The Coffin-maker · Гробовщик

Do we not see coffins every day, The grey hairs of a decaying universe? Derzhavin

Не зрим ли каждый день гробов,Седин дряхлеющей вселенной?Державин

The last of the effects of the coffin-maker, Adrian Prokhoroff, were placed upon the hearse, and a couple of sorry-looking jades dragged themselves along for the fourth time from Basmannaia to Nikitskaia, whither the coffin-maker was removing with all his household. After locking up the shop, he posted upon the door a placard announcing that the house was to be let or sold, and then made his way on foot to his new abode. On approaching the little yellow house, which had so long captivated his imagination, and which at last he had bought for a considerable sum, the old coffin-maker was astonished to find that his heart did not rejoice. When he crossed the unfamiliar threshold and found his new home in the greatest confusion, he sighed for his old hovel, where for eighteen years the strictest order had prevailed. He began to scold his two daughters and the servant for their slowness, and then set to work to help them himself. Order was soon established; the ark with the sacred images, the cupboard with the crockery, the table, the sofa, and the bed occupied the corners reserved for them in the back room; in the kitchen and parlour were placed the articles comprising the stock-in-trade of the master—coffins of all colours and of all sizes, together with cupboards containing mourning hats, cloaks and torches. Over the door was placed a sign representing a fat Cupid with an inverted torch in his hand and bearing this inscription: “Plain and coloured coffins sold and lined here; coffins also let out on hire, and old ones repaired.” The girls retired to their bedroom; Adrian made a tour of inspection of his quarters, and then sat down by the window and ordered the tea-urn to be prepared.

Последние пожитки гробовщика Адриана Прохорова были взвалены на похоронные дроги, и тощая пара в четвертый раз потащилась с Басманной на Никитскую, куда гробовщик переселялся всем своим домом. Заперев лавку, прибил он к воротам объявление о том, что дом продается и отдается в наймы, и пешком отправился на новоселье. Приближаясь к желтому домику, так давно соблазнявшему его воображение и наконец купленному им за порядочную сумму, старый гробовщик чувствовал с удивлением, что сердце его не радовалось. Переступив за незнакомый порог и нашед в новом своем жилище суматоху, он вздохнул о ветхой лачужке, где в течении осьмнадцати лет всё было заведено самым строгим порядком; стал бранить обеих своих дочерей и работницу за их медленность, и сам принялся им помогать. Вскоре порядок установился; кивот с образами, шкап с посудою, стол, диван и кровать заняли им определенные углы в задней комнате; в кухне и гостиной поместились изделия хозяина: гробы всех цветов и всякого размера, также шкапы с траурными шляпами, мантиями и факелами. Над воротами возвысилась вывеска, изображающая дородного Амура с опрокинутым факелом в руке, с подписью: «Здесь продаются и обиваются гробы простые и крашеные, также отдаются напрокат и починяются старые». Девушки ушли в свою светлицу. Адриан обошел свое жилище, сел у окошка и приказал готовить самовар.

The enlightened reader knows that Shakespeare and Walter Scott have both represented their grave-diggers as merry and facetious individuals, in order that the contrast might more forcibly strike our imagination. Out of respect for the truth, we cannot follow their example, and we are compelled to confess that the disposition of our coffin-maker was in perfect harmony with his gloomy occupation. Adrian Prokhoroff was usually gloomy and thoughtful. He rarely opened his mouth, except to scold his daughters when he found them standing idle and gazing out of the window at the passers by, or to demand for his wares an exorbitant price from those who had the misfortune—and sometimes the good fortune—to need them. Hence it was that Adrian, sitting near the window and drinking his seventh cup of tea, was immersed as usual in melancholy reflections. He thought of the pouring rain which, just a week before, had commenced to beat down during the funeral of the retired brigadier. Many of the cloaks had shrunk in consequence of the downpour, and many of the hats had been put quite out of shape. He foresaw unavoidable expenses, for his old stock of funeral dresses was in a pitiable condition. He hoped to compensate himself for his losses by the burial of old Trukhina, the shopkeeper’s wife, who for more than a year had been upon the point of death. But Trukhina lay dying at Rasgouliai, and Prokhoroff was afraid that her heirs, in spite of their promise, would not take the trouble to send so far for him, but would make arrangements with the nearest undertaker.

Просвещенный читатель ведает, что Шекспир и Вальтер Скотт оба представили своих гробокопателей людьми веселыми и шутливыми, дабы сей противоположностию сильнее поразить наше воображение. Из уважения к истине мы не можем следовать их примеру, и принуждены признаться, что нрав нашего гробовщика совершенно соответствовал мрачному его ремеслу. Адриан Прохоров обыкновенно был угрюм и задумчив. Он разрешал молчание разве только для того, чтобы журить своих дочерей, когда заставал их без дела глазеющих в окно на прохожих, или чтоб запрашивать за свои произведения преувеличенную цену у тех, которые имели несчастие (а иногда и удовольствие) в них нуждаться. И так Адриан, сидя под окном, и выпивая седьмую чашку чаю, по своему обыкновению был погружен в печальные размышления. Он думал о проливном дожде, который, за неделю тому назад, встретил у самой заставы похороны отставного бригадира. Многие мантии от того сузились, многие шляпы покоробились. Он предвидел неминуемые расходы, ибо давний запас гробовых нарядов приходил у него в жалкое состояние. Он надеялся выместить убыток на старой купчихе Трюхиной, которая уже около года находилась при смерти. Но Трюхина умирала на Разгуляе, и Прохоров боялся, чтоб ее наследники, не смотря на свое обещание, не поленились послать за ним в такую даль, и не сторговались бы с ближайшим подрядчиком.

These reflections were suddenly interrupted by three masonic knocks at the door. “Who is there?” asked the coffin-maker. The door opened, and a man, who at the first glance could be recognized as a German artisan, entered the room, and with a jovial air advanced towards the coffin-maker. “Pardon me, respected neighbour,” said he in that Russian dialect which to this day we cannot hear without a smile: “pardon me for disturbing you.... I wished to make your acquaintance as soon as possible. I am a shoemaker, my name is Gottlieb Schultz, and I live across the street, in that little house just facing your windows. To-morrow I am going to celebrate my silver wedding, and I have come to invite you and your daughters to dine with us.” The invitation was cordially accepted. The coffin-maker asked the shoemaker to seat himself and take a cup of tea, and thanks to the open-hearted disposition of Gottlieb Schultz, they were soon engaged in friendly conversation. “How is business with you?” asked Adrian. “Just so so,” replied Schultz; “I cannot complain. My wares are not like yours: the living can do without shoes, but the dead cannot do without coffins.” “Very true,” observed Adrian; “but if a living person hasn’t anything to buy shoes with, you cannot find fault with him, he goes about barefooted; but a dead beggar gets his coffin for nothing.” In this manner the conversation was carried on between them for some time; at last the shoemaker rose and took leave of the coffin-maker, renewing his invitation.

Сии размышления были прерваны нечаянно тремя франмасонскими ударами в дверь. «Кто там?» — спросил гробовщик. Дверь отворилась, и человек, в котором с первого взгляду можно было узнать немца ремесленника, вошел в комнату и с веселым видом приближился к гробовщику. «Извините, любезный сосед,— сказал он тем русским наречием, которое мы без смеха доныне слышать не можем,— извините, что я вам помешал… я желал поскорее с вами познакомиться. Я сапожник, имя мое Готлиб Шульц, и живу от вас через улицу, в этом домике, что против ваших окошек. Завтра праздную мою серебряную свадьбу, и я прошу вас и ваших дочек отобедать у меня по-приятельски». Приглашение было благосклонно принято. Гробовщик просил сапожника садиться и выкушать чашку чаю, и, благодаря открытому нраву Готлиба Шульца, вскоре они разговорились дружелюбно. «Каково торгует ваша милость?» спросил Адриан. «Э-хе-хе,— отвечал Шульц,— и так и сяк. Пожаловаться не могу. Хоть конечно мой товар не то, что ваш: живой без сапог обойдется, а мертвый без гроба не живет». — «Сущая правда,— заметил Адриан;— однако ж, если живому не на что купить сапог, то не прогневайся, ходит он и босой; а нищий мертвец и даром берет себе гроб». Таким образом беседа продолжалась у них еще несколько времени; наконец сапожник встал и простился с гробовщиком, возобновляя свое приглашение.

The next day, exactly at twelve o’clock, the coffin-maker and his daughters issued from the doorway of their newly-purchased residence, and directed their steps towards the abode of their neighbour. I will not stop to describe the Russian caftan of Adrian Prokhoroff, nor the European toilettes of Akoulina and Daria, deviating in this respect from the usual custom of modern novelists. But I do not think it superfluous to observe that they both had on the yellow cloaks and red shoes, which they were accustomed to don on solemn occasions only.

На другой день, ровно в двенадцать часов, гробовщик и его дочери вышли из калитки новокупленного дома, и отправились к соседу. Не стану описывать ни русского кафтана Адриана Прохорова, ни европейского наряда Акулины и Дарьи, отступая в сем случае от обычая, принятого нынешними романистами. Полагаю, однако ж, не излишним заметить, что обе девицы надели желтые шляпки и красные башмаки, что бывало у них только в торжественные случаи.

The shoemaker’s little dwelling was filled with guests, consisting chiefly of German artisans with their wives and foremen. Of the Russian officials there was present but one, Yourko the Finn, a watchman, who, in spite of his humble calling, was the special object of the host’s attention. For twenty-five years he had faithfully discharged the duties of postilion of Pogorelsky. The conflagration of 1812, which destroyed the ancient capital, destroyed also his little yellow watch-house. But immediately after the expulsion of the enemy, a new one appeared in its place, painted grey and with white Doric columns, and Yourko began again to pace to and fro before it, with his axe and grey coat of mail. He was known to the greater part of the Germans who lived near the Nikitskaia Gate, and some of them had even spent the night from Sunday to Monday beneath his roof. Adrian immediately made himself acquainted with him, as with a man whom, sooner or later, he might have need of, and when the guests took their places at the table, they sat down beside each other. Herr Schultz and his wife, and their daughter Lotchen, a young girl of seventeen, did the honours of the table and helped the cook to serve. The beer flowed in streams; Yourko ate like four, and Adrian in no way yielded to him; his daughters, however, stood upon their dignity. The conversation, which was carried on in German, gradually grew more and more boisterous. Suddenly the host requested a moment’s attention, and uncorking a sealed bottle, he said with a loud voice in Russian: “To the health of my good Louise!” The champagne foamed. The host tenderly kissed the fresh face of his partner, and the guests drank noisily to the health of the good Louise. “To the health of my amiable guests!” exclaimed the host, uncorking a second bottle; and the guests thanked him by draining their glasses once more. Then followed a succession of toasts. The health of each individual guest was drunk; they drank to the health of Moscow and to quite a dozen little German towns; they drank to the health of all corporations in general and of each in particular; they drank to the health of the masters and foremen. Adrian drank with enthusiasm and became so merry, that he proposed a facetious toast to himself. Suddenly one of the guests, a fat baker, raised his glass and exclaimed: “To the health of those for whom we work, our customers!” This proposal, like all the others, was joyously and unanimously received. The guests began to salute each other; the tailor bowed to the shoemaker, the shoemaker to the tailor, the baker to both, the whole company to the baker, and so on. In the midst of these mutual congratulations, Yourko exclaimed, turning to his neighbour: “Come, little father! Drink to the health of your corpses!” Everybody laughed, but the coffin-maker considered himself insulted, and frowned. Nobody noticed it, the guests continued to drink, and the bell had already rung for vespers when they rose from the table.

Тесная квартирка сапожника была наполнена гостями, большею частию немцами ремесленниками, с их женами и подмастерьями. Из русских чиновников был один будочник, чухонец Юрко, умевший приобрести, не смотря на свое смиренное звание, особенную благосклонность хозяина. Лет двадцать пять служил он в сем звании верой и правдою, как почталион Погорельского. Пожар двенадцатого года, уничтожив первопрестольную столицу, истребил и его желтую бутку. Но тотчас, по изгнании врага, на ее месте явилась новая, серенькая с белыми колонками дорического ордена, и Юрко стал опять расхаживать около нее с секирой и в броне сермяжной. Он был знаком большей части немцев, живущих около Никитских ворот: иным из них случалось даже ночевать у Юрки с воскресенья на понедельник. Адриан тотчас познакомился с ним, как с человеком, в котором рано или поздно может случиться иметь нужду, и как гости пошли за стол, то они сели вместе. Господин и госпожа Шульц и дочка их, семнадцатилетняя Лотхен, обедая с гостями, все вместе угощали и помогали кухарке служить. Пиво лилось. Юрко ел за четверых; Адриан ему не уступал; дочери его чинились; разговор на немецком языке час от часу делался шумнее. Вдруг хозяин потребовал внимания и, откупоривая засмоленную бутылку, громко произнес по-русски: «За здоровье моей доброй Луизы!» Полушампанское запенилось. Хозяин нежно поцеловал свежее лицо сорокалетней своей подруги, и гости шумно выпили здоровье доброй Луизы. «За здоровье любезных гостей моих!» — провозгласил хозяин, откупоривая вторую бутылку — и гости благодарили его, осушая вновь свои рюмки. Тут начали здоровья следовать одно за другим: пили здоровье каждого гостя особливо, пили здоровье Москвы и целой дюжины германских городков, пили здоровье всех цехов вообще и каждого в особенности, пили здоровье мастеров и подмастерьев. Адриан пил с усердием, и до того развеселился, что сам предложил какой-то шутливый тост. Вдруг один из гостей, толстый булочник, поднял рюмку и воскликнул: «За здоровье тех, на которых мы работаем, unserer Rundleute!» Предложение, как и все, было принято радостно и единодушно. Гости начали друг другу кланяться, портной сапожнику, сапожник портному, булочник им обоим, все булочнику и так далее. Юрко, посреди сих взаимных поклонов, закричал, обратясь к своему соседу: «Что же? пей, батюшка, за здоровье своих мертвецов». Все захохотали, но гробовщик почел себя обиженным и нахмурился. Никто того не заметил, гости продолжали пить, и уже благовестили к вечерне, когда встали изо стола.

The guests dispersed at a late hour, the greater part of them in a very merry mood. The fat baker and the bookbinder, whose face seemed as if bound in red morocco, linked their arms in those of Yourko and conducted him back to his little watch-house, thus observing the proverb: “One good turn deserves another.” The coffin-maker returned home drunk and angry. “Why is it,” he exclaimed aloud, “why is it that my trade is not as honest as any other? Is a coffin-maker brother to the hangman? Why did those heathens laugh? Is a coffin-maker a buffoon? I wanted to invite them to my new dwelling and give them a feast, but now I’ll do nothing of the kind. Instead of inviting them, I will invite those for whom I work: the orthodox dead.” “What is the matter, little father?” said the servant, who was engaged at that moment in taking off his boots: “why do you talk such nonsense? Make the sign of the cross! Invite the dead to your new house! What folly!” “Yes, by the Lord! I will invite them,” continued Adrian, “and that, too, for to-morrow!... Do me the favour, my benefactors, to come and feast with me to-morrow evening; I will regale you with what God has sent me.” With these words the coffin-maker turned into bed and soon began to snore.

Гости разошлись поздно, и по большей части навеселе. Толстый булочник и переплетчик, коего лицо казалось в красненьком сафьянном переплете, под руки отвели Юрку в его будку, наблюдая в сем случае русскую пословицу: долг платежом красен. Гробовщик пришел домой пьян и сердит. «Что ж это, в самом деле,— рассуждал он вслух,— чем ремесло мое нечестнее прочих? разве гробовщик брат палачу? чему смеются басурмане? разве гробовщик гаер святочный? Хотелось было мне позвать их на новоселье, задать им пир горой: ин не бывать же тому! А созову я тех, на которых работаю: мертвецов православных». — «Что ты, батюшка? — сказала работница, которая в это время разувала его,— что ты это городишь? Перекрестись! Созывать мертвых на новоселие! Экая страсть!» — «Ей-богу, созову,— продолжал Адриан,— и на завтрашний же день. Милости просим, мои благодетели, завтра вечером у меня попировать; угощу, чем бог послал». С этим словом гробовщик отправился на кровать и вскоре захрапел.

It was still dark when Adrian was awakened out of his sleep. Trukhina, the shopkeeper’s wife, had died during the course of that very night, and a special messenger was sent off on horseback by her bailiff to carry the news to Adrian. The coffin-maker gave him ten copecks to buy brandy with, dressed himself as hastily as possible, took a droshky and set out for Rasgouliai. Before the door of the house in which the deceased lay, the police had already taken their stand, and the trades-people were passing backwards and forwards, like ravens that smell a dead body. The deceased lay upon a table, yellow as wax, but not yet disfigured by decomposition. Around her stood her relatives, neighbours and domestic servants. All the windows were open; tapers were burning_;_ and the priests were reading the prayers for the dead. Adrian went up to the nephew of Trukhina, a young shopman in a fashionable surtout, and informed him that the coffin, wax candles, pall, and the other funeral accessories would be immediately delivered with all possible exactitude. The heir thanked him in an absent-minded manner, saying that he would not bargain about the price, but would rely upon him acting in everything according to his conscience. The coffin-maker, in accordance with his usual custom, vowed that he would not charge him too much, exchanged significant glances with the bailiff, and then departed to commence operations. The whole day was spent in passing to and fro between Rasgouliai and the Nikitskaia Gate. Towards evening everything was finished, and he returned home on foot, after having dismissed his driver. It was a moonlight night. The coffin-maker reached the Nikitskaia Gate in safety. Near the Church of the Ascension he was hailed by our acquaintance Yourko, who, recognizing the coffin-maker, wished him good-night. It was late. The coffin-maker was just approaching his house, when suddenly he fancied he saw some one approach his gate, open the wicket, and disappear within. “What does that mean?” thought Adrian. “Who can be wanting me again? Can it be a thief come to rob me? Or have my foolish girls got lovers coming after them? It means no good, I fear!” And the coffin-maker thought of calling his friend Yourko to his assistance. But at that moment, another person approached the wicket and was about to enter, but seeing the master of the house hastening towards him, he stopped and took off his three-cornered hat. His face seemed familiar to Adrian, but in his hurry he had not been able to examine it closely. “You are favouring me with a visit,” said Adrian, out of breath. “Walk in, I beg of you.” “Don’t stand on ceremony, little father,” replied the other, in a hollow voice; “you go first, and show your guests the way.” Adrian had no time to spend upon ceremony. The wicket was open; he ascended the steps followed by the other. Adrian thought he could hear people walking about in his rooms. “What the devil does all this mean!” he thought to himself, and he hastened to enter. But the sight that met his eyes caused his legs to give way beneath him. The room was full of corpses. The moon, shining through the windows, lit up their yellow and blue faces, sunken mouths, dim, half-closed eyes, and protruding noses. Adrian, with horror, recognized in them people that he himself had buried, and in the guest who entered with him, the brigadier who had been buried during the pouring rain. They all, men and women, surrounded the coffin-maker, with bowings and salutations, except one poor fellow lately buried gratis, who, conscious and ashamed of his rags, did not venture to approach, but meekly kept aloof in a corner. All the others were decently dressed: the female corpses in caps and ribbons, the officials in uniforms, but with their beards unshaven, the tradesmen in their holiday caftans. “You see, Prokhoroff,” said the brigadier in the name of all the honourable company, “we have all risen in response to your invitation. Only those have stopped at home who were unable to come, who have crumbled to pieces and have nothing left but fleshless bones. But even of these there was one who hadn’t the patience to remain behind—so much did he want to come and see you....” At this moment a little skeleton pushed his way through the crowd and approached Adrian. His fleshless face smiled affably at the coffin-maker. Shreds of green and red cloth and rotten linen hung on him here and there as on a pole, and the bones of his feet rattled inside his big jack-boots, like pestles in mortars. “You do not recognize me, Prokhoroff,” said the skeleton. “Don’t you remember the retired sergeant of the Guards, Peter Petrovitch Kourilkin, the same to whom, in the year 1799, you sold your first coffin, and that, too, of deal instead of oak?” With these words the corpse stretched out his bony arms towards him; but Adrian, collecting all his strength, shrieked and pushed him from him. Peter Petrovitch staggered, fell, and crumbled all to pieces. Among the corpses arose a murmur of indignation; all stood up for the honour of their companion, and they overwhelmed Adrian with such threats and imprecations, that the poor host, deafened by their shrieks and almost crushed to death, lost his presence of mind, fell upon the bones of the retired sergeant of the Guards, and swooned away. For some time the sun had been shining upon the bed on which lay the coffin-maker. At last he opened his eyes and saw before him the servant attending to the tea-urn. With horror, Adrian recalled all the incidents of the previous day. Trukhina, the brigadier, and the sergeant, Kourilkin, rose vaguely before his imagination. He waited in silence for the servant to open the conversation and inform him of the events of the night.

На дворе еще было темно, как Адриана разбудили. Купчиха Трюхина скончалась в эту самую ночь, и нарочный от ее приказчика прискакал к Адриану верхом с этим известием. Гробовщик дал ему за то гривенник на водку, оделся наскоро, взял извозчика и поехал на Разгуляй. У ворот покойницы уже стояла полиция, и расхаживали купцы, как вороны, почуя мертвое тело. Покойница лежала на столе, желтая как воск, но еще не обезображенная тлением. Около ее теснились родственники, соседи и домашние. Все окна были открыты; свечи горели; священники читали молитвы. Адриан подошел к племяннику Трюхиной, молодому купчику в модном сертуке, объявляя ему, что гроб, свечи, покров и другие похоронные принадлежности тотчас будут ему доставлены во всей исправности. Наследник благодарил его рассеянно, сказав, что о цене он не торгуется, а во всем полагается на его совесть. Гробовщик, по обыкновению своему, побожился, что лишнего не возьмет; значительным взглядом обменялся с приказчиком, и поехал хлопотать. Целый день разъезжал с Разгуляя к Никитским воротам к обратно; к вечеру всё сладил, и пошел домой пешком, отпустив своего извозчика. Ночь была лунная. Гробовщик благополучно дошел до Никитских ворот. У Вознесения окликал его знакомец наш Юрко и, узнав гробовщика, пожелал ему доброй ночи. Было поздно. Гробовщик подходил уже к своему дому, как вдруг показалось ему, что кто-то подошел к его воротам, отворил калитку, и в нее скрылся. «Что бы это значило?— подумал Адриан.— Кому опять до меня нужда? Уж не вор ли ко мне забрался? Не ходят ли любовники к моим дурам? Чего доброго!» И гробовщик думал уже кликнуть на помощь приятеля своего Юрку. В эту минуту кто-то еще приближился к калитке и собирался войти, но увидя бегущего хозяина, остановился и снял треугольную шляпу. Адриану лицо его показалось знакомо, но второпях не успел он порядочно его разглядеть. «Вы пожаловали ко мне,— сказал запыхавшись Адриан,— войдите же, сделайте милость». — «Не церемонься, батюшка,— отвечал тот глухо,— ступай себе вперед; указывай гостям дорогу!» Адриану и некогда было церемониться. Калитка была отперта, он пошел на лестницу, и тот за ним. Адриану показалось, что по комнатам его ходят люди. «Что за дьявольщина!» — подумал он, и спешил войти… тут ноги его подкосились. Комната полна была мертвецами. Луна сквозь окна освещала их желтые и синие лица, ввалившиеся рты, мутные, полузакрытые глаза и высунувшиеся носы… Адриан с ужасом узнал в них людей, погребенных его стараниями, и в госте, с ним вместе вошедшем, бригадира, похороненного во время проливного дождя. Все они, дамы и мужчины, окружили гробовщика с поклонами и приветствиями, кроме одного бедняка, недавно даром похороненного, который, совестясь и стыдясь своего рубища, не приближался, и стоял смиренно в углу. Прочие все одеты были благопристойно: покойницы в чепцах и лентах, мертвецы чиновные в мундирах, но с бородами небритыми, купцы в праздничных кафтанах. «Видишь ли, Прохоров,— сказал бригадир от имени всей честной компании,— все мы поднялись на твое приглашение; остались дома только те, которым уже не в мочь, которые совсем развалились, да у кого остались одни кости без кожи, но и тут один не утерпел — так хотелось ему побывать у тебя…» В эту минуту маленькой скелет продрался сквозь толпу и приближился к Адриану. Череп его ласково улыбался гробовщику. Клочки светло-зеленого и красного сукна и ветхой холстины кой-где висели на нем, как на шесте, а кости ног бились в больших ботфортах, как пестики в ступах. «Ты не узнал меня, Прохоров,— сказал скелет.— Помнишь ли отставного сержанта гвардии Петра Петровича Курилкина, того самого, которому, в 1799 году, ты продал первый свой гроб — и еще сосновый за дубовый?» С сим словом мертвец простер ему костяные объятия — но Адриан, собравшись с силами, закричал и оттолкнул его. Петр Петрович пошатнулся, упал и весь рассыпался. Между мертвецами поднялся ропот негодования; все вступились за честь своего товарища, пристали к Адриану с бранью и угрозами, и бедный хозяин, оглушенный их криком и почти задавленный, потерял присутствие духа, сам упал на кости отставного сержанта гвардии и лишился чувств. Солнце давно уже освещало постелю, на которой лежал гробовщик. Наконец открыл он глаза и увидел перед собою работницу, раздувающую самовар. С ужасом вспомнил Адриан все вчерашние происшествия. Трюхина, бригадир и сержант Курилкин смутно представились его воображению. Он молча ожидал, чтоб работница начала с ним разговор, и объявила о последствиях ночных приключений.

“How you have slept, little father Adrian Prokhorovitch!” said Aksinia, handing him his dressing-gown. “Your neighbour, the tailor, has been here, and the watchman also called to inform you that to-day is his name-day; but you were so sound asleep, that we did not wish to wake you.” “Did anyone come for me from the late Trukhina?”

— Как ты заспался, батюшка, Адриан Прохорович,— сказала Аксинья, подавая ему халат.— К тебе заходил сосед портной, и здешний будочник забегал с объявлением, что сегодня частный именинник, да ты изволил почивать, и мы не хотели тебя разбудить. — А приходили ко мне от покойницы Трюхиной?

“The late? Is she dead, then?”

— Покойницы? Да разве она умерла?

“What a fool you are! Didn’t you yourself help me yesterday to prepare the things for her funeral?”

— Эка дура! Да не ты ли пособляла мне вчера улаживать ее похороны?

“Have you taken leave of your senses, little father, or have you not yet recovered from the effects of yesterday’s drinking-bout? What funeral was there yesterday? You spent the whole day feasting at the German’s, and then came home drunk and threw yourself upon the bed, and have slept till this hour, when the bells have already rung for mass.”

— Что ты, батюшка? не с ума ли спятил, али хмель вчерашний еще у тя не прошел? Какие были вчера похороны? Ты целый день пировал у немца — воротился пьян, завалился в постелю, да и спал до сего часа, как уж к обедне отблаговестили.

“Really!” said the coffin-maker, greatly relieved.

— Ой ли! — сказал обрадованный гробовщик.

“Yes, indeed,” replied the servant.

— Вестимо так, — отвечала работница.

“Well, since that is the case, make the tea as quickly as possible and call my daughters.”

— Ну, коли так, давай скорее чаю, да позови дочерей.