---
title: "The Tales of Belkin · Повести Белкина"
author: "Alexander Pushkin"
translator: "T. Keane"
title_ru: "Повести Белкина"
author_ru: "Александр Пушкин"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
url: https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/
cite: "Alexander Pushkin, tr. T. Keane, The Tales of Belkin · Повести Белкина. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/"
---

# The Tales of Belkin · Повести Белкина

*Alexander Pushkin, tr. T. Keane*

Russian: Повести Белкина, Александр Пушкин

Five stories passed off as the papers of a modest country gentleman: a duel postponed for years, a wrong wedding in a blizzard, an undertaker’s party, a stationmaster’s lost daughter, a young lady dressed as a peasant.

> English: “From the Publisher” and the epigraphs, which T. Keane did not translate, are a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## Contents

1. [From the Publisher · От издателя](https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/1.md)
2. [The Shot · Выстрел](https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/2.md)
3. [The Snowstorm · Метель](https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/3.md)
4. [The Coffin-maker · Гробовщик](https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/4.md)
5. [The Postmaster · Станционный смотритель](https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/5.md)
6. [An Amateur Peasant Girl · Барышня-крестьянка](https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/6.md)

## 1. From the Publisher · От издателя

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/1/#p-N

[¶0] Mrs. Prostakova
Why, my dear sir, he has loved stories ever since he was little.
Skotinin
Mitrofan takes after me.
The Minor.

> Russian: Г-жа Простакова
То, мой батюшка, он еще сызмала к историям охотник.
Скотинин
Митрофан по мне.
Недоросль.

[¶1] Having undertaken to see to the publication of I. P. Belkin’s Tales, now offered to the public, we wished to add to them at least a short life of the late author, and so in part to satisfy the just curiosity of lovers of our national letters. For this purpose we turned to Marya Alekseyevna Trafilina, the nearest relative and heir of Ivan Petrovich Belkin; but unfortunately she could give us no information about him whatsoever, for she had never known the deceased at all. She advised us to apply on this subject to a certain worthy gentleman who had been a friend of Ivan Petrovich. We followed this advice, and in reply to our letter received the following desired answer. We print it without any changes or notes, as a precious monument of noble sentiments and touching friendship, and at the same time as an entirely sufficient biographical account.

> Russian: Взявшись хлопотать об издании Повестей И. П. Белкина, предлагаемых ныне публике, мы желали к оным присовокупить хотя краткое жизнеописание покойного автора и тем отчасти удовлетворить справедливому любопытству любителей отечественной словесности. Для сего обратились было мы к Марье Алексеевне Трафилиной, ближайшей родственнице и наследнице Ивана Петровича Белкина; но, к сожалению, ей невозможно было нам доставить никакого о нем известия, ибо покойник вовсе не был ей знаком. Она советовала нам отнестись по сему предмету к одному почтенному мужу, бывшему другом Ивану Петровичу. Мы последовали сему совету, и на письмо наше получили нижеследующий желаемый ответ. Помещаем его безо всяких перемен и примечаний, как драгоценный памятник благородного образа мнений и трогательного дружества, а вместе с тем, как и весьма достаточное биографическое известие.

[¶2] My dear Sir ****!

> Russian: Милостивый Государь мой ****!

[¶3] Your most esteemed letter of the 15th of this month I had the honour to receive on the 23rd of the same month; in it you express your wish to have a detailed account of the dates of birth and death, of the service, of the domestic circumstances, and also of the occupations and character of the late Ivan Petrovich Belkin, formerly my sincere friend and neighbour in our estates. With great pleasure I fulfil this wish of yours, and send you, my dear sir, all that I can remember from his conversations and from my own observations.

> Russian: Почтеннейшее письмо ваше от 15-го сего месяца получить имел я честь 23 сего же месяца, в коем вы изъявляете мне свое желание иметь подробное известие о времени рождения и смерти, о службе, о домашних обстоятельствах, также и о занятиях и нраве покойного Ивана Петровича Белкина, бывшего моего искреннего друга и соседа по поместьям. С великим моим удовольствием исполняю сие ваше желание и препровождаю к вам, милостивый государь мой, все, что из его разговоров, а также из собственных моих наблюдений запомнить могу.

[¶4] Ivan Petrovich Belkin was born of honest and noble parents in the year 1798 in the village of Goryukhino. His late father, Second Major Pyotr Ivanovich Belkin, was married to the maiden Pelageya Gavrilovna of the house of Trafilin. He was not a rich man, but a moderate one, and very shrewd in matters of husbandry. Their son received his first education from the village sexton. It was to this worthy man, it seems, that he owed his love of reading and of pursuits in Russian letters. In 1815 he entered the service in an infantry regiment of chasseurs (I do not remember its number), in which he remained until 1823. The death of his parents, which befell almost at the same time, compelled him to resign his commission and come to the village of Goryukhino, his patrimony.

> Russian: Иван Петрович Белкин родился от честных и благородных родителей в 1798 году в селе Горюхине. Покойный отец его, секунд-майор Петр Иванович Белкин, был женат на девице Пелагее Гавриловне из дому Трафилиных. Он был человек не богатый, но умеренный, и по части хозяйства весьма смышленый. Сын их получил первоначальное образование от деревенского дьячка. Сему-то почтенному мужу был он, кажется, обязан охотою к чтению и занятиям по части русской словесности. В 1815 году вступил он в службу в пехотный егерский полк (числом не упомню), в коем и находился до самого 1823 года. Смерть его родителей, почти в одно время приключившаяся, понудила его подать в отставку и приехать в село Горюхино, свою отчину.

[¶5] Having taken over the management of the estate, Ivan Petrovich, owing to his inexperience and soft-heartedness, soon let the husbandry go to ruin and slackened the strict order established by his late father. Having dismissed the diligent and efficient village elder, with whom his peasants (as is their habit) were dissatisfied, he entrusted the management of the village to his old housekeeper, who had won his confidence by her art of telling stories. This foolish old woman could never tell a twenty-five-rouble note from a fifty-rouble one; the peasants, to every one of whom she stood godmother, were not in the least afraid of her; the elder they had chosen indulged them to such a degree, cheating along with them, that Ivan Petrovich was obliged to abolish the corvée and establish a very moderate quitrent; but even then the peasants, taking advantage of his weakness, begged a special remission for the first year, and in the following years paid more than two thirds of the quitrent in nuts, cowberries and the like; and even then there were arrears.

> Russian: Вступив в управление имения, Иван Петрович, по причине своей неопытности и мягкосердия, в скором времени запустил хозяйство и ослабил строгой порядок, заведенный покойным его родителем. Сменив исправного и расторопного старосту, коим крестьяне его (по их привычке) были недовольны, поручил он управление села старой своей ключнице, приобретшей его доверенность искусством рассказывать истории. Сия глупая старуха не умела никогда различить двадцатипятирублевой ассигнации от пятидесятирублевой; крестьяне, коим она всем была кума, ее вовсе не боялись; ими выбранный староста до того им потворствовал, плутуя заодно, что Иван Петрович принужден был отменить барщину и учредить весьма умеренный оброк; но и тут крестьяне, пользуясь его слабостию, на первый год выпросили себе нарочитую льготу, а в следующие более двух третей оброка платили орехами, брусникою и тому подобным; и тут были недоимки.

[¶6] Having been a friend of Ivan Petrovich’s late father, I considered it my duty to offer my advice to the son as well, and more than once offered to restore the former order he had let slip. To this end, coming to see him one day, I demanded the account books, summoned that rogue of an elder, and in Ivan Petrovich’s presence set about examining them. The young master at first followed me with every possible attention and diligence; but when it appeared from the accounts that over the last two years the number of peasants had increased, while the number of poultry and livestock had markedly decreased, Ivan Petrovich contented himself with this first piece of information and listened to me no further; and at the very moment when, by my investigations and stern questioning, I had reduced the rogue of an elder to extreme confusion and forced him into complete silence, I heard, to my great vexation, Ivan Petrovich snoring soundly in his chair. From that time I ceased to interfere in his household arrangements, and committed his affairs (as he himself did) to the disposal of the Almighty.

> Russian: Быв приятель покойному родителю Ивана Петровича, я почитал долгом предлагать и сыну свои советы и неоднократно вызывался восстановить прежний, им упущенный, порядок. Для сего, приехав однажды к нему, потребовал я хозяйственные книги, призвал плута старосту, и в присутствии Ивана Петровича занялся рассмотрением оных. Молодой хозяин сначала стал следовать за мною со всевозможным вниманием и прилежностию; но как по счетам оказалось, что в последние два года число крестьян умножилось, число же дворовых птиц и домашнего скота нарочито уменьшилось, то Иван Петрович довольствовался сим первым сведением и далее меня не слушал, и в ту самую минуту, как я своими разысканиями и строгими допросами плута старосту в крайнее замешательство привел и к совершенному безмолвию принудил, с великою моею досадою услышал я Ивана Петровича крепко храпящего на своем стуле. С тех пор перестал я вмешиваться в его хозяйственные распоряжения и передал его дела (как и он сам) распоряжению всевышнего.

[¶7] This did not in the least upset our friendly relations, however; for, grieving over his weakness and ruinous negligence, so common among our young gentry, I sincerely loved Ivan Petrovich; and indeed it was impossible not to love a young man so gentle and honest. For his part, Ivan Petrovich showed respect for my years and was heartily attached to me. Until his very death he saw me almost every day, valuing my simple conversation, although for the most part we resembled each other neither in habits, nor in ways of thinking, nor in temperament.

> Russian: Сие дружеских наших сношений нисколько, впрочем, не расстроило; ибо я, соболезнуя его слабости и пагубному нерадению, общему молодым нашим дворянам, искренно любил Ивана Петровича; да нельзя было и не любить молодого человека столь кроткого и честного. С своей стороны, Иван Петрович оказывал уважение к моим летам и сердечно был ко мне привержен. До самой кончины своей он почти каждый день со мною виделся, дорожа простою моею беседою, хотя ни привычками, ни образом мыслей, ни нравом мы большею частию друг с другом не сходствовали.

[¶8] Ivan Petrovich led a most moderate life and avoided every kind of excess; I never happened to see him tipsy (which in our parts may be counted an unheard-of wonder); toward the female sex he had a great inclination, but his bashfulness was truly maidenly.

> Russian: Иван Петрович вел жизнь самую умеренную, избегал всякого рода излишеств; никогда не случалось мне видеть его навеселе (что в краю нашем за неслыханное чудо почесться может); к женскому же полу имел он великую склонность, но стыдливость была в нем истинно девическая.

[¶9] Besides the tales you are pleased to mention in your letter, Ivan Petrovich left a great many manuscripts, some of which are in my possession, while others were used by his housekeeper for various household needs. Thus last winter all the windows of her wing were pasted over with the first part of a novel which he did not finish. The tales mentioned above were, it seems, his first attempt. They are, as Ivan Petrovich used to say, for the most part true, and were heard by him from various persons. The names in them, however, were almost all invented by himself, while the names of the villages and hamlets were borrowed from our neighbourhood, which is why my own village is mentioned somewhere. This came about not from any ill intent, but solely from a lack of imagination.

> Russian: Кроме повестей, о которых в письме вашем упоминать изволите, Иван Петрович оставил множество рукописей, которые частию у меня находятся, частию употреблены его ключницею на разные домашние потребы. Таким образом прошлою зимою все окна ее флигеля заклеены были первою частию романа, которого он не кончил. Вышеупомянутые повести были, кажется, первым его опытом. Они, как сказывал Иван Петрович, большею частию справедливы и слышаны им от разных особ. Однако ж имена в них почти все вымышлены им самим, а названия сел и деревень заимствованы из нашего околотка, отчего и моя деревня где-то упомянута. Сие произошло не от злого какого-либо намерения, но единственно от недостатка воображения.

[¶10] In the autumn of 1828 Ivan Petrovich fell ill with a feverish chill, which turned into a high fever, and he died, despite the unremitting efforts of our district doctor, a very skilful man, especially in the treatment of deep-rooted complaints such as corns and the like. He passed away in my arms in the thirtieth year of his life and is buried in the church of the village of Goryukhino, near his late parents.

> Russian: Иван Петрович осенью 1828 года занемог простудною лихорадкою, обратившеюся в горячку, и умер, несмотря на неусыпные старания уездного нашего лекаря, человека весьма искусного, особенно в лечении закоренелых болезней, как-то мозолей и тому подобного. Он скончался на моих руках на 30-м году от рождения и похоронен в церкви села Горюхина близ покойных его родителей.

[¶11] Ivan Petrovich was of middle height, had grey eyes, light brown hair and a straight nose; his face was fair and thin.

> Russian: Иван Петрович был росту среднего, глаза имел серые, волоса русые, нос прямой; лицом был бел и худощав.

[¶12] That, my dear sir, is all I have been able to recall concerning the way of life, occupations, character and appearance of my late neighbour and friend. But should you see fit to make any use of this letter of mine, I most humbly beg you on no account to mention my name; for although I greatly respect and love authors, I consider it superfluous to enter that calling, and unseemly at my age. With my true respect, etc.

> Russian: Вот, милостивый государь мой, все, что мог я припомнить касательно образа жизни, занятий, нрава и наружности покойного соседа и приятеля моего. Но в случае, если заблагорассудите сделать из сего моего письма какое-либо употребление, всепокорнейше прошу никак имени моего не упоминать; ибо, хотя я весьма уважаю и люблю сочинителей, но в сие звание вступить полагаю излишним и в мои лета неприличным. С истинным моим почтением и проч.

[¶13] 16 November 1830. The village of Nenaradovo

> Russian: 1830 году Ноября 16. Село Ненарадово

[¶14] Considering it our duty to respect the wishes of our author’s worthy friend, we offer him our deepest gratitude for the information he has supplied, and hope that the public will appreciate its sincerity and good nature.

> Russian: Почитая долгом уважить волю почтенного друга автора нашего, приносим ему глубочайшую благодарность за доставленные нам известия и надеемся, что публика оценит их искренность и добродушие.

[¶15] A. P.

> Russian: А. П.

## 2. The Shot · Выстрел

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/2/#p-N

### I

[¶1] We exchanged shots.
Baratynsky.

> Russian: Стрелялись мы.
Баратынский.

[¶2] I swore to shoot him by the right of the duel
(I still had my shot to come).
An Evening in Bivouac.

> Russian: Я поклялся застрелить его по праву дуэли
(за ним остался еще мой выстрел).
Вечер на бивуаке.

[¶3] We were stationed in the little town of N——. The life of an officer in the army is well known. In the morning, drill and the riding-school; dinner with the Colonel or at a Jewish restaurant; in the evening, punch and cards. In N—— there was not one open house, not a single marriageable girl. We used to meet in each other’s rooms, where, except our uniforms, we never saw anything.

> Russian: Мы стояли в местечке ***. Жизнь армейского офицера известна. Утром ученье, манеж; обед у полкового командира или в жидовском трактире; вечером пунш и карты. В *** не было ни одного открытого дома, ни одной невесты; мы собирались друг у друга, где, кроме своих мундиров, не видали ничего.

[¶4] One civilian only was admitted into our society. He was about thirty-five years of age, and therefore we looked upon him as an old fellow. His experience gave him great advantage over us, and his habitual taciturnity, stern disposition and caustic tongue produced a deep impression upon our young minds. Some mystery surrounded his existence; he had the appearance of a Russian, although his name was a foreign one. He had formerly served in the Hussars, and with distinction. Nobody knew the cause that had induced him to retire from the service and settle in a wretched little village, where he lived poorly and, at the same time, extravagantly. He always went on foot, and constantly wore a shabby black overcoat, but the officers of our regiment were ever welcome at his table. His dinners, it is true, never consisted of more than two or three dishes, prepared by a retired soldier, but the champagne flowed like water. Nobody knew what his circumstances were, or what his income was, and nobody dared to question him about them. He had a collection of books, consisting chiefly of works on military matters and a few novels. He willingly lent them to us to read, and never asked for them back; on the other hand, he never returned to the owner the books that were lent to him. His principal amusement was shooting with a pistol. The walls off his room were riddled with bullets, and were as full of holes as a honey-comb. A rich collection of pistols was the only luxury in the humble cottage where he lived. The skill which he had acquired with his favourite weapon was simply incredible; and if he had offered to shoot a pear off somebody’s forage-cap, not a man in our regiment would have hesitated to place the object upon his head. Our conversation often turned upon duels. Silvio—so I will call him—never joined in it. When asked if he had ever fought, he drily replied that he had; but he entered into no particulars, and it was evident that such questions were not to his liking. We came to the conclusion that he had upon his conscience the memory of some unhappy victim of his terrible skill. Moreover, it never entered into the head of any of us to suspect him of anything like cowardice. There are persons whose mere look is sufficient to repel such a suspicion. But an unexpected incident-occurred which astounded us all.

> Russian: Один только человек принадлежал нашему обществу, не будучи военным. Ему было около тридцати пяти лет, и мы за то почитали его стариком. Опытность давала ему перед нами многие преимущества; к тому же его обыкновенная угрюмость, крутой нрав и злой язык имели сильное влияние на молодые наши умы. Какая-то таинственность окружала его судьбу; он казался русским, а носил иностранное имя. Некогда он служил в гусарах, и даже счастливо; никто не знал причины, побудившей его выйти в отставку и поселиться в бедном местечке, где жил он вместе и бедно и расточительно: ходил вечно пешком, в изношенном черном сертуке, а держал открытый стол для всех офицеров нашего полка. Правда, обед его состоял из двух или трех блюд, изготовленных отставным солдатом, но шампанское лилось притом рекою. Никто не знал ни его состояния, ни его доходов, и никто не осмеливался о том его спрашивать. У него водились книги, большею частию военные, да романы. Он охотно давал их читать, никогда не требуя их назад; зато никогда не возвращал хозяину книги, им занятой. Главное упражнение его состояло в стрельбе из пистолета. Стены его комнаты были все источены пулями, все в скважинах, как соты пчелиные. Богатое собрание пистолетов было единственной роскошью бедной мазанки, где он жил. Искусство, до коего достиг он, было неимоверно, и если б он вызвался пулей сбить грушу с фуражки кого б то ни было, никто б в нашем полку не усумнился подставить ему своей головы. Разговор между нами касался часто поединков; Сильвио (так назову его) никогда в него не вмешивался. На вопрос, случалось ли ему драться, отвечал он сухо, что случалось, но в подробности не входил, и видно было, что таковые вопросы были ему неприятны. Мы полагали, что на совести его лежала какая-нибудь несчастная жертва его ужасного искусства. Впрочем, нам и в голову не приходило подозревать в нем что-нибудь похожее на робость. Есть люди, коих одна наружность удаляет таковые подозрения. Нечаянный случай всех нас изумил.

[¶5] One day, about ten of our officers dined with Silvio. They drank as usual, that is to say, a great deal. After dinner we asked our host to hold the bank for a game at faro. For a long time he refused, for he hardly ever played, but at last he ordered cards to be brought, placed half a hundred ducats upon the table, and sat down to deal. We took our places round him, and the play began. It was Silvio’s custom to preserve a complete silence when playing. He never disputed, and never entered into explanations. If the punter made a mistake in calculating, he immediately paid him the difference or noted down the surplus. We were acquainted with this habit of his, and we always allowed him to have his own way; but among us on this occasion was an officer who had only recently been transferred to our regiment. During the course of the game, this officer absently scored one point too many. Silvio took the chalk and noted down the correct account according to his usual custom. The officer, thinking that he had made a mistake, began to enter into explanations. Silvio continued dealing in silence. The officer, losing patience, took the brush and rubbed out what he considered was wrong. Silvio took the chalk and corrected the score again. The officer, heated with wine, play, and the laughter of his comrades, considered himself grossly insulted, and in his rage he seized a brass candle-stick from the table, and hurled it at Silvio, who barely succeeded in avoiding the missile. We were filled with consternation. Silvio rose, white with rage, and with gleaming eyes, said: “My dear sir, have the goodness to withdraw, and thank God that this has happened in my house.”

> Russian: Однажды человек десять наших офицеров обедали у Сильвио. Пили по обыкновенному, то есть очень много; после обеда стали мы уговаривать хозяина прометать нам банк. Долго он отказывался, ибо никогда почти не играл; наконец велел подать карты, высыпал на стол полсотни червонцев и сел метать. Мы окружили его, и игра завязалась. Сильвио имел обыкновение за игрою хранить совершенное молчание, никогда не спорил и не объяснялся. Если понтёру случалось обсчитаться, то он тотчас или доплачивал достальное, или записывал лишнее. Мы уж это знали и не мешали ему хозяйничать по-своему; но между нами находился офицер, недавно к нам переведенный. Он, играя тут же, в рассеянности загнул лишний угол. Сильвио взял мел и уравнял счет по своему обыкновению. Офицер, думая, что он ошибся, пустился в объяснения. Сильвио молча продолжал метать. Офицер, потеряв терпение, взял щетку и стер то, что казалось ему напрасно записанным. Сильвио взял мел и записал снова. Офицер, разгоряченный вином, игрою и смехом товарищей, почел себя жестоко обиженным и, в бешенстве схватив со стола медный шандал, пустил его в Сильвио, который едва успел отклониться от удара. Мы смутились. Сильвио встал, побледнев от злости, и с сверкающими глазами сказал: «Милостивый государь, извольте выйти, и благодарите бога, что это случилось у меня в доме».

[¶6] None of us entertained the slightest doubt as to what the result would be, and we already looked upon our new comrade as a dead man. The officer withdrew, saying that he was ready to answer for his offence in whatever way the banker liked. The play went on for a few minutes longer, but feeling that our host was no longer interested in the game, we withdrew one after the other, and repaired to our respective quarters, after having exchanged a few words upon the probability of there soon being a vacancy in the regiment.

> Russian: Мы не сомневались в последствиях и полагали нового товарища уже убитым. Офицер вышел вон, сказав, что за обиду готов отвечать, как будет угодно господину банкомету. Игра продолжалась еще несколько минут; но, чувствуя, что хозяину было не до игры, мы отстали один за другим и разбрелись по квартирам, толкуя о скорой ваканции.

[¶7] The next day, at the riding-school, we were already asking each other if the poor lieutenant was still alive, when he himself appeared among us. We put the same question to him, and he replied that he had not yet heard from Silvio. This astonished us. We went to Silvio’s house and found him in—the courtyard shooting bullet after bullet into an ace pasted upon the gate. He received us as usual, but did not utter a word about the event of the previous evening. Three days passed, and the lieutenant was still alive. We asked each other in astonishment: “Can it be possible that Silvio is not going to fight?” Silvio did not fight. He was satisfied with a very lame explanation, and became reconciled to his assailant.

> Russian: На другой день в манеже мы спрашивали уже, жив ли еще бедный поручик, как сам он явился между нами; мы сделали ему тот же вопрос. Он отвечал, что об Сильвио не имел он еще никакого известия. Это нас удивило. Мы пошли к Сильвио и нашли его на дворе, сажающего пулю на пулю в туза, приклеенного к воротам. Он принял нас по обыкновенному, ни слова не говоря о вчерашнем происшествии. Прошло три дня, поручик был еще жив. Мы с удивлением спрашивали: неужели Сильвио не будет драться? Сильвио не дрался. Он довольствовался очень легким объяснением и помирился.

[¶8] This lowered him very much in the opinion of all our young fellows. Want of courage is the last thing to be pardoned by young men, who usually look upon bravery as the chief of all human virtues, and the excuse for every possible fault. But, by degrees, everything became forgotten, and Silvio regained his former influence.

> Russian: Это было чрезвычайно повредило ему во мнении молодежи. Недостаток смелости менее всего извиняется молодыми людьми, которые в храбрости обыкновенно видят верх человеческих достоинств и извинение всевозможных пороков. Однако ж мало-помалу всё было забыто, и Сильвио снова приобрел прежнее свое влияние.

[¶9] I alone could not approach him on the old footing. Being endowed by nature with a romantic imagination, I had become attached more than all the others to the man whose life was an enigma, and who seemed to me the hero of some mysterious drama. He was fond of me; at least, with me alone did he drop his customary sarcastic tone, and converse on different subjects in a simple and unusually agreeable manner. But after this unlucky evening, the thought that his honour had been tarnished, and that the stain had been allowed to remain upon it in accordance with his own wish, was ever present in my mind, and prevented me treating him as before. I was ashamed to look at him. Silvio was too intelligent and experienced not to observe this and guess the cause of it. This seemed to vex him; at least I observed once or twice a desire on his part to enter into an explanation with me, but I avoided such opportunities, and Silvio gave up the attempt. From that time forward I saw him only in the presence of my comrades, and our confidential conversations came to an end.

> Russian: Один я не мог уже к нему приблизиться. Имея от природы романическое воображение, я всех сильнее прежде сего был привязан к человеку, коего жизнь была загадкою и который казался мне героем таинственной какой-то повести. Он любил меня; по крайней мере со мной одним оставлял обыкновенное свое резкое злоречие и говорил о разных предметах с простодушием и необыкновенною приятностию. Но после несчастного вечера мысль, что честь его была замарана и не омыта по его собственной вине, эта мысль меня не покидала и мешала мне обходиться с ним по-прежнему; мне было совестно на него глядеть. Сильвио был слишком умен и опытен, чтобы этого не заметить и не угадывать тому причины. Казалось, это огорчало его; по крайней мере я заметил раза два в нем желание со мною объясниться; но я избегал таких случаев, и Сильвио от меня отступился. С тех пор видался я с ним только при товарищах, и прежние откровенные разговоры наши прекратились.

[¶10] The inhabitants of the capital, with minds occupied by so many matters of business and pleasure, have no idea of the many sensations so familiar to the inhabitants of villages and small towns, as, for instance, the awaiting the arrival of the post. On Tuesdays and Fridays our regimental bureau used to be filled with officers: some expecting money, some letters, and others newspapers. The packets were usually opened on the spot, items of news were communicated from one to another, and the bureau used to present a very animated picture. Silvio used to have his letters addressed to our regiment, and he was generally there to receive them. One day he received a letter, the seal of which he broke with a look of great impatience. As he read the contents, his eyes sparkled. The officers, each occupied with his own letters, did not observe anything. “Gentlemen,” said Silvio, “circumstances demand my immediate departure; I leave to-night. I hope that you will not refuse to dine with me for the last time. I shall expect you, too,” he added, turning towards me. “I shall expect you without fail.” With these words he hastily departed, and we, after agreeing to meet at Silvio’s, dispersed to our various quarters.

> Russian: Рассеянные жители столицы не имеют понятия о многих впечатлениях, столь известных жителям деревень или городков, например об ожидании почтового дня: во вторник и пятницу полковая наша канцелярия бывала полна офицерами: кто ждал денег, кто письма, кто газет. Пакеты обыкновенно тут же распечатывались, новости сообщались, и канцелярия представляла картину самую оживленную. Сильвио получал письма, адресованные в наш полк, и обыкновенно тут же находился. Однажды подали ему пакет, с которого он сорвал печать с видом величайшего нетерпения. Пробегая письмо, глаза его сверкали. Офицеры, каждый занятый своими письмами, ничего не заметили. «Господа, — сказал им Сильвио, — обстоятельства требуют немедленного моего отсутствия; еду сегодня в ночь; надеюсь, что вы не откажетесь отобедать у меня в последний раз. Я жду и вас, — продолжал он, обратившись ко мне, — жду непременно». С сим словом он поспешно вышел; а мы, согласясь соединиться у Сильвио, разошлись каждый в свою сторону.

[¶11] I arrived at Silvio’s house at the appointed time, and found nearly the whole regiment there. All his things were already packed; nothing remained but the bare, bullet-riddled walls. We sat down to table. Our host was in an excellent humour, and his gaiety was quickly communicated to the rest. Corks popped every moment, glasses foamed incessantly, and, with the utmost warmth, we wished our departing friend a pleasant journey and every happiness. When we rose from the table it was already late in the evening After having wished everybody good-bye, Silvio took me by the hand and detained me just at the moment when I was preparing to depart. “I want to speak to you,” he said in a low voice. I stopped behind.

> Russian: Я пришел к Сильвио в назначенное время и нашел у него почти весь полк. Всё его добро было уже уложено; оставались одни голые, простреленные стены. Мы сели за стол; хозяин был чрезвычайно в духе, и скоро веселость его соделалась общею; пробки хлопали поминутно, стаканы пенились и шипели беспрестанно, и мы со всевозможным усердием желали отъезжающему доброго пути и всякого блага. Встали из-за стола уже поздно вечером. При разборе фуражек Сильвио, со всеми прощаясь, взял меня за руку и остановил в ту самую минуту, как собирался я выйти. «Мне нужно с вами поговорить», — сказал он тихо. Я остался.

[¶12] The guests had departed, and we two were left alone. Sitting down opposite each other, we silently lit our pipes. Silvio seemed greatly troubled; not a trace remained of his former convulsive gaiety. The intense pallor of his face, his sparkling eyes, and the thick smoke issuing from his mouth, gave him a truly diabolical appearance. Several minutes elapsed, and then Silvio broke the silence.

> Russian: Гости ушли; мы остались вдвоем, сели друг противу друга и молча закурили трубки. Сильвио был озабочен; не было уже и следов его судорожной веселости. Мрачная бледность, сверкающие глаза и густой дым, выходящий изо рту, придавали ему вид настоящего дьявола. Прошло несколько минут, и Сильвио прервал молчание.

[¶13] “Perhaps we shall never see each other again,” said he; “before we part, I should like to have an explanation with you. You may have observed that I care very little for the opinion of other people, but I like you, and I feel that it would be painful to me to leave you with a wrong impression upon your mind.”

> Russian: — Может быть, мы никогда больше не увидимся, — сказал он мне; — перед разлукой я хотел с вами объясниться. Вы могли заметить, что я мало уважаю постороннее мнение; но я вас люблю, и чувствую: мне было бы тягостно оставить в вашем уме несправедливое впечатление.

[¶14] He paused, and began to knock the ashes out of his pipe. I sat gazing silently at the ground.

> Russian: Он остановился и стал набивать выгоревшую свою трубку; я молчал, потупя глаза.

[¶15] “You thought it strange,” he continued, “that I did not demand satisfaction from that drunken idiot R——. You will admit, however, that having the choice of weapons, his life was in my hands, while my own was in no great danger. I could ascribe my forbearance to generosity alone, but I will not tell a lie. If I could have chastised R—— without the least risk to my own life, I should never have pardoned him.”

> Russian: — Вам было странно, — продолжал он, — что я не требовал удовлетворения от этого пьяного сумасброда Р***. Вы согласитесь, что, имея право выбрать оружие, жизнь его была в моих руках, а моя почти безопасна: я мог бы приписать умеренность мою одному великодушию, но не хочу лгать. Если б я мог наказать Р***, не подвергая вовсе моей жизни, то я б ни за что не простил его.

[¶16] I looked at Silvio with astonishment. Such a confession completely astounded me. Silvio continued:

> Russian: Я смотрел на Сильвио с изумлением. Таковое признание совершенно смутило меня. Сильвио продолжал.

[¶17] “Exactly so: I have no right to expose myself to death. Six years ago I received a slap in the face, and my enemy still lives.”

> Russian: — Так точно: я не имею права подвергать себя смерти. Шесть лет тому назад я получил пощечину, и враг мой еще жив.

[¶18] My curiosity was greatly excited.

> Russian: Любопытство мое сильно было возбуждено.

[¶19] “Did you not fight with him?” I asked. “Circumstances probably separated you.”

> Russian: — Вы с ним не дрались? — спросил я.— Обстоятельства, верно, вас разлучили?

[¶20] “I did fight with him,” replied Silvio: “and here is a souvenir of our duel.”

> Russian: — Я с ним дрался, — отвечал Сильвио, — и вот памятник нашего поединка.

[¶21] Silvio rose and took from a cardboard box a red cap with a gold tassel and embroidery (what the French call a _bonnet de police_); he put it on—a bullet had passed through it about an inch above the forehead.

> Russian: Сильвио встал и вынул из картона красную шапку с золотою кистью, с галуном (то, что французы называют bonnet de police); он ее надел; она была прострелена на вершок ото лба.

[¶22] “You know,” continued Silvio, “that I served in one of the Hussar regiments. My character is well-known to you: I am accustomed to taking the lead. From my youth this has been my passion. In our time dissoluteness was the fashion, and I was the most outrageous man in the army. We used to boast of our drunkenness: I beat in a drinking bout the famous Bourtsoff, of whom Denis Davidoff has sung. Duels in our regiment were constantly taking place, and in all of them I was either second or principal. My comrades adored me, while the regimental commanders, who were constantly being changed, looked upon me as a necessary evil.

> Russian: — Вы знаете, — продолжал Сильвио, — что я служил в *** гусарском полку. Характер мой вам известен: я привык первенствовать, но смолоду это было во мне страстию. В наше время буйство было в моде: я был первым буяном по армии. Мы хвастались пьянством: я перепил славного Бурцова, воспетого Денисом Давыдовым. Дуэли в нашем полку случались поминутно: я на всех бывал или свидетелем, или действующим лицом. Товарищи меня обожали, а полковые командиры, поминутно сменяемые, смотрели на меня как на необходимое зло.

[¶23] “I was calmly enjoying my reputation, when a young man belonging to a wealthy and distinguished family—I will not mention his name—joined our regiment. Never in my life have I met with such a fortunate fellow! Imagine to yourself youth, wit, beauty, unbounded gaiety, the most reckless bravery, a famous name, untold wealth—imagine all these, and you can form some idea of the effect that he would be sure to produce among us. My supremacy was shaken. Dazzled by my reputation, he began to seek my friendship, but I received him coldly, and without the least regret he held aloof from me. I took a hatred to him. His success in the regiment and in the society of ladies brought me to the verge of despair. I began to seek a quarrel with him; to my epigrams he replied with epigrams which always seemed to me more spontaneous and more cutting than mine, and which were decidedly more amusing, for he joked while I fumed. At last, at a ball given by a Polish landed proprietor, seeing him the object of the attention of all the ladies, and especially of the mistress of the house, with whom I was upon very good terms, I whispered some grossly insulting remark in his ear. He flamed up and gave me a slap in the face. We grasped our swords; the ladies fainted; we were separated; and that same night we set out to fight.

> Russian: Я спокойно (или беспокойно) наслаждался моею славою, как определился к нам молодой человек богатой и знатной фамилии (не хочу назвать его). Отроду не встречал счастливца столь блистательного! Вообразите себе молодость, ум, красоту, веселость самую бешеную, храбрость самую беспечную, громкое имя, деньги, которым не знал он счета и которые никогда у него не переводились, и представьте себе, какое действие должен был он произвести между нами. Первенство мое поколебалось. Обольщенный моею славою, он стал было искать моего дружества; но я принял его холодно, и он безо всякого сожаления от меня удалился. Я его возненавидел. Успехи его в полку и в обществе женщин приводили меня в совершенное отчаяние. Я стал искать с ним ссоры; на эпиграммы мои отвечал он эпиграммами, которые всегда казались мне неожиданнее и острее моих и которые, конечно, не в пример были веселее: он шутил, а я злобствовал. Наконец однажды на бале у польского помещика, видя его предметом внимания всех дам, и особенно самой хозяйки, бывшей со мною в связи, я сказал ему на ухо какую-то плоскую грубость. Он вспыхнул и дал мне пощечину. Мы бросились к саблям; дамы попадали в обморок; нас растащили, и в ту же ночь поехали мы драться.

[¶24] “The dawn was just breaking. I was standing at the appointed place with my three seconds. With inexplicable impatience I awaited my opponent. The spring sun rose, and it was already growing hot. I saw him coming in the distance. He was walking on foot, accompanied by one second. We advanced to meet him. He approached, holding his cap filled with black cherries. The seconds measured twelve paces for us. I had to fire first, but my agitation was so great, that I could not depend upon the steadiness of my hand; and in order to give myself time to become calm, I ceded to him the first shot. My adversary would not agree to this. It was decided that we should cast lots. The first number fell to him, the constant favourite of fortune. He took aim, and his bullet went through my cap. It was now my turn. His life at last was in my hands; I looked at him eagerly, endeavouring to detect if only the faintest shadow of uneasiness. But he stood in front of my pistol, picking out the ripest cherries from his cap and spitting out the stones, which flew almost as far as my feet. His indifference annoyed me beyond measure. ‘What is the use,’ thought I, ‘of depriving him of life, when he attaches no value whatever to it?’ A malicious thought flashed through my mind. I lowered my pistol. “‘You don’t seem to be ready for death just at present,’ I said to him: ‘you wish to have your breakfast; I do not wish to hinder you.’ “‘You are not hindering me in the least,’ replied he. ‘Have the goodness to fire, or just as you please—the shot remains yours; I shall always be ready at your service.’

> Russian: Это было на рассвете. Я стоял на назначенном месте с моими тремя секундантами. С неизъяснимым нетерпением ожидал я моего противника. Весеннее солнце взошло, и жар уже наспевал. Я увидел его издали. Он шел пешком, с мундиром на сабле, сопровождаемый одним секундантом. Мы пошли к нему навстречу. Он приближился, держа фуражку, наполненную черешнями. Секунданты отмерили нам двенадцать шагов. Мне должно было стрелять первому, но волнение злобы во мне было столь сильно, что я не понадеялся на верность руки и, чтобы дать себе время остыть, уступал ему первый выстрел: противник мой не соглашался. Положили бросить жребий: первый нумер достался ему, вечному любимцу счастия. Он прицелился и прострелил мне фуражку. Очередь была за мною. Жизнь его наконец была в моих руках; я глядел на него жадно, стараясь уловить хотя одну тень беспокойства… Он стоял под пистолетом, выбирая из фуражки спелые черешни и выплевывая косточки, которые долетали до меня. Его равнодушие взбесило меня. Что пользы мне, подумал я, лишить его жизни, когда он ею вовсе не дорожит? Злобная мысль мелькнула в уме моем. Я опустил пистолет. «Вам, кажется, теперь не до смерти, — сказал я ему, — вы изволите завтракать; мне не хочется вам помешать».— «Вы ничуть не мешаете мне, — возразил он, — извольте себе стрелять, а впрочем, как вам угодно; выстрел ваш остается за вами; я всегда готов к вашим услугам».

[¶25] “I turned to the seconds, informing them that I had no intention of firing that day, and with that the duel came to an end.

> Russian: Я обратился к секундантам, объявив, что нынче стрелять не намерен, и поединок тем и кончился.

[¶26] “I resigned my commission and retired to this little place. Since then, not a day has passed that I have not thought of revenge. And now my hour has arrived.”

> Russian: Я вышел в отставку и удалился в это местечко. С тех пор не прошло ни одного дня, чтоб я не думал о мщении. Ныне час мой настал…

[¶27] Silvio took from his pocket the letter that he had received that morning, and gave it to me to read. Someone (it seemed to be his business agent) wrote to him from Moscow, that a _certain person_ was going to be married to a young and beautiful girl.

> Russian: Сильвио вынул из кармана утром полученное письмо и дал мне его читать. Кто-то (казалось, его поверенный по делам) писал ему из Москвы, что известная особа скоро должна вступить в законный брак с молодой и прекрасной девушкой.

[¶28] “You can guess,” said Silvio, “who the certain person is. I am going to Moscow. We shall see if he will look death in the face with as much indifference now, when he is on the eve of being married, as he did once with his cherries!”

> Russian: — Вы догадываетесь, — сказал Сильвио, — кто эта известная особа. Еду в Москву. Посмотрим, так ли равнодушно примет он смерть перед своей свадьбой, как некогда ждал ее за черешнями!

[¶29] With these words, Silvio rose, threw his cap upon the floor, and began pacing up and down the room like a tiger in his cage. I had listened to him in silence; strange conflicting feelings agitated me.

> Russian: При сих словах Сильвио встал, бросил об пол свою фуражку и стал ходить взад и вперед по комнате, как тигр по своей клетке. Я слушал его неподвижно; странные, противуположные чувства волновали меня.

[¶30] The servant entered and announced that the horses were ready. Silvio grasped my hand tightly, and we embraced each other. He seated himself in his _telega_, in which lay two trunks, one containing his pistols, the other his effects. We said good-bye once more, and the horses galloped off.

> Russian: Слуга вошел и объявил, что лошади готовы. Сильвио крепко сжал мне руку; мы поцеловались. Он сел в тележку, где лежали два чемодана, один с пистолетами, другой с его пожитками. Мы простились еще раз, и лошади поскакали.

### II

[¶32] Several years passed, and family circumstances compelled me to settle in the poor little village of M——. Occupied with agricultural pursuits, I ceased not to sigh in secret for my former noisy and careless life. The most difficult thing of all was having to accustom myself to passing the spring and winter evenings in perfect solitude. Until the hour for dinner I managed to pass away the time somehow or other, talking with the bailiff, riding about to inspect the work, or going round to look at the new buildings; but as soon as it began to get dark, I positively did not know what to do with myself. The few books that I had found in the cupboards and store-rooms, I already knew by heart. All the stories that my housekeeper Kirilovna could I remember, I had heard over and over again. The songs of the peasant women made me feel depressed. I tried drinking spirits, but it made my head ache; and moreover, I confess I was afraid of becoming a drunkard from mere chagrin, that is to say, the saddest kind of drunkard, of which I had seen many examples in our district. I had no near neighbours, except two or three topers, whose conversation consisted for the most part of hiccups and sighs. Solitude was preferable to their society. At last I decided to go to bed as early as possible, and to dine as late as possible; in this way I shortened the evening and lengthened out the day, and I found that the plan answered very well. Four versts from my house was a rich estate belonging to the Countess B——; but nobody lived there except the steward. The Countess had only visited her estate once, in the first year of her married life, and then she had remained there no longer than a month. But in the second spring of my hermitical life, a report was circulated that the Countess, with her husband, was coming to spend the summer on her estate. The report turned out to be true, for they arrived at the beginning of June.

> Russian: Прошло несколько лет, и домашние обстоятельства принудили меня поселиться в бедной деревеньке H ** уезда. Занимаясь хозяйством, я не переставал тихонько воздыхать о прежней моей шумной и беззаботной жизни. Всего труднее было мне привыкнуть проводить осенние и зимние вечера в совершенном уединении. До обеда кое-как еще дотягивал я время, толкуя со старостой, разъезжая по работам или обходя новые заведения; но коль скоро начинало смеркаться, я совершенно не знал куда деваться. Малое число книг, найденных мною под шкафами и в кладовой, были вытвержены мною наизусть. Все сказки, которые только могла запомнить ключница Кириловна, были мне пересказаны; песни баб наводили на меня тоску. Принялся я было за неподслащенную наливку, но от нее болела у меня голова; да признаюсь, побоялся я сделаться пьяницею с горя, т. е. самым горьким пьяницею, чему примеров множество видел я в нашем уезде. Близких соседей около меня не было, кроме двух или трех горьких, коих беседа состояла большею частию в икоте и воздыханиях. Уединение было сноснее. В четырех верстах от меня находилось богатое поместье, принадлежащее графине Б ***; но в нем жил только управитель, а графиня посетила свое поместье только однажды, в первый год своего замужества, и то прожила там не более месяца. Однако ж во вторую весну моего затворничества разнесся слух, что графиня с мужем приедет на лето в свою деревню. В самом деле, они прибыли в начале июня месяца.

[¶33] The arrival of a rich neighbour is an important event in the lives of country people. The landed proprietors and the people of their household talk about it for two months beforehand, and for three years afterwards. As for me, I must confess that the news of the arrival of a young and beautiful neighbour affected me strongly. I burned with impatience to see her, and the first Sunday after her arrival I set out after dinner for the village of A——, to pay my respects to the Countess and her husband, as their nearest neighbour and most humble servant.

> Russian: Приезд богатого соседа есть важная эпоха для деревенских жителей. Помещики и их дворовые люди толкуют о том месяца два прежде и года три спустя. Что касается до меня, то, признаюсь, известие о прибытии молодой и прекрасной соседки сильно на меня подействовало; я горел нетерпением ее увидеть, и потому в первое воскресенье по ее приезде отправился после обеда в село *** рекомендоваться их сиятельствам, как ближайший сосед и всепокорнейший слуга.

[¶34] A lackey conducted me into the Count’s study, and then went to announce me. The spacious apartment was furnished with every’ possible luxury. Around the walls were cases filled with books and surmounted by bronze busts; over the marble mantelpiece was a large mirror; on the floor was a green cloth covered with carpets. Unaccustomed to luxury in my own poor corner, and not having seen the wealth of other people for a long time, I awaited the appearance of the Count with some little trepidation, as a suppliant from the provinces awaits the arrival of the minister. The door opened, and a handsome-looking man, of about thirty-two years of age, entered the room. The Count approached me with a frank and friendly air: I endeavoured to be self-possessed and began to introduce myself, but he anticipated me. We sat down. His conversation, which was easy and agreeable, soon dissipated my awkward bashfulness; and I was already beginning to recover my usual composure, when the Countess suddenly entered, and I became more confused than ever. She was indeed beautiful. The Count presented me. I wished to appear at ease, but the more I tried to assume an air of unconstraint, the more awkward I felt. They, in order to give me time to recover myself and to become accustomed to my new acquaintances, began to talk to each other, treating me as a good neighbour, and without ceremony. Meanwhile, I walked about the room, examining the books and pictures. I am no judge of pictures, but one of them attracted my attention. It represented some view in Switzerland, but it was not the painting that struck me, but the circumstance that the canvas was shot through by two bullets, one planted just above the other.

> Russian: Лакей ввел меня в графский кабинет, а сам пошел обо мне доложить. Обширный кабинет был убран со всевозможною роскошью; около стен стояли шкафы с книгами, и над каждым бронзовый бюст; над мраморным камином было широкое зеркало; пол обит был зеленым сукном и устлан коврами. Отвыкнув от роскоши в бедном углу моем и уже давно не видав чужого богатства, я оробел и ждал графа с каким-то трепетом, как проситель из провинции ждет выхода министра. Двери отворились, и вошел мужчина лет тридцати двух, прекрасный собою. Граф приблизился ко мне с видом открытым и дружелюбным; я старался ободриться и начал было себя рекомендовать, но он предупредил меня. Мы сели. Разговор его, свободный и любезный, вскоре рассеял мою одичалую застенчивость; я уже начинал входить в обыкновенное мое положение, как вдруг вошла графиня, и смущение овладело мною пуще прежнего. В самом деле, она была красавица. Граф представил меня; я хотел казаться развязным, но чем больше старался взять на себя вид непринужденности, тем более чувствовал себя неловким. Они, чтоб дать мне время оправиться и привыкнуть к новому знакомству, стали говорить между собою, обходясь со мною как с добрым соседом и без церемонии. Между тем я стал ходить взад и вперед, осматривая книги и картины. В картинах я не знаток, но одна привлекла мое внимание. Она изображала какой-то вид из Швейцарии; но поразила меня в ней не живопись, а то, что картина была прострелена двумя пулями, всаженными одна на другую.

[¶35] “A good shot, that!” said I, turning to the Count.

> Russian: — Вот хороший выстрел, — сказал я, обращаясь к графу.

[¶36] “Yes,” replied he, “a very remarkable shot.... Do you shoot well?” he continued.

> Russian: — Да, — отвечал он, — выстрел очень замечательный. А хорошо вы стреляете? — продолжал он.

[¶37] “Tolerably,” replied I, rejoicing that the conversation had turned at last upon a subject that was familiar to me. “At thirty paces I can manage to hit a card without fail,—I mean, of course, with a pistol that I am used to.”

> Russian: — Изрядно, — отвечал я, обрадовавшись, что разговор коснулся наконец предмета, мне близкого.— В тридцати шагах промаху в карту не дам, разумеется, из знакомых пистолетов.

[¶38] “Really?” said the Countess, with a look of the greatest interest. “And you, my dear, could you hit a card at thirty paces?”

> Russian: — Право? — сказала графиня, с видом большой внимательности; — а ты, мой друг, попадешь ли в карту на тридцати шагах?

[¶39] “Some day,” replied the Count, “we will try. In my time I did not shoot badly, but it is now four years since I touched a pistol.”

> Russian: — Когда-нибудь, — отвечал граф, — мы попробуем. В свое время я стрелял не худо; но вот уже четыре года, как я не брал в руки пистолета.

[¶40] “Oh!” I observed, “in that case, I don’t mind laying a wager that Your Excellency will not hit the card at twenty paces: the pistol demands practice every day. I know that from experience. In our regiment I was reckoned one of the best shots. It once happened that I did not touch a pistol for a whole month, as I had sent mine to be mended; and would you believe it, Your Excellency, the first time I began to shoot again, I missed a bottle four times in succession at twenty paces! Our captain, a witty and amusing fellow, happened to be standing by, and he said to me: ‘It is evident, my friend, that your hand will not lift itself against the bottle,’ No, Your Excellency, you must not neglect to practise, or your hand will soon lose its cunning. The best shot that I ever met used to shoot at least three times every day before dinner. It was as much his custom to do this, as it was to drink his daily glass of brandy.”

> Russian: — О, — заметил я, — в таком случае бьюсь об заклад, что ваше сиятельство не попадете в карту и в двадцати шагах: пистолет требует ежедневного упражнения. Это я знаю на опыте. У нас в полку я считался одним из лучших стрелков. Однажды случилось мне целый месяц не брать пистолета: мои были в починке; что же бы вы думали, ваше сиятельство? В первый раз, как стал потом стрелять, я дал сряду четыре промаха по бутылке в двадцати пяти шагах. У нас был ротмистр, остряк, забавник; он тут случился и сказал мне: знать у тебя, брат, рука не подымается на бутылку. Нет, ваше сиятельство, не должно пренебрегать этим упражнением, не то отвыкнешь как раз. Лучший стрелок, которого удалось мне встречать, стрелял каждый день, по крайней мере три раза перед обедом. Это у него было заведено, как рюмка водки.

[¶41] The Count and Countess seemed pleased that I had begun to talk.

> Russian: Граф и графиня рады были, что я разговорился.

[¶42] “And what sort of a shot was he?” asked the Count.

> Russian: — А каково стрелял он? — спросил меня граф.

[¶43] “Well, it was this way with him, Your Excellency: if he saw a fly settle on the wall—you smile, Countess, but, before Heaven, it is the truth. If he saw a fly, he would call out: ‘Kouzka, my pistol!’ Kouzka would bring him a loaded pistol—bang! and the fly would be crushed against the wall.” “Wonderful!” said the Count. “And what was his name?”

> Russian: — Да вот как, ваше сиятельство: бывало, увидит он, села на стену муха: вы смеетесь, графиня? Ей-богу, правда. Бывало, увидит муху и кричит: Кузька, пистолет! Кузька и несет ему заряженный пистолет. Он хлоп, и вдавит муху в стену! — Это удивительно! — сказал граф; — а как его звали?

[¶44] “Silvio, Your Excellency.”

> Russian: — Сильвио, ваше сиятельство.

[¶45] “Silvio!” exclaimed the Count, starting up. “Did you know Silvio?”

> Russian: — Сильвио! — вскричал граф, вскочив со своего места; — вы знали Сильвио?

[¶46] “How could I help knowing him, Your Excellency: we were intimate friends; he was received in our regiment like a brother officer, but it is now five years since I had any tidings of him. Then Your Excellency also knew him?”

> Russian: — Как не знать, ваше сиятельство; мы были с ним приятели; он в нашем полку принят был как свой брат товарищ; да вот уж лет пять, как об нем не имею никакого известия. Так и ваше сиятельство, стало быть, знали его?

[¶47] “Oh, yes, I knew him very well. Did he ever tell you of one very strange incident in his life?”

> Russian: — Знал, очень знал. Не рассказывал ли он вам… но нет; не думаю; не рассказывал ли он вам одного очень странного происшествия?

[¶48] “Does Your Excellency refer to the slap in the face that he received from some blackguard at a ball?”

> Russian: — Не пощечина ли, ваше сиятельство, полученная им на бале от какого-то повесы?

[¶49] “Did he tell you the name of this blackguard?”

> Russian: — А сказывал он вам имя этого повесы?

[¶50] “No, Your Excellency, he never mentioned his name.... Ah! Your Excellency!” I continued, guessing the truth: “pardon me ... I did not know ... could it really have been you?”

> Russian: — Нет, ваше сиятельство, не сказывал… Ах! ваше сиятельство, — продолжал я, догадываясь об истине, — извините… я не знал… уж не вы ли?..

[¶51] “Yes, I myself,” replied the Count, with a look of extraordinary agitation; “and that bullet-pierced picture is a memento of our last meeting.”

> Russian: — Я сам, — отвечал граф с видом чрезвычайно расстроенным, — а простреленная картина есть памятник последней нашей встречи…

[¶52] “Ah, my dear,” said the Countess, “for Heaven’s sake, do not speak about that; it would be too terrible for me to listen to.”

> Russian: — Ах, милый мой, — сказала графиня, — ради бога не рассказывай; мне страшно будет слушать.

[¶53] “No,” replied the Count: “I will relate everything. He knows how I insulted his friend, and it is only right that he should know how Silvio revenged himself.”

> Russian: — Нет, — возразил граф, — я всё расскажу; он знает, как я обидел его друга: пусть же узнает, как Сильвио мне отомстил.

[¶54] The Count pushed a chair towards me, and with the liveliest interest I listened to the following story:

> Russian: Граф подвинул мне кресла, и я с живейшим любопытством услышал следующий рассказ.

[¶55] “Five years ago I got married. The first month—the honeymoon—I spent here, in this village. To this house I am indebted for the happiest moments of my life, as well as for one of its most painful recollections.

> Russian: «Пять лет тому назад я женился.— Первый месяц, the honey-moon, провел я здесь, в этой деревне. Этому дому обязан я лучшими минутами жизни и одним из самых тяжелых воспоминаний.

[¶56] “One evening we went out together for a ride on horseback. My wife’s horse became restive; she grew frightened, gave the reins to me, and returned home on foot. I rode on before. In the courtyard I saw a travelling carriage, and I was told that in my study sat waiting for me a man, who would not give his name, but who merely said that he had business with me. I entered the room and saw in the darkness a man, covered with dust and wearing a beard of several days’ growth. He was standing there, near the fireplace. I approached him, trying to remember his features. “‘You do not recognize me, Count?’ said he, in a quivering voice. “‘Silvio!’ I cried, and I confess that I felt as if my hair had suddenly stood on end. “‘Exactly,’ continued he. ‘There is a shot due to me, and I have come to discharge my pistol. Are you ready?’ “His pistol protruded from a side pocket. I measured twelve paces and took my stand there in that corner, begging him to fire quickly, before my wife arrived. He hesitated, and asked for a light. Candles were brought in. I closed the doors, gave orders that nobody was to enter, and again begged him to fire. He drew out his pistol and took aim.... I counted the seconds ... I thought of her.... A terrible minute passed! Silvio lowered his hand. “‘I regret,’ said he, ‘that the pistol is not loaded with cherry-stones ... the bullet is heavy. It seems to me that this is not a duel, but a murder. I am not accustomed to taking aim at unarmed men. Let us begin all over again; we will cast lots as to who shall fire first.’ “My head went round ... I think I raised some objection.... At last we loaded another pistol, and rolled up two pieces of paper. He placed these latter in his cap—the same through which I had once sent a bullet—and again I drew the first number. “‘You are devilish lucky, Count,’ said he, with a smile that I shall never forget. “I don’t know what was the matter with me, or how it was that he managed to make me do it ... but I fired and hit that picture.” The Count pointed with his finger to the perforated picture; his face glowed like fire; the Countess was whiter than her own handkerchief; and I could not restrain an exclamation.

> Russian: Однажды вечером ездили мы вместе верхом; лошадь у жены что-то заупрямилась; она испугалась, отдала мне поводья и пошла пешком домой; я поехал вперед. На дворе увидел я дорожную телегу; мне сказали, что у меня в кабинете сидит человек, не хотевший объявить своего имени, но сказавший просто, что ему до меня есть дело. Я вошел в эту комнату и увидел в темноте человека, запыленного и обросшего бородой; он стоял здесь у камина. Я подошел к нему, стараясь припомнить его черты. „Ты не узнал меня, граф?“ — сказал он дрожащим голосом. „Сильвио!“ — закричал я, и признаюсь, я почувствовал, как волоса стали вдруг на мне дыбом. „Так точно, — продолжал он, — выстрел за мною; я приехал разрядить мой пистолет; готов ли ты?“ Пистолет у него торчал из бокового кармана. Я отмерил двенадцать шагов и стал там в углу, прося его выстрелить скорее, пока жена не воротилась. Он медлил — он спросил огня. Подали свечи. Я запер двери, не велел никому входить и снова просил его выстрелить. Он вынул пистолет и прицелился… Я считал секунды… я думал о ней… Ужасная прошла минута! Сильвио опустил руку. „Жалею, — сказал он, — что пистолет заряжен не черешневыми косточками… пуля тяжела. Мне всё кажется, что у нас не дуэль, а убийство: я не привык целить в безоружного. Начнем сызнова; кинем жребий, кому стрелять первому“. Голова моя шла кругом… Кажется, я не соглашался… Наконец мы зарядили еще пистолет; свернули два билета; он положил их в фуражку, некогда мною простреленную; я вынул опять первый нумер. „Ты, граф, дьявольски счастлив“, — сказал он с усмешкою, которой никогда не забуду. Не понимаю, что со мною было и каким образом мог он меня к тому принудить… но — я выстрелил, и попал вот в эту картину. (Граф указывал пальцем на простреленную картину; лицо его горело как огонь; графиня была бледнее своего платка: я не мог воздержаться от восклицания.)

[¶57] “I fired,” continued the Count, “and, thank Heaven, missed my aim. Then Silvio ... at that moment he was really terrible.... Silvio raised his hand to take aim at me. Suddenly the door opens, Masha rushes into the room, and with a loud shriek throws herself upon my neck. Her presence restored to me all my courage. “‘My dear,’ said I to her, ‘don’t you see that we are joking? How frightened you are! Go and drink a glass of water and then come back to us; I will introduce you to an old friend and comrade.’ “Masha still doubted. “‘Tell me, is my husband speaking the truth?’ said she, turning to the terrible Silvio: ‘is it true that you are only joking?’ “‘He is always joking, Countess,’ replied Silvio: ‘once he gave me a slap in the face in a joke; on another occasion he sent a bullet through my cap in a joke; and just now, when he fired at me and missed me, it was all in a joke. And, now I feel inclined for a joke.’ “With these words he raised his pistol to take aim at me—right before her! Masha threw herself at his feet. “‘Rise, Masha; are you not ashamed!’ I cried in a rage: ‘and you, sir, will you cease to make fun of a poor woman? Will you fire or not?’ “‘I will not,’ replied Silvio: ‘I am satisfied. I have seen your confusion, your alarm. I forced you to fire at me. That is sufficient. You will remember me. I leave you to your conscience.’ “Then he turned to go, but pausing in the doorway, and looking at the picture that my shot had passed through, he fired at it almost without taking aim, and disappeared. My wife had fainted away; the servants did not venture to stop him, the mere look of him filled them with terror. He went out upon the steps, called his coachman, and drove off before I could recover myself.”

> Russian: Я выстрелил, — продолжал граф, — и, слава богу, дал промах; тогда Сильвио… (в эту минуту он был, право, ужасен) Сильвио стал в меня прицеливаться. Вдруг двери отворились, Маша вбегает и с визгом кидается мне на шею. Ее присутствие возвратило мне всю бодрость. „Милая, — сказал я ей, — разве ты не видишь, что мы шутим? Как же ты перепугалась! поди, выпей стакан воды и приди к нам; я представлю тебе старинного друга и товарища“. Маше всё еще не верилось. „Скажите, правду ли муж говорит? — сказала она, обращаясь к грозному Сильвио, — правда ли, что вы оба шутите?“— „Он всегда шутит, графиня, — отвечал ей Сильвио;— однажды дал он мне шутя пощечину, шутя прострелил мне вот эту фуражку, шутя дал сейчас по мне промах; теперь и мне пришла охота пошутить…“ С этим словом он хотел в меня прицелиться… при ней! Маша бросилась к его ногам. „Встань, Маша, стыдно! — закричал я в бешенстве;— а вы, сударь, перестанете ли издеваться над бедной женщиной? Будете ли вы стрелять или нет?“ — „Не буду, — отвечал Сильвио, — я доволен: я видел твое смятение, твою робость; я заставил тебя выстрелить по мне, с меня довольно. Будешь меня помнить. Предаю тебя твоей совести“. Тут он было вышел, но остановился в дверях, оглянулся на простреленную мною картину, выстрелил в нее, почти не целясь, и скрылся. Жена лежала в обмороке; люди не смели его остановить и с ужасом на него глядели; он вышел на крыльцо, кликнул ямщика и уехал, прежде чем успел я опомниться».

[¶58] The Count was silent. In this way I learned the end of the story, whose beginning had once made such a deep impression upon me. The hero of it I never saw again. It is said that Silvio commanded a detachment of Hetairists during the revolt under Alexander Ipsilanti, and that he was killed in the battle of Skoulana.

> Russian: Граф замолчал. Таким образом узнал я конец повести, коей начало некогда так поразило меня. С героем оной уже я не встречался. Сказывают, что Сильвио, во время возмущения Александра Ипсиланти, предводительствовал отрядом этеристов и был убит в сражении под Скулянами.

## 3. The Snowstorm · Метель

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/3/#p-N

[¶0] Horses race across the hills,
Trampling the deep snow…
There, apart, God’s church
Stands alone in view.
...............
Suddenly a snowstorm all around;
The snow falls in tufts;
A black raven, whistling with its wing,
Circles above the sleigh;
A prophetic moan foretells grief!
The hurrying horses
Peer keenly into the dark distance,
Tossing their manes…
Zhukovsky.

> Russian: Кони мчатся по буграм,
Топчут снег глубокой…
Вот, в сторонке божий храм
Виден одинокой.
...............
Вдруг метелица кругом;
Снег валит клоками;
Черный вран, свистя крылом,
Вьется над санями;
Вещий стон гласит печаль!
Кони торопливы
Чутко смотрят в темну даль,
Воздымая гривы…
Жуковский.

[¶1] Towards the end of the year 1811, a memorable period for us, the good Gavril Gavrilovitch R—— was living on his domain of Nenaradova. He was celebrated throughout the district for his hospitality and kind-heartedness. The neighbours were constantly visiting him: some to eat and drink; some to play at five copeck “Boston” with his wife, Praskovia Petrovna; and some to look at their daughter, Maria Gavrilovna, a pale, slender girl of seventeen. She was considered a wealthy match, and many desired her for themselves or for their sons.

> Russian: В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную, жил в своем поместье Ненарадове добрый Гаврила Гаврилович Р**. Он славился во всей округе гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили к нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек в бостон с его женою, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее за себя или за сыновей.

[¶2] Maria Gavrilovna had been brought up on French novels, and consequently was in love. The object of her choice was a poor sub-lieutenant in the army, who was then on leave of absence in his village. It need scarcely be mentioned that the young man returned her passion with equal ardour, and that the parents of his beloved one, observing their mutual inclination, forbade their daughter to think of him, and received him worse than a discharged assessor.

> Russian: Марья Гавриловна была воспитана на французских романах, и следственно была влюблена. Предмет, избранный ею, был бедный армейский прапорщик, находившийся в отпуску в своей деревне. Само по себе разумеется, что молодой человек пылал равною страстию, и что родители его любезной, заметя их взаимную склонность, запретили дочери о нем и думать, а его принимали хуже, нежели отставного заседателя.

[¶3] Our lovers corresponded with one another and daily saw each other alone in the little pine wood or near the old chapel. There they exchanged vows of eternal love, lamented their cruel fate, and formed various plans. Corresponding and conversing in this way, they arrived quite naturally at the following conclusion: If we cannot exist without each other, and the will of hard-hearted parents stands in the way of our happiness, why cannot we do without them? Needless to mention that this happy idea originated in the mind of the young man, and that it was very congenial to the romantic imagination of Maria Gavrilovna.

> Russian: Наши любовники были в переписке, и всякой день видались наедине в сосновой роще или у старой часовни. Там они клялися друг другу в вечной любви, сетовали на судьбу и делали различные предположения. Переписываясь и разговаривая таким образом, они (что весьма естественно) дошли до следующего рассуждения: если мы друг без друга дышать не можем, а воля жестоких родителей препятствует нашему благополучию, то нельзя ли нам будет обойтись без нее? Разумеется, что эта счастливая мысль пришла сперва в голову молодому человеку, и что она весьма понравилась романическому воображению Марьи Гавриловны.

[¶4] The winter came and put a stop to their meetings, but their correspondence became all the more active. Vladimir Nikolaievitch in every letter implored her to give herself up to him, to get married secretly, to hide for some time, and then throw themselves at the feet of their parents, who would, without any doubt, be touched at last by the heroic constancy and unhappiness of the lovers, and would infallibly say to them: “Children, come to our arms!”

> Russian: Наступила зима и прекратила их свидания; но переписка сделалась тем живее. Владимир Николаевич в каждом письме умолял ее предаться ему, венчаться тайно, скрываться несколько времени, броситься потом к ногам родителей, которые конечно будут тронуты наконец героическим постоянством и несчастием любовников, и скажут им непременно: «Дети! придите в наши объятия.»

[¶5] Maria Gavrilovna hesitated for a long time, and several plans for a flight were rejected. At last she consented: on the appointed day she was not to take supper, but was to retire to her room under the pretext of a headache. Her maid was in the plot; they were both to go into the garden by the back stairs, and behind the garden they would find ready a sledge, into which they were to get, and then drive straight to the church of Jadrino, a village about five versts from Nenaradova, where Vladimir would be waiting for them.

> Russian: Марья Гавриловна долго колебалась; множество планов побега было отвергнуто. Наконец она согласилась: в назначенный день она должна была не ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом головной боли. Девушка ее была в заговоре; обе они должны были выдти в сад через заднее крыльцо, за садом найти готовые сани, садиться в них и ехать за пять верст от Ненарадова в село Жадрино, прямо в церковь, где уж Владимир должен был их ожидать.

[¶6] On the eve of the decisive day, Maria Gavrilovna did not sleep the whole night; she packed and tied up her linen and other articles of apparel, wrote a long letter to a sentimental young lady, a friend of hers, and another to her parents. She took leave of them in the most touching terms, urged the invincible strength of passion as an excuse for the step she was taking, and wound up with the assurance that she should consider it the happiest moment of her life, when she should be allowed to throw herself at the feet of her dear parents. After having sealed both letters with a Toula seal, upon which were engraved two flaming hearts with a suitable inscription, she threw herself upon her bed just before daybreak, and dozed off: but even then she was constantly being awakened by terrible dreams. First it seemed to her that at the very moment when she seated herself in the sledge, in order to go and get married, her father stopped her, dragged her over the snow with fearful rapidity, and threw her into a dark bottomless abyss, down which she fell headlong with an indescribable sinking of the heart. Then she saw Vladimir lying on the grass, pale and bloodstained. With his dying breath he implored her in a piercing voice to make haste and marry him.... Other fantastic and senseless visions floated before her one after another. At last she arose, paler than usual, and with an unfeigned headache. Her father and mother observed her uneasiness; their tender solicitude and incessant inquiries: “What is the matter with you, Masha? Are you ill, Masha?” cut her to the heart. She tried to reassure them and to appear cheerful, but in vain. The evening came. The thought, that this was the last day she would pass in the bosom of her family, weighed upon her heart. She was more dead than alive. In secret she took leave of everybody, of all the objects that surrounded her.

> Russian: Накануне решительного дня, Марья Гавриловна не спала всю ночь; она укладывалась, увязывала белье и платье, написала длинное письмо к одной чувствительной барышне, ее подруге, другое к своим родителям. Она прощалась с ними в самых трогательных выражениях, извиняла свой проступок неодолимою силою страсти, и оканчивала тем, что блаженнейшею минутою жизни почтет она ту, когда позволено будет ей броситься к ногам дражайших ее родителей. Запечатав оба письма тульской печаткою, на которой изображены были два пылающие сердца с приличной надписью, она бросалась на постель перед самым рассветом и задремала; но и тут ужасные мечтания поминутно ее пробуждали. То казалось ей, что в самую минуту, как она садилась в сани, чтоб ехать венчаться, отец ее останавливал ее, с мучительной быстротою тащил ее по снегу и бросал в темное, бездонное подземелие… и она летела стремглав с неизъяснимым замиранием сердца; то видела она Владимира, лежащего на траве, бледного, окровавленного. Он, умирая, молил ее пронзительным голосом поспешать с ним обвенчаться… другие безобразные, бессмысленные видения неслись перед нею одно за другим. Наконец она встала, бледнее обыкновенного и с непритворной головною болью. Отец и мать заметили ее беспокойство; их нежная заботливость и беспрестанные вопросы: «Что с тобою, Маша? не больна ли ты, Маша?» —раздирали ее сердце. Она старалась их успокоить, казаться веселою, и не могла. Наступил вечер. Мысль, что уже в последний раз провожает она день посреди своего семейства, стесняла ее сердце. Она была чуть жива; она втайне прощалась со всеми особами, со всеми предметами, ее окружавшими.

[¶7] Supper was served; her heart began to beat violently. In a trembling voice she declared that she did not want any supper, and then took leave of her father and mother. They kissed her and blessed her as usual, and she could hardly restrain herself from weeping. On reaching her own room, she threw herself into a chair and burst into tears. Her maid urged her to be calm and to take courage. Everything was ready. In half an hour Masha would leave for ever her parents’ house, her room, and her peaceful girlish life.... Out in the courtyard the snow was falling heavily; the wind howled, the shutters shook and rattled, and everything seemed to her to portend misfortune. Soon all was quiet in the house: everyone was asleep. Masha wrapped herself in a shawl, put on a warm cloak, took her small box in her hand, and went down the back staircase. Her maid followed her with two bundles.’ They descended into the garden. The snowstorm had not subsided; the wind blew in their faces, as if trying to stop the young criminal. With difficulty they reached the end of the garden. In the road a sledge awaited them. The horses, half-frozen with the cold, would not keep still; Vladimir’s coachman was walking up and down in front of them, trying to restrain their impatience. He helped the young lady and her maid into the sledge, placed the box and the bundles in the vehicle, seized the reins, and the horses dashed off. Having intrusted the young lady to the care of fate and to the skill of Tereshka the coachman, we will return to our young lover.

> Russian: Подали ужинать; сердце ее сильно забилось. Дрожащим голосом объявила она, что ей ужинать не хочется, и стала прощаться с отцом и матерью. Они ее поцеловали и, по обыкновению, благословили: она чуть не заплакала. Пришед в свою комнату, она кинулась в кресла и залилась слезами. Девушка уговаривала ее успокоиться и ободриться. Все было готово. Через полчаса Маша должна была навсегда оставить родительский дом, свою комнату, тихую девическую жизнь… На дворе была метель; ветер выл, ставни тряслись и стучали; все казалось ей угрозой и печальным предзнаменованием. Скоро в доме все утихло и заснуло. Маша окуталась шалью, надела теплый капот, взяла в руки шкатулку свою и вышла на заднее крыльцо. Служанка несла за нею два узла. Они сошли в сад. Метель не утихала; ветер дул навстречу, как будто силясь остановить молодую преступницу. Они насилу дошли до конца сада. На дороге сани дожидались их. Лошади, прозябнув, не стояли на месте; кучер Владимира расхаживал перед оглоблями, удерживая ретивых. Он помог барышне и ее девушке усесться и уложить узлы и шкатулку, взял возжи, и лошади полетели. Поручив барышню попечению судьбы и искусству Терешки кучера, обратимся к молодому нашему любовнику.

[¶8] Vladimir had spent the whole of the day in driving about. In the morning he paid a visit to the priest of Jadrino, and having come to an agreement with him after a great deal of difficulty, he then set out to seek for witnesses among the neighbouring landowners. The first to whom he presented himself, a retired cornet of about forty years of age, and whose name was Dravin, consented with pleasure. The adventure, he declared, reminded him of his young days and his pranks in the Hussars. He persuaded Vladimir to stay to dinner with him, and assured him that he would have no difficulty in finding the other two witnesses. And, indeed, immediately after dinner, appeared the surveyor Schmidt, with moustache and spurs, and the son of the captain of police, a lad of sixteen years of age, who had recently entered the Uhlans. They not only accepted Vladimir’s proposal, but even vowed that they were ready to sacrifice their lives for him. Vladimir embraced them with rapture, and returned home to get everything ready.

> Russian: Целый день Владимир был в разъезде. Утром был он у жадринского священника; насилу с ним уговорился; потом поехал искать свидетелей между соседними помещиками. Первый, к кому явился он, отставной сорокалетний корнет Дравин, согласился с охотою. Это приключение, уверял он, напоминало ему прежнее время и гусарские проказы. Он уговорил Владимира остаться у него отобедать, и уверил его, что за другими двумя свидетелями дело не станет. В самом деле тотчас после обеда явились землемер Шмит в усах и шпорах, и сын капитан-исправника, мальчик лет шестнадцати, недавно поступивший в уланы. Они не только приняли предложение Владимира, но даже клялись ему в готовности жертвовать для него жизнию. Владимир обнял их с восторгом, и поехал домой приготовляться.

[¶9] It had been dark for some time. He dispatched his faithful Tereshka to Nenaradova with his sledge and with detailed instructions, and ordered for himself the small sledge with one horse, and set out alone, without any coachman, for Jadrino, where Maria Gavrilovna ought to arrive in about a couple of hours. He knew the road well, and the journey would only occupy about twenty minutes altogether.

> Russian: Уже давно смеркалось. Он отправил своего надежного Терешку в Ненарадово с своею тройкою и с подробным, обстоятельным наказом, а для себя велел заложить маленькие сани в одну лошадь, и один без кучера отправился в Жадрино, куда часа через два должна была приехать и Марья Гавриловна. Дорога была ему знакома, а езды всего двадцать минут.

[¶10] But scarcely had Vladimir issued from the paddock into the open field, when the wind rose and such a snowstorm came on that he could see nothing. In one minute the road was completely hidden; all surrounding objects disappeared in a thick yellow fog, through which fell the white flakes of snow; earth and sky became confounded. Vladimir found himself in the middle of the field, and tried in vain to find the road again. His horse went on at random, and at every moment; kept either stepping into a snowdrift or stumbling into a hole, so that the sledge was constantly being overturned.. Vladimir endeavoured not to lose the right direction. But it seemed to him that more than half an hour had already passed, and he had not yet reached the Jadrino wood. Another ten minutes elapsed—still no wood was to be seen. Vladimir drove across a field intersected by deep ditches. The snowstorm did not abate, the sky did not become any clearer. The horse began to grow tired, and the perspiration rolled from him in great drops, in spite of the fact that he was constantly being half-buried in the snow.

> Russian: Но едва Владимир выехал за околицу в поле, как поднялся ветер и сделалась такая метель, что он ничего не взвидел. В одну минуту дорогу занесло; окрестность исчезла во мгле мутной и желтоватой, сквозь которую летели белые хлопья снегу; небо слилося с землею. Владимир очутился в поле и напрасно хотел снова попасть на дорогу; лошадь ступала наудачу и поминутно то взъезжала на сугроб, то проваливалась в яму; сани поминутно опрокидывались. — Владимир старался только не потерять настоящего направления. Но ему казалось, что уже прошло более получаса, а он не доезжал еще до Жадринской рощи. Прошло еще около десяти минут; рощи все было не видать. Владимир ехал полем, пересеченным глубокими оврагами. Метель не утихала, небо не прояснялось. Лошадь начинала уставать, а с него пот катился градом, не смотря на то, что он поминутно был по пояс в снегу.

[¶11] At last Vladimir perceived that he was going in the wrong direction. He stopped, began to think, to recollect, and compare, and he felt convinced that he ought to have turned to the right. He turned to the right now. His horse could scarcely move forward. He had now been on the road for more than an hour. Jadrino could not be far off. But on and on he went, and still no end to the field—nothing but snowdrifts and ditches. The sledge was constantly being overturned, and as constantly being set right again. The time was passing: Vladimir began to grow seriously uneasy.

> Russian: Наконец он увидел, что едет не в ту сторону. Владимир остановился: начал думать, припоминать, соображать, и уверился, что должно было ваять ему вправо. Он поехал вправо. Лошадь его чуть ступала. Уже более часа был он в дороге. Жадрино должно было быть недалеко. Но он ехал, ехал, а полю не было конца. Всё сугробы, да овраги; поминутно сани опрокидывались, поминутно он их подымал. Время шло; Владимир начинал сильно беспокоиться.

[¶12] At last something dark appeared in the distance. Vladimir directed his course towards it. On drawing near, he perceived that it was a wood. “Thank Heaven!” he thought, “I am not far off now.” He drove along by the edge of the wood, hoping by-and-by to fall upon the well-known road or to pass round the wood: Jadrino was situated just behind it. He soon found the road, and plunged into the darkness of the wood, now denuded of leaves by the winter. The wind could not rage here; the road was smooth; the horse recovered courage, and Vladimir felt reassured.

> Russian: Наконец в стороне что-то стало чернеть. Владимир поворотил туда. Приближаясь, увидел он рощу. Слава богу, подумал он, теперь близко. Он поехал около рощи, надеясь тотчас попасть на знакомую дорогу или объехать рощу кругом: Жадрино находилось тотчас за нею. Скоро нашел он дорогу, и въехал во мрак дерев, обнаженных зимою. Ветер не мог тут свирепствовать; дорога была гладкая; лошадь ободрилась, и Владимир успокоился.

[¶13] But he drove on and on, and Jadrino was not to be seen; there was no end to the wood. Vladimir discovered with horror that he had entered an unknown forest. Despair took possession of him. He whipped the horse; the poor animal broke into a trot, but it soon slackened its pace, and in about a quarter of an hour it was scarcely able to drag one leg after the other, in spite of all the exertions of the unfortunate Vladimir.

> Russian: Но он ехал, ехал, а Жадрина было не видать; роще не было конца. Владимир с ужасом увидел, что он заехал в незнакомый лес. Отчаяние овладело им. Он ударил по лошади; бедное животное пошло было рысью, но скоро стало приставать и через четверть часа пошло шагом, не смотря на все усилия несчастного Владимира.

[¶14] Gradually the trees began to get sparser, and Vladimir emerged from the forest; but Jadrino was not to be seen. It must now have been about midnight. Tears gushed from his eyes; he drove on at random. Meanwhile the storm had subsided, the clouds dispersed, and before him lay a level plain covered with a white undulating carpet The night was tolerably clear. He saw, not far off, a little village, consisting of four or five houses. Vladimir drove towards it. At the first cottage he jumped out of the sledge, ran to the window and began to knock. After a few minutes, the wooden shutter was raised, and an old man thrust out his grey beard. “What do you want?” “Is Jadrino far from here?” “Is Jadrino far from here?” “Yes, yes! Is it far?” “Not far; about ten versts.” At this reply, Vladimir grasped his hair and stood motionless, like a man condemned to death.

> Russian: Мало-по-малу деревья начали редеть, и Владимир выехал из лесу; Жадрина было не видать. Должно было быть около полуночи. Слезы брызнули из глаз его; он поехал наудачу. Погода утихла, тучи расходились, перед ним лежала равнина, устланная белым волнистым ковром. Ночь была довольно ясна. Он увидел невдалеке деревушку, состоящую из четырех или пяти дворов. Владимир поехал к ней. У первой избушки он выпрыгнул из саней, подбежал к окну и стал стучаться. Через несколько минут деревянный ставень поднялся, и старик высунул свою седую бороду. «Что те надо?» — «Далеко ли Жадрино?» — «Жадрино-то далеко ли?» — «Да, да! Далеко ли?» — «Недалече; верст десяток будет». При сем ответе Владимир схватил себя за волосы и остался недвижим, как человек, приговоренный к смерти.

[¶15] “Where do you come from?” continued the old man. Vladimir had not the courage to answer the question. “Listen, old man,” said he: “can you procure me horses to take me to Jadrino?” “How should we have such things as horses?” replied the peasant. “Can I obtain a guide? I will pay him whatever he pleases.” “Wait,” said the old man, closing the shutter; “I will send my son out to you; he will guide you.” Vladimir waited. But a minute had scarcely elapsed when he began knocking again. The shutter was raised, and the beard again appeared. “What do you want?” “What about your son?” “He’ll be out presently; he is putting on his boots. Are you cold? Come in and warm yourself.” “Thank you; send your son out quickly.”

> Russian: «А отколе ты?» — продолжал старик. Владимир не имел духа отвечать на вопросы. «Можешь ли ты, старик», сказал он, «достать мне лошадей до Жадрина?» — «Каки у нас лошади», отвечал мужик. — «Да не могу ли взять хоть проводника? Я заплачу, сколько ему будет угодно». — «Постой», сказал старик, опуская ставень, «я те сына вышлю; он те проводит». Владимир стал дожидаться. Не прошло минуты, он опять начал стучаться. Ставень поднялся, борода показалась. «Что те надо?» — «Что ж твой сын?» — «Сей час выдет, обувается. Али ты прозяб? взойди погреться». — «Благодарю, высылай скорее сына».

[¶16] The door creaked: a lad came out with a cudgel and went on in front, at one time pointing out the road, at another searching for it among the drifted snow. “What is the time?” Vladimir asked him. “It will soon be daylight,” replied the young peasant. Vladimir spoke not another word.

> Russian: Ворота заскрыпели; парень вышел с дубиною, и пошел вперед то указывая, то отыскивая дорогу, занесенную снеговыми сугробами. «Который час?» спросил его Владимир. «Да уж скоро рассветёт» отвечал молодой мужик. Владимир не говорил уже ни слова.

[¶17] The cocks were crowing, and it was already light when they reached Jadrino. The church was closed. Vladimir paid the guide and drove into the priest’s courtyard. His sledge was not there. What news awaited him! But let us return to the worthy proprietors of Nenaradova, and see what is happening there.

> Russian: Пели петухи и было уже светло, как достигли они Жадрина. Церковь была заперта. Владимир заплатил проводнику и поехал на двор к священнику. На дворе тройки его не было. Какое известие ожидало его! Но возвратимся к добрым ненарадовским помещикам и посмотрим, что-то у них делается.

[¶18] Nothing.

> Russian: А ничего.

[¶19] The old people awoke and went into the parlour, Gavril Gavrilovitch in a night-cap and flannel doublet, Praskovia; Petrovna in a wadded dressing-gown. The tea-urn was brought in, and Gavril Gavrilovitch sent a servant to ask Maria Gavrilovna how she was and how she had passed the night. The servant returned, saying that the young lady had not slept very well, but that she felt better now, and that she would come down presently into the parlour. And indeed, the door opened and Maria Gavrilovna entered the room and wished her father and mother good morning.

> Russian: Старики проснулись и вышли в гостиную. Гаврила Гаврилович в колпаке и байковой куртке, Прасковья Петровна в шлафорке на вате. Подали самовар, и Гаврила Гаврилович послал девчонку узнать от Марьи Гавриловны, каково ее здоровье и как она почивала. Девчонка воротилась, объявляя, что барышня почивала-де дурно, но что ей-де теперь легче, и что она-де сей час придет в гостиную. В самом деле дверь отворилась и Марья Гавриловна подошла здороваться с папенькой и с маменькой.

[¶20] “How is your head, Masha?” asked Gavril Gavrilovitch. “Better, papa,” replied Masha. “Very likely you inhaled the fumes from the charcoal yesterday,” said Praskovia Petrovna. “Very likely, mamma,” replied Masha.

> Russian: «Что твоя голова, Маша?» спросил Гаврила Гаврилович. — «Лучше, папенька», отвечала Маша. — «Ты верно, Маша, вчерась угорела», сказала Прасковья Петровна. — «Может быть, маменька», отвечала Маша.

[¶21] The day passed happily enough, but in the night Masha was taken ill. A doctor was sent for from the town. He arrived in the evening and found the sick girl delirious. A violent fever ensued, and for two weeks the poor patient hovered on the brink of the grave.

> Russian: День прошел благополучно, но в ночь Маша занемогла. Послали в город за лекарем. Он приехал к вечеру и нашел больную в бреду. Открылась сильная горячка, и бедная больная две недели находилась у края гроба.

[¶22] Nobody in the house knew anything about her flight. The letters, written by her the evening before, had been burnt; and her maid, dreading the wrath of her master, had not whispered a word about it to anybody. The priest, the retired cornet, the moustached surveyor, and the little Uhlan were discreet, and not without reason. Tereshka, the coachman, never uttered one word too much about it, even when he was drunk. Thus the secret was kept by more than half-a-dozen conspirators. But Maria Gavrilovna herself divulged her secret during her delirious ravings. But her words were so disconnected, that her mother, who never left her bedside, could only understand from them that her daughter was deeply in love with Vladimir Nikolaievitch, and that probably love was the cause of her illness. She consulted her husband and some of her neighbours, and at last it was unanimously decided that such was evidently Maria Gavrilovna’s fate, that a woman cannot ride away from the man who is destined to be her husband, that poverty is not a crime, that one does not marry wealth, but a man, etc., etc. Moral proverbs are wonderfully useful in those cases where we can invent little in our own justification.

> Russian: Никто в доме не знал о предположенном побеге. Письма, на кануне ею написанные, были сожжены; ее горничная никому ни о чем не говорила, опасаясь гнева господ. Священник, отставной корнет, усатый землемер и маленькой улан были скромны, и не даром Терешка кучер никогда ничего лишнего не высказывал, даже и во хмелю. Таким образом тайна была сохранена более, чем полудюжиною заговорщиков. Но Марья Гавриловна сама, в беспрестанном бреду, высказывала свою тайну. Однако ж ее слова были столь несообразны ни с чем, что мать, не отходившая от ее постели, могла понять из них только то, что дочь ее была смертельно влюблена во Владимира Николаевича, и что вероятно любовь была причиною ее болезни. Она советовалась со своим мужем, с некоторыми соседями, и наконец единогласно все решили, что видно такова была судьба Марьи Гавриловны, что суженого конем не объедешь, что бедность не порок, что жить не с богатством, а с человеком, и тому подобное. Нравственные поговорки бывают удивительно полезны в тех случаях, когда мы от себя мало что можем выдумать себе в оправдание.

[¶23] In the meantime the young lady began to recover. Vladimir had not been seen for a long time in the house of Gavril Gavrilovitch. He was afraid of the usual reception. It was resolved to send and announce to him an unexpected piece of good news: the consent of Maria’s parents to his marriage with their daughter. But what was the astonishment of the proprietor of Nenaradova, when, in reply to their invitation, they received from him a half-insane letter. He informed them that he would never set foot in their house again, and begged-them to forget an unhappy creature whose only hope was in death. A few days afterwards they heard that Vladimir had joined the army again. This was in the year 1812.

> Russian: Между тем барышня стала выздоравливать. Владимира давно не видно было в доме Гаврилы Гавриловича. Он был напуган обыкновенным приемом. Положили послать за ним, и объявить ему неожиданное счастие: согласие на брак. Но каково было изумление ненарадовских помещиков, когда в ответ на их приглашение получили они от него полусумасшедшее письмо! Он объявлял им, что нога его не будет никогда в их доме, и просил забыть о несчастном, для которого смерть остается единою надеждою. Через несколько дней узнали они, что Владимир уехал в армию. Это было в 1812 году.

[¶24] For a long time they did not dare to announce this to Masha, who was now convalescent. She never mentioned the name of Vladimir. Some months afterwards, finding his name in the list of those who had distinguished themselves and been severely wounded at Borodino, she fainted away, and it was feared that she would have another attack of fever. But, Heaven be thanked! the fainting fit had no serious consequences.

> Russian: Долго не смели объявить об этом выздоравливающей Маше. Она никогда не упоминала о Владимире. Несколько месяцев уже спустя, нашед имя его в числе отличившихся и тяжело раненых под Бородиным, она упала в обморок, и боялись, чтоб горячка ее не возвратилась. Однако, слава богу, обморок не имел последствия.

[¶25] Another misfortune fell upon her: Gavril Gavrilovitch died, leaving her the heiress to all his property. But the inheritance did not console her; she shared sincerely the grief of poor Praskovia Petrovna, vowing that she would never leave her. They both quitted Nenaradova, the scene of so many sad recollections, and went to live on another estate.

> Russian: Другая печаль ее посетила: Гаврила Гаврилович скончался, оставя ее наследницей всего имения. Но наследство не утешало ее; она разделяла искренно горесть бедной Прасковьи Петровны, клялась никогда с нею не расставаться; обе они оставили Ненарадово, место печальных воспоминаний, и поехали жить в ***ское поместье.

[¶26] Suitors crowded round the young and wealthy heiress, but she gave not the slightest hope to any of them. Her mother sometimes exhorted her to make a choice; but Maria Gavrilovna shook her head and became pensive. Vladimir no longer existed: he had died in Moscow on the eve of the entry of the French. His memory seemed to be held sacred by Masha; at least she treasured up everything that could remind her of him: books that he had once read, his drawings, his notes, and verses of poetry that he had copied out for her. The neighbours, hearing of all this, were astonished at her constancy, and awaited with curiosity the hero who should at last triumph over the melancholy fidelity of this virgin Artemisia.

> Russian: Женихи кружились и тут около милой и богатой невесты; но она никому не подавала и малейшей надежды. Мать иногда уговаривала ее выбрать себе друга; Марья Гавриловна качала головой и задумывалась. Владимир уже не существовал: он умер в Москве, накануне вступления французов. Память его казалась священною для Маши; по крайней мере она берегла все, что могло его напомнить: книги, им некогда прочитанные, его рисунки, ноты и стихи, еим переписанные для нее. Соседи, узнав обо всем, дивились ее постоянству и с любопытством ожидали героя, долженствовавшего наконец восторжествовать над печальной верностию этой девственной Артемизы.

[¶27] Meanwhile the war had ended gloriously. Our regiments returned from abroad, and the people went out to meet them. The bands played the conquering songs: “Vive Henri-Quatre,” Tyrolese waltzes and airs from “Joconde.” Officers, who had set out for the war almost mere lads, returned grown men, with martial air, and their breasts decorated with crosses. The soldiers chatted gaily among themselves, constantly mingling French and German words in their speech. Time never to be forgotten! Time of glory and enthusiasm! How throbbed the Russian heart at the word “Fatherland!” How sweet were the tears of meeting! With what unanimity did we unite feelings of national pride with love for the Czar! And for him—what a moment!

> Russian: Между тем война со славою была кончена. Полки наши возвращались из-за границы. Народ бежал им навстречу. Музыка играла завоеванные песни: Vive Henri‑Quatre, тирольские вальсы и арии из Жоконда. Офицеры, ушедшие в поход почти отроками возвращались, возмужав на бранном воздухе, обвешанные крестами. Солдаты весело разговаривали между собою, вмешивая поминутно в речь немецкие и французские слова. Время незабвенное! Время славы и восторга! Как сильно билось русское сердце при слове отечество! Как сладки были слезы свидания! С каким единодушием мы соединяли чувства народной гордости и любви к государю! А для него, какая была минута!

[¶28] The women, the Russian women, were then incomparable. Their usual coldness disappeared. Their enthusiasm was truly intoxicating, when welcoming the conquerors they cried “Hurrah!”

> Russian: Женщины, русские женщины были тогда бесподобны. Обыкновенная холодность их исчезла. Восторг их был истинно упоителен когда, встречая победителей, кричали они: ура!

[¶29] “And threw their caps high in the air!”

> Russian: И в воздух чепчики бросали.

[¶30] What officer of that time does not confess that to the Russian women he was indebted for his best and most precious reward?

> Russian: Кто из тогдашних офицеров не сознается, что русской женщине обязан он был лучшей, драгоценнейшей наградою?..

[¶31] At this brilliant period Maria Gavrilovna was living with her mother in the province of ——, and did not see how both capitals celebrated the return of the troops. But in the districts and villages the general enthusiasm was, if possible, even still greater. The appearance of an officer in those places was for him a veritable triumph, and the lover in a plain coat felt very ill at ease in his vicinity.

> Russian: В это блистательное время Марья Гавриловна жила с матерью в *** губернии, и не видала, как обе столицы праздновали возвращение войск. Но в уездах и деревнях общий восторг, может быть, был еще сильнее. Появление в сих местах офицера было для него настоящим торжеством, и любовнику во фраке плохо было в его соседстве.

[¶32] We have already said that, in spite of her coldness, Maria Gavrilovna was, as before, surrounded by suitors. But all had to retire into the background when the wounded Colonel Bourmin of the Hussars, with the Order of St. George in his button-hole, and with an “interesting pallor,” as the young ladies of the neighbourhood observed, appeared at the castle. He was about twenty-six years of age. He had obtained leave of absence to visit his estate, which was contiguous to that of Maria Gavrilovna. Maria bestowed special attention upon him. In his presence her habitual pensiveness disappeared. It cannot be said that she coquetted with him, but a poet, observing her behaviour, would have said:

> Russian: Мы уже сказывали, что, не смотря на ее холодность, Марья Гавриловна все по-прежнему окружена была искателями. Но все должны были отступить, когда явился в ее замке раненый гусарской полковник Бурмин, с Георгием в петлице и с интересной бледностию, как говорили тамошние барышни. Ему было около двадцати шести лет. Он приехал в отпуск в свои поместья, находившиеся по соседству деревни Марьи Гавриловны. Марья Гавриловна очень его отличала. При нем обыкновенная задумчивость ее оживлялась. Нельзя было сказать, чтоб она с ним кокетничала; но поэт, заметя ее поведение, сказал бы:

[¶33] “Se amor non è che dunque?”

> Russian: «Se amor non è, che dunque?..»

[¶34] Bourmin was indeed a very charming young man. He possessed that spirit which is eminently pleasing to women: a spirit of decorum and observation, without any pretensions, and yet not without a slight tendency towards careless satire. His behaviour towards Maria Gavrilovna was simple and frank, but whatever she said or did, his soul and eyes followed her. He seemed to be of a quiet and modest disposition, though report said that he had once been a terrible rake; but this did not injure him in the opinion of Maria Gavrilovna, who—like all young ladies in general—excused with pleasure follies that gave indication of boldness and ardour of temperament.

> Russian: Бурмин был, в самом деле, очень милый молодой человек. Он имел именно тот ум, который нравится женщинам: ум приличия и наблюдения, безо всяких притязаний и беспечно насмешливый. Поведение его с Марьей Гавриловной было просто и свободно; но что б она ни сказала или ни сделала, душа и взоры его так за нею и следовали. Он казался нрава тихого и скромного, но молва уверяла, что некогда был он ужасным повесою, и это не вредило ему во мнении Марьи Гавриловны, которая (как и все молодые дамы вообще) с удовольствием извиняла шалости, обнаруживающие смелость и пылкость характера.

[¶35] But more than everything else—more than his tenderness, more than his agreeable conversation, more than his interesting pallor, more than his arm in a sling,—the silence of the young Hussar excited her curiosity and imagination. She could, not but confess that he pleased her very much; probably he, too, with his perception and experience, had already observed that she made a distinction between him and others; how was it then that she had not yet seen him at her feet or heard his declaration? What restrained him? Was it timidity, inseparable from true love, or pride, or the coquetry of a crafty wooer? It was an enigma to her. After long reflection, she came to the conclusion that timidity alone was the cause of it, and she resolved to encourage him by greater attention and, if circumstances should render it necessary, even by an exhibition of tenderness. She prepared a most unexpected dénouement, and waited with impatience for the moment of the romantic explanation. A secret, of whatever nature it may be, always presses heavily upon the female heart. Her stratagem had the desired success; at least Bourmin fell into such a reverie, and his black eyes rested with such fire upon her, that the decisive moment seemed close at hand. The neighbours spoke about the marriage as if it were a matter already decided upon, and good Praskovia Petrovna rejoiced that her daughter had at last found a lover worthy of her.

> Russian: Но более всего… (более его нежности, более приятного разговора, более интересной бледности, более перевязанной руки) молчание молодого гусара более всего подстрекало ее любопытство и воображение. Она не могла не сознаваться в том, что она очень ему нравилась; вероятно и он, с своим умом и опытностию, мог уже заметить, что она отличала его: каким же образом до сих пор не видала она его у своих ног и еще не слыхала его признания? Что удерживало его? робость, неразлучная с истинною любовию, гордость или кокетство хитрого волокиты? Это было для нее загадкою. Подумав хорошенько, она решила, что робость была единственной тому причиною, и положила ободрить его большею внимательностию и, смотря по обстоятельствам, даже нежностию. Она приуготовляла развязку самую неожиданную и с нетерпением ожидала минуты романического объяснения. Тайна, какого роду ни была бы, всегда тягостна женскому сердцу. Ее военные действия имели желаемый успех: по крайней мере, Бурмин впал в такую задумчивость, и черные глаза его с таким огнем останавливались на Марье Гавриловне, что решительная минута, казалось, уже близка. Соседи говорили о свадьбе, как о деле уже конченном, а добрая Прасковья Петровна радовалась, что дочь ее наконец нашла себе достойного жениха.

[¶36] On one occasion the old lady was sitting alone in the parlour, amusing herself with a pack of cards, when Bourmin entered the room and immediately inquired for Maria Gavrilovna. “She is in the garden,” replied the old lady: “go out to her, and I will wait here for you.” Bourmin went, and the old lady made the sign of the cross and thought: “Perhaps the business will be settled to-day!”

> Russian: Старушка сидела однажды одна в гостиной, раскладывая гран-пасьянс, как Бурмин вошел в комнату и тотчас осведомился о Марье Гавриловне. «Она в саду», отвечала старушка; «подите к ней, а я вас буду здесь ожидать». Бурмин пошел, а старушка перекрестилась и подумала: «Авось дело сегодня же кончится!»

[¶37] Bourmin found Maria Gavrilovna near the pond, under a willow-tree with a book in her hands, and in a white dress: a veritable heroine of romance. After the first few questions and observations, Maria Gavrilovna purposely allowed the conversation to drop, thereby increasing their mutual embarrassment, from which there was no possible way of escape except only by a sudden and decisive declaration. And this is what happened: Bourmin, feeling the difficulty of his position, declared that he had long sought for an opportunity to open his heart to her, and requested a moment’s attention. Maria Gavrilovna closed her book and cast down her eyes, as a sign of compliance with his request.

> Russian: Бурмин нашел Марью Гавриловну у пруда, под ивою, с книгою в руках и в белом платье, настоящей героинею романа. После первых вопросов, Марья Гавриловна нарочно перестала поддерживать разговор, усиливая таким образом взаимное замешательство, от которого можно было избавиться разве только внезапным и решительным объяснением. Так и случилось: Бурмин, чувствуя затруднительность своего положения, объявил, что искал давно случая открыть ей свое сердце, и потребовал минуты внимания. Марья Гавриловна закрыла книгу и потупила глаза в знак согласия.

[¶38] “I love you,” said Bourmin: “I love you passionately....” Maria Gavrilovna blushed and lowered her head still more. “I have acted imprudently in accustoming myself to the sweet pleasure of seeing and hearing you daily....” Maria Gavrilovna recalled to mind the first letter of St. Preux. “But it is now too late to resist my fate; the remembrance of you, your dear incomparable image, will henceforth be the torment and the consolation of my life, but there still remains a grave duty for me to perform—to reveal to you a terrible secret which will place between us an insurmountable barrier....” “That barrier has always existed,” interrupted Maria Gavrilovna hastily: “I could never be your wife.” “I know,” replied he calmly: “I know that you once loved, but death and three years of mourning.... Dear, kind Maria Gavrilovna, do not try to deprive me of my last consolation: the thought that you would have consented to make me happy, if——” “Don’t speak, for Heaven’s sake, don’t speak. You torture me.” “Yes, I know, I feel that you would have been mine, but—I am the most miserable creature under the sun—I am already married!”

> Russian: «Я вас люблю», сказал Бурмин, «я вас люблю страстно…» (Марья Гавриловна покраснела и наклонила голову еще ниже). «Я поступил неосторожно, предаваясь милой привычке, привычке видеть и слышать вас ежедневно…» (Марья Гавриловна вспомнила первое письмо St.-Preux). «Теперь уже поздно противиться судьбе моей; воспоминание об вас, ваш милый, несравненный образ отныне будет мучением и отрадою жизни моей; но мне еще остается исполнить тяжелую обязанность, открыть вам ужасную тайну и положить между нами непреодолимую преграду…» — «Она всегда существовала», прервала с живостию Марья Гавриловна, «я никогда не могла быть вашею женою…» — «Знаю», отвечал он ей тихо, «знаю, что некогда вы любили, но смерть и три года сетований… Добрая, милая Марья Гавриловна! не старайтесь лишить меня последнего утешения: мысль, что вы бы согласились сделать мое счастие, если бы… молчите, ради бога, молчите. Вы терзаете меня. Да, я знаю, я чувствую, что вы были бы моею, но — я несчастнейшее создание… я женат!»

[¶39] Maria Gavrilovna looked at him in astonishment.

> Russian: Марья Гавриловна взглянула на него с удивлением.

[¶40] “I am already married,” continued Bourmin: “I have been married four years, and I do not know who is my wife, or where she is, or whether I shall ever see her again!”

> Russian: «Я женат», продолжал Бурмин: «я женат уже четвертый год и не знаю, кто моя жена, и где она, и должен ли свидеться с нею когда-нибудь!»

[¶41] “What do you say?” exclaimed Maria Gavrilovna. “How very strange! Continue: I will relate to you afterwards.... But continue, I beg of you.”

> Russian: «Что вы говорите?» воскликнула Марья Гавриловна; «как это странно! Продолжайте; я расскажу после… но продолжайте, сделайте милость».

[¶42] “At the beginning of the year 1812,” said Bourmin, “I was hastening to Vilna, where my regiment was stationed. Arriving late one evening at one of the post-stations, I ordered the horses to be got ready as quickly as possible, when suddenly a terrible snowstorm came on, and the postmaster and drivers advised me to wait till it had passed over. I followed their advice, but an unaccountable uneasiness took possession of me: it seemed as if someone were pushing me forward. Meanwhile the snowstorm did not subside; I could endure it no longer, and again ordering out the horses, I started off in the midst of the storm. The driver conceived the idea of following the course of the river, which would shorten our journey by three versts. The banks were covered with snow: the driver drove past the place where we should have come out upon the road, and so we found ourselves in an unknown part of the country.... The storm did not cease; I saw a light in the distance, and I ordered the driver to proceed towards it. We reached a village; in the wooden church there was a light. The church was open. Outside the railings stood several sledges, and people were passing in and out through the porch. “‘This way! this way!’ cried several voices. “I ordered the driver to proceed. “‘In the name of Heaven, where have you been loitering’ said somebody to me. ‘The bride has fainted away; the pope does not know what to do, and we were just getting ready to go back. Get out as quickly as you can.’ “I got out of the sledge without saying a word, and went into the church, which was feebly lit up by two or three tapers. A young girl was sitting on a bench in a dark corner of the church; another girl was rubbing her temples. “‘Thank God!’ said the latter, ‘you have come at last. You have almost killed the young lady.’ “The old priest advanced towards me, and said: “‘Do you wish me to begin?’ “‘Begin, begin, father,’ replied I, absently. “The young girl was raised up. She seemed to me not at all bad-looking.... Impelled by an incomprehensible, unpardonable levity, I placed myself by her side in front of the pulpit; the priest hurried on; three men and a chambermaid supported the bride and only occupied themselves with her. We were married. “‘Kiss each other!’ said the witnesses to us. “My wife turned her pale face towards me. I was about to kiss her, when she exclaimed: ‘Oh! it is not he! it is not he!’ and fell senseless. “The witnesses gazed at me in alarm. I turned round and left the church without the least hindrance, flung myself into the _kibitka_ and cried: ‘Drive off!’

> Russian: «В начале 1812 года», сказал Бурмин, «я спешил в Вильну, где находился наш полк. Приехав однажды на станцию поздно вечером, я велел было поскорее закладывать лошадей, как вдруг поднялась ужасная метель, и смотритель и ямщики советовали мне переждать. Я их послушался, но непонятное беспокойство овладело мною; казалось, кто-то меня так и толкал. Между тем метель не унималась; я не вытерпел, приказал опять закладывать и поехал в самую бурю. Ямщику вздумалось ехать рекою, что должно было сократить нам путь тремя верстами. Берега были занесены; ямщик проехал мимо того места, где выезжали на дорогу, и таким образом очутились мы в незнакомой стороне. Буря не утихала; я увидел огонек, и велел ехать туда. Мы приехали в деревню; в деревянной церкви был огонь. Церковь была отворена, за оградой стояло несколько саней; по паперти ходили люди. "Сюда! сюда!" закричало несколько голосов. Я велел ямщику подъехать. "Помилуй, где ты замешкался?" сказал мне кто-то; "невеста в обмороке; поп не знает, что делать; мы готовы были ехать назад. Выходи же скорее". Я молча выпрыгнул из саней и вошел в церковь, слабо освещенную двумя или тремя свечами. Девушка сидела на лавочке в темном углу церкви; другая терла ей виски. "Слава богу", сказала эта, "насилу вы приехали. Чуть было вы барышню не уморили". Старый священник подошел ко мне с вопросом: "Прикажете начинать?" — "Начинайте, начинайте, батюшка", отвечал я рассеянно. Девушку подняли. Она показалась мне не дурна… Непонятная, непростительная ветренность… я стал подле нее перед аналоем; священник торопился; трое мужчин и горничная поддерживали невесту и заняты были только ею. Нас обвенчали. "Поцелуйтесь", сказали нам. Жена моя обратила ко мне бледное свое лицо. Я хотел было ее поцеловать… Она вскрикнула: "Ай, не он! не он!" и упала без памяти. Свидетели устремили на меня испуганные глаза. Я повернулся, вышел из церкви безо всякого препятствия, бросился в кибитку и закричал: "Пошел!"»

[¶43] “My God!” exclaimed Maria Gavrilovna. “And you do not know what became of your poor wife?”

> Russian: «Боже мой!» закричала Марья Гавриловна: «и вы не знаете, что сделалось с бедной вашею женою?»

[¶44] “I do not know,” replied Bourmin; “neither do I know the name of the village where I was married, nor the poststation where I set out from. At that time I attached so little importance to my wicked prank, that on leaving the church, I fell asleep, and did not awake till the next morning after reaching the third station. The servant, who was then with me, died during the campaign, so that I have no hope of ever discovering the woman upon whom I played such a cruel joke, and who is now so cruelly avenged.”

> Russian: «Не знаю», отвечал Бурмин: «не знаю, как зовут деревню, где я венчался; не помню, с которой станции поехал. В то время я так мало полагал важности в преступной моей проказе, что, отъехав от церкви, заснул, и проснулся на другой день поутру, на третьей уже станции. Слуга, бывший тогда со мною, умер в походе, так что я не имею и надежды отыскать ту, над которой подшутил я так жестоко, и которая теперь так жестоко отомщена».

[¶45] “My God! my God!” cried Maria Gavrilovna, seizing him by the hand: “then it was you! And you do not recognize me?”

> Russian: «Боже мой, боже мой!» сказала Марья Гавриловна, схватив его руку; «так это были вы! И вы не узнаете меня?»

[¶46] Bourmin turned pale—and threw himself at her feet.

> Russian: Бурмин побледнел… и бросился к ее ногам…

## 4. The Coffin-maker · Гробовщик

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/4/#p-N

[¶0] Do we not see coffins every day,
The grey hairs of a decaying universe?
Derzhavin

> Russian: Не зрим ли каждый день гробов,
Седин дряхлеющей вселенной?
Державин

[¶1] The last of the effects of the coffin-maker, Adrian Prokhoroff, were placed upon the hearse, and a couple of sorry-looking jades dragged themselves along for the fourth time from Basmannaia to Nikitskaia, whither the coffin-maker was removing with all his household. After locking up the shop, he posted upon the door a placard announcing that the house was to be let or sold, and then made his way on foot to his new abode. On approaching the little yellow house, which had so long captivated his imagination, and which at last he had bought for a considerable sum, the old coffin-maker was astonished to find that his heart did not rejoice. When he crossed the unfamiliar threshold and found his new home in the greatest confusion, he sighed for his old hovel, where for eighteen years the strictest order had prevailed. He began to scold his two daughters and the servant for their slowness, and then set to work to help them himself. Order was soon established; the ark with the sacred images, the cupboard with the crockery, the table, the sofa, and the bed occupied the corners reserved for them in the back room; in the kitchen and parlour were placed the articles comprising the stock-in-trade of the master—coffins of all colours and of all sizes, together with cupboards containing mourning hats, cloaks and torches. Over the door was placed a sign representing a fat Cupid with an inverted torch in his hand and bearing this inscription: “Plain and coloured coffins sold and lined here; coffins also let out on hire, and old ones repaired.” The girls retired to their bedroom; Adrian made a tour of inspection of his quarters, and then sat down by the window and ordered the tea-urn to be prepared.

> Russian: Последние пожитки гробовщика Адриана Прохорова были взвалены на похоронные дроги, и тощая пара в четвертый раз потащилась с Басманной на Никитскую, куда гробовщик переселялся всем своим домом. Заперев лавку, прибил он к воротам объявление о том, что дом продается и отдается в наймы, и пешком отправился на новоселье. Приближаясь к желтому домику, так давно соблазнявшему его воображение и наконец купленному им за порядочную сумму, старый гробовщик чувствовал с удивлением, что сердце его не радовалось. Переступив за незнакомый порог и нашед в новом своем жилище суматоху, он вздохнул о ветхой лачужке, где в течении осьмнадцати лет всё было заведено самым строгим порядком; стал бранить обеих своих дочерей и работницу за их медленность, и сам принялся им помогать. Вскоре порядок установился; кивот с образами, шкап с посудою, стол, диван и кровать заняли им определенные углы в задней комнате; в кухне и гостиной поместились изделия хозяина: гробы всех цветов и всякого размера, также шкапы с траурными шляпами, мантиями и факелами. Над воротами возвысилась вывеска, изображающая дородного Амура с опрокинутым факелом в руке, с подписью: «Здесь продаются и обиваются гробы простые и крашеные, также отдаются напрокат и починяются старые». Девушки ушли в свою светлицу. Адриан обошел свое жилище, сел у окошка и приказал готовить самовар.

[¶2] The enlightened reader knows that Shakespeare and Walter Scott have both represented their grave-diggers as merry and facetious individuals, in order that the contrast might more forcibly strike our imagination. Out of respect for the truth, we cannot follow their example, and we are compelled to confess that the disposition of our coffin-maker was in perfect harmony with his gloomy occupation. Adrian Prokhoroff was usually gloomy and thoughtful. He rarely opened his mouth, except to scold his daughters when he found them standing idle and gazing out of the window at the passers by, or to demand for his wares an exorbitant price from those who had the misfortune—and sometimes the good fortune—to need them. Hence it was that Adrian, sitting near the window and drinking his seventh cup of tea, was immersed as usual in melancholy reflections. He thought of the pouring rain which, just a week before, had commenced to beat down during the funeral of the retired brigadier. Many of the cloaks had shrunk in consequence of the downpour, and many of the hats had been put quite out of shape. He foresaw unavoidable expenses, for his old stock of funeral dresses was in a pitiable condition. He hoped to compensate himself for his losses by the burial of old Trukhina, the shopkeeper’s wife, who for more than a year had been upon the point of death. But Trukhina lay dying at Rasgouliai, and Prokhoroff was afraid that her heirs, in spite of their promise, would not take the trouble to send so far for him, but would make arrangements with the nearest undertaker.

> Russian: Просвещенный читатель ведает, что Шекспир и Вальтер Скотт оба представили своих гробокопателей людьми веселыми и шутливыми, дабы сей противоположностию сильнее поразить наше воображение. Из уважения к истине мы не можем следовать их примеру, и принуждены признаться, что нрав нашего гробовщика совершенно соответствовал мрачному его ремеслу. Адриан Прохоров обыкновенно был угрюм и задумчив. Он разрешал молчание разве только для того, чтобы журить своих дочерей, когда заставал их без дела глазеющих в окно на прохожих, или чтоб запрашивать за свои произведения преувеличенную цену у тех, которые имели несчастие (а иногда и удовольствие) в них нуждаться. И так Адриан, сидя под окном, и выпивая седьмую чашку чаю, по своему обыкновению был погружен в печальные размышления. Он думал о проливном дожде, который, за неделю тому назад, встретил у самой заставы похороны отставного бригадира. Многие мантии от того сузились, многие шляпы покоробились. Он предвидел неминуемые расходы, ибо давний запас гробовых нарядов приходил у него в жалкое состояние. Он надеялся выместить убыток на старой купчихе Трюхиной, которая уже около года находилась при смерти. Но Трюхина умирала на Разгуляе, и Прохоров боялся, чтоб ее наследники, не смотря на свое обещание, не поленились послать за ним в такую даль, и не сторговались бы с ближайшим подрядчиком.

[¶3] These reflections were suddenly interrupted by three masonic knocks at the door. “Who is there?” asked the coffin-maker. The door opened, and a man, who at the first glance could be recognized as a German artisan, entered the room, and with a jovial air advanced towards the coffin-maker. “Pardon me, respected neighbour,” said he in that Russian dialect which to this day we cannot hear without a smile: “pardon me for disturbing you.... I wished to make your acquaintance as soon as possible. I am a shoemaker, my name is Gottlieb Schultz, and I live across the street, in that little house just facing your windows. To-morrow I am going to celebrate my silver wedding, and I have come to invite you and your daughters to dine with us.” The invitation was cordially accepted. The coffin-maker asked the shoemaker to seat himself and take a cup of tea, and thanks to the open-hearted disposition of Gottlieb Schultz, they were soon engaged in friendly conversation. “How is business with you?” asked Adrian. “Just so so,” replied Schultz; “I cannot complain. My wares are not like yours: the living can do without shoes, but the dead cannot do without coffins.” “Very true,” observed Adrian; “but if a living person hasn’t anything to buy shoes with, you cannot find fault with him, he goes about barefooted; but a dead beggar gets his coffin for nothing.” In this manner the conversation was carried on between them for some time; at last the shoemaker rose and took leave of the coffin-maker, renewing his invitation.

> Russian: Сии размышления были прерваны нечаянно тремя франмасонскими ударами в дверь. «Кто там?» — спросил гробовщик. Дверь отворилась, и человек, в котором с первого взгляду можно было узнать немца ремесленника, вошел в комнату и с веселым видом приближился к гробовщику. «Извините, любезный сосед,— сказал он тем русским наречием, которое мы без смеха доныне слышать не можем,— извините, что я вам помешал… я желал поскорее с вами познакомиться. Я сапожник, имя мое Готлиб Шульц, и живу от вас через улицу, в этом домике, что против ваших окошек. Завтра праздную мою серебряную свадьбу, и я прошу вас и ваших дочек отобедать у меня по-приятельски». Приглашение было благосклонно принято. Гробовщик просил сапожника садиться и выкушать чашку чаю, и, благодаря открытому нраву Готлиба Шульца, вскоре они разговорились дружелюбно. «Каково торгует ваша милость?» спросил Адриан. «Э-хе-хе,— отвечал Шульц,— и так и сяк. Пожаловаться не могу. Хоть конечно мой товар не то, что ваш: живой без сапог обойдется, а мертвый без гроба не живет». — «Сущая правда,— заметил Адриан;— однако ж, если живому не на что купить сапог, то не прогневайся, ходит он и босой; а нищий мертвец и даром берет себе гроб». Таким образом беседа продолжалась у них еще несколько времени; наконец сапожник встал и простился с гробовщиком, возобновляя свое приглашение.

[¶4] The next day, exactly at twelve o’clock, the coffin-maker and his daughters issued from the doorway of their newly-purchased residence, and directed their steps towards the abode of their neighbour. I will not stop to describe the Russian _caftan_ of Adrian Prokhoroff, nor the European toilettes of Akoulina and Daria, deviating in this respect from the usual custom of modern novelists. But I do not think it superfluous to observe that they both had on the yellow cloaks and red shoes, which they were accustomed to don on solemn occasions only.

> Russian: На другой день, ровно в двенадцать часов, гробовщик и его дочери вышли из калитки новокупленного дома, и отправились к соседу. Не стану описывать ни русского кафтана Адриана Прохорова, ни европейского наряда Акулины и Дарьи, отступая в сем случае от обычая, принятого нынешними романистами. Полагаю, однако ж, не излишним заметить, что обе девицы надели желтые шляпки и красные башмаки, что бывало у них только в торжественные случаи.

[¶5] The shoemaker’s little dwelling was filled with guests, consisting chiefly of German artisans with their wives and foremen. Of the Russian officials there was present but one, Yourko the Finn, a watchman, who, in spite of his humble calling, was the special object of the host’s attention. For twenty-five years he had faithfully discharged the duties of postilion of Pogorelsky. The conflagration of 1812, which destroyed the ancient capital, destroyed also his little yellow watch-house. But immediately after the expulsion of the enemy, a new one appeared in its place, painted grey and with white Doric columns, and Yourko began again to pace to and fro before it, with his axe and grey coat of mail. He was known to the greater part of the Germans who lived near the Nikitskaia Gate, and some of them had even spent the night from Sunday to Monday beneath his roof. Adrian immediately made himself acquainted with him, as with a man whom, sooner or later, he might have need of, and when the guests took their places at the table, they sat down beside each other. Herr Schultz and his wife, and their daughter Lotchen, a young girl of seventeen, did the honours of the table and helped the cook to serve. The beer flowed in streams; Yourko ate like four, and Adrian in no way yielded to him; his daughters, however, stood upon their dignity. The conversation, which was carried on in German, gradually grew more and more boisterous. Suddenly the host requested a moment’s attention, and uncorking a sealed bottle, he said with a loud voice in Russian: “To the health of my good Louise!” The champagne foamed. The host tenderly kissed the fresh face of his partner, and the guests drank noisily to the health of the good Louise. “To the health of my amiable guests!” exclaimed the host, uncorking a second bottle; and the guests thanked him by draining their glasses once more. Then followed a succession of toasts. The health of each individual guest was drunk; they drank to the health of Moscow and to quite a dozen little German towns; they drank to the health of all corporations in general and of each in particular; they drank to the health of the masters and foremen. Adrian drank with enthusiasm and became so merry, that he proposed a facetious toast to himself. Suddenly one of the guests, a fat baker, raised his glass and exclaimed: “To the health of those for whom we work, our customers!” This proposal, like all the others, was joyously and unanimously received. The guests began to salute each other; the tailor bowed to the shoemaker, the shoemaker to the tailor, the baker to both, the whole company to the baker, and so on. In the midst of these mutual congratulations, Yourko exclaimed, turning to his neighbour: “Come, little father! Drink to the health of your corpses!” Everybody laughed, but the coffin-maker considered himself insulted, and frowned. Nobody noticed it, the guests continued to drink, and the bell had already rung for vespers when they rose from the table.

> Russian: Тесная квартирка сапожника была наполнена гостями, большею частию немцами ремесленниками, с их женами и подмастерьями. Из русских чиновников был один будочник, чухонец Юрко, умевший приобрести, не смотря на свое смиренное звание, особенную благосклонность хозяина. Лет двадцать пять служил он в сем звании верой и правдою, как почталион Погорельского. Пожар двенадцатого года, уничтожив первопрестольную столицу, истребил и его желтую бутку. Но тотчас, по изгнании врага, на ее месте явилась новая, серенькая с белыми колонками дорического ордена, и Юрко стал опять расхаживать около нее с секирой и в броне сермяжной. Он был знаком большей части немцев, живущих около Никитских ворот: иным из них случалось даже ночевать у Юрки с воскресенья на понедельник. Адриан тотчас познакомился с ним, как с человеком, в котором рано или поздно может случиться иметь нужду, и как гости пошли за стол, то они сели вместе. Господин и госпожа Шульц и дочка их, семнадцатилетняя Лотхен, обедая с гостями, все вместе угощали и помогали кухарке служить. Пиво лилось. Юрко ел за четверых; Адриан ему не уступал; дочери его чинились; разговор на немецком языке час от часу делался шумнее. Вдруг хозяин потребовал внимания и, откупоривая засмоленную бутылку, громко произнес по-русски: «За здоровье моей доброй Луизы!» Полушампанское запенилось. Хозяин нежно поцеловал свежее лицо сорокалетней своей подруги, и гости шумно выпили здоровье доброй Луизы. «За здоровье любезных гостей моих!» — провозгласил хозяин, откупоривая вторую бутылку — и гости благодарили его, осушая вновь свои рюмки. Тут начали здоровья следовать одно за другим: пили здоровье каждого гостя особливо, пили здоровье Москвы и целой дюжины германских городков, пили здоровье всех цехов вообще и каждого в особенности, пили здоровье мастеров и подмастерьев. Адриан пил с усердием, и до того развеселился, что сам предложил какой-то шутливый тост. Вдруг один из гостей, толстый булочник, поднял рюмку и воскликнул: «За здоровье тех, на которых мы работаем, unserer Rundleute!» Предложение, как и все, было принято радостно и единодушно. Гости начали друг другу кланяться, портной сапожнику, сапожник портному, булочник им обоим, все булочнику и так далее. Юрко, посреди сих взаимных поклонов, закричал, обратясь к своему соседу: «Что же? пей, батюшка, за здоровье своих мертвецов». Все захохотали, но гробовщик почел себя обиженным и нахмурился. Никто того не заметил, гости продолжали пить, и уже благовестили к вечерне, когда встали изо стола.

[¶6] The guests dispersed at a late hour, the greater part of them in a very merry mood. The fat baker and the bookbinder, whose face seemed as if bound in red morocco, linked their arms in those of Yourko and conducted him back to his little watch-house, thus observing the proverb: “One good turn deserves another.” The coffin-maker returned home drunk and angry. “Why is it,” he exclaimed aloud, “why is it that my trade is not as honest as any other? Is a coffin-maker brother to the hangman? Why did those heathens laugh? Is a coffin-maker a buffoon? I wanted to invite them to my new dwelling and give them a feast, but now I’ll do nothing of the kind. Instead of inviting them, I will invite those for whom I work: the orthodox dead.” “What is the matter, little father?” said the servant, who was engaged at that moment in taking off his boots: “why do you talk such nonsense? Make the sign of the cross! Invite the dead to your new house! What folly!” “Yes, by the Lord! I will invite them,” continued Adrian, “and that, too, for to-morrow!... Do me the favour, my benefactors, to come and feast with me to-morrow evening; I will regale you with what God has sent me.” With these words the coffin-maker turned into bed and soon began to snore.

> Russian: Гости разошлись поздно, и по большей части навеселе. Толстый булочник и переплетчик, коего лицо казалось в красненьком сафьянном переплете, под руки отвели Юрку в его будку, наблюдая в сем случае русскую пословицу: долг платежом красен. Гробовщик пришел домой пьян и сердит. «Что ж это, в самом деле,— рассуждал он вслух,— чем ремесло мое нечестнее прочих? разве гробовщик брат палачу? чему смеются басурмане? разве гробовщик гаер святочный? Хотелось было мне позвать их на новоселье, задать им пир горой: ин не бывать же тому! А созову я тех, на которых работаю: мертвецов православных». — «Что ты, батюшка? — сказала работница, которая в это время разувала его,— что ты это городишь? Перекрестись! Созывать мертвых на новоселие! Экая страсть!» — «Ей-богу, созову,— продолжал Адриан,— и на завтрашний же день. Милости просим, мои благодетели, завтра вечером у меня попировать; угощу, чем бог послал». С этим словом гробовщик отправился на кровать и вскоре захрапел.

[¶7] It was still dark when Adrian was awakened out of his sleep. Trukhina, the shopkeeper’s wife, had died during the course of that very night, and a special messenger was sent off on horseback by her bailiff to carry the news to Adrian. The coffin-maker gave him ten copecks to buy brandy with, dressed himself as hastily as possible, took a _droshky_ and set out for Rasgouliai. Before the door of the house in which the deceased lay, the police had already taken their stand, and the trades-people were passing backwards and forwards, like ravens that smell a dead body. The deceased lay upon a table, yellow as wax, but not yet disfigured by decomposition. Around her stood her relatives, neighbours and domestic servants. All the windows were open; tapers were burning_;_ and the priests were reading the prayers for the dead. Adrian went up to the nephew of Trukhina, a young shopman in a fashionable surtout, and informed him that the coffin, wax candles, pall, and the other funeral accessories would be immediately delivered with all possible exactitude. The heir thanked him in an absent-minded manner, saying that he would not bargain about the price, but would rely upon him acting in everything according to his conscience. The coffin-maker, in accordance with his usual custom, vowed that he would not charge him too much, exchanged significant glances with the bailiff, and then departed to commence operations. The whole day was spent in passing to and fro between Rasgouliai and the Nikitskaia Gate. Towards evening everything was finished, and he returned home on foot, after having dismissed his driver. It was a moonlight night. The coffin-maker reached the Nikitskaia Gate in safety. Near the Church of the Ascension he was hailed by our acquaintance Yourko, who, recognizing the coffin-maker, wished him good-night. It was late. The coffin-maker was just approaching his house, when suddenly he fancied he saw some one approach his gate, open the wicket, and disappear within. “What does that mean?” thought Adrian. “Who can be wanting me again? Can it be a thief come to rob me? Or have my foolish girls got lovers coming after them? It means no good, I fear!” And the coffin-maker thought of calling his friend Yourko to his assistance. But at that moment, another person approached the wicket and was about to enter, but seeing the master of the house hastening towards him, he stopped and took off his three-cornered hat. His face seemed familiar to Adrian, but in his hurry he had not been able to examine it closely. “You are favouring me with a visit,” said Adrian, out of breath. “Walk in, I beg of you.” “Don’t stand on ceremony, little father,” replied the other, in a hollow voice; “you go first, and show your guests the way.” Adrian had no time to spend upon ceremony. The wicket was open; he ascended the steps followed by the other. Adrian thought he could hear people walking about in his rooms. “What the devil does all this mean!” he thought to himself, and he hastened to enter. But the sight that met his eyes caused his legs to give way beneath him. The room was full of corpses. The moon, shining through the windows, lit up their yellow and blue faces, sunken mouths, dim, half-closed eyes, and protruding noses. Adrian, with horror, recognized in them people that he himself had buried, and in the guest who entered with him, the brigadier who had been buried during the pouring rain. They all, men and women, surrounded the coffin-maker, with bowings and salutations, except one poor fellow lately buried gratis, who, conscious and ashamed of his rags, did not venture to approach, but meekly kept aloof in a corner. All the others were decently dressed: the female corpses in caps and ribbons, the officials in uniforms, but with their beards unshaven, the tradesmen in their holiday _caftans._ “You see, Prokhoroff,” said the brigadier in the name of all the honourable company, “we have all risen in response to your invitation. Only those have stopped at home who were unable to come, who have crumbled to pieces and have nothing left but fleshless bones. But even of these there was one who hadn’t the patience to remain behind—so much did he want to come and see you....” At this moment a little skeleton pushed his way through the crowd and approached Adrian. His fleshless face smiled affably at the coffin-maker. Shreds of green and red cloth and rotten linen hung on him here and there as on a pole, and the bones of his feet rattled inside his big jack-boots, like pestles in mortars. “You do not recognize me, Prokhoroff,” said the skeleton. “Don’t you remember the retired sergeant of the Guards, Peter Petrovitch Kourilkin, the same to whom, in the year 1799, you sold your first coffin, and that, too, of deal instead of oak?” With these words the corpse stretched out his bony arms towards him; but Adrian, collecting all his strength, shrieked and pushed him from him. Peter Petrovitch staggered, fell, and crumbled all to pieces. Among the corpses arose a murmur of indignation; all stood up for the honour of their companion, and they overwhelmed Adrian with such threats and imprecations, that the poor host, deafened by their shrieks and almost crushed to death, lost his presence of mind, fell upon the bones of the retired sergeant of the Guards, and swooned away. For some time the sun had been shining upon the bed on which lay the coffin-maker. At last he opened his eyes and saw before him the servant attending to the tea-urn. With horror, Adrian recalled all the incidents of the previous day. Trukhina, the brigadier, and the sergeant, Kourilkin, rose vaguely before his imagination. He waited in silence for the servant to open the conversation and inform him of the events of the night.

> Russian: На дворе еще было темно, как Адриана разбудили. Купчиха Трюхина скончалась в эту самую ночь, и нарочный от ее приказчика прискакал к Адриану верхом с этим известием. Гробовщик дал ему за то гривенник на водку, оделся наскоро, взял извозчика и поехал на Разгуляй. У ворот покойницы уже стояла полиция, и расхаживали купцы, как вороны, почуя мертвое тело. Покойница лежала на столе, желтая как воск, но еще не обезображенная тлением. Около ее теснились родственники, соседи и домашние. Все окна были открыты; свечи горели; священники читали молитвы. Адриан подошел к племяннику Трюхиной, молодому купчику в модном сертуке, объявляя ему, что гроб, свечи, покров и другие похоронные принадлежности тотчас будут ему доставлены во всей исправности. Наследник благодарил его рассеянно, сказав, что о цене он не торгуется, а во всем полагается на его совесть. Гробовщик, по обыкновению своему, побожился, что лишнего не возьмет; значительным взглядом обменялся с приказчиком, и поехал хлопотать. Целый день разъезжал с Разгуляя к Никитским воротам к обратно; к вечеру всё сладил, и пошел домой пешком, отпустив своего извозчика. Ночь была лунная. Гробовщик благополучно дошел до Никитских ворот. У Вознесения окликал его знакомец наш Юрко и, узнав гробовщика, пожелал ему доброй ночи. Было поздно. Гробовщик подходил уже к своему дому, как вдруг показалось ему, что кто-то подошел к его воротам, отворил калитку, и в нее скрылся. «Что бы это значило?— подумал Адриан.— Кому опять до меня нужда? Уж не вор ли ко мне забрался? Не ходят ли любовники к моим дурам? Чего доброго!» И гробовщик думал уже кликнуть на помощь приятеля своего Юрку. В эту минуту кто-то еще приближился к калитке и собирался войти, но увидя бегущего хозяина, остановился и снял треугольную шляпу. Адриану лицо его показалось знакомо, но второпях не успел он порядочно его разглядеть. «Вы пожаловали ко мне,— сказал запыхавшись Адриан,— войдите же, сделайте милость». — «Не церемонься, батюшка,— отвечал тот глухо,— ступай себе вперед; указывай гостям дорогу!» Адриану и некогда было церемониться. Калитка была отперта, он пошел на лестницу, и тот за ним. Адриану показалось, что по комнатам его ходят люди. «Что за дьявольщина!» — подумал он, и спешил войти… тут ноги его подкосились. Комната полна была мертвецами. Луна сквозь окна освещала их желтые и синие лица, ввалившиеся рты, мутные, полузакрытые глаза и высунувшиеся носы… Адриан с ужасом узнал в них людей, погребенных его стараниями, и в госте, с ним вместе вошедшем, бригадира, похороненного во время проливного дождя. Все они, дамы и мужчины, окружили гробовщика с поклонами и приветствиями, кроме одного бедняка, недавно даром похороненного, который, совестясь и стыдясь своего рубища, не приближался, и стоял смиренно в углу. Прочие все одеты были благопристойно: покойницы в чепцах и лентах, мертвецы чиновные в мундирах, но с бородами небритыми, купцы в праздничных кафтанах. «Видишь ли, Прохоров,— сказал бригадир от имени всей честной компании,— все мы поднялись на твое приглашение; остались дома только те, которым уже не в мочь, которые совсем развалились, да у кого остались одни кости без кожи, но и тут один не утерпел — так хотелось ему побывать у тебя…» В эту минуту маленькой скелет продрался сквозь толпу и приближился к Адриану. Череп его ласково улыбался гробовщику. Клочки светло-зеленого и красного сукна и ветхой холстины кой-где висели на нем, как на шесте, а кости ног бились в больших ботфортах, как пестики в ступах. «Ты не узнал меня, Прохоров,— сказал скелет.— Помнишь ли отставного сержанта гвардии Петра Петровича Курилкина, того самого, которому, в 1799 году, ты продал первый свой гроб — и еще сосновый за дубовый?» С сим словом мертвец простер ему костяные объятия — но Адриан, собравшись с силами, закричал и оттолкнул его. Петр Петрович пошатнулся, упал и весь рассыпался. Между мертвецами поднялся ропот негодования; все вступились за честь своего товарища, пристали к Адриану с бранью и угрозами, и бедный хозяин, оглушенный их криком и почти задавленный, потерял присутствие духа, сам упал на кости отставного сержанта гвардии и лишился чувств. Солнце давно уже освещало постелю, на которой лежал гробовщик. Наконец открыл он глаза и увидел перед собою работницу, раздувающую самовар. С ужасом вспомнил Адриан все вчерашние происшествия. Трюхина, бригадир и сержант Курилкин смутно представились его воображению. Он молча ожидал, чтоб работница начала с ним разговор, и объявила о последствиях ночных приключений.

[¶8] “How you have slept, little father Adrian Prokhorovitch!” said Aksinia, handing him his dressing-gown. “Your neighbour, the tailor, has been here, and the watchman also called to inform you that to-day is his name-day; but you were so sound asleep, that we did not wish to wake you.” “Did anyone come for me from the late Trukhina?”

> Russian: — Как ты заспался, батюшка, Адриан Прохорович,— сказала Аксинья, подавая ему халат.— К тебе заходил сосед портной, и здешний будочник забегал с объявлением, что сегодня частный именинник, да ты изволил почивать, и мы не хотели тебя разбудить. — А приходили ко мне от покойницы Трюхиной?

[¶9] “The late? Is she dead, then?”

> Russian: — Покойницы? Да разве она умерла?

[¶10] “What a fool you are! Didn’t you yourself help me yesterday to prepare the things for her funeral?”

> Russian: — Эка дура! Да не ты ли пособляла мне вчера улаживать ее похороны?

[¶11] “Have you taken leave of your senses, little father, or have you not yet recovered from the effects of yesterday’s drinking-bout? What funeral was there yesterday? You spent the whole day feasting at the German’s, and then came home drunk and threw yourself upon the bed, and have slept till this hour, when the bells have already rung for mass.”

> Russian: — Что ты, батюшка? не с ума ли спятил, али хмель вчерашний еще у тя не прошел? Какие были вчера похороны? Ты целый день пировал у немца — воротился пьян, завалился в постелю, да и спал до сего часа, как уж к обедне отблаговестили.

[¶12] “Really!” said the coffin-maker, greatly relieved.

> Russian: — Ой ли! — сказал обрадованный гробовщик.

[¶13] “Yes, indeed,” replied the servant.

> Russian: — Вестимо так, — отвечала работница.

[¶14] “Well, since that is the case, make the tea as quickly as possible and call my daughters.”

> Russian: — Ну, коли так, давай скорее чаю, да позови дочерей.

## 5. The Postmaster · Станционный смотритель

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/5/#p-N

[¶0] A collegiate registrar,
Dictator of the posting station.
Prince Vyazemsky.

> Russian: Коллежский регистратор,
Почтовой станции диктатор.
Князь Вяземский.

[¶1] Who has not cursed postmasters, who has not quarrelled with them? Who, in a moment of anger, has not demanded from them the fatal book in order to record in it unavailing complaints of their extortions, rudeness and unpunctuality? Who does not look upon them as monsters of the human race, equal to the defunct attorneys, or, at least, the brigands of Mourom? Let us, however, be just; let us place ourselves in their position, and perhaps we shall begin to judge them with more indulgence. What is a postmaster? A veritable martyr of the fourteenth class, only protected by his rank from blows, and that not always (I appeal to the conscience of my readers). What is the function of this dictator, as Prince Viazemsky jokingly calls him? Is he not an actual galley-slave? He has no rest either day or night. All the vexation accumulated during the course of a wearisome journey the traveller vents upon the postmaster. Should the weather prove intolerable, the road abominable, the driver obstinate, the horses ungovernable—the postmaster is to blame. Entering into his poor abode, the traveller looks upon him as an enemy, and the postmaster is fortunate if he succeeds in soon getting rid of his uninvited guest; but if there should happen to be no horses!... Heavens! what volleys of abuse, what threats are showered upon his head! In rain and sleet he is compelled to go out into the courtyard; during times of storm and nipping frost, he is glad to seek shelter in the vestibule, if only to enjoy a minute’s repose from the shouting and jostling of incensed travellers. A general arrives: the trembling postmaster gives him the two last _troikas_, including that intended for the courier. The general drives off without uttering a word of thanks. Five minutes afterwards—a bell!... and a courier throws down upon the table before him his order for fresh post-horses!... Let us bear all this well in mind, and, instead of anger, our hearts will be filled with sincere compassion. A few words more. During a period of twenty years I have traversed Russia in every direction; I know nearly all the post roads, and I have made the acquaintance of several generations of drivers. There are very few postmasters that I do not know personally, and few with whom I have not had business relations. In the course of time I hope to publish some curious observations that I have noted down during my travels. For the present I will only say that the body of postmasters is presented to the public in a very false light. These much-calumniated officials are generally very peaceful persons, obliging by nature, disposed to be sociable, modest in their pretensions and not too much addicted to the love of money. From their conversation (which travelling gentlemen very unreasonably despise) much may be learnt that is both interesting and instructive. For my own part, I confess that I prefer their talk to that of some official of the sixth class travelling on government business.

> Russian: Кто не проклинал станционных смотрителей, кто с ними не бранивался? Кто, в минуту гнева, не требовал от них роковой книги, дабы вписать в оную свою бесполезную жалобу на притеснение, грубость и неисправность? Кто не почитает их извергами человеческого рода, равными покойным подъячим или, по крайней мере, муромским разбойникам? Будем однако справедливы, постараемся войти в их положение, и может быть, станем судить о них гораздо снисходительнее. Что такое станционный смотритель? Сущий мученик четырнадцатого класса, огражденный своим чином токмо от побоев, и то не всегда (ссылаюсь на совесть моих читателей). Какова должность сего диктатора, как называет его шутливо князь Вяземский? Не настоящая ли каторга? Покою ни днем, ни ночью. Всю досаду, накопленную во время скучной езды, путешественник вымещает на смотрителе. Погода несносная, дорога скверная, ямщик упрямый, лошади не везут — а виноват смотритель. Входя в бедное его жилище, проезжающий смотрит на него, как на врага; хорошо, если удастся ему скоро избавиться от непрошенного гостя; но если не случится лошадей?.. боже! какие ругательства, какие угрозы посыплются на его голову! В дождь и слякоть принужден он бегать по дворам; в бурю, в крещенский мороз уходит он в сени, чтоб только на минуту отдохнуть от крика и толчков раздраженного постояльца. Приезжает генерал; дрожащий смотритель отдает ему две последние тройки, в том числе курьерскую. Генерал едет, не сказав ему спасибо. Чрез пять минут — колокольчик!… и фельд-егерь бросает ему на стол свою подорожную!.. Вникнем во все это хорошенько, и вместо негодования, сердце наше исполнится искренним состраданием. Еще несколько слов: в течении двадцати лет сряду, изъездил я Россию по всем направлениям; почти все почтовые тракты мне известны; несколько поколений ямщиков мне знакомы; редкого смотрителя не знаю я в лицо, с редким не имел я дела; любопытный запас путевых моих наблюдений надеюсь издать в непродолжительном времени; покамест скажу только, что сословие станционных смотрителей представлено общему мнению в самом ложном виде. Сии столь оклеветанные смотрители вообще суть люди мирные, от природы услужливые, склонные к общежитию, скромные в притязаниях на почести и не слишком сребролюбивые. Из их разговоров (коими некстати пренебрегают господа проезжающие) можно почерпнуть много любопытного и поучительного. Что касается до меня, то, признаюсь, я предпочитаю их беседу речам какого-нибудь чиновника 6-го класса, следующего по казенной надобности.

[¶2] It may easily be supposed that I have friends among the honourable body of postmasters. Indeed, the memory of one of them is dear to me. Circumstances once brought us together, and it is of him that I now intend to tell my amiable readers.

> Russian: Легко можно догадаться, что есть у меня приятели из почтенного сословия смотрителей. В самом деле, память одного из них мне драгоценна. Обстоятельства некогда сблизили нас, и об нем-то намерен я теперь побеседовать с любезными читателями.

[¶3] In the month of May of the year 1816, I happened to be travelling through the Government of N——, upon a road now destroyed. I then held an inferior rank, and I travelled by post stages, paying the fare for two horses. As a consequence, the postmasters treated me with very little ceremony, and I often had to take by force what, in my opinion, belonged to me by right. Being young and passionate, I was indignant at the baseness and cowardice of the postmaster, when the latter harnessed to the caliche of some, official noble, the horses prepared for me. It was a long time, too, before I could get accustomed to being served out of my turn by a discriminating servant at the governor’s dinner. To-day the one and the other seem to me to be in the natural order of things. Indeed, what would become of us, if, instead of the generally observed rule: “Let rank honour rank,” another were to be brought into use, as for example: “Let mind honour mind?” What disputes would arise! And with whom would the servants begin in serving the dishes? But to return to my story.

> Russian: В 1816 году, в мае месяце, случилось мне проезжать через ***скую губернию, по тракту, ныне уничтоженному. Находился я в мелком чине, ехал на перекладных, и платил прогоны за две лошади. В следствие сего смотрители со мною не церемонились, и часто бирал я с бою то, что, во мнении моем, следовало мне по праву. Будучи молод и вспыльчив, я негодовал на низость и малодушие смотрителя, когда сей последний отдавал приготовленную мне тройку под коляску чиновного барина. Столь же долго не мог я привыкнуть и к тому, чтоб разборчивый холоп обносил меня блюдом на губернаторском обеде. Ныне то и другое кажется мне в порядке вещей. В самом деле, что было бы с нами, если бы вместо общеудобного правила: чин чина почитай, ввелось в употребление другое, на пример: ум ума почитай? Какие возникли бы споры! и слуги с кого бы начинали кушанье подавать? Но обращаюсь к моей повести.

[¶4] The day was hot. About three versts from A——, a drizzling rain came on, and in a few minutes it began to pour down in torrents and I was drenched to the skin. On arriving at the station, my first care was to change my clothes as quickly as possible, my second to ask for some tea. “Hi! Dounia!” cried the Postmaster: “prepare the tea-urn and go and get some cream.” At these words, a young girl of about fourteen years of age appeared from behind the partition, and ran out into the vestibule. Her beauty struck me. “Is that your daughter?” I inquired of the Postmaster. “That is my daughter,” he replied, with a look of gratified pride; “and she is so sharp and sensible, just like her late mother.” Then he began to register my travelling passport, and I occupied myself with examining the pictures that adorned his humble abode. They illustrated the story of the Prodigal Son. In the first, a venerable old man, in a night-cap and dressing-gown, is taking leave of the restless youth, who is eagerly accepting his blessing and a bag of money. In the next picture, the dissipated life of the young man is depicted in vivid colours: he is represented sitting at a table surrounded by false friends and shameless women. Further on, the ruined youth, in rags and a three-cornered hat, is tending swine and sharing with them their food: on his face is expressed deep grief and repentance. The last picture represented his return to his father: the good old man, in the same night-cap and dressing-gown, runs forward to meet him; the prodigal son falls on his knees; in the distance the cook is killing the fatted calf, and the elder brother is asking the servants the cause of all the rejoicing. Under each picture I read some suitable German verses. All this I have preserved in my memory to the present day, as well as the little pots of balsams, the bed with speckled curtains, and the other objects with which I was then surrounded. I can see at the present moment the host himself, a man of about fifty years of age, fresh and strong, in his long green surtout with three medals on faded ribbons.

> Russian: День был жаркий. В трех верстах от станции *** стало накрапывать, и через минуту проливной дождь вымочил меня до последней нитки. По приезде на станцию, первая забота была поскорее переодеться, вторая спросить себе чаю. «Эй, Дуня!» закричал смотритель, «поставь самовар, да сходи за сливками». При сих словах вышла из-за перегородки девочка лет четырнадцати, и побежала в сени. Красота ее меня поразила. «Это твоя дочка?» спросил я смотрителя. — «Дочка-с,» отвечал он с видом довольного самолюбия; «да такая разумная, такая проворная, вся в покойницу мать». Тут он принялся переписывать мою подорожную, а я занялся рассмотрением картинок, украшавших его смиренную, но опрятную обитель. Они изображали историю блудного сына: в первой почтенный старик в колпаке и шлафорке отпускает беспокойного юношу, который поспешно принимает его благословение и мешок с деньгами. В другой яркими чертами изображено развратное поведение молодого человека: он сидит за столом, окруженный ложными друзьями и бесстыдными женщинами. Далее, промотавшийся юноша, в рубище и в треугольной шляпе, пасет свиней и разделяет с ними трапезу; в его лице изображены глубокая печаль и раскаяние. Наконец представлено возвращение его к отцу; добрый старик в том же колпаке и шлафорке выбегает к нему на встречу: блудный сын стоит на коленах; в перспективе повар убивает упитанного тельца, и старший брат вопрошает слуг о причине таковой радости. Под каждой картинкой прочел я приличные немецкие стихи. Все это до ныне сохранилось в моей памяти, также как и горшки с бальзамином и кровать с пестрой занавескою, и прочие предметы, меня в то время окружавшие. Вижу, как теперь, самого хозяина, человека лет пятидесяти, свежего и бодрого, и его длинный зеленый сертук с тремя медалями на полинялых лентах.

[¶5] I had scarcely settled my account with my old driver, when Dounia returned with the tea-urn. The little coquette saw at the second glance the impression she had produced upon me; she lowered her large blue eyes; I began to talk to her; she answered me without the least timidity, like a girl who has seen the world. I offered her father a glass of punch, to Dounia herself I gave a cup of tea, and then the three of us began to converse together, as if we were old acquaintances.

> Russian: Не успел я расплатиться со старым моим ямщиком, как Дуня возвратилась с самоваром. Маленькая кокетка со второго взгляда заметила впечатление, произведенное ею на меня; она потупила большие голубые глаза; я стал с нею разговаривать, она отвечала мне безо всякой робости, как девушка, видевшая свет. Я предложил отцу ее стакан пуншу; Дуне подал я чашку чаю, и мы втроем начали беседовать, как будто век были знакомы.

[¶6] The horses had long been ready, but I felt reluctant to take leave of the Postmaster and his daughter. At last I bade them good-bye, the father wished me a pleasant journey, the daughter accompanied me to the _telega._ In the vestibule I stopped and asked her permission to kiss her; Dounia consented.... I can reckon up a great many kisses since that time, but not one which has left behind such a long, such a pleasant recollection.

> Russian: Лошади были давно готовы, а мне все не хотелось расстаться с смотрителем и его дочкой. Наконец я с ними простился; отец пожелал мне доброго пути, а дочь проводила до телеги. В сенях я остановился и просил у ней позволения ее поцеловать; Дуня согласилась… Много могу я насчитать поцелуев,
С тех пор, как этим занимаюсь,
но ни один не оставил во мне столь долгого, столь приятного воспоминания.

[¶7] Several years passed, and circumstances led me to the same road, and to the same places. “But,” thought I, “perhaps the old Postmaster has been changed, and Dounia may already be married.” The thought that one or the other of them might be dead also flashed through my mind, and I approached the station of A—— with a sad presentiment. The horses drew up before the little post-house. On entering the room, I immediately recognized the pictures illustrating the story of the prodigal son. The table and the bed stood in the same places as before, but the flowers were no longer on the window-sills, and everything around indicated decay and neglect. The Postmaster was asleep under his sheep-skin pelisse; my arrival awoke him, and he rose up.... It was certainly Simeon Virin, but how aged! While he was preparing to register my travelling passport, I gazed at his grey hairs, the deep wrinkles upon his face, that had not been shaved for a long time, his bent back, and I was astonished to see how three or four years had been able to transform a strong and active individual into a feeble old man. “Do you recognize me?” I asked him: “we are old acquaintances.” “May be,” replied he mournfully; “this is a high road, and many travellers have stopped here.” “Is your Dounia well?” I continued. The old man frowned. “God knows,” he replied. “Probably she is married?” said I. The old man pretended not to have heard my question, and went on reading my passport in a low tone. I ceased questioning him and ordered some tea. Curiosity began to torment me, and I hoped that the punch would loosen the tongue of my old acquaintance.

> Russian: Прошло несколько лет, и обстоятельства привели меня на тот самый тракт, в те самые места. Я вспомнил дочь старого смотрителя и обрадовался при мысли, что увижу ее снова. Но, подумал я, старый смотритель, может быть, уже сменен; вероятно Дуня уже замужем. Мысль о смерти того или другого также мелькнула в уме моем, и я приближался к станции *** с печальным предчувствием. Лошади стали у почтового домика. Вошед в комнату, я тотчас узнал картинки, изображающие историю блудного сына; стол и кровать стояли на прежних местах; но на окнах уже не было цветов, и все кругом показывало ветхость и небрежение. Смотритель спал под тулупом; мой приезд разбудил его; он привстал… Это был точно Самсон Вырин; но как он постарел! Покамест собирался он переписать мою подорожную, я смотрел на его седину, на глубокие морщины давно небритого лица, на сгорбленную спину — и не мог надивиться, как три или четыре года могли превратить бодрого мужчину в хилого старика. «Узнал ли ты меня?» спросил я его; «мы с тобою старые знакомые». — «Может статься», отвечал он угрюмо; «здесь дорога большая; много проезжих у меня перебывало». — «Здорова ли твоя Дуня?» продолжал я. Старик нахмурился. «А бог ее знает», отвечал он. — «Так видно она замужем?» сказал я. Старик притворился, будто бы не слыхал моего вопроса, и продолжал пошептом читать мою подорожную. Я прекратил свои вопросы и велел поставить чайник. Любопытство начинало меня беспокоить, и я надеялся, что пунш разрешит язык моего старого знакомца.

[¶8] I was not mistaken; the old man did not refuse the proffered glass. I observed that the rum dispelled his mournfulness. At the second glass he began to talk; he remembered me, or appeared as if he remembered me, and I heard from him a story, which at the time, deeply interested and affected me.

> Russian: Я не ошибся: старик не отказался от предлагаемого стакана. Я заметил, что ром прояснил его угрюмость. На втором стакане сделался он разговорчив; вспомнил или показал вид, будто бы вспомнил меня, и я узнал от него повесть, которая в то время сильно меня заняла и тронула.

[¶9] “So you knew my Dounia?” he began. “But who did not know her? Ah, Dounia, Dounia! What a girl she was! Everybody who passed this way praised her; nobody had a word to say against her. The ladies used to give her presents—now a handkerchief, now a pair of earrings. The gentlemen used to stop intentionally, as if to dine or to take supper, but in reality only to take a longer look at her. However angry a gentleman might be, in her presence he grew calm and spoke graciously to me. Would you believe it, sir: couriers and Court messengers used to talk to her for half-hours at a stretch. It was she who kept the house; she put everything in order, got everything ready, and looked after everything. And I, like an old fool, could not look at her enough, could not idolize her enough. Did I not love my Dounia? Did I not indulge my child? Was not her life a happy one? But no, there is no escaping misfortune: there is no evading what has been decreed.” Then he began to tell me his sorrow in detail. Three years before, one winter evening, when the Postmaster was ruling a new book, and his daughter behind the partition was sewing a dress, a _troika_ drove up, and a traveller in a Circassian cap and military cloak, and enveloped in a shawl, entered the room and demanded horses. The horses were all out. On being told this, the traveller raised his voice and whip; but Dounia, accustomed to such scenes, ran out from behind the partition and graciously inquired of the traveller whether he would not like something to eat and drink. The appearance of Dounia produced the usual effect. The traveller’s anger subsided; he consented to wait for horses, and ordered supper. Having taken off his wet shaggy cap, and divested himself of his shawl and cloak, the traveller was seen to be a tall, young Hussar with a black moustache He made himself comfortable with the Postmaster, and began to converse in a pleasant manner with him and his daughter. Supper was served. Meanwhile the horses returned, and the Postmaster ordered them, without being fed, to be harnessed immediately to the traveller _kibitka_. But on returning to the room, he found the young man lying almost unconscious on the bench; he had come over faint, his head ached, it was impossible for him to continue his journey. What was to be done? The Postmaster gave up his own bed to him, and it was decided that if the sick man did not get better, they would send next day to C—— for the doctor.

> Russian: «Так вы знали мою Дуню?» начал он. «Кто же и не знал ее? Ах, Дуня, Дуня! Что за девка то была! Бывало, кто ни проедет, всякий похвалит, никто не осудит. Барыни дарили ее, та платочком, та сережками. Господа проезжие нарочно останавливались, будто бы пообедать, аль отужинать, а в самом деле только, чтоб на нее подолее поглядеть. Бывало барин, какой бы сердитый ни был, при ней утихает и милостиво со мною разговаривает. Поверите ль, сударь: курьеры, фельд-егеря с нею по получасу заговаривались. Ею дом держался: что прибрать, что приготовить, за всем успевала. А я-то, старый дурак, не нагляжусь, бывало, не нарадуюсь; уж я ли не любил моей Дуни, я ль не лелеял моего дитяти; уж ей ли не было житье? Да нет, от беды не отбожишься; что суждено, тому не миновать». Тут он стал подробно рассказывать мне свое горе. — Три года тому назад, однажды, в зимний вечер, когда смотритель разлиневывал новую книгу, а дочь его за перегородкой шила себе платье, тройка подъехала, и проезжий в черкесской шапке, в военной шинеле, окутанный шалью, вошел в комнату, требуя лошадей. Лошади все были в разгоне. При сем известии путешественник возвысил было голос и нагайку; но Дуня, привыкшая к таковым сценам, выбежала из-за перегородки и ласково обратилась к проезжему с вопросом: не угодно ли будет ему чего-нибудь покушать? Появление Дуни произвело обыкновенное свое действие. Гнев проезжего прошел; он согласился ждать лошадей и заказал себе ужин. Сняв мокрую, косматую шапку, отпутав шаль и сдернув шинель, проезжий явился молодым, стройным гусаром с черными усиками. Он расположился у смотрителя, начал весело разговаривать с ним и с его дочерью. Подали ужинать. Между тем лошади пришли, и смотритель приказал, чтоб тотчас, не кормя, запрягали их в кибитку проезжего; но возвратясь, нашел он молодого человека почти без памяти лежащего на лавке: ему сделалось дурно, голова разболелась, не возможно было ехать… Как быть! смотритель уступил ему свою кровать, и положено было, если больному не будет легче, на другой день утром послать в С*** за лекарем.

[¶10] The next day the Hussar was worse. His servant rode to the town for the doctor. Dounia bound round his head a handkerchief steeped in vinegar, and sat with her needlework beside his bed. In the presence of the Postmaster, the sick man sighed and scarcely uttered a word; but he drank two cups of coffee, and, with a sigh, ordered dinner. Dounia did not quit his side. He constantly asked for something to drink, and Dounia gave him a jug of lemonade prepared by herself. The sick man moistened his lips, and each time, on returning the jug, he feebly pressed Dounia’s hand in token of gratitude. About dinner time the doctor arrived. He felt the sick man’s pulse, spoke to him in German, and declared in Russian that he only needed rest, and that in about a couple of days he would be able to set out on his journey. The Hussar gave him twenty-five roubles for his visit, and invited him to dinner; the doctor accepted the invitation. They both ate with a good appetite, drank a bottle of wine, and separated very well satisfied with each other.

> Russian: На другой день гусару стало хуже. Человек его поехал верхом в город за лекарем. Дуня обвязала ему голову платком, намоченным уксусом, и села с своим шитьем у его кровати. Больной при смотрителе охал и не говорил почти ни слова, однако ж выпил две чашки кофе, и охая заказал себе обед. Дуня от него не отходила. Он поминутно просил пить, и Дуня подносила ему кружку ею заготовленного лимонада. Больной обмакивал губы, и всякий раз, возвращая кружку, в знак благодарности слабою своей рукою пожимал Дунюшкину руку. К обеду приехал лекарь. Он пощупал пульс больного, поговорил с ним по-немецки, и по-русски объявил, что ему нужно одно спокойствие, и что дни через два ему можно будет отправиться в дорогу. Гусар вручил ему двадцать пять рублей за визит, пригласил его отобедать; лекарь согласился; оба ели с большим аппетитом, выпили бутылку вина и расстались очень довольны друг другом.

[¶11] Another day passed, and the Hussar felt quite himself again. He was extraordinarily lively, joked unceasingly, now with Dounia, now with the Postmaster, whistled tunes, chatted with the travellers, copied their passports into the post-book, and so won upon the worthy Postmaster, that when the third day arrived, it was with regret that he parted with his amiable guest. The day was Sunday; Dounia was preparing to go to mass. The Hussar’s _kibitka_ stood ready. He took leave of the Postmaster, after having generously recompensed him for his board and lodging, bade farewell to Dounia, and offered to drive her as far as the church, which was situated at the end of the village. Dounia hesitated. “What are you afraid of?” asked her father. “His Excellency is not a wolf: he won’t eat you. Drive with him as far as the church.” Dounia seated herself in the _kibitka_ by the side of the Hussar, the servant sprang upon the box, the driver whistled, and the horses started off at a gallop.

> Russian: Прошел еще день, и гусар совсем оправился. Он был чрезвычайно весел, без умолку шутил то с Дунею, то с смотрителем; насвистывал песни, разговаривал с проезжими, вписывал их подорожные в почтовую книгу, и так полюбился доброму смотрителю, что на третье утро жаль было ему расстаться с любезным своим постояльцем. День был воскресный; Дуня собиралась к обедни. Гусару подали кибитку. Он простился с смотрителем, щедро наградив его за постой и угощение; простился и с Дунею и вызвался довезти ее до церкви, которая находилась на краю деревни. Дуня стояла в недоумении… «Чего же ты боишься?» сказал ей отец; «ведь его высокоблагородие не волк и тебя не съест: прокатись-ка до церкви». Дуня села в кибитку подле гусара, слуга вскочил на облучок, ямщик свистнул и лошади поскакали.

[¶12] The poor Postmaster could not understand how he could have allowed his Dounia to drive off with the Hussar, how he could have been so blind, and what had become of his senses at that moment. A half-hour had not elapsed, before his heart began to grieve, and anxiety and uneasiness took possession of him to such a degree, that he could contain himself no longer, and started off for mass himself. On reaching the church, he saw that the people were already beginning to disperse, but Dounia was neither in the churchyard nor in the porch. He hastened into the church: the priest was leaving the altar, the clerk was extinguishing the candles, two old women were still praying in a corner, but Dounia was not in the church. The poor father was scarcely able to summon up sufficient resolution to ask the clerk if she had been to mass. The clerk replied that she had not. The Postmaster returned home neither alive nor dead. One hope alone remained to him: Dounia, in the thoughtlessness of youth, might have taken it into her head to go on as far as the next station, where her godmother lived. In agonizing agitation he awaited the return of the _troika_ in which he had let her set out. The driver did not return. At last, in the evening, he arrived alone and intoxicated, with the terrible news that Dounia had gone on with the Hussar at the other station.

> Russian: Бедный смотритель не понимал, каким образом мог он сам позволить своей Дуне ехать вместе с гусаром, как нашло на него ослепление, и что тогда было с его разумом. Не прошло и получаса, как сердце его начало ныть, ныть, и беспокойство овладело им до такой степени, что он не утерпел, и пошел сам к обедни. Подходя к церкви, увидел он, что народ уже расходился, но Дуни не было ни в ограде, ни на паперти. Он поспешно вошел в церковь; священник выходил из алтаря; дьячок гасил свечи, две старушки молились еще в углу; но Дуни в церкве не было. Бедный отец на силу решился спросить у дьячка, была ли она у обедни. Дьячок отвечал, что не бывала. Смотритель пошел домой ни жив, ни мертв. Одна оставалась ему надежда: Дуня по ветрености молодых лет вздумала, может быть, прокатиться до следующей станции, где жила ее крестная мать. В мучительном волнении ожидал он возвращения тройки, на которой он отпустил ее. Ямщик не возвращался. Наконец к вечеру приехал он один и хмелен, с убийственным известием: «Дуня с той станции отправилась далее с гусаром».

[¶13] The old man could not bear his misfortune: he immediately took to that very same bed where, the evening before, the young deceiver had lain. Taking all the circumstances into account, the Postmaster now came to the conclusion that the illness had been a mere pretence. The poor man fell ill with a violent fever; he was removed to C——, and in his place another person was appointed for the time being. The same doctor, who had attended the Hussar, attended him also. He assured the Postmaster that the young man had been perfectly well, and that at the time of his visit he had suspected him of some evil intention, but that he had kept silent through fear of his whip. Whether the German spoke the truth or only wished to boast of his perspicacity, his communication afforded no consolation to the poor invalid. Scarcely had the latter recovered from his illness, when he asked the Postmaster of C—— for two months’ leave of absence, and without saying a word to anybody of his intention, he set out on foot in search of his daughter. From the travelling passport he found out that Captain Minsky was journeying from Smolensk to St. Petersburg. The _yemshik_ who drove him, said that Dounia had wept the whole of the way, although she seemed to go of her own free will. “Perhaps,” thought the Postmaster, “I shall bring back home my erring ewe-lamb.” With this thought he reached St. Petersburg, stopped at the barracks of the Ismailovsky Regiment, in the quarters of a retired non-commissioned officer, an old comrade of his, and then began his search. He soon discovered that Captain Minsky was in St. Petersburg, and was living at the Demoutoff Hotel. The Postmaster resolved to call upon him.

> Russian: Старик не снес своего несчастья; он тут же слег в ту самую постель, где накануне лежал молодой обманщик. Теперь смотритель, соображая все обстоятельства, догадывался, что болезнь была притворная. Бедняк занемог сильной горячкою; его свезли в С*** и на его место определили на время другого. Тот же лекарь, который приезжал к гусару, лечил и его. Он уверил смотрителя, что молодой человек был совсем здоров, и что тогда еще догадывался он о его злобном намерении, но молчал, опасаясь его нагайки. Правду ли говорил немец, или только желал похвастаться дальновидностию, но он ни мало тем не утешил бедного больного. Едва оправясь от болезни, смотритель выпросил у С*** почтмейстера отпуск на два месяца, и не сказав никому ни слова о своем намерении, пешком отправился за своею дочерью. Из подорожной знал он, что ротмистр Минский ехал из Смоленска в Петербург. Ямщик, который вез его, сказывал, что всю дорогу Дуня плакала, хотя, казалось, ехала по своей охоте. «Авось», думал смотритель, «приведу я домой заблудшую овечку мою». С этой мыслию прибыл он в Петербург, остановился в Измайловском полку, в доме отставного унтер-офицера, своего старого сослуживца, и начал свои поиски. Вскоре узнал он, что ротмистр Минский в Петербурге и живет в демутовом трактире. Смотритель решился к нему явиться.

[¶14] Early in the morning he went to Minsky’s ante-chamber, and requested that His Excellency might be informed that an old soldier wished to see him. The military servant, who was cleaning a boot on a boot-tree, informed him that his master was still asleep, and that he never received anybody before eleven o’clock. The Postmaster retired and returned at the appointed time. Minsky himself came out to him in his dressing-gown and red skull-cap. “Well, my friend, what do you want?” he asked. The old man’s heart began to boil, tears started to his eyes, and he was only able to say in a trembling voice: “Your Excellency!... do me the divine favour!...” Minsky glanced quickly at him, grew confused, took him by the hand, led him into his cabinet and locked the door. “Your Excellency!” continued the old man: “what has fallen from the load is lost; give me back at least my poor Dounia. You have made her your plaything; do not ruin her entirely.” “What is done cannot be undone,” said the young man, in the utmost confusion; “I am guilty before you, and am ready to ask your pardon, but do not think that I could forsake Dounia: she shall be happy, I give you my word of honour. Why do you want her? She loves me; she has become disused to her former existence. Neither you nor she will forget what has happened.” Then, pushing something up the old man’s sleeve, he opened the door, and the Postmaster, without remembering how, found himself in the street again.

> Russian: Рано утром пришел он в его переднюю, и просил доложить его высокоблагородию, что старый солдат просит с ним увидеться. Военный лакей, чистя сапог на колодке, объявил, что барин почивает, и что прежде одиннадцати часов не принимает никого. Смотритель ушел и возвратился в назначенное время. Минский вышел сам к нему в халате, в красной скуфье. «Что, брат, тебе надобно?» спросил он его. Сердце старика закипело, слезы навернулись на глазах, и он дрожащим голосом произнес только: «Ваше высокоблагородие!.. сделайте такую божескую милость!..» Минский взглянул на него быстро, вспыхнул, взял его за руку, повел в кабинет и запер за собою дверь. «Ваше высокоблагородие!» продолжал старик, «что с возу упало, то пропало; отдайте мне, по крайней мере, бедную мою Дуню. Ведь вы натешились ею; не погубите ж ее по напрасну». — «Что сделано, того не воротишь», сказал молодой человек в крайнем замешательстве; «виноват перед тобою, и рад просить у тебя прощения; но не думай, чтоб я Дуню мог покинуть: она будет счастлива, даю тебе честное слово. Зачем тебе ее? Она меня любит; она отвыкла от прежнего своего состояния. Ни ты, ни она — вы не забудете того, что случилось». Потом, сунув ему что-то за рукав, он отворил дверь, и смотритель, сам не помня как, очутился на улице.

[¶15] For a long time he stood immovable; at last he observed in the cuff of his sleeve a roll of papers; he drew them out and unrolled several fifty rouble notes. Tears again filled his eyes, tears of indignation! He crushed the notes into a ball, flung them upon the ground, stamped upon them with the heel of his boot, and then walked away.... After having gone a few steps, he stopped, reflected, and returned ... but the notes were no longer there. A well-dressed young man, observing him, ran towards a _droshky_, jumped in hurriedly, and cried to the driver: “Go on!” The Postmaster did not pursue him. He resolved to return home to his station, but before doing so he wished to see his poor Dounia once more. For that purpose, he returned to Minsky’s lodgings a couple of days afterwards, but the military servant told him roughly that his master received nobody, pushed him out of the ante-chamber and slammed the door in his face. The Postmaster stood waiting for a long time, then he walked away.

> Russian: Долго стоял он неподвижно, наконец увидел за обшлагом своего рукава сверток бумаг; он вынул их и развернул несколько пяти и десятирублевых смятых ассигнаций. Слезы опять навернулись на глазах его, слезы негодования! Он сжал бумажки в комок, бросил их на земь, притоптал каблуком, и пошел… Отошед несколько шагов, он остановился, подумал… и воротился… но ассигнаций уже не было. Хорошо одетый молодой человек, увидя его, подбежал к извозчику, сел поспешно и закричал: «пошел!..» Смотритель за ним не погнался. Он решился отправиться домой на свою станцию, но прежде хотел хоть раз еще увидеть бедную свою Дуню. Для сего, дни через два, воротился он к Минскому; но военный лакей сказал ему сурово, что барин никого не принимает, грудью вытеснил его из передней, и хлопнул двери ему под нос. Смотритель постоял, постоял — да и пошел.

[¶16] That same day, in the evening, he was walking along the Liteinaia, having been to a service at the Church of the Afflicted. Suddenly a stylish _droshky_ flew past him, and the Postmaster recognized Minsky. The _droshky_ stopped in front of a three-storeyed house, close to the entrance, and the Hussar ran up the steps. A happy thought flashed through the mind of the Postmaster. He returned, and, approaching the coachman: “Whose horse is this, my friend?” asked he: “Doesn’t it belong to Minsky?” “Exactly so,” replied the coachman: “what do you want?” “Well, your master ordered me to carry a letter to his Dounia, and I have forgotten where his Dounia lives.” “She lives here, on the second floor. But you are late with your letter, my friend; he is with her himself just now.” “That doesn’t matter,” replied the Postmaster, with an inexplicable beating of the heart. “Thanks for your information, but I shall know how to manage my business.” And with these words he ascended the staircase.

> Russian: В этот самый день, вечером, шел он по Литейной, отслужив молебен у Всех Скорбящих. Вдруг промчались перед ним щегольские дрожки, и смотритель узнал Минского. Дрожки остановились перед трехэтажным домом, у самого подъезда, и гусар вбежал на крыльцо. Счастливая мысль мелькнула в голове смотрителя. Он воротился, и поровнявшись с кучером: «Чья, брат, лошадь?» спросил он, «не Минского ли?» — «Точно так», отвечал кучер, «а что тебе?» — «Да вот что: барин твой приказал мне отнести к его Дуне записочку, а я и позабудь, где Дуня-то его живет». — «Да вот здесь, во втором этаже. Опоздал ты, брат, с твоей запиской; теперь уж он сам у нее». — «Нужды нет», возразил смотритель с неизъяснимым движением сердца, «спасибо, что надоумил, а я свое дело сделаю». И с этим словом пошел он по лестнице.

[¶17] The door was locked; he rang. There was a painful delay of several seconds. The key rattled, and the door was’ opened. “Does Avdotia Simeonovna live here?” he asked. “Yes,” replied a young female servant: “what do you want with her?” The Postmaster, without replying, walked into the room. “You mustn’t go in, you mustn’t go in!” the servant cried put after him: “Avdotia Simeonovna has visitor.” But the Postmaster, without heeding her, walked straight on. The first two rooms were dark; in the third there was a light. He approached the open door and paused. In the room, which was beautifully furnished, sat Minsky in deep thought. Dounia, attired in the most elegant fashion, was sitting upon the arm of his chair, like a lady rider upon her English saddle. She was gazing tenderly at Minsky, and winding his black curls round her sparkling fingers. Poor Postmaster! Never had his daughter seemed to him so beautiful; he admired her against his will. “Who is there?” she asked, without raising her head. He remained silent. Receiving no reply, Dounia raised her head.... and with a cry she fell upon the carpet. The alarmed Minsky hastened to pick her up, but suddenly catching sight of the old Postmaster in the doorway, he left Dounia and approached him, trembling with rage. “What do you want?” he said to him, clenching his teeth. “Why do you steal after me everywhere, like a thief? Or do you want to murder me? Be off!” and with a powerful hand he seized the old man by the collar and pushed him down the stairs.

> Russian: Двери были заперты; он позвонил, прошло несколько секунд в тягостном для него ожидании. Ключ загремел, ему отворили. «Здесь стоит Авдотья Самсоновна?» спросил он. «Здесь», отвечала молодая служанка; «зачем тебе ее надобно?» Смотритель, не отвечая, вошел в залу. «Нельзя, нельзя!» закричала вслед ему служанка: «у Авдотьи Самсоновны гости». Но смотритель, не слушая, шел далее. Две первые комнаты были темны, в третьей был огонь. Он подошел к растворенной двери и остановился. В комнате прекрасно-убранной Минский сидел в задумчивости. Дуня, одетая со всею роскошью моды, сидела на ручке его кресел, как наездница на своем английском седле. Она с нежностью смотрела на Минского, наматывая черные его кудри на свои сверкающие пальцы. Бедный смотритель! Никогда дочь его не казалась ему столь прекрасною; он по неволе ею любовался. «Кто там?» спросила она, не подымая головы. Он все молчал. Не получая ответа, Дуня подняла голову… и с криком упала на ковер. Испуганный Минский кинулся ее подымать, и вдруг увидя в дверях старого смотрителя, оставил Дуню, и подошел к нему, дрожа от гнева. «Чего тебе надобно?» сказал он ему, стиснув зубы; «что ты за мною всюду крадешься, как разбойник? или хочешь меня зарезать? Пошел вон!» и сильной рукою схватив старика за ворот, вытолкнул его на лестницу.

[¶18] The old man returned to his lodging. His friend advised him to lodge a complaint, but the Postmaster reflected, waved his hand, and resolved to abstain from taking any further steps in the matter. Two days afterwards he left St. Petersburg and returned to his station to resume his duties. “This is the third year,” he concluded, “that I have been living without Dounia, and I have not heard a word about her. Whether she is alive or not—God only knows. So many things happen. She is not the first, nor yet the last, that a travelling scoundrel has seduced, kept for a little while, and then forsaken. There are many such young fools in St. Petersburg, to-day in satin and velvet, and to-morrow sweeping the streets along with the wretched hangers-on of the dram-shops. Sometimes, when I think that Dounia also may come to such an end, then, in spite of myself, I sin and wish her in her grave....”

> Russian: Старик пришел к себе на квартиру. Приятель его советовал ему жаловаться; но смотритель подумал, махнул рукой и решился отступиться. Через два дни отправился он из Петербурга обратно на свою станцию, и опять принялся за свою должность. «Вот уже третий год, заключил он, как живу я без Дуни, и как об ней нет ни слуху, ни духу. Жива ли, нет ли, бог ее ведает. Всяко случается. Не ее первую, не ее последнюю сманил проезжий повеса, а там подержал, да и бросил. Много их в Петербурге, молоденьких дур, сегодня в атласе да бархате, а завтра, поглядишь, метут улицу вместе с голью кабацкою. Как подумаешь порою, что и Дуня, может быть, тут же пропадает, так поневоле согрешишь, да пожелаешь ей могилы…»

[¶19] Such was the story of my friend, the old Postmaster, a story more than once interrupted by tears, which he picturesquely wiped away with the skirt of his coat, like the zealous Terentitch in Dmitrieff’s beautiful ballad. These tears were partly induced by the punch, of which he had drunk five glasses during the course of his narrative, but for all that, they produced a deep impression upon my heart After taking leave of him, it was a long time before I could forget the old Postmaster, and for a long time I thought of poor Dounia.... *       *       *       *       * Passing through the little town of a short time ago, I remembered my friend. I heard that the station, over which he ruled, had been abolished. To my question: “Is the old Postmaster still alive?” nobody could give me a satisfactory reply. I resolved to pay a visit to the well-known place, and having hired horses, I set out for the village of N——.

> Russian: Таков был рассказ приятеля моего, старого смотрителя, рассказ неоднократно прерываемый слезами, которые живописно отирал он своею полою, как усердный Терентьич в прекрасной балладе Дмитриева. Слезы сии отчасти возбуждаемы были пуншем, коего вытянул он пять стаканов в продолжении своего повествования; но как бы то ни было, они сильно тронули мое сердце. С ним расставшись, долго не мог я забыть старого смотрителя, долго думал я о бедной Дуне… Недавно еще, проезжая через местечко ***, вспомнил я о моем приятеле; я узнал, что станция, над которой он начальствовал, уже уничтожена. На вопрос мой: «Жив ли старый смотритель?» никто не мог дать мне удовлетворительного ответа. Я решился посетить знакомую сторону, взял вольных лошадей и пустился в село Н.

[¶20] It was in the autumn. Grey clouds covered the sky; a cold wind blew across the reaped fields, carrying along with it the red and yellow leaves from the trees that it encountered. I arrived in the village at sunset, and stopped at the little post-house. In the vestibule (where Dounia had once kissed me) a stout woman came out to meet me, and in answer to my questions replied, that the old Postmaster had been dead for about a year, that his house was occupied by a brewer, and that she was the brewer’s wife. I began to regret my useless journey, and the seven roubles that I had spent in vain. “Of what did he die?” I asked the brewer’s wife. “Of drink, little father,” replied she. “And where is he buried?” “On the outskirts of the village, near his late wife.” “Could somebody take me to his grave?” “To be sure! Hi, Vanka, you have played with that cat long enough. Take this gentleman to the cemetery, and show him the Postmaster’s grave.”

> Russian: Это случилось осенью. Серенькие тучи покрывали небо; холодный ветер дул с пожатых полей, унося красные и желтые листья со встречных деревьев. Я приехал в село при закате солнца и остановился у почтового домика. В сени (где некогда поцеловала меня бедная Дуня) вышла толстая баба и на вопросы мои отвечала, что старый смотритель с год как помер, что в доме его поселился пивовар, а что она жена пивоварова. Мне стало жаль моей напрасной поездки и семи рублей, издержанных даром. «От чего ж он умер?» спросил я пивоварову жену. — «Спился, батюшка», отвечала она. — «А где его похоронили?» — «За околицей, подле покойной хозяйки его». — «Нельзя ли довести меня до его могилы?» — «Почему же нельзя. Эй, Ванька! полно тебе с кошкою возиться. Проводи-ка барина на кладбище, да укажи ему смотрителеву могилу».

[¶21] At these words a ragged lad, with red hair, and a cast in his eye, ran up to me and immediately began to lead the way towards the burial-ground.

> Russian: При сих словах, оборванный мальчик, рыжий и кривой, выбежал ко мне и тотчас повел меня за околицу.

[¶22] “Did you know the dead man?” I asked him on the road.

> Russian: «Знал ты покойника?» спросил я его дорогой.

[¶23] “Did I not know him! He taught me how to cut blowpipes. When he came out of the dram-shop (God rest his soul!) we used to run after him and call out: ‘Grandfather! grandfather! some nuts!’ and he used to throw nuts to us. He always used to play with us.”

> Russian: «Как не знать! Он выучил меня дудочки вырезывать. Бывало (царство ему небесное!) идет из кабака, а мы-то за ним: „Дедушка, дедушка! орешков!“ — а он нас орешками и наделяет. Все бывало с нами возится».

[¶24] “And do the travellers remember him?”

> Russian: «А проезжие вспоминают ли его?»

[¶25] “There are very few travellers now; the assessor passes this way sometimes, but he doesn’t trouble himself about dead people. Last summer a lady passed through here, and she asked after the old Postmaster, and went to his grave.”

> Russian: «Да ноне мало проезжих; разве заседатель завернет, да тому не до мертвых. Вот летом проезжала барыня, так та спрашивала о старом смотрителе и ходила к нему на могилу».

[¶26] “What sort of a lady?” I asked with curiosity.

> Russian: «Какая барыня?» спросил я с любопытством.

[¶27] “A very beautiful lady,” replied the lad. “She was in a carriage with six horses, and had along with her three little children, a nurse, and a little black dog; and when they told her that the old Postmaster was dead, she began to cry, and said to the children: ‘Sit still, I will go to the cemetery.’ I offered to show her the way. But the lady said: ‘I know the way.’ And she gave me a five-copeck piece.... such a kind lady!”

> Russian: «Прекрасная барыня», отвечал мальчишка; «ехала она в карете в шесть лошадей, с тремя маленькими барчатами и с кормилицей, и с черной моською; и как ей сказали, что старый смотритель умер, так она заплакала и сказала детям: „Сидите смирно, а я схожу на кладбище“. А я было вызвался довести ее. А барыня сказала: „Я сама дорогу знаю“. И дала мне пятак серебром — такая добрая барыня!..»

[¶28] We reached the cemetery, a dreary place, not inclosed in the least; it was sown with wooden crosses, but there was not a single tree to throw a shade over it. Never in my life had I seen such a dismal cemetery. “This is the old Postmaster’s grave,” said the lad to me, leaping upon a heap of sand, in which was planted a black cross with a copper image.

> Russian: Мы пришли на кладбище, голое место, ничем не огражденное, усеянное деревянными крестами, не осененными ни единым деревцем. Отроду не видал я такого печального кладбища. «Вот могила старого смотрителя», сказал мне мальчик, вспрыгнув на груду песку, в которую врыт был черный крест с медным образом.

[¶29] “And did the lady come here?” asked I.

> Russian: «И барыня приходила сюда?» спросил я.

[¶30] “Yes,” replied Vanka; “I watched her from a distance. She lay down here, and remained lying down for a long time. Then she went back to the village, sent for the pope, gave him some money and drove off, after giving me a five-copeck piece.... such an excellent lady!”

> Russian: «Приходила», отвечал Ванька; «я смотрел на нее издали. Она легла здесь и лежала долго. А там барыня пошла в село и призвала попа, дала ему денег и поехала, а мне дала пятак серебром — славная барыня!»

[¶31] And I, too, gave the lad a five-copeck piece, and I no longer regretted the journey nor the seven roubles that I had spent on it.

> Russian: И я дал мальчишке пятачок, и не жалел уже ни о поездке, ни о семи рублях, мною истраченных.

## 6. An Amateur Peasant Girl · Барышня-крестьянка

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/6/#p-N

[¶0] In one of our most distant governments was situated the domain of Ivan Petrovitch Berestoff. In his youth he had served in the Guards, but having quitted the service at the beginning of the year 1797, he repaired to his estate, and since that time he had not stirred away from it. He had married a poor but noble lady, who died in child-bed at a time when he was absent from home on a visit to one of the outlying fields of his domain. He soon found consolation in domestic occupations. He built a house on a plan of his own, established a cloth manufactory, made good use of his revenues, and began to consider himself the most sensible man in the whole country roundabout, and in this he was not contradicted by those of his neighbours who came to visit him with their families and their dogs. On week-days he wore a plush jacket, but on Sundays and holidays he appeared in a surtout of cloth that had been manufactured on his own premises. He himself kept an account of all his expenses, and he never read anything except the “Senate Gazette.” In general he was liked, although he was considered proud. There was only one person who was not on good terms with him, and that was Gregory Ivanovitch Mouromsky, his nearest neighbour. This latter was a genuine Russian noble of the old stamp. After having squandered in Moscow the greater part of his fortune, and having become a widower about the same time, he retired to his last remaining estate, where he continued to indulge in habits of extravagance, but of a new kind. He laid out an English garden, on which he expended nearly the whole of his remaining revenue. His grooms were dressed like English jockeys, his daughter had an English governess, and his fields were cultivated after the English method.

> Russian: В одной из отдаленных наших губерний находилось имение Ивана Петровича Берестова. В молодости своей служил он в гвардии, вышел в отставку в начале 1797 года, уехал в свою деревню и с тех пор он оттуда не выезжал. Он был женат на бедной дворянке, которая умерла в родах, в то время, как он находился в отъезжем поле. Хозяйственные упражнения скоро его утешили. Он выстроил дом по собственному плану, завел у себя суконную фабрику, утроил доходы и стал почитать себя умнейшим человеком во всем околодке, в чем и не прекословили ему соседи, приезжавшие к нему гостить с своими семействами и собаками. В будни ходил он в плисовой куртке, по праздникам надевал сертук из сукна домашней работы; сам записывал расход, и ничего не читал, кроме Сенатских Ведомостей. Вообще его любили, хотя и почитали гордым. Не ладил с ним один Григорий Иванович Муромский, ближайший его сосед. Этот был настоящий русский барин. Промотав в Москве большую часть имения своего, и на ту пору овдовев, уехал он в последнюю свою деревню, где продолжал проказничать, но уже в новом роде. Развел он английский сад, на который тратил почти все остальные доходы. Конюхи его были одеты английскими жокеями. У дочери его была мадам англичанка. Поля свои обрабатывал он по английской методе:

[¶1] “But after the foreign manner Russian corn does not bear fruit,” and in spite of a considerable reduction in his expenses, the revenues of Gregory Ivanovitch did not increase. He found means, even in the country, of contracting new debts. Nevertheless he was not considered a fool, for he was the first landowner in his government who conceived the idea of placing his estate under the safeguard of a council of tutelage—a proceeding which at that time was considered exceedingly complicated and venturesome. Of all those who censured him, Berestoff showed himself the most severe. Hatred of all innovation was a distinguishing trait in his character. He could not bring himself to speak calmly of the Anglomania of his neighbour, and he constantly found occasion to criticise him. If he showed his possessions to a guest, in reply to the praises bestowed upon him for his economical arrangements, he would say with a sly smile:— “Ah yes, it is not the same with me as with my neighbour Gregory Ivanovitch. What need have we to ruin ourselves in the English style, when we have enough to do to keep the wolf from the door in the Russian style?” These, and similar sarcastic remarks, thanks to the zeal of obliging neighbours, did not fail to reach the ears of Gregory Ivanovitch greatly embellished. The Anglomaniac bore criticism as impatiently as our journalists. He became furious, and called his traducer a bear and a countryman.

> Russian: Но на чужой манер хлеб русский не родится,
и не смотря на значительное уменьшение расходов, доходы Григорья Ивановича не прибавлялись; он и в деревне находил способ входить в новые долги; со всем тем почитался человеком не глупым, ибо первый из помещиков своей губернии догадался заложить имение в Опекунский Совет: оборот, казавшийся в то время чрезвычайно сложным и смелым. Из людей, осуждавших его, Берестов отзывался строже всех. Ненависть к нововведениям была отличительная черта его характера. Он не мог равнодушно говорить об англомании своего соседа, и поминутно находил случай его критиковать. Показывал ли гостю свои владения, в ответ на похвалы его хозяйственным распоряжениям: «Да-с!» говорил он с лукавой усмешкою; «у меня не то, что у соседа Григорья Ивановича. Куда нам по-английски разоряться! Были бы мы по-русски хоть сыты». Сии и подобные шутки, по усердию соседей, доводимы были до сведения Григорья Ивановича с дополнением и объяснениями. Англоман выносил критику столь же нетерпеливо, как и наши журналисты. Он бесился и прозвал своего зоила медведем и провинциалом.

[¶2] Such were the relations between the two proprietors, when the son of Berestoff returned home to his father’s estate. He had been educated at the University of ——, and was anxious to enter the military service, but to this his father would not give his consent. For the civil service the young man had not the slightest inclination, and as neither felt inclined to yield to the other, the young Alexei lived in; the meantime like a nobleman, and allowed his moustache to grow at all events.

> Russian: Таковы были сношения между сими двумя владельцами, как сын Берестова приехал к нему в деревню. Он был воспитан в *** университете и намеревался вступить в военную службу, но отец на то не соглашался. К статской службе молодой человек чувствовал себя совершенно неспособным. Они друг другу не уступали, и молодой Алексей стал жить покамест барином, отпустив усы на всякий случай.

[¶3] Alexei was indeed a fine young fellow, and it would really have been a pity were his slender figure never to be set off to advantage by a military uniform, and were he to be compelled to spend his youth in bending over the papers of the chancery office, instead of bestriding a gallant steed. The neighbours, observing how he was always first in the chase, and always out of the beaten tracks, unanimously agreed that he would never make a useful official. The young ladies gazed after him, and sometimes cast stolen glances at him, but Alexei troubled himself very little about them, and they attributed this insensibility to some secret love affair. Indeed, there passed from hand to hand a copy of the address of one of his letters: “To Akoulina Petrovna Kourotchkin, in Moscow, opposite the Alexeivsky Monastery, in the house of the coppersmith Saveleff, with the request that she will forward this letter to A. N. R.”

> Russian: Алексей был, в самом деле, молодец. Право было бы жаль, если бы его стройного стана никогда не стягивал военный мундир, и если бы он, вместо того, чтобы рисоваться на коне, провел свою молодость согнувшись над канцелярскими бумагами. Смотря, как он на охоте скакал всегда первый, не разбирая дороги, соседи говорили согласно, что из него никогда не выйдет путного столоначальника. Барышни поглядывали на него, а иные и заглядывались; но Алексей мало ими занимался, а они причиной его нечувствительности полагали любовную связь. В самом деле, ходил по рукам список с адреса одного из его писем: Акулине Петровне Курочкиной, в Москве, напротив Алексеевского монастыря, в доме медника Савельева, а вас покорнейше прошу доставить письмо сие А. Н. Р.

[¶4] Those of my readers who have never lived in the country, cannot imagine how charming these provincial young ladies are! Brought up in the pure air, under the shadow of the apple trees of their gardens, they derive their knowledge of the world and of life chiefly from books. Solitude, freedom, and reading develop very early within them sentiments and passions unknown to our town-bred beauties. For the young ladies of the country the sound of the post-bell is an event; a journey to the nearest town marks an epoch in their lives, and the visit of a guest leaves behind a long, and sometimes an eternal recollection. Of course everybody is at liberty to laugh at some of their peculiarities, but the jokes of a superficial observer cannot nullify their essential merits, the chief of which is that personality of character, that _individualité_ without which, in Jean Paul’s opinion, there can be no human greatness. In the capitals, women receive perhaps a better instruction, but intercourse with the world soon levels the character and makes their souls as uniform as their head-dresses. This is said neither by way of praise nor yet by way of censure, but “_nota nostra manet_,” as one of the old commentators writes.

> Russian: Те из моих читателей, которые не живали в деревнях, не могут себе вообразить, что за прелесть эти уездные барышни! Воспитанные на чистом воздухе, в тени своих садовых яблонь, они знание света и жизни почерпают из книжек. Уединение, свобода и чтение рано в них развивают чувства и страсти, неизвестные рассеянным нашим красавицам. Для барышни звон колокольчика есть уже приключение, поездка в ближний город полагается эпохою в жизни, и посещение гостя оставляет долгое, иногда и вечное воспоминание. Конечно всякому вольно смеяться над некоторыми их странностями; но шутки поверхностного наблюдателя не могут уничтожить их существенных достоинств, из коих главное, особенность характера, самобытность (individualité), без чего, по мнению Жан-Поля, не существует и человеческого величия. В столицах женщины получают может быть, лучшее образование; но навык света скоро сглаживает характер и делает души столь же однообразными, как и головные уборы. Сие да будет сказано не в суд, и не во осуждение, однако ж Nota nostra manet, как пишет один старинный комментатор.

[¶5] It can easily be imagined what impression Alexei would produce among the circle of our young ladies. He was the first who appeared before them gloomy and disenchanted, the first who spoke to them of lost happiness and of his blighted youth; in addition to which he wore a mourning ring engraved with a death’s head. All this was something quite new in that distant government. The young ladies simply went, out of their minds about him.

> Russian: Легко вообразить, какое впечатление Алексей должен был произвести в кругу наших барышен. Он первый перед ними явился мрачным и разочарованным, первый говорил им об утраченных радостях и об увядшей своей юности; сверх того носил он черное кольцо с изображением мертвой головы. Всё это было чрезвычайно ново в той губернии. Барышни сходили по нем с ума.

[¶6] But not one of them felt so much interest in him as the daughter of our Anglomaniac Liza, or Betsy, as Gregory Ivanovitch usually called her. As their parents did not visit each other, she had not yet seen Alexei, even when he had become the sole topic of conversation among all the young ladies of the neighbourhood. She was seventeen years of age. Dark eyes illuminated her swarthy and exceedingly pleasant countenance. She was an only child, and consequently she was perfectly spoiled. Her wantonness and continual pranks delighted her father and filled with despair the heart of Miss Jackson, her governess, an affected old maid of forty, who powdered her face and darkened her eyebrows, read through “Pamela” twice a year, for which she received two thousand roubles, and felt almost bored to death in this barbarous Russia of ours.

> Russian: Но всех более занята была им дочь англомана моего, Лиза (или Бетси, как звал ее обыкновенно Григорий Иванович). Отцы друг ко другу не ездили, она Алексея еще не видала, между тем, как все молодые соседки только об нем и говорили. Ей было семнадцать лет. Черные глаза оживляли ее смуглое и очень приятное лицо. Она была единственное и, следственно, балованное дитя. Ее резвость и поминутные проказы восхищали отца и приводили в отчаянье ее мадам мисс Жаксон, сорокалетнюю чопорную девицу, которая белилась и сурмила себе брови, два раза в год перечитывала Памелу, получала за то две тысячи рублей, и умирала со скуки в этой варварской России.

[¶7] Liza was waited upon by Nastia, who, although somewhat older, was quite as giddy as her mistress. Liza was very fond of her, revealed to her all her secrets, and planned pranks together with her; in a word, Nastia was a far more important person in the village of Priloutchina, than the trusted confidante in a French tragedy.

> Russian: За Лизою ходила Настя; она была постарше, но столь же ветрена, как и ее барышня. Лиза очень любила ее, открывала ей все свои тайны, вместе с нею обдумывала свои затеи; словом, Настя была в селе Прилучине лицом гораздо более значительным, нежели любая наперсница во французской трагедии.

[¶8] “Will you allow me to go out to-day on a visit?” said Nastia one morning, as she was dressing her mistress.

> Russian: — Позвольте мне сегодня пойти в гости, — сказала однажды Настя, одевая барышню.

[¶9] “Very well; but where are you going to?”

> Russian: — Изволь; а куда?

[¶10] “To Tougilovo, to the Berestoffs. The wife of their cook is going to celebrate her name-day to-day, and she came over yesterday to invite us to dinner.”

> Russian: — В Тугилово, к Берестовым. Поварова жена у них именинница и вчера приходила звать нас отобедать.

[¶11] “That’s curious,” said Liza: “the masters are at daggers drawn, but the servants fête each other.”

> Russian: — Вот! — сказала Лиза, — господа в ссоре, а слуги друг друга угощают.

[¶12] “What have the masters to do with us?” replied Nastia. “Besides, I belong to you, and not to your papa. You have not had any quarrel with young Berestoff; let the old ones quarrel and fight, if it gives them any pleasure.”

> Russian: — А нам какое дело до господ! — возразила Настя; — к тому же я ваша, а не папенькина. Вы ведь не бранились еще с молодым Берестовым; а старики пускай себе дерутся, коли им это весело.

[¶13] “Try and see Alexei Berestoff, Nastia, and then tell me what he looks like and what sort of a person he is.”

> Russian: — Постарайся, Настя, увидеть Алексея Берестова, да расскажи мне хорошенько, каков он собою и что он за человек.

[¶14] Nastia promised to do so, and all day long Liza waited with impatience for her return. In the evening Nastia made her appearance.

> Russian: Настя обещалась, а Лиза с нетерпением ожидала целый день ее возвращения. Вечером Настя явилась.

[¶15] “Well, Lizaveta Gregorievna,” said she, on entering the room, “I have seen young Berestoff, and I had ample opportunity for taking a good look at him, for we have been together all day.”

> Russian: — Ну, Лизавета Григорьевна, — сказала она, входя в комнату, — видела молодого Берестова; нагляделась довольно; целый день были вместе.

[¶16] “How did that happen? Tell me about it, tell me everything about it.” “Very well. We set out, I, Anissia Egorovna, Nenila, Dounka....”

> Russian: — Как это? Расскажи, расскажи по порядку. — Извольте-с: пошли мы, я, Анисья Егоровна, Ненила, Дунька…

[¶17] “Yes, yes, I know. And then?”

> Russian: — Хорошо, знаю. Ну потом?

[¶18] “With your leave, I will tell you everything in detail. We arrived just in time for dinner. The room was full of people. The Kolbinskys were there, as well as the Zakharevskys, the Khloupinskys, the bailiff’s wife and her daughters....”

> Russian: — Позвольте-с, расскажу всё по порядку. Вот пришли мы к самому обеду. Комната полна была народу. Были колбинские, захарьевские, приказчица с дочерьми, хлупинские…

[¶19] “Well, and Berestoff?”

> Russian: — Ну! а Берестов?

[¶20] “Wait a moment. We sat down to table; the bailiff’s wife had the place of honour. I sat next to her ... the daughters pouted and didn’t like it, but I didn’t care about them....”

> Russian: — Погодите-с. Вот мы сели за стол, приказчица на первом месте, я подле нее… а дочери и надулись, да мне наплевать на них…

[¶21] “Good heavens, Nastia, how tiresome you are with your never-ending details!”

> Russian: — Ах, Настя, как ты скучна с вечными своими подробностями!

[¶22] “How impatient you are! Well, we rose from the table we had been sitting down for three hours, and the dinner was excellent: pastry, blanc-manges, blue, red and striped.... Well, we left the table and went into the garden to have a game at catching one another, and it was then that the young lord made his appearance.” “Well, and is it true that he is so very handsome?”

> Russian: — Да как же вы нетерпеливы! Ну вот вышли мы из-за стола… а сидели мы часа три, и обед был славный; пирожное блан-манже синее, красное и полосатое… Вот вышли мы из-за стола и пошли в сад играть в горелки, а молодой барин тут и явился. — Ну что ж? Правда ли, что он так хорош собой?

[¶23] “Exceedingly handsome: tall, well-built, and with red cheeks....”

> Russian: — Удивительно хорош, красавец, можно сказать. Стройный, высокий, румянец во всю щеку…

[¶24] “Really? And I was under the impression that he was fair. Well, and how did he seem to you? Sad, thoughtful?”

> Russian: — Право? А я так думала, что у него лицо бледное. Что же? Каков он тебе показался? Печален, задумчив?

[¶25] “Nothing of the kind! I have never in my life seen such a frolicsome person. He wanted to join in the game with us.”

> Russian: — Что вы? Да этакого бешеного я и сроду не видывала. Вздумал он с нами в горелки бегать.

[¶26] “Join in the game with you? Impossible!”

> Russian: — С вами в горелки бегать! Невозможно!

[¶27] “Not all impossible. And what else do you think he wanted to do? To kiss us all round!”

> Russian: — Очень возможно! Да что еще выдумал! Поймает, и ну целовать!

[¶28] “With your permission, Nastia, you are talking nonsense.”

> Russian: — Воля твоя, Настя, ты врешь.

[¶29] “With your permission, I am not talking nonsense. I had the greatest trouble in the world to get away from him, He spent the whole day along with us.”

> Russian: — Воля ваша, не вру. Я насилу от него отделалась. Целый день с нами так и провозился.

[¶30] “But they say that he is in love, and hasn’t eyes for anybody.”

> Russian: — Да как же говорят, он влюблен и ни на кого не смотрит?

[¶31] “I don’t know anything about that, but I know that he looked at me a good deal, and so he did at Tania, the bailiff’s daughter, and at Pasha Kolbinsky also. But it cannot be said that he offended anybody—he is so very agreeable.”

> Russian: — Не знаю-с, а на меня так уж слишком смотрел, да и на Таню, приказчикову дочь, тоже; да и на Пашу колбинскую, да грех сказать, никого не обидел, такой баловник!

[¶32] “That is extraordinary! And what do they say about him in the house?”

> Russian: — Это удивительно! А что в доме про него слышно?

[¶33] “They say that he is an excellent master—so kind, so cheerful. They have only one fault to find with him: he is too fond of running after the young girls. But for my part, I don’t think that is a very great fault: he will grow steady with age.”

> Russian: — Барин, сказывают, прекрасный: такой добрый, такой веселый. Одно не хорошо: за девушками слишком любит гоняться. Да, по мне, это еще не беда: со временем остепенится.

[¶34] “How I should like to see him!” said Liza, with a sigh. “What is there to hinder you from doing so? Tougilovo is not far from us—only about three versts. Go and take a walk in that direction, or a ride on horseback, and you will assuredly meet him. He goes out early every morning with his gun.” “No, no, that would not do. He might think that I was running after him. Besides, our fathers are not on good terms, so that I cannot make his acquaintance.... Ah! Nastia, do you know what I’ll do? I will dress myself up as a peasant girl!” “Exactly! Put on a coarse chemise and a _sarafan,_ and then go boldly to Tougilovo; I will answer for it that Berestoff will not pass by without taking notice of you.” “And I know how to imitate the style of speech of the peasants about here. Ah, Nastia! my dear Nastia! what an excellent idea!” And Liza went to bed, firmly resolved on putting her plan into execution. The next morning she began to prepare for the accomplishment of her scheme. She sent to the bazaar and bought some coarse linen, some blue nankeen and some copper buttons, and with the help of Nastia she cut out for herself a chemise and _sarafan._ She then set all the female servants to work to do the necessary sewing, so that by the evening everything was ready. Liza tried on the new costume, and as she stood before the mirror, she confessed to herself that she had never looked so charming. Then she practised her part. As she walked she made a low bow, and then tossed her head several times, after the manner of a china cat, spoke in the peasants’ dialect, smiled behind her sleeve, and did everything to Nastia’s complete satisfaction. One thing only proved irksome to her: she tried to walk barefooted across the courtyard, but the turf pricked her tender feet, and she found the stones and gravel unbearable. Nastia immediately came to her assistance. She took the measurement of Liza’s foot, ran to the fields to find Trophim the shepherd, and ordered him to make a pair of bast shoes of the same measurement. The next morning, almost before it was dawn, Liza was already awake. Everybody in the house was still asleep. Nastia went to the gate to wait for the shepherd. The sound of a horn was heard, and the village flock defiled past the manor-house. Trophim, on passing by Nastia, gave her a small pair of coloured bast shoes, and received from her a half-rouble in exchange. Liza quietly dressed herself in the peasant’s costume, whispered her instructions to Nastia with reference to Miss Jackson, descended the back staircase and made her way through the garden into the field beyond.

> Russian: — Как бы мне хотелось его видеть! — сказала Лиза со вздохом. — Да что же тут мудреного? Тугилово от нас недалеко, всего три версты: подите гулять в ту сторону или поезжайте верхом; вы верно встретите его. Он же всякий день, рано поутру, ходит с ружьем на охоту. — Да нет, нехорошо. Он может подумать, что я за ним гоняюсь. К тому же отцы наши в ссоре, так и мне все же нельзя будет с ним познакомиться… Ах, Настя! Знаешь ли что? Наряжусь я крестьянкою!

[¶35] The eastern sky was all aglow, and the golden lines of clouds seemed to be awaiting the sun, like courtiers await their monarch. The bright sky, the freshness of the morning, the dew, the light breeze, and the singing of the birds filled the heart of Liza with childish joy. The fear of meeting some acquaintance seemed to give her wings, for she flew rather than walked. But as she approached the wood which formed the boundary of her father’s estate, she slackened her pace. Here she resolved to wait for Alexei. Her heart beat violently, she knew not why; but is not the fear which accompanies our youthful escapades that which constitutes their greatest charm? Liza advanced into the depth of the wood. The deep murmur of the waving branches seemed to welcome the young girl. Her gaiety vanished. Little by little she abandoned herself to sweet reveries. She thought—but who cap say exactly what a young lady of seventeen thinks of, alone in a wood, at six o’clock of a spring morning? And so she walked musingly along the pathway, which was shaded on both sides by tall trees, when suddenly a magnificent hunting dog came barking and bounding towards her. Liza became alarmed and cried out. But at the same moment a voice called out: “_Tout beau, Sbogar, ici!_”... and a young hunter emerged from behind a clump of bushes. “Don’t be afraid, my dear,” said he to Liza: “my dog does not bite.”

> Russian: — И в самом деле; наденьте толстую рубашку, сарафан, да и ступайте смело в Тугилово; ручаюсь вам, что Берестов уж вас не прозевает. — А по-здешнему я говорить умею прекрасно. Ах, Настя, милая Настя! Какая славная выдумка! — И Лиза легла спать с намерением непременно исполнить веселое свое предположение.

[¶36] Liza had already recovered from her alarm, and she immediately took advantage of her opportunity. “But, sir,” said she, assuming a half-frightened, half-bashful expression, “I am so afraid; he looks so fierce—he might fly at me again.” Alexei—for the reader has already recognized him—gazed fixedly at the young peasant-girl. “I will accompany you if you are afraid,” said he to her: “will you allow me to walk along with you?” “Who is to hinder you?” replied Liza. “Wills are free, and the road is open to everybody.” “Where do you come from?” “From Priloutchina; I am the daughter of Vassili the blacksmith, and I am going to gather mushrooms.” (Liza carried a basket on her arm.) “And you, sir? From Tougilovo, I have no doubt.” “Exactly so,” replied Alexei: “I am the young master’s valet-de-chambre.” Alexei wanted to put himself on an equality with her, but Liza looked at him and began to smile. “That is a fib,” said she: “I am not such a fool as you may think. I see very well that you are the young master himself.” “Why do you think so?” “I think so for a great many reasons.” “But——” “As if it were not possible to distinguish the master from the servant! You are not dressed like a servant, you do not speak like one, and you address your dog in a different way to us.” Liza began to please Alexei more and more. As he was not accustomed to standing upon ceremony with peasant girls, he wanted to embrace her; but Liza drew back from him, and suddenly assumed such a cold and severe look, that Alexei, although much amused, did not venture to renew the attempt. “If you wish that we should remain good friends,” said she with dignity, “be good enough not to forget yourself.” “Who taught you such wisdom?” asked Alexei, bursting into a laugh. “Can it be my friend Nastenka, the chambermaid to your young mistress? See by what paths enlightenment becomes diffused!” Liza felt that she had stepped out of her rôle, and she immediately recovered herself. “Do you think,” said she, “that I have never been to the manor-house? Don’t alarm yourself; I have seen and heard a great many things.... But,” continued she, “if I talk to you, I shall not gather my mushrooms. Go your way, sir, and I will go mine. Pray excuse me.” And she was about to move off, but Alexei seized hold of her hand. “What is your name, my dear?” “Akoulina,” replied Liza, endeavouring to disengage her fingers from his grasp: “but let me go, sir; it is time for me to return home.” “Well, my friend Akoulina, I will certainly pay a visit to your father, Vassili the blacksmith.” “What do you say?” replied Liza quickly: “for Heaven’s sake, don’t think of doing such a thing! If it were known at home that I had been talking to a gentleman alone in the wood, I should fare very badly,—my father, Vassili the blacksmith, would beat me to death.” “But I really must see you again.” “Well, then, I will come here again some time to gather mushrooms.” “When?” “Well, to-morrow, if you wish it.” “My dear Akoulina, I would kiss you, but I dare not.... To-morrow, then, at the same time, isn’t that so?” “Yes, yes!” “And you will not deceive me?” “I will not deceive you.” “Swear it.” “Well, then, I swear by Holy Friday that I will come.”

> Russian: На другой же день приступила она к исполнению своего плана, послала купить на базаре толстого полотна, синей китайки и медных пуговок, с помощью Насти скроила себе рубашку и сарафан, засадила за шитье всю девичью, и к вечеру всё было готово. Лиза примерила обнову, и призналась пред зеркалом, что никогда еще так мила самой себе не казалась. Она повторила свою роль, на ходу низко кланялась и несколько раз потом качала головою, на подобие глиняных котов, говорила на крестьянском наречии, смеялась, закрываясь рукавом, и заслужила полное одобрение Насти. Одно затрудняло ее: она попробовала было пройти по двору босая, но дерн колол ее нежные ноги, а песок и камушки показались ей нестерпимы. Настя и тут ей помогла: она сняла мерку с Лизиной ноги, сбегала в поле к Трофиму пастуху и заказала ему пару лаптей по той мерке. На другой день, ни свет ни заря, Лиза уже проснулась. Весь дом еще спал. Настя за воротами ожидала пастуха. Заиграл рожок и деревенское стадо потянулось мимо барского двора. Трофим, проходя перед Настей, отдал ей маленькие пестрые лапти и получил от нее полтину в награждение. Лиза тихонько нарядилась крестьянкою, шопотом дала Насте свои наставления касательно мисс Жаксон, вышла на заднее крыльцо и через огород побежала в поле. Заря сияла на востоке, и золотые ряды облаков, казалось, ожидали солнца, как царедворцы ожидают государя; ясное небо, утренняя свежесть, роса, ветерок и пение птичек наполняли сердце Лизы младенческой веселостию; боясь какой-нибудь знакомой встречи, она, казалось, не шла, а летела. Приближаясь к роще, стоящей на рубеже отцовского владения, Лиза пошла тише. Здесь она должна была ожидать Алексея. Сердце ее сильно билось, само не зная, почему; но боязнь, сопровождающая молодые наши проказы, составляет и главную их прелесть. Лиза вошла в сумрак рощи. Глухой, перекатный шум ее приветствовал девушку. Веселость ее притихла. Мало-по-малу предалась она сладкой мечтательности. Она думала… но можно ли с точностию определить, о чем думает семнадцатилетняя барышня, одна, в роще, в шестом часу весеннего утра? И так она шла, задумавшись, по дороге, осененной с обеих сторон высокими деревьями, как вдруг прекрасная лягавая собака залаяла на нее. Лиза испугалась и закричала. В то же время раздался голос: tout beau, Sbogar, ici… и молодой охотник показался из-за кустарника. «Небось, милая», сказал он Лизе, «собака моя не кусается». Лиза успела уже оправиться от испугу, и умела тотчас воспользоваться обстоятельствами. «Да нет, барин», сказала она, притворяясь полуиспуганной, полузастенчивой, «боюсь: она, вишь, такая злая; опять кинется». Алексей (читатель уже узнал его) между тем пристально глядел на молодую крестьянку. «Я провожу тебя, если ты боишься», сказал он ей; «ты мне позволишь идти подле себя?» — «А кто те мешает?» отвечала Лиза; «вольному воля, а дорога мирская». — «Откуда ты?» — «Из Прилучина; я дочь Василья кузнеца, иду по грибы» (Лиза несла кузовок на веревочке). «А ты, барин? Тугиловский, что ли?» — «Так точно», отвечал Алексей, «я камердинер молодого барина». Алексею хотелось уровнять их отношения. Но Лиза поглядела на него и засмеялась. «А лжешь», сказала она, «не на дуру напал. Вижу, что ты сам барин». — «Почему же ты так думаешь?» — «Да по всему». — «Однако ж?» — «Да как же барина с слугой не распознать? И одет-то не так, и баишь иначе, и собаку-то кличешь не по нашему». Лиза час от часу более нравилась Алексею. Привыкнув не церемониться с хорошенькими поселянками, он было хотел обнять ее; но Лиза отпрыгнула от него и приняла вдруг на себя такой строгой и холодный вид, что хотя это и рассмешило Алексея, но удержало его от дальнейших покушений. «Если вы хотите, чтобы мы были вперед приятелями», сказала она с важностию, «то не извольте забываться». — «Кто тебя научил этой премудрости?» спросил Алексей, расхохотавшись: «Уж не Настинька ли, моя знакомая, не девушка ли барышни вашей? Вот какими путями распространяется просвещение!» Лиза почувствовала, что вышла было из своей роли, и тотчас поправилась. «А что думаешь?» сказала она; «разве я и на барском дворе никогда не бываю? небось: всего наслышалась и нагляделась. Однако», продолжала она, «болтая с тобою, грибов не наберешь. Иди-ка ты, барин, в сторону, а я в другую. Прощения просим…» Лиза хотела удалиться, Алексей удержал ее за руку. «Как тебя зовут, душа моя». — «Акулиной», отвечала Лиза, стараясь освободить свои пальцы от руки Алексеевой; «да пусти ж, барин; мне и домой пора». — «Ну, мой друг Акулина, непременно буду в гости к твоему батюшке, к Василью кузнецу». — «Что ты?» возразила с живостию Лиза, «Ради Христа, не приходи. Коли дома узнают, что я с барином в роще болтала наедине, то мне беда будет; отец мой, Василий кузнец, прибьет меня до смерти». — «Да я непременно хочу с тобою опять видеться». — «Ну я когда-нибудь опять сюда приду за грибами». — «Когда же?» — «Да хоть завтра». — «Милая Акулина, расцеловал бы тебя, да не смею. Так завтра, в это время, не правда ли?» — «Да, да». — «И ты не обманешь меня?» — «Не обману». — «Побожись». — «Ну вот те святая пятница, приду».

[¶37] The young people separated. Liza emerged from the wood, crossed the field, stole into the garden and hastened to the place where Nastia awaited her. There she changed her costume, replying absently to the questions of her impatient confidante, and then she repaired to the parlour. The cloth was laid, the breakfast was ready, and Miss Jackson, already powdered and laced up, so that she looked like a wine-glass, was cutting thin slices of bread and butter. Her father praised her for her early walk. “There is nothing so healthy,” said he, “as getting up at daybreak.” Then he cited several instances of human longevity, which he had derived from the English journals, and observed that all persons who had lived to be upwards of a hundred, abstained from brandy and rose at daybreak, winter and summer. Liza did not listen to him. In her thoughts she was going over all the circumstances of the meeting of that morning, all the conversation of Akoulina with the young hunter, and her conscience began to torment her. In vain did she try to persuade herself that their conversation had not gone beyond the bounds of propriety, and that the frolic would be followed by no serious consequences—her conscience spoke louder than her reason. The promise given for the following day troubled her more than anything else, and she almost felt resolved not to keep her solemn oath. But then, might not Alexei, after waiting for her in vain, make his way to the village and search out the daughter of Vassili the blacksmith, the veritable Akoulina—a fat, pockmarked peasant girl—and so discover the prank she had played upon him? This thought frightened Liza, and she resolved to repair again to the little wood the next morning in the same disguise as at first.

> Russian: Молодые люди расстались. Лиза вышла из лесу, перебралась через поле, прокралась в сад и опрометью побежала в ферму, где Настя ожидала ее. Там она переоделась, рассеянно отвечая на вопросы нетерпеливой наперсницы, и явилась в гостиную. Стол был накрыт, завтрак готов, и мисс Жаксон, уже набеленная и затянутая в рюмочку, нарезывала тоненькие тартинки. Отец похвалил ее за раннюю прогулку. «Нет ничего здоровее, сказал он, как просыпаться на заре». Тут он привел несколько примеров человеческого долголетия, почерпнутых из английских журналов, замечая, что все люди, жившие более ста лет, не употребляли водки и вставали на заре зимой и летом. Лиза его не слушала. Она в мыслях повторяла все обстоятельства утреннего свидания, весь разговор Акулины с молодым охотником, и совесть начинала ее мучить. Напрасно возражала она самой себе, что беседа их не выходила из границ благопристойности, что эта шалость не могла иметь никакого последствия, совесть ее роптала громче ее разума. Обещание, данное ею на завтрашний день, всего более беспокоило ее: она совсем было решилась не сдержать своей торжественной клятвы. Но Алексей, прождав ее напрасно, мог идти отыскивать в селе дочь Василья кузнеца, настоящую Акулину, толстую, рябую девку, и таким образом догадаться об ее легкомысленной проказе. Мысль эта ужаснула Лизу, и она решилась на другое утро опять явиться в рощу Акулиной.

[¶38] On his side, Alexei was in an ecstasy of delight. All day long he thought of his new acquaintance; and in his dreams at night the form of the dark-skinned beauty appeared before him. The morning had scarcely begun to dawn, when he was already dressed. Without giving himself time to load his gun, he set out for the fields with his faithful Sbogar, and hastened to the place of the promised rendezvous. A half hour of intolerable waiting passed by; at last he caught a glimpse of a blue _sarafan_ between the bushes, and he rushed forward to meet his charming Akoulina. She smiled at the ecstatic nature of his thanks, but Alexei immediately observed upon her face traces of sadness and uneasiness. He wished to know the cause. Liza confessed to him that her act seemed to her very frivolous, that she repented of it, that this time she did not wish to break her promised word, but that this meeting would be the last, and she therefore entreated him to break off an acquaintanceship which could not lead to any good. All this, of course, was expressed in the language of a peasant; but such thoughts and sentiments, so unusual in a simple girl of the lower class, struck Alexei with astonishment. He employed all his eloquence to divert Akoulina from her purpose; he assured her that his intentions were honourable, promised her that he would never give her cause to repent, that he would obey her in everything, and earnestly entreated her not to deprive him of the joy of seeing her alone, if only once a day, or even only twice a week. He spoke the language of true passion, and at that moment he was really in love. Liza listened to him in silence. “Give me your word,” said she at last, “that you will never come to the village in search of me, and that you will never seek a meeting with me except those that I shall appoint myself.” Alexei swore by Holy Friday, but she stopped him with a smile. “I do not want you to swear,” said she; “your mere word is sufficient.” After that they began to converse together in a friendly manner, strolling about the wood, until Liza said to him: “It is time for me to return home.” They separated, and when Alexei was left alone, he could not understand how, in two interviews, a simple peasant girl had succeeded in acquiring such influence over him. His relations with Akoulina had for him all the charm of novelty, and although the injunctions of the strange young girl appeared to him to be very severe, the thought of breaking his word never once entered his mind. The fact was that Alexei, in spite of his fatal ring, his mysterious correspondence and his gloomy disenchantment, was a good and impulsive young fellow, with a pure heart capable of enjoying the pleasures of innocence.

> Russian: С своей стороны Алексей был в восхищении, целый день думал он о новой своей знакомке; ночью образ смуглой красавицы и во сне преследовал его воображение. Заря едва занималась, как он уже был одет. Не дав себе времени зарядить ружье, вышел он в поле с верным своим Сбогаром и побежал к месту обещанного свидания. Около получаса прошло в несносном для него ожидании; наконец он увидел меж кустарника мелькнувший синий сарафан, и бросился на встречу милой Акулины. Она улыбнулась восторгу его благодарности; но Алексей тотчас же заметил на ее лице следы уныния и беспокойства. Он хотел узнать тому причину. Лиза призналась, что поступок ее казался ей легкомысленным, что она в нем раскаивалась, что на сей раз не хотела она не сдержать данного слова, но что это свидание будет уже последним, и что она просит его прекратить знакомство, которое ни к чему доброму не может их довести. Всё это, разумеется, было сказано на крестьянском наречии; но мысли и чувства, необыкновенные в простой девушке, поразили Алексея. Он употребил всё свое красноречие, дабы отвратить Акулину от ее намерения; уверял ее в невинности своих желаний, обещал никогда не подать ей повода к раскаянию, повиноваться ей во всем, заклинал ее не лишать его одной отрады: видаться с нею наедине, хотя бы через день, хотя бы дважды в неделю. Он говорил языком истинной страсти, и в эту минуту был точно влюблен. Лиза слушала его молча. «Дай мне слово, сказала она наконец, что ты никогда не будешь искать меня в деревне или расспрашивать обо мне. Дай мне слово не искать других со мной свиданий, кроме тех, которые я сама назначу». Алексей поклялся было ей святою пятницею, но она с улыбкой остановила его. «Мне не нужно клятвы, сказала Лиза, довольно одного твоего обещания». После того они дружески разговаривали, гуляя вместе по лесу, до тех пор пока Лиза сказала ему: пора. Они расстались, и Алексей, оставшись наедине, не мог понять, каким образом простая деревенская девочка в два свидания успела взять над ним истинную власть. Его сношения с Акулиной имели для него прелесть новизны, и хотя предписания странной крестьянки казались ему тягостными, но мысль не сдержать своего слова не пришла даже ему в голову. Дело в том, что Алексей, не смотря на роковое кольцо, на таинственную переписку и на мрачную разочарованность, был добрый и пылкой малый и имел сердце чистое, способное чувствовать наслаждения невинности.

[¶39] Were I to listen to my own wishes only, I would here enter into a minute description of the interviews of the young people, of their growing passion for each other, their confidences, occupations and conversations; but I know that the greater part of my readers would not share my satisfaction. Such details are usually considered tedious and uninteresting, and therefore I will omit them, merely observing, that before two months had elapsed, Alexei was already hopelessly in love, and Liza equally so, though less demonstrative in revealing the fact. Both were happy in the present and troubled themselves little about the future. The thought of indissoluble ties frequently passed through their minds, but never had they spoken to each other about the matter. The reason was plain: Alexei, however much attached he might be to his lovely Akoulina, could not forget the distance that separated him from the poor peasant girl; while Liza, knowing the hatred that existed between their parents, did not dare to hope for a mutual reconciliation. Moreover, her self-love was stimulated in secret by the obscure and romantic hope of seeing at last the proprietor of Tougilovo at the feet of the blacksmith’s daughter of Priloutchina. All at once an important event occurred which threatened to interrupt their mutual relations.

> Russian: Если бы слушался я одной своей охоты, то непременно и во всей подробности стал бы описывать свидания молодых людей, возрастающую взаимную склонность и доверчивость, занятия, разговоры; но знаю, что большая часть моих читателей не разделила бы со мною моего удовольствия. Эти подробности вообще должны казаться приторными, итак я пропущу их, сказав вкратце, что не прошло еще и двух месяцев, а мой Алексей был уже влюблен без памяти, и Лиза была не равнодушнее, хотя и молчаливее его. Оба они были счастливы настоящим и мало думали о будущем. Мысль о неразрывных узах довольно часто мелькала в их уме, но никогда они о том друг с другом не говорили. Причина ясная; Алексей, как ни привязан был к милой своей Акулине, всё помнил расстояние, существующее между им и бедной крестьянкою; а Лиза ведала, какая ненависть существовала между их отцами, и не смел надеяться на взаимное примирение. К тому же самолюбие ее было втайне подстрекаемо темной, романическою надеждою увидеть наконец тугиловского помещика у ног дочери прилучинского кузнеца. Вдруг важное происшествие чуть было не переменило их взаимных отношений.

[¶40] One bright cold morning—such a morning as is very common during our Russian autumn—Ivan Petrovitch Berestoff went out for a ride on horseback, taking with him three pairs of hunting dogs, a gamekeeper and several stable-boys with clappers. At the same time, Gregory Ivanovitch Mouromsky, seduced by the beautiful weather, ordered his bob-tailed mare to be saddled, and started out to visit his domains cultivated in the English style. On approaching the wood, he perceived his neighbour, sitting proudly on his horse, in his cloak lined with fox-skin, waiting for a hare which his followers, with loud cries and the rattling of their clappers, had started out of a thicket. If Gregory Ivanovitch had foreseen this meeting, he would certainly have proceeded in another direction, but he came upon Berestoff so unexpectedly, that he suddenly found himself no farther than the distance of a pistol-shot away from him. There was no help for it: Mouromsky, like a civilized European, rode forward towards his adversary and politely saluted him. Berestoff returned the salute with the characteristic grace of a chained bear, who salutes the public in obedience to the order of his master. At that moment the hare darted out of the wood and started off across the field. Berestoff and the gamekeeper raised a loud shout, let the dogs loose, and then galloped off in pursuit. Mouromsky’s horse, not being accustomed to hunting, took fright and bolted. Mouromsky, who prided himself on being a good horseman, gave it full rein, and inwardly rejoiced at the incident which delivered him from a disagreeable companion. But the horse, reaching a ravine which it had not previously noticed, suddenly sprang to one side, and Mouromsky was thrown from the saddle. Striking the frozen ground with considerable force, he lay there cursing his bob-tailed mare, which, as if recovering from its fright, had suddenly come to a standstill as soon as it felt that it was without a rider. Ivan Petrovitch hastened towards him and inquired if he had injured himself. In the meantime the gamekeeper had secured the guilty horse, which he now led forward by the bridle. He helped Mouromsky into the saddle, and Berestoff invited him to his house. Mouromsky could not refuse the invitation, for he felt indebted to him; and so Berestoff returned home, covered with glory for having hunted down a hare and for bringing with him his adversary wounded and almost a prisoner of war.

> Russian: В одно ясное, холодное утро (из тех, какими богата наша русская осень) Иван Петрович Берестов выехал прогуляться верхом, на всякой случай взяв с собою пары три борзых, стремянного и несколько дворовых мальчишек с трещотками. В то же самое время Григорий Иванович Муромский, соблазнясь хорошею погодою, велел оседлать куцую свою кобылку и рысью поехал около своих англизированных владений. Подъезжая к лесу, увидел он соседа своего, гордо сидящего верхом, в чекмене, подбитом лисьим мехом, и поджидающего зайца, которого мальчишки криком и трещотками выгоняли из кустарника. Если б Григорий Иванович мог предвидеть эту встречу, то конечно б он поворотил в сторону; но он наехал на Берестова вовсе неожиданно, и вдруг очутился от него в расстоянии пистолетного выстрела. Делать было нечего: Муромский, как образованный европеец, подъехал к своему противнику и учтиво его приветствовал. Берестов отвечал с таким же усердием, с каковым цепной медведь кланяется господам по приказанию своего вожатого. В сие время заяц выскочил из лесу и побежал полем. Берестов и стремянный закричали во всё горло, пустили собак и следом поскакали во весь опор. Лошадь Муромского, не бывавшая никогда на охоте, испугалась и понесла. Муромский, провозгласивший себя отличным наездником, дал ей волю и внутренне доволен был случаем, избавляющим его от неприятного собеседника. Но лошадь, доскакав до оврага, прежде ею не замеченного, вдруг кинулась в сторону, и Муромский не усидел. Упав довольно тяжело на мерзлую землю, лежал он, проклиная свою куцую кобылу, которая, как будто опомнясь, тотчас остановилась, как только почувствовала себя без седока. Иван Петрович подскакал к нему, осведомляясь, не ушибся ли он. Между тем стремянный привел виновную лошадь, держа ее под уздцы. Он помог Муромскому взобраться на седло, а Берестов пригласил его к себе. Муромский не мог отказаться, ибо чувствовал себя обязанным, и таким образом Берестов возвратился домой со славою, затравив зайца и ведя своего противника раненым и почти военнопленным.

[¶41] The two neighbours took breakfast together and conversed with each other in a very friendly manner. Mouromsky requested Berestoff to lend him a _droshky_, for he was obliged to confess that, owing to his bruises, he was not in a condition to return home on horseback. Berestoff conducted him to the steps, and Mouromsky did not take leave of him until he had obtained a promise from him that he would come the next day in company with Alexei Ivanovitch, and dine in a friendly way at Priloutchina. In this way was a deeply-rooted enmity of long standing apparently brought to an end by the skittishness of a bob-tailed mare.

> Russian: Соседи, завтракая, разговорились довольно дружелюбно. Муромский попросил у Берестова дрожек, ибо признался, что от ушибу не был он в состоянии доехать до дома верьхом. Берестов проводил его до самого крыльца, а Муромский уехал не прежде, как взяв с него честное слово на другой же день (и с Алексеем Ивановичем) приехать отобедать по-приятельски в Прилучино. Таким образом вражда старинная и глубоко укоренившаяся, казалось, готова была прекратиться от пугливости куцой кобылки.

[¶42] Liza ran forward to meet Gregory Ivanovitch. “What does this mean, papa?” said she with astonishment. “Why are you walking lame? Where is your horse? Whose is this _droshky?”_ “You will never guess, my dear,” replied Gregory Ivanovitch; and then he related to her everything that had happened. Liza could not believe her ears. Without giving her time to collect herself, Gregory Ivstpovitch then went on to inform her that the two Berestoffs—father and son—would dine with them on the following day. “What do you say?” she exclaimed, turning pale. “The Berestoffs, father and son, will dine with us to-morrow! No, papa, you can do as you please, but I shall not show myself.” “Have you taken leave of your senses?” replied her father. “Since when have you been so bashful? Or do you cherish an hereditary hatred towards him like a heroine of romance? Enough, do not act the fool.” “No, papa, not for anything in the world, not for any treasure would I appear before the Berestoffs.” Gregory Ivanovitch shrugged his shoulders, and did not dispute with her any further, for he knew that by contradiction he would obtain nothing from her. He therefore went to rest himself after his remarkable ride.

> Russian: Лиза выбежала на встречу Григорью Ивановичу. «Что это значит, папа?» сказала она с удивлением; «отчего вы хромаете? Где ваша лошадь? Чьи это дрожки?» — «Вот уж не угадаешь, my dear», отвечал ей Григорий Иванович, и рассказал всё, что случилось. Лиза не верила своим ушам. Григорий Иванович, не дав ей опомниться, объявил, что завтра будут у него обедать оба Берестовы. «Что вы говорите!» сказала она, побледнев. «Берестовы, отец и сын! Завтра у нас обедать! Нет, папа, как вам угодно: я ни за что не покажусь». — «Что ты с ума сошла?» возразил отец; «давно ли ты стала так застенчива, или ты к ним питаешь наследственную ненависть, как романическая героиня? Полно, не дурачься…» — «Нет, папа, ни за что на свете, ни за какие сокровища не явлюсь я перед Берестовыми». Григорий Иванович пожал плечами и более с нею не спорил, ибо знал, что противоречием с нее ничего не возьмешь, и пошел отдыхать от своей достопримечательной прогулки.

[¶43] Lizaveta Gregorievna repaired to her room and summoned Nastia. They both conversed together for a long time about the impending visit. What would Alexei think if, in the well-bred young lady, he recognized his Akoulina? What opinion would he have of her conduct, of her manners, of her good sense? On the other hand, Liza wished very much to see what impression would be produced upon him by a meeting so unexpected.... Suddenly an idea flashed through her mind. She communicated it to Nastia; both felt delighted with it, and they resolved to carry it into effect.

> Russian: Лизавета Григорьевна ушла в свою комнату и призвала Настю. Обе долго рассуждали о завтрашнем посещении. Что подумает Алексей, если узнает в благовоспитанной барышне свою Акулину? Какое мнение будет он иметь о ее поведении и правилах, о ее благоразумии? С другой стороны Лизе очень хотелось видеть, какое впечатление произвело бы на него свидание столь неожиданное… Вдруг мелькнула ей мысль. Она тотчас передала ее Насте; обе обрадовались ей как находке, и положили исполнить ее непременно.

[¶44] The next day at breakfast, Gregory Ivanovitch asked his daughter if she still intended to avoid the Berestoffs. “Papa,” replied Liza, “I will receive them if you wish it, but on one condition, and that is, that however I may appear before them, or whatever I may do, you will not be angry with me, or show the least sign of astonishment or displeasure.” “Some new freak!” said Gregory Ivanovitch, laughing. “Very well, very well, I agree; do what you like, my dark-eyed romp.” With these words he kissed her on the forehead, and Liza ran off to put her plan into execution.

> Russian: На другой день за завтраком Григорий Иванович спросил у дочки, всё ли намерена она спрятаться от Берестовых. «Папа», отвечала Лиза, «я приму их, если это вам угодно, только с уговором: как бы я перед ними ни явилась, что б я ни сделала, вы бранить меня не будете и не дадите никакого знака удивления или неудовольствия». — «Опять какие-нибудь проказы!» сказал смеясь Григорий Иванович. «Ну, хорошо, хорошо; согласен, делай, что хочешь, черноглазая моя шалунья». С этим словом он поцеловал ее в лоб и Лиза побежала приготовляться.

[¶45] At two o’clock precisely, a Russian calèche drawn by six horses, entered the courtyard and rounded the lawn. The elder Berestoff mounted the steps with the assistance of two lackeys in the Mouromsky livery. His son came after him on horseback, and both entered together into the dining-room, where the table was already laid. Mouromsky received his neighbours in the most gracious manner, proposed to them to inspect his garden and park before dinner, and conducted them along paths carefully kept and gravelled. The elder Berestoff inwardly deplored the time and labour wasted in such useless fancies, but he held his tongue out of politeness. His son shared neither the disapprobation of the economical landowner, nor the enthusiasm of the vain-glorious Anglomaniac, but waited with impatience for the appearance of his host’s daughter, of whom he had heard a great deal; and although his heart, as we know, was already engaged, youthful beauty always had a claim upon his imagination.

> Russian: В два часа ровно коляска домашней работы, запряженная шестью лошадьми, въехала на двор и покатилась около густо-зеленого дернового круга. Старый Берестов взошел на крыльцо с помощью двух ливрейных лакеев Муромского. Вслед за ним сын его приехал верхом и вместе с ним вошел в столовую, где стол был уже накрыт. Муромский принял своих соседей как нельзя ласковее, предложил им осмотреть перед обедом сад и зверинец, и повел по дорожкам, тщательно выметенным и усыпанным песком. Старый Берестов внутренно жалел о потерянном труде и времени на столь бесполезные прихоти, но молчал из вежливости. Сын его не разделял ни неудовольствия расчетливого помещика, ни восхищения самолюбивого англомана; он с нетерпением ожидал появления хозяйской дочери, о которой много наслышался, и хотя сердце его, как нам известно, было уже занято, но молодая красавица всегда имела право на его воображение.

[¶46] Returning to the parlour, they all three sat down; and while the old men recalled their young days, and related anecdotes of their respective careers, Alexei considered in his mind what rôle he should play in the presence of Liza. He came to the conclusion that an air of cold indifference would be the most becoming under the circumstances, and he prepared to act accordingly. The door opened; he turned his head with such indifference, with such haughty carelessness, that the heart of the most inveterate coquette would inevitably have shuddered. Unfortunately, instead of Liza, it was old Miss Jackson, who, painted and bedecked, entered the room with downcast eyes and with a low bow, so that Alexei’s dignified military salute was lost upon her. He had not succeeded in recovering from his confusion, when the door opened again, and this time it was Liza herself who entered. All rose; her father was just beginning to introduce his guests, when suddenly he stopped short and bit his lips.... Liza, his dark-complexioned Liza, was painted white up to the ears, and was more bedizened than even Miss Jackson herself; false curls, much lighter than her own hair, covered her head like the perruque of Louis the Fourteenth; her sleeves _à l’imbécile_ stood out like the hooped skirts of Madame de Pompadour; her figure was pinched in like the letter X, and all her mother’s jewels, which had not yet found their way to the pawnbroker’s, shone upon her fingers, her neck and in her ears. Alexei could not possibly recognize his Akoulina in the grotesque and brilliant young lady. His father kissed her hand, and he followed his example, though much against his will; when he touched her little white fingers, it seemed to him that they trembled. In the meantime he succeeded in catching a glimpse of her little foot, intentionally advanced and set off to advantage by the most coquettish shoe imaginable. This reconciled him somewhat to the rest of her toilette. As for the paint and powder, it must be confessed that, in the simplicity of his heart, he had not noticed them at the first glance, and afterwards had no suspicion of them. Gregory Ivanovitch remembered his promise, and endeavoured not to show any astonishment; but his daughter’s freak seemed to him so amusing, that he could scarcely contain himself. But the person who felt no inclination to laugh was the affected English governess. She had a shrewd suspicion that the paint and powder had been extracted from her chest of drawers, and the deep flush of anger was distinctly visible beneath the artificial whiteness of her face. She darted angry glances at the young madcap, who, reserving her explanations for another time, pretended that she did not notice them.

> Russian: Возвратясь в гостиную, они уселись втроем: старики вспомнили прежнее время и анекдоты своей службы, а Алексей размышлял о том, какую роль играть ему в присутствии Лизы. Он решил, что холодная рассеянность во всяком случае всего приличнее и в следствие сего приготовился. Дверь отворилась, он повернул голову с таким равнодушием, с такою гордою небрежностию, что сердце самой закоренелой кокетки непременно должно было бы содрогнуться. К несчастию, вместо Лизы, вошла старая мисс Жаксон, набеленая, затянутая, с потупленными глазами и с маленьким книксом, и прекрасное военное движение Алексеево пропало втуне. Не успел он снова собраться с силами, как дверь опять отворилась, и на сей раз вошла Лиза. Все встали; отец начал было представление гостей, но вдруг остановился и поспешно закусил себе губы… Лиза, его смуглая Лиза, набелена была по уши, насурмлена пуще самой мисс Жаксон; фальшивые локоны, гораздо светлее собственных ее волос, взбиты были, как парик Людовика XIV; рукава à l’imbécile торчали как фижмы у Madame de Pompadour; талия была перетянута, как буква икс, и все бриллиянты ее матери, еще не заложенные в ломбарде, сияли на ее пальцах, шее и ушах. Алексей не мог узнать свою Акулину в этой смешной и блестящей барышне. Отец его подошел к ее ручке, и он с досадою ему последовал; когда прикоснулся он к ее беленьким пальчикам, ему показалось, что они дрожали. Между тем он успел заметить ножку, с намерением выставленную и обутую со всевозможным кокетством. Это помирило его несколько с остальным ее нарядом. Что касается до белил и до сурьмы, то в простоте своего сердца, признаться, он их с первого взгляда не заметил, да и после не подозревал. Григорий Иванович вспомнил свое обещание и старался не показать и виду удивления; но шалость его дочери казалась ему так забавна, что он едва мог удержаться. Не до смеху было чопорной англичанке. Она догадывалась, что сурьма и белила были похищены из ее комода, и багровый румянец досады пробивался сквозь искусственную белизну ее лица. Она бросала пламенные взгляды на молодую проказницу, которая, отлагая до другого времени всякие объяснения, притворялась, будто их не замечает.

[¶47] They sat down to table. Alexei continued to play his rôle of assumed indifference and absence of mind. Liza put on an air of affectation, spoke through her teeth, and only in French. Her father kept constantly looking at her, not understanding her aim, but finding it all exceedingly amusing. The English governess fumed with rage and said not a word. Ivan Petrovitch alone seemed at home: he ate, like two, drank heavily, laughed at his own jokes, and grew more talkative, and hilarious at every moment.

> Russian: Сели за стол. Алексей продолжал играть роль рассеянного и задумчивого. Лиза жеманилась, говорила сквозь зубы, на распев, и только по-французски. Отец поминутно засматривался на нее, не понимая ее цели, но находя всё это весьма забавным. Англичанка бесилась и молчала. Один Иван Петрович был как дома: ел за двоих, пил в свою меру, смеялся своему смеху и час от часу дружелюбнее разговаривал и хохотал.

[¶48] At last they all rose up from the table; the guests took their departure, and Gregory Ivanovitch gave free vent to his laughter and to his interrogations. “What put the idea into your head of acting the fool like that with them?” he said to Liza. “But do you know what? The paint suits you admirably. I do not wish to fathom the mysteries of a lady’s toilette, but if I were in your place, I would very soon begin to paint; not too much, of course, but just a little.” Liza was enchanted with the success of her stratagem. She embraced her father, promised him that she would consider his advice, and then hastened to conciliate the indignant Miss Jackson, who, with great reluctance consented to open the door and listen to her explanations. Liza was ashamed to appear before strangers with her dark complexion; she had not dared to ask she felt sure that dear, good Miss Jackson would pardon her, etc., etc. Miss Jackson, feeling convinced that Liza had not wished to make her a laughing-stock by imitating her, calmed down, kissed her, and as a token of reconciliation, made her a present of a small pot of English paint, which Liza accepted with every appearance of sincere gratitude.

> Russian: Наконец встали изо стола; гости уехали, и Григорий Иванович дал волю смеху и вопросам: «Что тебе вздумалось дурачить их?» спросил он Лизу. «А знаешь ли что? Белила право тебе пристали; не вхожу в тайны дамского туалета, но на твоем месте я бы стал белиться; разумеется не слишком, а слегка». Лиза была в восхищении от успеха своей выдумки. Она обняла отца, обещалась ему подумать о его совете, и побежала умилостивлять раздраженную мисс Жаксон, которая насилу согласилась отпереть ей свою дверь и выслушать ее оправдания. Лизе было совестно показаться перед незнакомцами такой чернавкою; она не смела просить… она была уверена, что добрая, милая мисс Жаксон простит ей… и проч., и проч. Мисс Жаксон, удостоверясь, что Лиза не думала поднять ее на смех, успокоилась, поцеловала Лизу и в залог примирения подарила ей баночку английских белил, которую Лиза и приняла с изъявлением искренней благодарности.

[¶49] The reader will readily imagine that Liza lost no time in repairing to the rendezvous in the little wood the next morning. “You were at our master’s yesterday,” she said at once to Alexei: “what do you think of our young mistress?” Alexei replied that he had not observed her. “That’s a pity!” replied Liza. “Why so?” asked Alexei. “Because I wanted to ask you if it is true what they say——” “What do they say?” “Is it true, as they say, that I am very much like her?” “What nonsense! She is a perfect monstrosity compared with you.” “Oh, sir, it is very wrong of you to speak like that. Our young mistress is so fair and so stylish! How could I be compared wither!” Alexei vowed to her that she was more beautiful than all the fair young ladies in creation, and in order to pacify her completely, he began to describe her mistress in such comical terms, that Liza laughed heartily. “But,” said she with a sigh, “even though our young mistress may be ridiculous, I am but a poor ignorant thing in comparison with her.” “Oh!” said Alexei; “is that anything to break your heart about? If you wish it, I will soon teach you to read and write.” “Yes, indeed,” said Liza, “why should I not try?” “Very well, my dear; we will commence at once.” They sat down. Alexei drew from his pocket a pencil and note-book, and Akoulina learnt the alphabet with astonishing rapidity. Alexei could not sufficiently admire her intelligence. The following morning she wished to try to write. At first the pencil refused to obey her, but after a few minutes she was able to trace the letters with tolerable accuracy. “It is really wonderful!” said Alexei. “Our method certainly produces quicker results than the Lancaster system.” And indeed, at the third lesson Akoulina began to spell through “Nathalie the Boyard’s Daughter,” interrupting her reading by observations which really filled Alexei with astonishment, and she filled a whole sheet of paper with aphorisms drawn from the same story.

> Russian: Читатель догадается, что на другой день утром Лиза не замедлила явиться в роще свиданий. «Ты был, барин, вечор у наших господ?» сказала она тотчас Алексею; «какова показалась тебе барышня?» Алексей отвечал, что он ее не заметил. «Жаль», возразила Лиза. — «А почему же?» спросил Алексей. — «А потому, что я хотела бы спросить у тебя, правда ли, говорят…» — «Что же говорят?» — «Правда ли, говорят, будто бы я на барышню похожа?» — «Какой вздор! она перед тобой урод уродом». — «Ах, барин, грех тебе это говорить; барышня наша такая беленькая, такая щеголиха! Куда мне с нею ровняться!» Алексей божился ей, что она лучше всевозможных беленьких барышень, и чтоб успокоить ее совсем, начал описывать ее госпожу такими смешными чертами, что Лиза хохотала от души. «Однако ж», сказала она со вздохом, «хоть барышня, может, и смешна, всё же я перед нею дура безграмотная». — «И!» сказал Алексей, «есть о чем сокрушаться! Да коли хочешь, я тотчас выучу тебя грамоте». — «А взаправду», сказала Лиза, «не попытаться ли и в самом деле?» — «Изволь, милая; начнем хоть сейчас». Они сели. Алексей вынул из кармана карандаш и записную книжку, и Акулина выучилась азбуке удивительно скоро. Алексей не мог надивиться ее понятливости. На следующее утро она захотела попробовать и писать; сначала карандаш не слушался ее, но через несколько минут она и вырисовывать буквы стала довольно порядочно. «Что за чудо!» говорил Алексей. «Да у нас учение идет скорее, чем по ланкастерской системе». В самом деле, на третьем уроке Акулина разбирала уже по складам «Наталью боярскую дочь», прерывая чтение замечаниями, от которых Алексей истинно был в изумлении, и круглый лист измарала афоризмами, выбранными из той же повести.

[¶50] A week went by, and a correspondence was established between them. Their letter-box was the hollow of an old oak-tree, and Nastia acted as their messenger. Thither Alexei carried his letters written in a bold round hand, and there he found on plain blue paper the delicately-traced strokes of his beloved. Akoulina perceptibly began to acquire an elegant style of expression, and her mental faculties commenced to develop themselves with astonishing rapidity.

> Russian: Прошла неделя, и между ними завелась переписка. Почтовая контора учреждена была в дупле старого дуба. Настя втайне исправляла должность почтальона. Туда приносил Алексей крупным почерком написанные письма, и там же находил на синей простой бумаге каракульки своей любезной. Акулина видимо привыкала к лучшему складу речей, и ум ее приметно развивался и образовывался.

[¶51] Meanwhile, the recently-formed acquaintance between Ivan Petrovitch Berestoff and Gregory Ivanovitch Mouromsky soon became transformed into a sincere friendship, under the following circumstances. Mouromsky frequently reflected that, on the death of Ivan Petrovitch, all his possessions would pass into the hands of Alexei Ivanovitch, in which case the latter would be one of the wealthiest landed proprietors in the government, and there would be nothing to hinder him from marrying Liza. The elder Berestoff, on his side, although recognizing in his neighbour a certain extravagance (or, as he termed it, English folly), was perfectly ready to admit that he possessed many excellent qualities, as for example, his rare tact. Gregory Ivanovitch was closely related to Count Pronsky, a man of distinction and of great influence. The Count could be of great service to Alexei, and Mouromsky (so thought Ivan Petrovitch) would doubtless rejoice to see his daughter marry so advantageously. By dint of constantly dwelling upon this idea, the two old men came at last to communicate their thoughts to one another. They embraced each other, both promised to do their best to arrange the matter, and they immediately set to work, each on his own side. Mouromsky foresaw that he would have some difficulty in persuading his Betsy to become more intimately acquainted with Alexei, whom she had not seen since the memorable dinner. It seemed to him that they had not been particularly well pleased with each other; at least Alexei had not paid any further visits to Priloutchina, and Liza had retired to her room every time that Ivan Petrovitch had honoured them with a visit. “But,” thought Gregory Ivanovitch, “if Alexei came to see us every day, Betsy could not help falling in love with him. That is the natural order of things. Time will settle everything.”

> Russian: Между тем, недавнее знакомство между Иваном Петровичем Берестовым и Григорьем Ивановичем Муромским более и более укреплялось и вскоре превратилось в дружбу, вот по каким обстоятельствам: Муромский нередко думал о том, что по смерти Ивана Петровича всё его имение перейдет в руки Алексею Ивановичу; что в таком случае Алексей Иванович будет один из самых богатых помещиков той губернии, и что нет ему никакой причины не жениться на Лизе. Старый же Берестов, с своей стороны, хотя и признавал в своем соседе некоторое сумасбродство (или, по его выражению, английскую дурь), однако ж не отрицал в нем и многих отличных достоинств, например: редкой оборотливости; Григорий Иванович был близкой родственник графу Пронскому, человеку знатному и сильному; граф мог быть очень полезен Алексею, а Муромский (так думал Иван Петрович) вероятно обрадуется случаю выдать свою дочь выгодным образом. Старики до тех пор обдумывали всё это каждый про себя, что наконец друг с другом и переговорились, обнялись, обещались дело порядком обработать, и принялись о нем хлопотать каждый со своей стороны. Муромскому предстояло затруднение: уговорить свою Бетси познакомиться короче с Алексеем, которого не видала она с самого достопамятного обеда. Казалось они друг другу не очень нравились; по крайней мере Алексей уже не возвращался в Прилучино, а Лиза уходила в свою комнату всякой раз, как Иван Петрович удостоивал их своим посещением. Но, думал Григорий Иванович, если Алексей будет у меня всякой день, то Бетси должна же будет в него влюбиться. Это в порядке вещей. Время всё сладит.

[¶52] Ivan Petrovitch was no less uneasy about the success of his designs. That same evening he summoned his son into his cabinet, lit his pipe, and, after a long pause, said: “Well, Alesha, what do you think about doing? You have not said anything for a long time about the military service. Or has the Hussar uniform lost its charm for you?” “No, father,” replied Alexei respectfully; “but I see that you do not like the idea of my entering the Hussars, and it is my duty to obey you.” “Good,” replied Ivan Petrovitch; “I see that you are an obedient son; that is very consoling to me.... On my side, I do not wish to compel you; I do not want to force you to enter ... at once ... into the civil service, but, in the meanwhile, I intend you to get married.”

> Russian: Иван Петрович менее беспокоился об успехе своих намерений. В тот же вечер призвал он сына в свой кабинет, закурил трубку, и немного помолчав, сказал: «Что же ты, Алеша, давно про военную службу не поговариваешь? Иль гусарский мундир уже тебя не прельщает!» — «Нет, батюшка», отвечал почтительно Алексей, «я вижу, что вам не угодно, чтоб я шел в гусары; мой долг вам повиноваться». — «Хорошо», отвечал Иван Петрович, «вижу, что ты послушный сын; это мне утешительно; не хочу ж и я тебя неволить; не понуждаю тебя вступить… тотчас… в статскую службу; а покамест намерен я тебя женить».

[¶53] “To whom, father?” asked Alexei in astonishment.

> Russian: — На ком это, батюшка? — спросил изумленный Алексей.

[¶54] “To Lizaveta Gregorievna Mouromsky,” replied Ivan Petrovitch. “She is a charming bride, is she not?”

> Russian: — На Лизавете Григорьевне Муромской, — отвечал Иван Петрович; — невеста хоть куда; не правда ли?

[¶55] “Father, I have not thought of marriage yet.”

> Russian: — Батюшка, я о женитьбе еще не думаю.

[¶56] “You have not thought of it, and therefore I have thought of it for you.”

> Russian: — Ты не думаешь, так я за тебя думал и передумал.

[¶57] “As you please, but I do not care for Liza Mouromsky in the least.”

> Russian: — Воля ваша. Лиза Муромская мне вовсе не нравится.

[¶58] “You will get to like her afterwards. Love comes with time.”

> Russian: — После понравится. Стерпится, слюбится.

[¶59] “I do not feel capable of making her happy.”

> Russian: — Я не чувствую себя способным сделать ее счастие.

[¶60] “Do not distress yourself about making her happy. What? Is this how you respect your father’s wish? Very well!”

> Russian: — Не твое горе — ее счастие. Что? так-то ты почитаешь волю родительскую? Добро!

[¶61] “As you please. I do not wish to marry, and I will not marry.”

> Russian: — Как вам угодно, я не хочу жениться и не женюсь.

[¶62] “You will marry, or I will curse you; and as for my possessions, as true as God is holy, I will sell them and squander the money, and not leave you a farthing. I will give you three days to think about the matter; and in the meantime, don’t show yourself in my sight.”

> Russian: — Ты женишься, или я тебя прокляну, а имение, как бог свят! продам и промотаю, и тебе полушки не оставлю. Даю тебе три дня на размышление, а покамест не смей на глаза мне показаться.

[¶63] Alexei knew that when his father once took an idea into his head, a nail even would not drive it out, as Taras Skotinin says in the comedy. But Alexei took after his father, and was just as head-strong as he was. He went to his room and began to reflect upon the limits of paternal authority; Then his thoughts reverted to Lizaveta Gregorievna, to his father’s solemn vow to make him a beggar, and last of all to Akoulina. For the first time he saw clearly that he was passionately in love with her; the romantic idea of marrying a peasant girl and of living by the labour of their hands came into his head, and the more he thought of such a decisive step, the more reasonable did it seem to him. For some time the interviews in the wood had ceased on account of the rainy weather. He wrote to Akoulina a letter in his most legible handwriting, informing her of the misfortune that threatened them, and offering her his hand. He took the letter at once to the post-office in the wood, and then went to bed, well satisfied with himself.

> Russian: Алексей знал, что если отец заберет что себе в голову, то уж того, по выражению Тараса Скотинина, у него и гвоздем не вышибешь; но Алексей был в батюшку, и его столь же трудно было переспорить. Он ушел в свою комнату и стал размышлять о пределах власти родительской, о Лизавете Григорьевне, о торжественном обещании отца сделать его нищим, и наконец об Акулине. В первый раз видел он ясно, что он в нее страстно влюблен; романическая мысль жениться на крестьянке и жить своими трудами пришла ему в голову, и чем более думал он о сем решительном поступке, тем более находил в нем благоразумия. С некоторого времени свидания в роще были прекращены по причине дождливой погоды. Он написал Акулине письмо самым четким почерком и самым бешеным слогом, объявлял ей о грозящей им погибели, и тут же предлагал ей свою руку. Тотчас отнес он письмо на почту, в дупло, и лег спать весьма довольный собою.

[¶64] The next day Alexei, still firm in his resolution, rode over early in the morning to visit Mouromsky, in order to explain matters frankly to him. He hoped to excite his generosity and win him over to his side. “Is Gregory Ivanovitch at home?” asked he, stopping his horse in front of the steps of the Priloutchina mansion. “No,” replied the servant; “Gregory Ivanovitch rode out early this morning, and has not yet returned.” “How annoying!” thought Alexei.... “Is Lizaveta Gregorievna at home, then?” he asked. “Yes, sir.” Alexei sprang from his horse, gave the reins to the lackey, and entered without being announced.

> Russian: На другой день Алексей, твердый в своем намерении, рано утром поехал к Муромскому, дабы откровенно с ним объясниться. Он надеялся подстрекнуть его великодушие и склонить его на свою сторону. «Дома ли Григорий Иванович?» спросил он, останавливая свою лошадь перед крыльцом прилучинского замка. «Никак нет», отвечал слуга; «Григорий Иванович с утра изволил выехать». — «Как досадно!» подумал Алексей. «Дома ли, по крайней мере, Лизавета Григорьевна?» — «Дома-с». И Алексей спрыгнул с лошади, отдал поводья в руки лакею, и пошел без доклада.

[¶65] “Everything is now going to be decided,” thought he, directing his steps towards the parlour: “I will explain everything to Lizaveta herself.” He entered ... and then stood still as if petrified! Liza ... no ... Akoulina, dear, dark-haired Akoulina, no longer in a _sarafan_, but in a white morning robe, was sitting in front of the window, reading his letter; she was so occupied that she had not heard him enter. Alexei could not restrain an exclamation of joy. Liza started, raised her head, uttered a cry, and wished to fly from the room. But he threw himself before her and held her back. “Akoulina! Akoulina!” Liza endeavoured to liberate herself from his grasp. “_Mais laissez-moi donc, Monsieur! ... Mais êtes-vous fou?_” she said, twisting herself round. “Akoulina! my dear Akoulina!” he repeated, kissing her hand. Miss Jackson, a witness of this scene, knew not what to think of it. At that moment the door opened, and Gregory Ivanovitch entered the room.

> Russian: «Всё будет решено», думал он, подходя к гостиной; «объяснюсь с нею самою». — Он вошел… и остолбенел! Лиза… нет Акулина, милая смуглая Акулина, не в сарафане, а в белом утреннем платьице, сидела перед окном и читала его письмо; она так была занята, что не слыхала, как он и вошел. Алексей не мог удержаться от радостного восклицания. Лиза вздрогнула, подняла голову, закричала и хотела убежать. Он бросился ее удерживать. «Акулина, Акулина!..» Лиза старалась от него освободиться… «Mais laissez-moi donc, monsieur; mais êtes-vous fou?» повторяла она, отворачиваясь. «Акулина! друг мой, Акулина!» повторял он, целуя ее руки. Мисс Жаксон, свидетельница этой сцены, не знала, что подумать. В эту минуту дверь отворилась, и Григорий Иванович вошел.

[¶66] “Ah! ah!” said Mouromsky; “but it seems that you have already arranged matters between you.”

> Russian: «Ага!» сказал Муромский, «да у вас, кажется, дело совсем уже слажено…»

[¶67] The reader will spare me the unnecessary obligation of describing the dénouement.

> Russian: Читатели избавят меня от излишней обязанности описывать развязку.