---
title: "Kirdjali · Кирджали"
author: "Alexander Pushkin"
translator: "T. Keane"
title_ru: "Кирджали"
author_ru: "Александр Пушкин"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 1 of 1
url: https://scriptura.si/works/pushkin-kirdjali/1/
cite: "Alexander Pushkin, tr. T. Keane, Kirdjali · Кирджали, section 1. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/pushkin-kirdjali/1/"
---

# Kirdjali · Кирджали

*Alexander Pushkin, tr. T. Keane*

Russian: Кирджали, Александр Пушкин

A Bulgarian brigand of the Greek uprising, caught in Kishinev, talks his way out on the road to execution.

## 1. Kirdjali

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-kirdjali/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-kirdjali/1/#p-N

[¶0] Kirdjali was by birth a Bulgarian. Kirdjali, in the Turkish language, signifies a knight-errant, a bold fellow. His real name I do not know.

> Russian: Кирджали был родом булгар. Кирджали на турецком языке значит витязь, удалец. Настоящего его имени я не знаю.

[¶1] Kirdjali with his acts of brigandage brought terror upon the whole of Moldavia. In order to give some idea of him, I will relate one of his exploits. One night he and the Arnout Mikhaelaki fell together upon a Bulgarian village. They set it on fire at both ends, and began to go from hut to hut. Kirdjali dispatched the inmates, and Mikhaelaki carried off the booty. Both cried: “Kirdjali! Kirdjali!” The whole village took to flight.

> Russian: Кирджали своими разбоями наводил ужас на всю Молдавию. Чтоб дать об нем некоторое понятие, расскажу один из его подвигов. Однажды ночью он и арнаут Михайлаки напали вдвоем на булгарское селение. Они зажгли его с двух концов и стали переходить из хижины в хижину. Кирджали резал, а Михайлаки нес добычу. Оба кричали: «Кирджали! Кирджали!» Всё селение разбежалось.

[¶2] When Alexander Ipsilanti proclaimed the revolt and began to collect his army, Kirdjali brought to him some of his old companions. The real object of the revolt was but ill understood by them, but war presented an opportunity for getting rich at the expense of the Turks, and perhaps of the Moldavians, and that was object enough in their eyes.

> Russian: Когда Александр Ипсиланти обнародовал возмущение и начал набирать себе войско, Кирджали привел к нему несколько старых своих товарищей. Настоящая цель этерии была им худо известна, но война представляла случай обогатиться на счет турков, а может быть и молдаван, — и это казалось им очевидно.

[¶3] Alexander Ipsilanti was personally brave, but he did not possess the qualities necessary for the rôle which he had assumed with such ardour and such a want of caution. He did not know how to manage the people over whom he was obliged to exercise control. They had neither respect for him nor confidence in him. After the unfortunate battle, in which perished the flower of Greek youth, Iordaki Olimbioti persuaded him to retire, and he himself took his place. Ipsilanti escaped to the borders of Austria, and thence sent his curses to the people whom he termed traitors, cowards and scoundrels. These cowards and scoundrels for the most part perished within the walls of the monastery of Seko, or on the banks of the Pruth, desperately defending themselves against an enemy ten times their number.

> Russian: Александр Ипсиланти был лично храбр, но не имел свойств, нужных для роли, за которую взялся так горячо и так неосторожно. Он не умел сладить с людьми, которыми принужден был предводительствовать. Они не имели к нему ни уважения, ни доверенности. После несчастного сражения, где погиб цвет греческого юношества, Иордаки Олимбиоти присоветовал ему удалиться и сам заступил его место. Ипсиланти ускакал к границам Австрии и оттуда послал свое проклятие людям, которых называл ослушниками, трусами и негодяями. Эти трусы и негодяи большею частию погибли в стенах монастыря Секу или на берегах Прута, отчаянно защищаясь противу неприятеля вдесятеро сильнейшего.

[¶4] Kirdjali found himself in the detachment of George Kantakuzin, of whom might be repeated the same that has been said of Ipsilanti. On the eve of the battle near Skoulana, Kantakuzin asked permission of the Russian authorities to enter our lines. The detachment remained without a leader, but Kirdjali, Saphianos, Kantagoni, and others stood in no need whatever of a leader.

> Russian: Кирджали находился в отряде Георгия Кантакузина, о котором можно повторить то же самое, что сказано о Ипсиланти. Накануне сражения под Скулянами Кантакузин просил у русского начальства позволение вступить в наш карантин. Отряд остался без предводителя; но Кирджали, Сафьянос, Кантагони и другие не находили никакой нужды в предводителе.

[¶5] The battle near Skoulana does not seem to have been described by anybody in all its affecting reality. Imagine seven hundred men—Arnouts, Albanians, Greeks, Bulgarians and rabble of every kind—with no idea of military art, retreating in sight of fifteen thousand Turkish cavalry. This detachment hugged the bank of the Pruth, and placed in front of themselves two small cannons, found at Jassy, in the courtyard of the Governor, and from which salutes used to be fired on occasions of rejoicing. The Turks would have been glad to make use of their cartridges, but they dared not without the permission of the Russian authorities: the shots would infallibly have flown over to our shore. The commander of our lines (now deceased), although he had served forty years in the army, had never in his life heard the whistle of a bullet, but Heaven ordained that he should hear it then. Several of them whizzed past his ears. The old man became terribly angry, and abused the major of the Okhotsky infantry regiment, who happened to be in advance of the lines. The major, not knowing what to do, ran towards the river, beyond which some of the mounted insurgents were caracoling about, and threatened them with his finger. The insurgents, seeing this, turned round and galloped off, with the whole Turkish detachment after them. The major, who had threatened them with his finger, was called Khortcheffsky. I do not know what became of him.

> Russian: Сражение под Скулянами, кажется, никем не описано во всей его трогательной истине. Вообразите себе 700 человек арнаутов, албанцев, греков, булгар и всякого сброду, не имеющих понятия о военном искусстве и отступающих в виду пятнадцати тысяч турецкой конницы. Этот отряд прижался к берегу Прута и выставил перед собою две маленькие пушечки, найденные в Яссах на дворе господаря и из которых, бывало, палили во время именинных обедов. Турки рады были бы действовать картечью, но не смели без позволения русского начальства: картечь непременно перелетела бы на наш берег. Начальник карантина (ныне уже покойник), сорок лет служивший в военной службе, отроду не слыхивал свиста пуль, но тут бог привел услышать. Несколько их прожужжали мимо его ушей. Старичок ужасно рассердился и разбранил за то майора Охотского пехотного полка, находившегося при карантине. Майор, не зная, что делать, побежал к реке, за которой гарцевали делибаши, и погрозил им пальцем. Делибаши, увидя это, повернулись и ускакали, а за ними и весь турецкий отряд. Майор, погрозивший пальцем, назывался Хорчевский. Не знаю, что с ним сделалось.

[¶6] The next day, however, the Turks attacked the Hetairists. Not daring to use bullets or cannon-balls, they resolved, contrary to their usual custom, to employ cold steel. The battle was a fiercely-contested one. Yataghans were freely used. On the side of the Turks were seen lances, which had never been employed by them till then; these lances were Russian: Nekrassovists fought in their ranks. The Hetairists, by permission of our Emperor, were allowed to cross the Pruth and take refuge within our lines. They began to cross over. Kantagoni and Saphianos remained last upon the Turkish bank. Kirdjali, wounded the evening before, was already lying within our lines. Saphianos was killed. Kantagoni, a very stout man, was wounded in the stomach by a lance. With one hand he raised his sword, with the other he seized the hostile lance, thrust it further into himself, and in that manner was able to reach his murderer with his sword, when both fell together.

> Russian: На другой день, однако ж, турки атаковали этеристов. Не смея употреблять ни картечи, ни ядер, они решились, вопреки своему обыкновению, действовать холодным оружием. Сражение было жестоко. Резались атаганами. Со стороны турков замечены были копья, дотоле у них не бывалые; эти копья были русские: некрасовцы сражались в их рядах. Этеристы, с разрешения нашего государя, могли перейти Прут и скрыться в нашем карантине. Они начали переправляться. Кантагони и Сафьянос остались последние на турецком берегу. Кирджали, раненный накануне, лежал уже в карантине. Сафьянос был убит. Кантагони, человек очень толстый, ранен был копьем в брюхо. Он одной рукою поднял саблю, другою схватился за вражеское копье, всадил его в себя глубже и таким образом мог достать саблею своего убийцу, с которым вместе и повалился.

[¶7] All was over. The Turks remained victorious. Moldavia was swept clear of insurrectionary bands. About six hundred Arnouts were dispersed throughout Bessarabia; and though not knowing how to support themselves, they were yet grateful to Russia for her protection. They led an idle life, but not a licentious one. They could always be seen in the coffee-houses of half Turkish Bessarabia, with long pipes in their mouths, sipping coffee grounds out of small cups. Their figured jackets and red pointed slippers were already beginning to wear out, but their tufted skullcaps were still worn on the side of the head, and yataghans and pistols still protruded from under their broad sashes. Nobody complained of them. It was impossible to imagine that these poor, peaceably-disposed men were the notorious insurgents of Moldavia, the companions of the ferocious Kirdjali, and that he himself was among them.

> Russian: Всё было кончено. Турки остались победителями. Молдавия была очищена. Около шестисот арнаутов рассыпались по Бессарабии; не ведая, чем себя прокормить, они всё ж были благодарны России за ее покровительство. Они вели жизнь праздную, но не беспутную. Их можно всегда было видеть в кофейнях полутурецкой Бессарабии, с длинными чубуками во рту, прихлебывающих кофейную гущу из маленьких чашечек. Их узорные куртки и красные востроносые туфли начинали уже изнашиваться, но хохлатая скуфейка всё же еще надета была набекрень, а атаганы и пистолеты всё еще торчали из-за широких поясов. Никто на них не жаловался. Нельзя было и подумать, чтоб эти мирные бедняки были известнейшие клефты Молдавии, товарищи грозного Кирджали, и чтоб он сам находился между ими.

[¶8] The Pasha in command at Jassy became informed of this, and in virtue of treaty stipulations, requested the Russian authorities to deliver up the brigand.

> Russian: Паша, начальствовавший в Яссах, о том узнал и на основании мирных договоров потребовал от русского начальства выдачи разбойника.

[¶9] The police instituted a search. They discovered that Kirdjali was really in Kishineff. They captured him in the house of a fugitive monk in the evening, when he was having supper, sitting in the dark with seven companions.

> Russian: Полиция стала доискиваться. Узнали, что Кирджали в самом деле находится в Кишиневе. Его поймали в доме беглого монаха, вечером, когда он ужинал, сидя в потемках с семью товарищами.

[¶10] Kirdjali was placed under arrest. He did not try to conceal the truth; he acknowledged that he was Kirdjali. “But,” he added, “since I crossed the Pruth, I have not touched a hair of other people’s property, nor imposed upon even a gipsy. To the Turks, to the Moldavians and to the Wallachians I am undoubtedly a brigand, but to the Russians I am a guest. When Saphianos, having fired off all his cartridges, came over into these lines, collecting from the wounded, for the last discharge, buttons, nails, watch-chains and the knobs of yataghans, I gave him twenty _beshliks_, and was left without money. God knows that I, Kirdjali, lived by alms. Why then do the Russians now deliver me into the hands of my enemies?” After that, Kirdjali was silent, and tranquilly awaited the decision that was to determine his fate. He did not wait long. The authorities, not being bound to look upon brigands from their romantic side, and being convinced of the justice of the demand, ordered Kirdjali to be sent to Jassy.

> Russian: Кирджали засадили под караул. Он не стал скрывать истины и признался, что он Кирджали. «Но, — прибавил он, — с тех пор, как я перешел за Прут, я не тронул ни волоса чужого добра, не обидел и последнего цыгана. Для турков, для молдаван, для валахов я конечно разбойник, но для русских я гость. Когда Сафьянос, расстреляв всю свою картечь, пришел к нам в карантин, отбирая у раненых для последних зарядов пуговицы, гвозди, цепочки и набалдашники с атаганов, я отдал ему двадцать бешлыков и остался без денег. Бог видит, что я, Кирджали, жил подаянием! За что же теперь русские выдают меня моим врагам?» После того Кирджали замолчал и спокойно стал ожидать разрешения своей участи. Он дожидался недолго. Начальство, не обязанное смотреть на разбойников с их романтической стороны и убежденное в справедливости требования, повелело отправить Кирджали в Яссы.

[¶11] A man of heart and intellect, at that time a young and unknown official, but now occupying an important post, vividly described to me his departure.

> Russian: Человек с умом и сердцем, в то время неизвестный молодой чиновник, ныне занимающий важное место, живо описывал мне его отъезд.

[¶12] At the gate of the prison stood a _karoutsa_.... Perhaps you do not know what a _karouisa_ is. It is a low, wicker vehicle, to which, not very long since, used generally to be yoked six or eight sorry jades. A Moldavian, with a moustache and a sheepskin cap, sitting astride one of them, incessantly shouted and cracked his whip, and his wretched animals ran on at a fairly sharp trot. If one of them began to slacken its pace, he unharnessed it with terrible oaths and left it upon the road, little caring what might be its fate. On the return journey he was sure to find it in the same place, quietly grazing upon the green steppe. It not unfrequently happened that a traveller, starting from one station with eight horses, arrived at the next with a pair only. It used to be so about fifteen years ago. Nowadays in Russianized Bessarabia they have adopted Russian harness and Russian _telegas._

> Russian: У ворот острога стояла почтовая каруца… (Может быть, вы не знаете, что такое каруца. Это низенькая, плетеная тележка, в которую еще недавно впрягались обыкновенно шесть или восемь клячонок. Молдаван в усах и в бараньей шапке, сидя верхом на одной из них, поминутно кричал и хлопал бичом, и клячонки его бежали рысью довольно крупной. Если одна из них начинала приставать, то он отпрягал ее с ужасными проклятиями и бросал на дороге, не заботясь об ее участи. На обратном пути он уверен был найти ее на том же месте, спокойно пасущуюся на зеленой степи. Нередко случалось, что путешественник, выехавший из одной станции на осьми лошадях, приезжал на другую на паре. Так было лет пятнадцать тому назад. Ныне в обрусевшей Бессарабии переняли русскую упряжь и русскую телегу.)

[¶13] Such a _karoutsa_ stood at the gate of the prison in the year 1821, towards the end of the month of September. Jewesses in loose sleeves and slippers down at heel, Arnouts in their ragged and picturesque attire, well-proportioned Moldavian women with black-eyed children in their arms, surrounded the _karoutsa_. The men preserved silence, the women were eagerly expecting something.

> Russian: Таковая каруца стояла у ворот острога в 1821 году, в одно из последних чисел сентября месяца. Жидовки, спустя рукава и шлепая туфлями, арнауты в своем оборванном и живописном наряде, стройные молдаванки с черноглазыми ребятами на руках окружали каруцу. Мужчины хранили молчание, женщины с жаром чего-то ожидали.

[¶14] The gate opened, and several police officers stepped out into the street; behind them came two soldiers leading the fettered Kirdjali.

> Russian: Ворота отворились, и несколько полицейских офицеров вышли на улицу; за ними двое солдат вывели скованного Кирджали.

[¶15] He seemed about thirty years of age. The features of his swarthy face were regular and harsh. He was tall, broad-shouldered, and seemed endowed with unusual physical strength. A variegated turban covered the side of his head, and a broad sash encircled his slender waist. A dolman of thick, dark-blue cloth, the broad folds of his shirt falling below the knee, and handsome slippers composed the remainder of his costume. His look was proud and calm....

> Russian: Он казался лет тридцати. Черты смуглого лица его были правильны и суровы. Он был высокого росту, широкоплеч, и вообще в нем изображалась необыкновенная физическая сила. Пестрая чалма наискось покрывала его голову, широкий пояс обхватывал тонкую поясницу; долиман из толстого синего сукна, широкие складки рубахи, падающие выше колен, и красивые туфли составляли остальной его наряд. Вид его был горд и спокоен.

[¶16] One of the officials, a red-faced old man in a threadbare uniform, three buttons of which were dangling down, with a pair of pewter spectacles pinching the purple knob that served him for a nose, unrolled a paper and, in a snuffling tone, began to read in the Moldavian tongue. From time to time he glanced haughtily at the fettered Kirdjali, to whom apparently the paper referred. Kirdjali listened to him attentively. The official finished his reading, folded up the paper and shouted sternly at the people, ordering them to give way and the _karoutsa_ to be driven up. Then Kirdjali turned to him and said a few words to him in Moldavian; his voice trembled, his countenance changed, he burst into tears and fell at the feet of the police official, clanking his fetters. The police official, terrified, started back; the soldiers were about to raise Kirdjali, but he rose up himself, gathered up his chains, stepped into the _karoutsa_ and cried: “Drive on!” A gendarme took a seat beside him, the Moldavian cracked his whip, and the _karoutsa_ rolled away.

> Russian: Один из чиновников, краснорожий старичок в полинялом мундире, на котором болтались три пуговицы, прищемил оловянными очками багровую шишку, заменявшую у него нос, развернул бумагу и, гнуся, начал читать на молдавском языке. Время от времени он надменно взглядывал на скованного Кирджали, к которому, по-видимому, относилась бумага. Кирджали слушал его со вниманием. Чиновник кончил свое чтение, сложил бумагу, грозно прикрикнул на народ, приказав ему раздаться,— и велел подвезти каруцу. Тогда Кирджали обратился к нему и сказал ему несколько слов на молдавском языке; голос его дрожал, лицо изменилось; он заплакал и повалился в ноги полицейского чиновника, загремев своими цепями. Полицейский чиновник, испугавшись, отскочил; солдаты хотели было приподнять Кирджали, но он встал сам, подобрал свои кандалы, шагнул в каруцу и закричал: «Гайда!» Жандарм сел подле него, молдаван хлопнул бичом, и каруца покатилась.

[¶17] “What did Kirdjali say to you?” asked the young official of the police officer.

> Russian: — Что это говорил вам Кирджали? — спросил молодой чиновник у полицейского.

[¶18] “He asked me,” replied the police officer, smiling, “to look after his wife and child, who lived not far from Kilia, in a Bulgarian village: he is afraid that they may suffer through him. The mob is so stupid!”

> Russian: — Он (видите-с) просил меня, — отвечал, смеясь, полицейский, — чтоб я позаботился о его жене и ребенке, которые живут недалече от Килии в болгарской деревне,— он боится, чтоб и они из-за него не пострадали. Народ глупый-с.

[¶19] The young official’s story affected me deeply. I was sorry for poor Kirdjali. For a long time I knew nothing of his fate. Some years later I met the young official. We began to talk about the past.

> Russian: Рассказ молодого чиновника сильно меня тронул. Мне было жаль бедного Кирджали. Долго не знал я ничего об его участи. Несколько лет уж спустя встретился я с молодым чиновником. Мы разговорились о прошедшем.

[¶20] “What about your friend Kirdjali?” I asked. “Do you know what became of him?”

> Russian: — А что ваш приятель Кирджали? — спросил я, — не знаете ли, что с ним сделалось?

[¶21] “To be sure I do,” replied he, and he related to me the following.

> Russian: — Как не знать, — отвечал он и рассказал мне следующее:

[¶22] Kirdjali, having been taken to Jassy, was brought before the Pasha, who condemned him to be impaled. The execution was deferred till some holiday. In the meantime he was confined in jail.

> Russian: Кирджали, привезенный в Яссы, представлен был паше, который присудил его быть посажену на кол. Казнь отсрочили до какого-то праздника. Покамест заключили его в тюрьму.

[¶23] The prisoner was guarded by seven Turks (common people, and in their hearts as much brigands as Kirdjali himself); they respected him and, like all Orientals, listened with avidity to his strange stories.

> Russian: Невольника стерегли семеро турок (люди простые и в душе такие же разбойники, как и Кирджали); они уважали его и с жадностию, общею всему Востоку, слушали его чудные рассказы.

[¶24] Between the guards and the prisoner an intimate acquaintance sprang up. One day Kirdjali said to them: “Brothers! my hour is near. Nobody can escape his fate. I shall soon take leave of you. I should like to leave you something in remembrance of me.”

> Russian: Между стражами и невольником завелась тесная связь. Однажды Кирджали сказал им: «Братья! час мой близок. Никто своей судьбы не избежит. Скоро я с вами расстанусь. Мне хотелось бы вам оставить что-нибудь на память».

[¶25] The Turks pricked up their ears.

> Russian: Турки развесили уши.

[¶26] “Brothers,” continued Kirdjali, “three years ago, when I was engaged in plundering along with the late Mikhaelaki, we buried on the steppes, not from Jassy, a kettle filled with money. Evidently, neither I nor he will make use of the hoard. Be it so; take it for yourselves and divide it in a friendly manner.”

> Russian: — Братья, — продолжал Кирджали, — три года тому назад, как я разбойничал с покойным Михайлаки, мы зарыли в степи недалече от Ясс котел с гальбинами. Видно, ни мне, ни ему не владеть этим кладом. Так и быть: возьмите его себе и разделите полюбовно.

[¶27] The Turks almost took leave of their senses. The question was, how were they to find the blessed spot? They thought and thought and finally resolved that Kirdjali himself should conduct them to the place.

> Russian: Турки чуть с ума не сошли. Пошли толки, как им будет найти заветное место? Думали, думали и положили, чтобы Кирджали сам их повел.

[¶28] Night came on. The Turks removed the irons from the feet of the prisoner, tied his hands with a rope, and, leaving the town, set out with him for the steppe.

> Russian: Настала ночь. Турки сняли оковы с ног невольника, связали ему руки веревкою и с ним отправились из города в степь.

[¶29] Kirdjali led them, keeping on in one direction from one mound to another. They walked on for a long time. At last Kirdjali stopped near a broad stone, measured twelve paces towards the south, stamped and said: “Here.”

> Russian: Кирджали их повел, держась одного направления, от одного кургана к другому. Они шли долго. Наконец Кирджали остановился близ широкого камня, отмерил двенадцать шагов на полдень, топнул и сказал: «Здесь».

[¶30] The Turks began to make their arrangements. Four of them took out their yataghans and commenced digging the earth. Three remained on guard. Kirdjali sat down upon the stone and watched them at their work.

> Russian: Турки распорядились. Четверо вынули свои атаганы и начали копать землю. Трое остались на страже. Кирджали сел на камень и стал смотреть на их работу.

[¶31] “Well, how much longer are you going to be?” he asked; “haven’t you come to it?”

> Russian: — Ну что? скоро ли? — спрашивал он, — дорылись ли?

[¶32] “Not yet,” replied the Turks, and they worked away with such ardour, that the perspiration rolled from them like hail.

> Russian: — Нет еще, — отвечали турки и работали так, что пот лил с них градом.

[¶33] Kirdjali began to show signs of impatience.

> Russian: Кирджали стал оказывать нетерпение.

[¶34] “What people!” he exclaimed: “they do not even know how to dig decently. I should have finished the whole business in a couple of minutes. Children! untie my hands and give me a yataghan.”

> Russian: — Экой народ, — говорил он. — И землю-то копать порядочно не умеют. Да у меня дело было бы кончено в две минуты. Дети! развяжите мне руки, дайте атаган.

[¶35] The Turks reflected and began to take counsel together. “What harm would there be?” reasoned they. “Let us untie his hands and give him a yataghan. He is only one, we are seven.” And the Turks untied his hands and gave him a yataghan.

> Russian: Турки призадумались и стали советоваться. — Что же? (решили они) развяжем ему руки, дадим атаган. Что за беда? Он один, нас семеро. — И турки развязали ему руки и дали ему атаган.

[¶36] At last Kirdjali was free and armed. What must he have felt at that moment!... He began digging quickly, the guard helping him.... Suddenly he plunged his yataghan into one of them, and, leaving the blade in his breast, he snatched from his belt a couple of pistols.

> Russian: Наконец Кирджали был свободен и вооружен. Что-то должен он был почувствовать!.. Он стал проворно копать, сторожа ему помогали… Вдруг он в одного из них вонзил свой атаган и, оставя булат в его груди, выхватил из-за его пояса два пистолета.

[¶37] The remaining six, seeing Kirdjali armed with two pistols, ran off.

> Russian: Остальные шесть, увидя Кирджали вооруженного двумя пистолетами, разбежались.

[¶38] Kirdjali is now carrying on the profession of brigand near Jassy. Not long ago he wrote to the Governor, demanding from him five thousand _levs_, and threatening, in the event of the money not being paid, to set fire to Jassy and to reach the Governor himself. The five thousand _levs_ were handed over to him!

> Russian: Кирджали ныне разбойничает около Ясс. Недавно писал он господарю, требуя от него пяти тысяч левов, и грозясь, в случае неисправности в платеже, зажечь Яссы и добраться до самого господаря. Пять тысяч левов были ему доставлены.

[¶39] Such is Kirdjali!

> Russian: Каков Кирджали?