate—and was no fool—
Yet suffering emotional
Had rendered him an invalid;
But word for word his letter read.
Onéguine’s Letter to Tattiana
All is foreseen. My secret drear
Will sound an insult in your ear.
What acrimonious scorn I trace
Depicted on your haughty face!
What do I ask? What cause assigned
That I to you reveal my mind?
To what malicious merriment,
It may be, I yield nutriment!
Meeting you in times past by chance,
Warmth I imagined in your glance,
But, knowing not the actual truth,
Restrained the impulses of youth;
Also my wretched liberty
I would not part with finally;
This separated us as well—
Lenski, unhappy victim, fell,
From everything the heart held dear
I then resolved my heart to tear;
Unknown to all, without a tie,
I thought—retirement, liberty,
Will happiness replace. My God!
How I have erred and felt the rod!
No, ever to behold your face,
To follow you in every place,
Your smiling lips, your beaming eyes,
To watch with lovers’ ecstasies,
Long listen, comprehend the whole
Of your perfections in my soul,
Before you agonized to die—
This, this were true felicity!
But such is not for me. I brood
Daily of love in solitude.
My days of life approach their end,
Yet I in idleness expend
The remnant destiny concedes,
And thus each stubbornly proceeds.
I feel, allotted is my span;
But, that life longer may remain,
At morn I must assuredly
Know that thy face that day I see.
I tremble lest my humble prayer
You with stern countenance declare
The artifice of villany—
I hear your harsh, reproachful cry.
If ye but knew how dreadful ’tis
To bear love’s parching agonies—
To burn, yet reason keep awake
The fever of the blood to slake—
A passionate desire to bend
And, sobbing at your feet, to blend
Entreaties, woes and prayers, confess
All that the heart would fain express—
Yet with a feigned frigidity
To arm the tongue and e’en the eye,
To be in conversation clear
And happy unto you appear.
So be it! But internal strife
I cannot longer wage concealed.
The die is cast! Thine is my life!
Into thy hands my fate I yield!

> Russian: XXXII.
А он не едет; он заране
Писать ко прадедам готов
О скорой встрече; а Татьяне
И дела нет (их пол таков);
А он упрям, отстать не хочет,
Еще надеется, хлопочет;
Смелей здорового, больной
Княгине слабою рукой
Он пишет страстное посланье.
Хоть толку мало вообще
Он в письмах видел не вотще;
Но, знать, сердечное страданье
Уже пришло ему невмочь.
Вот вам письмо его точь-в-точь.
Предвижу всё: вас оскорбит
Печальной тайны объясненье.
Какое горькое презренье
Ваш гордый взгляд изобразит!
Чего хочу? с какою целью
Открою душу вам свою?
Какому злобному веселью,
Быть может, повод подаю!
Случайно вас когда-то встретя,
В вас искру нежности заметя,
Я ей поверить не посмел:
Привычке милой не дал ходу;
Свою постылую свободу
Я потерять не захотел.
Еще одно нас разлучило…
Несчастной жертвой Ленской пал…
Ото всего, что сердцу мило,
Тогда я сердце оторвал;
Чужой для всех, ничем не связан,
Я думал: вольность и покой
Замена счастью. Боже мой!
Как я ошибся, как наказан!
Нет, поминутно видеть вас,
Повсюду следовать за вами,
Улыбку уст, движенье глаз
Ловить влюбленными глазами,
Внимать вам долго, понимать
Душой всё ваше совершенство,
Пред вами в муках замирать,
Бледнеть и гаснуть… вот блаженство!
И я лишен того: для вас
Тащусь повсюду наудачу;
Мне дорог день, мне дорог час:
А я в напрасной скуке трачу
Судьбой отсчитанные дни.
И так уж тягостны они.
Я знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днем увижусь я…
Боюсь: в мольбе моей смиренной
Увидит ваш суровый взор
Затеи хитрости презренной —
И слышу гневный ваш укор.
Когда б вы знали, как ужасно
Томиться жаждою любви,
Пылать — и разумом всечасно
Смирять волнение в крови;
Желать обнять у вас колени,
И, зарыдав, у ваших ног
Излить мольбы, признанья, пени,
Всё, всё, что выразить бы мог.
А между тем притворным хладом
Вооружать и речь и взор,
Вести спокойный разговор,
Глядеть на вас веселым взглядом!..
Но так и быть: я сам себе
Противиться не в силах боле;
Всё решено: я в вашей воле,
И предаюсь моей судьбе.

[¶32] XXXII
No answer! He another sent.
Epistle second, note the third,
Remained unnoticed. Once he went
To an assembly—she appeared
Just as he entered. How severe!
She will not see, she will not hear.
Alas! she is as hard, behold,
And frosty as a Twelfth Night cold.
Oh, how her lips compressed restrain
The indignation of her heart!
A sidelong look doth Eugene dart:
Where, where, remorse, compassion, pain?
Where, where, the trace of tears? None, none!
Upon her brow sits wrath alone—

> Russian: XXXIII.
Ответа нет. Он вновь посланье:
Второму, третьему письму
Ответа нет. В одно собранье
Он едет; лишь вошел… ему
Она навстречу. Как сурова!
Его не видят, с ним ни слова;
У! как теперь окружена
Крещенским холодом она!
Как удержать негодованье
Уста упрямые хотят!
Вперил Онегин зоркий взгляд:
Где, где смятенье, состраданье?
Где пятна слез?.. Их нет, их нет!
На сем лице лишь гнева след…

[¶33] XXXIII
And it may be a secret dread
Lest the world or her lord divine
A certain little escapade
Well known unto Onéguine mine.
’Tis hopeless! Homeward doth he flee
Cursing his own stupidity,
And brooding o’er the ills he bore,
Society renounced once more.
Then in the silent cabinet
He in imagination saw
The time when Melancholy’s claw
’Mid worldly pleasures chased him yet,
Caught him and by the collar took
And shut him in a lonely nook.

> Russian: XXXIV.
Да, может быть, боязни тайной,
Чтоб муж иль свет не угадал
Проказы, слабости случайной…
Всего, что мой Онегин знал…
Надежды нет! Он уезжает,
Свое безумство проклинает —
И, в нем глубоко погружен,
От света вновь отрекся он.
И в молчаливом кабинете
Ему припомнилась пора,
Когда жестокая хандра
За ним гналася в шумном свете,
Поймала, за ворот взяла
И в темный угол заперла.

[¶34] XXXIV
He read as vainly as before,
Perusing Gibbon and Rousseau,
Manzoni, Herder and Chamfort,
Madame de Stael, Bichat, Tissot:
He read the unbelieving Bayle,
Also the works of Fontenelle,
Some Russian authors he perused—
Nought in the universe refused:
Nor almanacs nor newspapers,
Which lessons unto us repeat,
Wherein I castigation get;
And where a madrigal occurs
Writ in my honour now and then—
_E sempre bene_, gentlemen!

> Russian: XXXV.
Стал вновь читать он без разбора.
Прочел он Гиббона, Руссо,
Манзони, Гердера, Шамфора,
Madame de Staёl, Биша, Тиссо,
Прочел скептического Беля,
Прочел творенья Фонтенеля,
Прочел из наших кой-кого,
Не отвергая ничего:
И альманахи, и журналы,
Где поученья нам твердят,
Где нынче так меня бранят,
А где такие мадригалы
Себе встречал я иногда:
E sempre bene, господа.

[¶35] XXXV
But what results? His eyes peruse
But thoughts meander far away—
Ideas, desires and woes confuse
His intellect in close array.
His eyes, the printed lines betwixt,
On lines invisible are fixt;
’Twas these he read and these alone
His spirit was intent upon.
They were the wonderful traditions
Of kindly, dim antiquity,
Dreams with no continuity,
Prophecies, threats and apparitions,
The lively trash of stories long
Or letters of a maiden young.

> Russian: XXXVI.
И что ж? Глаза его читали,
Но мысли были далеко;
Мечты, желания, печали
Теснились в душу глубоко.
Он меж печатными строками
Читал духовными глазами
Другие строки. В них-то он
Был совершенно углублен.
То были тайные преданья
Сердечной, темной старины,
Ни с чем не связанные сны,
Угрозы, толки, предсказанья,
Иль длинной сказки вздор живой,
Иль письмы девы молодой.

[¶36] XXXVI
And by degrees upon him grew
A lethargy of sense, a trance,
And soon imagination threw
Before him her wild game of chance.
And now upon the snow in thaw
A young man motionless he saw,
As one who bivouacs afield,
And heard a voice cry—_Why! He’s killed!_—
And now he views forgotten foes,
Poltroons and men of slanderous tongue,
Bevies of treacherous maidens young;
Of thankless friends the circle rose,
A mansion—by the window, see!
She sits alone—’tis ever _she!_

> Russian: XXXVII.
И постепенно в усыпленье
И чувств и дум впадает он,
А перед ним Воображенье
Свой пестрый мечет фараон.
То видит он: на талом снеге,
Как-будто спящий на ночлеге,
Недвижим юноша лежит,
И слышит голос: что ж? убит.
То видит он врагов забвенных,
Клеветников, и трусов злых,
И рой изменниц молодых,
И круг товарищей презренных,
То сельский дом — и у окна
Сидит она… и всё она!

[¶37] XXXVII
So frequently his mind would stray
He well-nigh lost the use of sense,
Almost became a poet say—
Oh! what had been his eminence!
Indeed, by force of magnetism
A Russian poem’s mechanism
My scholar without aptitude
At this time almost understood.
How like a poet was my chum
When, sitting by his fire alone
Whilst cheerily the embers shone,
He “Benedetta” used to hum,
Or “Idol mio,” and in the grate
Would lose his slippers or gazette.

> Russian: XXXVIII.
Он так привык теряться в этом,
Что чуть с ума не своротил,
Или не сделался поэтом.
Признаться: то-то б одолжил!
А точно: силой магнетизма
Стихов российских механизма
Едва в то время не постиг
Мой бестолковый ученик.
Как походил он на поэта,
Когда в углу сидел один,
И перед ним пылал камин,
И он мурлыкал: Benedetta
Иль Idol mio и ронял
В огонь то туфлю, то журнал.

[¶38] XXXVIII
Time flies! a genial air abroad,
Winter resigned her empire white,
Onéguine ne’er as poet showed
Nor died nor lost his senses quite.
Spring cheered him up, and he resigned
His chambers close wherein confined
He marmot-like did hibernate,
His double sashes and his grate,
And sallied forth one brilliant morn—
Along the Neva’s bank he sleighs,
On the blue blocks of ice the rays
Of the sun glisten; muddy, worn,
The snow upon the streets doth melt—
Whither along them doth he pelt?

> Russian: XXXIX.
Дни мчались; в воздухе нагретом
Уж разрешалася зима;
И он не сделался поэтом,
Не умер, не сошел с ума.
Весна живит его: впервые
Свои покои запертые,
Где зимовал он как сурок,
Двойные окны, камелек
Он ясным утром оставляет,
Несется вдоль Невы в санях.
На синих, иссеченных льдах
Играет солнце; грязно тает
На улицах разрытый снег.
Куда по нем свой быстрый бег

[¶39] XXXIX
Onéguine whither gallops? Ye
Have guessed already. Yes, quite so!
Unto his own Tattiana he,
Incorrigible rogue, doth go.
Her house he enters, ghastly white,
The vestibule finds empty quite—
He enters the saloon. ’Tis blank!
A door he opens. But why shrank
He back as from a sudden blow?—
Alone the princess sitteth there,
Pallid and with dishevelled hair,
Gazing upon a note below.
Her tears flow plentifully and
Her cheek reclines upon her hand.

> Russian: XL.
Стремит Онегин? Вы заране
Уж угадали; точно так:
Примчался к ней, к своей Татьяне
Мой неисправленный чудак.
Идет, на мертвеца похожий.
Нет ни одной души в прихожей.
Он в залу; дальше: никого.
Дверь отворил он. Что ж его
С такою силой поражает?
Княгиня перед ним, одна,
Сидит, не убрана, бледна,
Письмо какое-то читает
И тихо слезы льет рекой,
Опершись на руку щекой.

[¶40] XL
Oh! who her speechless agonies
Could not in that brief moment guess!
Who now could fail to recognize
Tattiana in the young princess!
Tortured by pangs of wild regret,
Eugene fell prostrate at her feet—
She starts, nor doth a word express,
But gazes on Onéguine’s face
Without amaze or wrath displayed:
His sunken eye and aspect faint,
Imploring looks and mute complaint
She comprehends. The simple maid
By fond illusions once possest
Is once again made manifest.

> Russian: XLI.
О, кто б немых ее страданий
В сей быстрый миг не прочитал!
Кто прежней Тани, бедной Тани
Теперь в княгине б не узнал!
В тоске безумных сожалений
К ее ногам упал Евгений;
Она вздрогнула и молчит,
И на Онегина глядит
Без удивления, без гнева…
Его больной, угасший взор,
Молящий вид, немой укор,
Ей внятно всё. Простая дева,
С мечтами, сердцем прежних дней,
Теперь опять воскресла в ней.

[¶41] XLI
His kneeling posture he retains—
Calmly her eyes encounter his—
Insensible her hand remains
Beneath his lips’ devouring kiss.
What visions then her fancy thronged—
A breathless silence then, prolonged—
But finally she softly said:
“Enough, arise! for much we need
Without disguise ourselves explain.
Onéguine, hast forgotten yet
The hour when—Fate so willed—we met
In the lone garden and the lane?
How meekly then I heard you preach—
To-day it is my turn to teach.

> Russian: XLII.
Она его не подымает
И, не сводя с него очей,
От жадных уст не отымает
Бесчувственной руки своей…
О чем теперь ее мечтанье?
Проходит долгое молчанье,
И тихо наконец она:
«Довольно, встаньте. Я должна
Вам объясниться откровенно.
Онегин, помните ль тот час,
Когда в саду, в аллее нас
Судьба свела, и так смиренно
Урок ваш выслушала я?
Сегодня очередь моя.

[¶42] XLII
“Onéguine, I was younger then,
And better, if I judge aright;
I loved you—what did I obtain?
Affection how did you requite?
But with austerity!—for you
No novelty—is it not true?—
Was the meek love a maiden feels.
But now—my very blood congeals,
Calling to mind your icy look
And sermon—but in that dread hour
I blame not your behaviour—
An honourable course ye took,
Displayed a noble rectitude—
My soul is filled with gratitude!

> Russian: XLIII.
«Онегин, я тогда моложе,
Я лучше, кажется, была,
И я любила вас; и что же?
Что в сердце вашем я нашла?
Какой ответ? одну суровость.
Не правда ль? Вам была не новость
Смиренной девочки любовь?
И нынче — Боже — стынет кровь,
Как только вспомню взгляд холодный
И эту проповедь… Но вас
Я не виню: в тот страшный час
Вы поступили благородно.
Вы были правы предо мной:
Я благодарна всей душой…

[¶43] XLIII
“Then, in the country, is’t not true?
And far removed from rumour vain;
I did not please you. Why pursue
Me now, inflict upon me pain?—
Wherefore am I your quarry held?—
Is it that I am now compelled
To move in fashionable life,
That I am rich, a prince’s wife?—
Because my lord, in battles maimed,
Is petted by the Emperor?—
That my dishonour would ensure
A notoriety proclaimed,
And in society might shed
A bastard fame prohibited?

> Russian: XLIV.
«Тогда — не правда ли? — в пустыне,
Вдали от суетной молвы,
Я вам не нравилась… Что ж ныне
Меня преследуете вы?
Зачем у вас я на примете?
Не потому ль, что в высшем свете
Теперь являться я должна;
Что я богата и знатна,
Что муж в сраженьях изувечен,
Что нас за то ласкает двор?
Не потому ль, что мой позор
Теперь бы всеми был замечен
И мог бы в обществе принесть
Вам соблазнительную честь?

[¶44] XLIV
“I weep. And if within your breast
My image hath not disappeared,
Know that your sarcasm ill-suppressed,
Your conversation cold and hard,
If the choice in my power were,
To lawless love I should prefer—
And to these letters and these tears.
For visions of my childish years
Then ye were barely generous,
Age immature averse to cheat—
But now—what brings you to my feet?—
How mean, how pusillanimous!
A prudent man like you and brave
To shallow sentiment a slave!

> Russian: XLV.
«Я плачу… если вашей Тани
Вы не забыли до сих пор,
То знайте: колкость вашей брани,
Холодный, строгий разговор,
Когда б в моей лишь было власти,
Я предпочла б обидной страсти
И этим письмам и слезам.
К моим младенческим мечтам
Тогда имели вы хоть жалость,
Хоть уважение к летам…
А нынче! — что к моим ногам
Вас привело? какая малость!
Как с вашим сердцем и умом
Быть чувства мелкого рабом?

[¶45] XLV
“Onéguine, all this sumptuousness,
The gilding of life’s vanities,
In the world’s vortex my success,
My splendid house and gaieties—
What are they? Gladly would I yield
This life in masquerade concealed,
This glitter, riot, emptiness,
For my wild garden and bookcase,—
Yes! for our unpretending home,
Onéguine—the beloved place
Where the first time I saw your face,—
Or for the solitary tomb
Wherein my poor old nurse doth lie
Beneath a cross and shrubbery.

> Russian: XLVI.
«А мне, Онегин, пышность эта,
Постылой жизни мишура,
Мои успехи в вихре света,
Мой модный дом и вечера,
Что в них? Сейчас отдать я рада
Всю эту ветошь маскарада,
Весь этот блеск, и шум, и чад
За полку книг, за дикий сад,
За наше бедное жилище,
За те места, где в первый раз,
Онегин, встретила я вас,
Да за смиренное кладбище,
Где нынче крест и тень ветвей
Над бедной нянею моей…

[¶46] XLVI
“’Twas possible then, happiness—
Nay, near—but destiny decreed—
My lot is fixed—with thoughtlessness
It may be that I did proceed—
With bitter tears my mother prayed,
And for Tattiana, mournful maid,
Indifferent was her future fate.
I married—now, I supplicate—
For ever your Tattiana leave.
Your heart possesses, I know well,
Honour and pride inflexible.
I love you—to what end deceive?—
But I am now another’s bride—
For ever faithful will abide.”

> Russian: XLVII.
«А счастье было так возможно,
Так близко!.. Но судьба моя
Уж решена. Неосторожно,
Быть может, поступила я:
Меня с слезами заклинаний
Молила мать; для бедной Тани
Все были жребии равны…
Я вышла замуж. Вы должны,
Я вас прошу, меня оставить;
Я знаю: в вашем сердце есть
И гордость, и прямая честь.
Я вас люблю (к чему лукавить?),
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна».

[¶47] XLVII
She rose—departed. But Eugene
Stood as if struck by lightning fire.
What a storm of emotions keen
Raged round him and of balked desire!
And hark! the clank of spurs is heard
And Tania’s husband soon appeared.—
But now our hero we must leave
Just at a moment which I grieve
Must be pronounced unfortunate—
For long—for ever. To be sure
Together we have wandered o’er
The world enough. Congratulate
Each other as the shore we climb!
Hurrah! it long ago was time!

> Russian: XLVIII.
Она ушла. Стоит Евгений,
Как будто громом поражен.
В какую бурю ощущений
Теперь он сердцем погружен!
Но шпор незапный звон раздался,
И муж Татьянин показался,
И здесь героя моего,
В минуту, злую для него,
Читатель, мы теперь оставим,
Надолго… навсегда… За ним
Довольно мы путем одним
Бродили по свету. Поздравим
Друг друга с берегом. Ура!
Давно б (не правда ли?) пора!

[¶48] XLVIII
Reader, whoever thou mayst be,
Foeman or friend, I do aspire
To part in amity with thee!
Adieu! whate’er thou didst desire
From careless stanzas such as these,
Of passion reminiscences,
Pictures of the amusing scene,
Repose from labour, satire keen,
Or faults of grammar on its page—
God grant that all who herein glance,
In serious mood or dalliance
Or in a squabble to engage,
May find a crumb to satisfy.
Now we must separate. Good-bye!

> Russian: XLIX.
Кто б ни был ты, о мой читатель,
Друг, недруг, я хочу с тобой
Расстаться нынче как приятель.
Прости. Чего бы ты за мной
Здесь ни искал в строфах небрежных,
Воспоминаний ли мятежных,
Отдохновенья от трудов,
Живых картин, иль острых слов,
Иль грамматических ошибок,
Дай бог, чтоб в этой книжке ты
Для развлеченья, для мечты,
Для сердца, для журнальных сшибок
Хотя крупицу смог найти.
За сим расстанемся, прости!

[¶49] XLIX
And farewell thou, my gloomy friend,
Thou also, my ideal true,
And thou, persistent to the end,
My little book. With thee I knew
All that a poet could desire,
Oblivion of life’s tempest dire,
Of friends the grateful intercourse—
Oh, many a year hath run its course
Since I beheld Eugene and young
Tattiana in a misty dream,
And my romance’s open theme
Glittered in a perspective long,
And I discerned through Fancy’s prism
Distinctly not its mechanism.

> Russian: L.
Прости ж и ты, мой спутник странный,
И ты, мой верный Идеал,
И ты, живой и постоянный,
Хоть малый труд. Я с вами знал
Всё, что завидно для поэта:
Забвенье жизни в бурях света,
Беседу сладкую друзей.
Промчалось много, много дней
С тех пор, как юная Татьяна
И с ней Онегин в смутном сне
Явилися впервые мне —
И даль свободного романа
Я сквозь магический кристалл
Еще неясно различал.

[¶50] L
But ye to whom, when friendship heard,
The first-fruits of my tale I read,
As Saadi anciently averred—
Some are afar and some are dead.
Without them Eugene is complete;
And thou, from whom Tattiana sweet;
Was drawn, ideal of my lay—
Ah! what hath fate not torn away!
Happy who quit life’s banquet seat
Before the dregs they shall divine
Of the cup brimming o’er with wine—
Who the romance do not complete,
But who abandon it—as I
Have my Onéguine—suddenly.

> Russian: LI.
Но те, которым в дружной встрече
Я строфы первые читал…
Иных уж нет, а те далече,
Как Сади некогда сказал.
Без них Онегин дорисован.
А та, с которой образован
Татьяны милый Идеал…
О много, много Рок отъял!
Блажен, кто праздник Жизни рано
Оставил, не допив до дна
Бокала полного вина,
Кто не дочел Ее романа
И вдруг умел расстаться с ним,
Как я с Онегиным моим.