---
title: "The Tales of Belkin · Повести Белкина"
author: "Alexander Pushkin"
translator: "T. Keane"
title_ru: "Повести Белкина"
author_ru: "Александр Пушкин"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 5 of 6
url: https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/5/
cite: "Alexander Pushkin, tr. T. Keane, The Tales of Belkin · Повести Белкина, section 5. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/5/"
---

# The Tales of Belkin · Повести Белкина

*Alexander Pushkin, tr. T. Keane*

Russian: Повести Белкина, Александр Пушкин

Five stories passed off as the papers of a modest country gentleman: a duel postponed for years, a wrong wedding in a blizzard, an undertaker’s party, a stationmaster’s lost daughter, a young lady dressed as a peasant.

> English: “From the Publisher” and the epigraphs, which T. Keane did not translate, are a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 5. The Postmaster · Станционный смотритель

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-tales-of-belkin/5/#p-N

[¶0] A collegiate registrar,
Dictator of the posting station.
Prince Vyazemsky.

> Russian: Коллежский регистратор,
Почтовой станции диктатор.
Князь Вяземский.

[¶1] Who has not cursed postmasters, who has not quarrelled with them? Who, in a moment of anger, has not demanded from them the fatal book in order to record in it unavailing complaints of their extortions, rudeness and unpunctuality? Who does not look upon them as monsters of the human race, equal to the defunct attorneys, or, at least, the brigands of Mourom? Let us, however, be just; let us place ourselves in their position, and perhaps we shall begin to judge them with more indulgence. What is a postmaster? A veritable martyr of the fourteenth class, only protected by his rank from blows, and that not always (I appeal to the conscience of my readers). What is the function of this dictator, as Prince Viazemsky jokingly calls him? Is he not an actual galley-slave? He has no rest either day or night. All the vexation accumulated during the course of a wearisome journey the traveller vents upon the postmaster. Should the weather prove intolerable, the road abominable, the driver obstinate, the horses ungovernable—the postmaster is to blame. Entering into his poor abode, the traveller looks upon him as an enemy, and the postmaster is fortunate if he succeeds in soon getting rid of his uninvited guest; but if there should happen to be no horses!... Heavens! what volleys of abuse, what threats are showered upon his head! In rain and sleet he is compelled to go out into the courtyard; during times of storm and nipping frost, he is glad to seek shelter in the vestibule, if only to enjoy a minute’s repose from the shouting and jostling of incensed travellers. A general arrives: the trembling postmaster gives him the two last _troikas_, including that intended for the courier. The general drives off without uttering a word of thanks. Five minutes afterwards—a bell!... and a courier throws down upon the table before him his order for fresh post-horses!... Let us bear all this well in mind, and, instead of anger, our hearts will be filled with sincere compassion. A few words more. During a period of twenty years I have traversed Russia in every direction; I know nearly all the post roads, and I have made the acquaintance of several generations of drivers. There are very few postmasters that I do not know personally, and few with whom I have not had business relations. In the course of time I hope to publish some curious observations that I have noted down during my travels. For the present I will only say that the body of postmasters is presented to the public in a very false light. These much-calumniated officials are generally very peaceful persons, obliging by nature, disposed to be sociable, modest in their pretensions and not too much addicted to the love of money. From their conversation (which travelling gentlemen very unreasonably despise) much may be learnt that is both interesting and instructive. For my own part, I confess that I prefer their talk to that of some official of the sixth class travelling on government business.

> Russian: Кто не проклинал станционных смотрителей, кто с ними не бранивался? Кто, в минуту гнева, не требовал от них роковой книги, дабы вписать в оную свою бесполезную жалобу на притеснение, грубость и неисправность? Кто не почитает их извергами человеческого рода, равными покойным подъячим или, по крайней мере, муромским разбойникам? Будем однако справедливы, постараемся войти в их положение, и может быть, станем судить о них гораздо снисходительнее. Что такое станционный смотритель? Сущий мученик четырнадцатого класса, огражденный своим чином токмо от побоев, и то не всегда (ссылаюсь на совесть моих читателей). Какова должность сего диктатора, как называет его шутливо князь Вяземский? Не настоящая ли каторга? Покою ни днем, ни ночью. Всю досаду, накопленную во время скучной езды, путешественник вымещает на смотрителе. Погода несносная, дорога скверная, ямщик упрямый, лошади не везут — а виноват смотритель. Входя в бедное его жилище, проезжающий смотрит на него, как на врага; хорошо, если удастся ему скоро избавиться от непрошенного гостя; но если не случится лошадей?.. боже! какие ругательства, какие угрозы посыплются на его голову! В дождь и слякоть принужден он бегать по дворам; в бурю, в крещенский мороз уходит он в сени, чтоб только на минуту отдохнуть от крика и толчков раздраженного постояльца. Приезжает генерал; дрожащий смотритель отдает ему две последние тройки, в том числе курьерскую. Генерал едет, не сказав ему спасибо. Чрез пять минут — колокольчик!… и фельд-егерь бросает ему на стол свою подорожную!.. Вникнем во все это хорошенько, и вместо негодования, сердце наше исполнится искренним состраданием. Еще несколько слов: в течении двадцати лет сряду, изъездил я Россию по всем направлениям; почти все почтовые тракты мне известны; несколько поколений ямщиков мне знакомы; редкого смотрителя не знаю я в лицо, с редким не имел я дела; любопытный запас путевых моих наблюдений надеюсь издать в непродолжительном времени; покамест скажу только, что сословие станционных смотрителей представлено общему мнению в самом ложном виде. Сии столь оклеветанные смотрители вообще суть люди мирные, от природы услужливые, склонные к общежитию, скромные в притязаниях на почести и не слишком сребролюбивые. Из их разговоров (коими некстати пренебрегают господа проезжающие) можно почерпнуть много любопытного и поучительного. Что касается до меня, то, признаюсь, я предпочитаю их беседу речам какого-нибудь чиновника 6-го класса, следующего по казенной надобности.

[¶2] It may easily be supposed that I have friends among the honourable body of postmasters. Indeed, the memory of one of them is dear to me. Circumstances once brought us together, and it is of him that I now intend to tell my amiable readers.

> Russian: Легко можно догадаться, что есть у меня приятели из почтенного сословия смотрителей. В самом деле, память одного из них мне драгоценна. Обстоятельства некогда сблизили нас, и об нем-то намерен я теперь побеседовать с любезными читателями.

[¶3] In the month of May of the year 1816, I happened to be travelling through the Government of N——, upon a road now destroyed. I then held an inferior rank, and I travelled by post stages, paying the fare for two horses. As a consequence, the postmasters treated me with very little ceremony, and I often had to take by force what, in my opinion, belonged to me by right. Being young and passionate, I was indignant at the baseness and cowardice of the postmaster, when the latter harnessed to the caliche of some, official noble, the horses prepared for me. It was a long time, too, before I could get accustomed to being served out of my turn by a discriminating servant at the governor’s dinner. To-day the one and the other seem to me to be in the natural order of things. Indeed, what would become of us, if, instead of the generally observed rule: “Let rank honour rank,” another were to be brought into use, as for example: “Let mind honour mind?” What disputes would arise! And with whom would the servants begin in serving the dishes? But to return to my story.

> Russian: В 1816 году, в мае месяце, случилось мне проезжать через ***скую губернию, по тракту, ныне уничтоженному. Находился я в мелком чине, ехал на перекладных, и платил прогоны за две лошади. В следствие сего смотрители со мною не церемонились, и часто бирал я с бою то, что, во мнении моем, следовало мне по праву. Будучи молод и вспыльчив, я негодовал на низость и малодушие смотрителя, когда сей последний отдавал приготовленную мне тройку под коляску чиновного барина. Столь же долго не мог я привыкнуть и к тому, чтоб разборчивый холоп обносил меня блюдом на губернаторском обеде. Ныне то и другое кажется мне в порядке вещей. В самом деле, что было бы с нами, если бы вместо общеудобного правила: чин чина почитай, ввелось в употребление другое, на пример: ум ума почитай? Какие возникли бы споры! и слуги с кого бы начинали кушанье подавать? Но обращаюсь к моей повести.

[¶4] The day was hot. About three versts from A——, a drizzling rain came on, and in a few minutes it began to pour down in torrents and I was drenched to the skin. On arriving at the station, my first care was to change my clothes as quickly as possible, my second to ask for some tea. “Hi! Dounia!” cried the Postmaster: “prepare the tea-urn and go and get some cream.” At these words, a young girl of about fourteen years of age appeared from behind the partition, and ran out into the vestibule. Her beauty struck me. “Is that your daughter?” I inquired of the Postmaster. “That is my daughter,” he replied, with a look of gratified pride; “and she is so sharp and sensible, just like her late mother.” Then he began to register my travelling passport, and I occupied myself with examining the pictures that adorned his humble abode. They illustrated the story of the Prodigal Son. In the first, a venerable old man, in a night-cap and dressing-gown, is taking leave of the restless youth, who is eagerly accepting his blessing and a bag of money. In the next picture, the dissipated life of the young man is depicted in vivid colours: he is represented sitting at a table surrounded by false friends and shameless women. Further on, the ruined youth, in rags and a three-cornered hat, is tending swine and sharing with them their food: on his face is expressed deep grief and repentance. The last picture represented his return to his father: the good old man, in the same night-cap and dressing-gown, runs forward to meet him; the prodigal son falls on his knees; in the distance the cook is killing the fatted calf, and the elder brother is asking the servants the cause of all the rejoicing. Under each picture I read some suitable German verses. All this I have preserved in my memory to the present day, as well as the little pots of balsams, the bed with speckled curtains, and the other objects with which I was then surrounded. I can see at the present moment the host himself, a man of about fifty years of age, fresh and strong, in his long green surtout with three medals on faded ribbons.

> Russian: День был жаркий. В трех верстах от станции *** стало накрапывать, и через минуту проливной дождь вымочил меня до последней нитки. По приезде на станцию, первая забота была поскорее переодеться, вторая спросить себе чаю. «Эй, Дуня!» закричал смотритель, «поставь самовар, да сходи за сливками». При сих словах вышла из-за перегородки девочка лет четырнадцати, и побежала в сени. Красота ее меня поразила. «Это твоя дочка?» спросил я смотрителя. — «Дочка-с,» отвечал он с видом довольного самолюбия; «да такая разумная, такая проворная, вся в покойницу мать». Тут он принялся переписывать мою подорожную, а я занялся рассмотрением картинок, украшавших его смиренную, но опрятную обитель. Они изображали историю блудного сына: в первой почтенный старик в колпаке и шлафорке отпускает беспокойного юношу, который поспешно принимает его благословение и мешок с деньгами. В другой яркими чертами изображено развратное поведение молодого человека: он сидит за столом, окруженный ложными друзьями и бесстыдными женщинами. Далее, промотавшийся юноша, в рубище и в треугольной шляпе, пасет свиней и разделяет с ними трапезу; в его лице изображены глубокая печаль и раскаяние. Наконец представлено возвращение его к отцу; добрый старик в том же колпаке и шлафорке выбегает к нему на встречу: блудный сын стоит на коленах; в перспективе повар убивает упитанного тельца, и старший брат вопрошает слуг о причине таковой радости. Под каждой картинкой прочел я приличные немецкие стихи. Все это до ныне сохранилось в моей памяти, также как и горшки с бальзамином и кровать с пестрой занавескою, и прочие предметы, меня в то время окружавшие. Вижу, как теперь, самого хозяина, человека лет пятидесяти, свежего и бодрого, и его длинный зеленый сертук с тремя медалями на полинялых лентах.

[¶5] I had scarcely settled my account with my old driver, when Dounia returned with the tea-urn. The little coquette saw at the second glance the impression she had produced upon me; she lowered her large blue eyes; I began to talk to her; she answered me without the least timidity, like a girl who has seen the world. I offered her father a glass of punch, to Dounia herself I gave a cup of tea, and then the three of us began to converse together, as if we were old acquaintances.

> Russian: Не успел я расплатиться со старым моим ямщиком, как Дуня возвратилась с самоваром. Маленькая кокетка со второго взгляда заметила впечатление, произведенное ею на меня; она потупила большие голубые глаза; я стал с нею разговаривать, она отвечала мне безо всякой робости, как девушка, видевшая свет. Я предложил отцу ее стакан пуншу; Дуне подал я чашку чаю, и мы втроем начали беседовать, как будто век были знакомы.

[¶6] The horses had long been ready, but I felt reluctant to take leave of the Postmaster and his daughter. At last I bade them good-bye, the father wished me a pleasant journey, the daughter accompanied me to the _telega._ In the vestibule I stopped and asked her permission to kiss her; Dounia consented.... I can reckon up a great many kisses since that time, but not one which has left behind such a long, such a pleasant recollection.

> Russian: Лошади были давно готовы, а мне все не хотелось расстаться с смотрителем и его дочкой. Наконец я с ними простился; отец пожелал мне доброго пути, а дочь проводила до телеги. В сенях я остановился и просил у ней позволения ее поцеловать; Дуня согласилась… Много могу я насчитать поцелуев,
С тех пор, как этим занимаюсь,
но ни один не оставил во мне столь долгого, столь приятного воспоминания.

[¶7] Several years passed, and circumstances led me to the same road, and to the same places. “But,” thought I, “perhaps the old Postmaster has been changed, and Dounia may already be married.” The thought that one or the other of them might be dead also flashed through my mind, and I approached the station of A—— with a sad presentiment. The horses drew up before the little post-house. On entering the room, I immediately recognized the pictures illustrating the story of the prodigal son. The table and the bed stood in the same places as before, but the flowers were no longer on the window-sills, and everything around indicated decay and neglect. The Postmaster was asleep under his sheep-skin pelisse; my arrival awoke him, and he rose up.... It was certainly Simeon Virin, but how aged! While he was preparing to register my travelling passport, I gazed at his grey hairs, the deep wrinkles upon his face, that had not been shaved for a long time, his bent back, and I was astonished to see how three or four years had been able to transform a strong and active individual into a feeble old man. “Do you recognize me?” I asked him: “we are old acquaintances.” “May be,” replied he mournfully; “this is a high road, and many travellers have stopped here.” “Is your Dounia well?” I continued. The old man frowned. “God knows,” he replied. “Probably she is married?” said I. The old man pretended not to have heard my question, and went on reading my passport in a low tone. I ceased questioning him and ordered some tea. Curiosity began to torment me, and I hoped that the punch would loosen the tongue of my old acquaintance.

> Russian: Прошло несколько лет, и обстоятельства привели меня на тот самый тракт, в те самые места. Я вспомнил дочь старого смотрителя и обрадовался при мысли, что увижу ее снова. Но, подумал я, старый смотритель, может быть, уже сменен; вероятно Дуня уже замужем. Мысль о смерти того или другого также мелькнула в уме моем, и я приближался к станции *** с печальным предчувствием. Лошади стали у почтового домика. Вошед в комнату, я тотчас узнал картинки, изображающие историю блудного сына; стол и кровать стояли на прежних местах; но на окнах уже не было цветов, и все кругом показывало ветхость и небрежение. Смотритель спал под тулупом; мой приезд разбудил его; он привстал… Это был точно Самсон Вырин; но как он постарел! Покамест собирался он переписать мою подорожную, я смотрел на его седину, на глубокие морщины давно небритого лица, на сгорбленную спину — и не мог надивиться, как три или четыре года могли превратить бодрого мужчину в хилого старика. «Узнал ли ты меня?» спросил я его; «мы с тобою старые знакомые». — «Может статься», отвечал он угрюмо; «здесь дорога большая; много проезжих у меня перебывало». — «Здорова ли твоя Дуня?» продолжал я. Старик нахмурился. «А бог ее знает», отвечал он. — «Так видно она замужем?» сказал я. Старик притворился, будто бы не слыхал моего вопроса, и продолжал пошептом читать мою подорожную. Я прекратил свои вопросы и велел поставить чайник. Любопытство начинало меня беспокоить, и я надеялся, что пунш разрешит язык моего старого знакомца.

[¶8] I was not mistaken; the old man did not refuse the proffered glass. I observed that the rum dispelled his mournfulness. At the second glass he began to talk; he remembered me, or appeared as if he remembered me, and I heard from him a story, which at the time, deeply interested and affected me.

> Russian: Я не ошибся: старик не отказался от предлагаемого стакана. Я заметил, что ром прояснил его угрюмость. На втором стакане сделался он разговорчив; вспомнил или показал вид, будто бы вспомнил меня, и я узнал от него повесть, которая в то время сильно меня заняла и тронула.

[¶9] “So you knew my Dounia?” he began. “But who did not know her? Ah, Dounia, Dounia! What a girl she was! Everybody who passed this way praised her; nobody had a word to say against her. The ladies used to give her presents—now a handkerchief, now a pair of earrings. The gentlemen used to stop intentionally, as if to dine or to take supper, but in reality only to take a longer look at her. However angry a gentleman might be, in her presence he grew calm and spoke graciously to me. Would you believe it, sir: couriers and Court messengers used to talk to her for half-hours at a stretch. It was she who kept the house; she put everything in order, got everything ready, and looked after everything. And I, like an old fool, could not look at her enough, could not idolize her enough. Did I not love my Dounia? Did I not indulge my child? Was not her life a happy one? But no, there is no escaping misfortune: there is no evading what has been decreed.” Then he began to tell me his sorrow in detail. Three years before, one winter evening, when the Postmaster was ruling a new book, and his daughter behind the partition was sewing a dress, a _troika_ drove up, and a traveller in a Circassian cap and military cloak, and enveloped in a shawl, entered the room and demanded horses. The horses were all out. On being told this, the traveller raised his voice and whip; but Dounia, accustomed to such scenes, ran out from behind the partition and graciously inquired of the traveller whether he would not like something to eat and drink. The appearance of Dounia produced the usual effect. The traveller’s anger subsided; he consented to wait for horses, and ordered supper. Having taken off his wet shaggy cap, and divested himself of his shawl and cloak, the traveller was seen to be a tall, young Hussar with a black moustache He made himself comfortable with the Postmaster, and began to converse in a pleasant manner with him and his daughter. Supper was served. Meanwhile the horses returned, and the Postmaster ordered them, without being fed, to be harnessed immediately to the traveller _kibitka_. But on returning to the room, he found the young man lying almost unconscious on the bench; he had come over faint, his head ached, it was impossible for him to continue his journey. What was to be done? The Postmaster gave up his own bed to him, and it was decided that if the sick man did not get better, they would send next day to C—— for the doctor.

> Russian: «Так вы знали мою Дуню?» начал он. «Кто же и не знал ее? Ах, Дуня, Дуня! Что за девка то была! Бывало, кто ни проедет, всякий похвалит, никто не осудит. Барыни дарили ее, та платочком, та сережками. Господа проезжие нарочно останавливались, будто бы пообедать, аль отужинать, а в самом деле только, чтоб на нее подолее поглядеть. Бывало барин, какой бы сердитый ни был, при ней утихает и милостиво со мною разговаривает. Поверите ль, сударь: курьеры, фельд-егеря с нею по получасу заговаривались. Ею дом держался: что прибрать, что приготовить, за всем успевала. А я-то, старый дурак, не нагляжусь, бывало, не нарадуюсь; уж я ли не любил моей Дуни, я ль не лелеял моего дитяти; уж ей ли не было житье? Да нет, от беды не отбожишься; что суждено, тому не миновать». Тут он стал подробно рассказывать мне свое горе. — Три года тому назад, однажды, в зимний вечер, когда смотритель разлиневывал новую книгу, а дочь его за перегородкой шила себе платье, тройка подъехала, и проезжий в черкесской шапке, в военной шинеле, окутанный шалью, вошел в комнату, требуя лошадей. Лошади все были в разгоне. При сем известии путешественник возвысил было голос и нагайку; но Дуня, привыкшая к таковым сценам, выбежала из-за перегородки и ласково обратилась к проезжему с вопросом: не угодно ли будет ему чего-нибудь покушать? Появление Дуни произвело обыкновенное свое действие. Гнев проезжего прошел; он согласился ждать лошадей и заказал себе ужин. Сняв мокрую, косматую шапку, отпутав шаль и сдернув шинель, проезжий явился молодым, стройным гусаром с черными усиками. Он расположился у смотрителя, начал весело разговаривать с ним и с его дочерью. Подали ужинать. Между тем лошади пришли, и смотритель приказал, чтоб тотчас, не кормя, запрягали их в кибитку проезжего; но возвратясь, нашел он молодого человека почти без памяти лежащего на лавке: ему сделалось дурно, голова разболелась, не возможно было ехать… Как быть! смотритель уступил ему свою кровать, и положено было, если больному не будет легче, на другой день утром послать в С*** за лекарем.

[¶10] The next day the Hussar was worse. His servant rode to the town for the doctor. Dounia bound round his head a handkerchief steeped in vinegar, and sat with her needlework beside his bed. In the presence of the Postmaster, the sick man sighed and scarcely uttered a word; but he drank two cups of coffee, and, with a sigh, ordered dinner. Dounia did not quit his side. He constantly asked for something to drink, and Dounia gave him a jug of lemonade prepared by herself. The sick man moistened his lips, and each time, on returning the jug, he feebly pressed Dounia’s hand in token of gratitude. About dinner time the doctor arrived. He felt the sick man’s pulse, spoke to him in German, and declared in Russian that he only needed rest, and that in about a couple of days he would be able to set out on his journey. The Hussar gave him twenty-five roubles for his visit, and invited him to dinner; the doctor accepted the invitation. They both ate with a good appetite, drank a bottle of wine, and separated very well satisfied with each other.

> Russian: На другой день гусару стало хуже. Человек его поехал верхом в город за лекарем. Дуня обвязала ему голову платком, намоченным уксусом, и села с своим шитьем у его кровати. Больной при смотрителе охал и не говорил почти ни слова, однако ж выпил две чашки кофе, и охая заказал себе обед. Дуня от него не отходила. Он поминутно просил пить, и Дуня подносила ему кружку ею заготовленного лимонада. Больной обмакивал губы, и всякий раз, возвращая кружку, в знак благодарности слабою своей рукою пожимал Дунюшкину руку. К обеду приехал лекарь. Он пощупал пульс больного, поговорил с ним по-немецки, и по-русски объявил, что ему нужно одно спокойствие, и что дни через два ему можно будет отправиться в дорогу. Гусар вручил ему двадцать пять рублей за визит, пригласил его отобедать; лекарь согласился; оба ели с большим аппетитом, выпили бутылку вина и расстались очень довольны друг другом.

[¶11] Another day passed, and the Hussar felt quite himself again. He was extraordinarily lively, joked unceasingly, now with Dounia, now with the Postmaster, whistled tunes, chatted with the travellers, copied their passports into the post-book, and so won upon the worthy Postmaster, that when the third day arrived, it was with regret that he parted with his amiable guest. The day was Sunday; Dounia was preparing to go to mass. The Hussar’s _kibitka_ stood ready. He took leave of the Postmaster, after having generously recompensed him for his board and lodging, bade farewell to Dounia, and offered to drive her as far as the church, which was situated at the end of the village. Dounia hesitated. “What are you afraid of?” asked her father. “His Excellency is not a wolf: he won’t eat you. Drive with him as far as the church.” Dounia seated herself in the _kibitka_ by the side of the Hussar, the servant sprang upon the box, the driver whistled, and the horses started off at a gallop.

> Russian: Прошел еще день, и гусар совсем оправился. Он был чрезвычайно весел, без умолку шутил то с Дунею, то с смотрителем; насвистывал песни, разговаривал с проезжими, вписывал их подорожные в почтовую книгу, и так полюбился доброму смотрителю, что на третье утро жаль было ему расстаться с любезным своим постояльцем. День был воскресный; Дуня собиралась к обедни. Гусару подали кибитку. Он простился с смотрителем, щедро наградив его за постой и угощение; простился и с Дунею и вызвался довезти ее до церкви, которая находилась на краю деревни. Дуня стояла в недоумении… «Чего же ты боишься?» сказал ей отец; «ведь его высокоблагородие не волк и тебя не съест: прокатись-ка до церкви». Дуня села в кибитку подле гусара, слуга вскочил на облучок, ямщик свистнул и лошади поскакали.

[¶12] The poor Postmaster could not understand how he could have allowed his Dounia to drive off with the Hussar, how he could have been so blind, and what had become of his senses at that moment. A half-hour had not elapsed, before his heart began to grieve, and anxiety and uneasiness took possession of him to such a degree, that he could contain himself no longer, and started off for mass himself. On reaching the church, he saw that the people were already beginning to disperse, but Dounia was neither in the churchyard nor in the porch. He hastened into the church: the priest was leaving the altar, the clerk was extinguishing the candles, two old women were still praying in a corner, but Dounia was not in the church. The poor father was scarcely able to summon up sufficient resolution to ask the clerk if she had been to mass. The clerk replied that she had not. The Postmaster returned home neither alive nor dead. One hope alone remained to him: Dounia, in the thoughtlessness of youth, might have taken it into her head to go on as far as the next station, where her godmother lived. In agonizing agitation he awaited the return of the _troika_ in which he had let her set out. The driver did not return. At last, in the evening, he arrived alone and intoxicated, with the terrible news that Dounia had gone on with the Hussar at the other station.

> Russian: Бедный смотритель не понимал, каким образом мог он сам позволить своей Дуне ехать вместе с гусаром, как нашло на него ослепление, и что тогда было с его разумом. Не прошло и получаса, как сердце его начало ныть, ныть, и беспокойство овладело им до такой степени, что он не утерпел, и пошел сам к обедни. Подходя к церкви, увидел он, что народ уже расходился, но Дуни не было ни в ограде, ни на паперти. Он поспешно вошел в церковь; священник выходил из алтаря; дьячок гасил свечи, две старушки молились еще в углу; но Дуни в церкве не было. Бедный отец на силу решился спросить у дьячка, была ли она у обедни. Дьячок отвечал, что не бывала. Смотритель пошел домой ни жив, ни мертв. Одна оставалась ему надежда: Дуня по ветрености молодых лет вздумала, может быть, прокатиться до следующей станции, где жила ее крестная мать. В мучительном волнении ожидал он возвращения тройки, на которой он отпустил ее. Ямщик не возвращался. Наконец к вечеру приехал он один и хмелен, с убийственным известием: «Дуня с той станции отправилась далее с гусаром».

[¶13] The old man could not bear his misfortune: he immediately took to that very same bed where, the evening before, the young deceiver had lain. Taking all the circumstances into account, the Postmaster now came to the conclusion that the illness had been a mere pretence. The poor man fell ill with a violent fever; he was removed to C——, and in his place another person was appointed for the time being. The same doctor, who had attended the Hussar, attended him also. He assured the Postmaster that the young man had been perfectly well, and that at the time of his visit he had suspected him of some evil intention, but that he had kept silent through fear of his whip. Whether the German spoke the truth or only wished to boast of his perspicacity, his communication afforded no consolation to the poor invalid. Scarcely had the latter recovered from his illness, when he asked the Postmaster of C—— for two months’ leave of absence, and without saying a word to anybody of his intention, he set out on foot in search of his daughter. From the travelling passport he found out that Captain Minsky was journeying from Smolensk to St. Petersburg. The _yemshik_ who drove him, said that Dounia had wept the whole of the way, although she seemed to go of her own free will. “Perhaps,” thought the Postmaster, “I shall bring back home my erring ewe-lamb.” With this thought he reached St. Petersburg, stopped at the barracks of the Ismailovsky Regiment, in the quarters of a retired non-commissioned officer, an old comrade of his, and then began his search. He soon discovered that Captain Minsky was in St. Petersburg, and was living at the Demoutoff Hotel. The Postmaster resolved to call upon him.

> Russian: Старик не снес своего несчастья; он тут же слег в ту самую постель, где накануне лежал молодой обманщик. Теперь смотритель, соображая все обстоятельства, догадывался, что болезнь была притворная. Бедняк занемог сильной горячкою; его свезли в С*** и на его место определили на время другого. Тот же лекарь, который приезжал к гусару, лечил и его. Он уверил смотрителя, что молодой человек был совсем здоров, и что тогда еще догадывался он о его злобном намерении, но молчал, опасаясь его нагайки. Правду ли говорил немец, или только желал похвастаться дальновидностию, но он ни мало тем не утешил бедного больного. Едва оправясь от болезни, смотритель выпросил у С*** почтмейстера отпуск на два месяца, и не сказав никому ни слова о своем намерении, пешком отправился за своею дочерью. Из подорожной знал он, что ротмистр Минский ехал из Смоленска в Петербург. Ямщик, который вез его, сказывал, что всю дорогу Дуня плакала, хотя, казалось, ехала по своей охоте. «Авось», думал смотритель, «приведу я домой заблудшую овечку мою». С этой мыслию прибыл он в Петербург, остановился в Измайловском полку, в доме отставного унтер-офицера, своего старого сослуживца, и начал свои поиски. Вскоре узнал он, что ротмистр Минский в Петербурге и живет в демутовом трактире. Смотритель решился к нему явиться.

[¶14] Early in the morning he went to Minsky’s ante-chamber, and requested that His Excellency might be informed that an old soldier wished to see him. The military servant, who was cleaning a boot on a boot-tree, informed him that his master was still asleep, and that he never received anybody before eleven o’clock. The Postmaster retired and returned at the appointed time. Minsky himself came out to him in his dressing-gown and red skull-cap. “Well, my friend, what do you want?” he asked. The old man’s heart began to boil, tears started to his eyes, and he was only able to say in a trembling voice: “Your Excellency!... do me the divine favour!...” Minsky glanced quickly at him, grew confused, took him by the hand, led him into his cabinet and locked the door. “Your Excellency!” continued the old man: “what has fallen from the load is lost; give me back at least my poor Dounia. You have made her your plaything; do not ruin her entirely.” “What is done cannot be undone,” said the young man, in the utmost confusion; “I am guilty before you, and am ready to ask your pardon, but do not think that I could forsake Dounia: she shall be happy, I give you my word of honour. Why do you want her? She loves me; she has become disused to her former existence. Neither you nor she will forget what has happened.” Then, pushing something up the old man’s sleeve, he opened the door, and the Postmaster, without remembering how, found himself in the street again.

> Russian: Рано утром пришел он в его переднюю, и просил доложить его высокоблагородию, что старый солдат просит с ним увидеться. Военный лакей, чистя сапог на колодке, объявил, что барин почивает, и что прежде одиннадцати часов не принимает никого. Смотритель ушел и возвратился в назначенное время. Минский вышел сам к нему в халате, в красной скуфье. «Что, брат, тебе надобно?» спросил он его. Сердце старика закипело, слезы навернулись на глазах, и он дрожащим голосом произнес только: «Ваше высокоблагородие!.. сделайте такую божескую милость!..» Минский взглянул на него быстро, вспыхнул, взял его за руку, повел в кабинет и запер за собою дверь. «Ваше высокоблагородие!» продолжал старик, «что с возу упало, то пропало; отдайте мне, по крайней мере, бедную мою Дуню. Ведь вы натешились ею; не погубите ж ее по напрасну». — «Что сделано, того не воротишь», сказал молодой человек в крайнем замешательстве; «виноват перед тобою, и рад просить у тебя прощения; но не думай, чтоб я Дуню мог покинуть: она будет счастлива, даю тебе честное слово. Зачем тебе ее? Она меня любит; она отвыкла от прежнего своего состояния. Ни ты, ни она — вы не забудете того, что случилось». Потом, сунув ему что-то за рукав, он отворил дверь, и смотритель, сам не помня как, очутился на улице.

[¶15] For a long time he stood immovable; at last he observed in the cuff of his sleeve a roll of papers; he drew them out and unrolled several fifty rouble notes. Tears again filled his eyes, tears of indignation! He crushed the notes into a ball, flung them upon the ground, stamped upon them with the heel of his boot, and then walked away.... After having gone a few steps, he stopped, reflected, and returned ... but the notes were no longer there. A well-dressed young man, observing him, ran towards a _droshky_, jumped in hurriedly, and cried to the driver: “Go on!” The Postmaster did not pursue him. He resolved to return home to his station, but before doing so he wished to see his poor Dounia once more. For that purpose, he returned to Minsky’s lodgings a couple of days afterwards, but the military servant told him roughly that his master received nobody, pushed him out of the ante-chamber and slammed the door in his face. The Postmaster stood waiting for a long time, then he walked away.

> Russian: Долго стоял он неподвижно, наконец увидел за обшлагом своего рукава сверток бумаг; он вынул их и развернул несколько пяти и десятирублевых смятых ассигнаций. Слезы опять навернулись на глазах его, слезы негодования! Он сжал бумажки в комок, бросил их на земь, притоптал каблуком, и пошел… Отошед несколько шагов, он остановился, подумал… и воротился… но ассигнаций уже не было. Хорошо одетый молодой человек, увидя его, подбежал к извозчику, сел поспешно и закричал: «пошел!..» Смотритель за ним не погнался. Он решился отправиться домой на свою станцию, но прежде хотел хоть раз еще увидеть бедную свою Дуню. Для сего, дни через два, воротился он к Минскому; но военный лакей сказал ему сурово, что барин никого не принимает, грудью вытеснил его из передней, и хлопнул двери ему под нос. Смотритель постоял, постоял — да и пошел.

[¶16] That same day, in the evening, he was walking along the Liteinaia, having been to a service at the Church of the Afflicted. Suddenly a stylish _droshky_ flew past him, and the Postmaster recognized Minsky. The _droshky_ stopped in front of a three-storeyed house, close to the entrance, and the Hussar ran up the steps. A happy thought flashed through the mind of the Postmaster. He returned, and, approaching the coachman: “Whose horse is this, my friend?” asked he: “Doesn’t it belong to Minsky?” “Exactly so,” replied the coachman: “what do you want?” “Well, your master ordered me to carry a letter to his Dounia, and I have forgotten where his Dounia lives.” “She lives here, on the second floor. But you are late with your letter, my friend; he is with her himself just now.” “That doesn’t matter,” replied the Postmaster, with an inexplicable beating of the heart. “Thanks for your information, but I shall know how to manage my business.” And with these words he ascended the staircase.

> Russian: В этот самый день, вечером, шел он по Литейной, отслужив молебен у Всех Скорбящих. Вдруг промчались перед ним щегольские дрожки, и смотритель узнал Минского. Дрожки остановились перед трехэтажным домом, у самого подъезда, и гусар вбежал на крыльцо. Счастливая мысль мелькнула в голове смотрителя. Он воротился, и поровнявшись с кучером: «Чья, брат, лошадь?» спросил он, «не Минского ли?» — «Точно так», отвечал кучер, «а что тебе?» — «Да вот что: барин твой приказал мне отнести к его Дуне записочку, а я и позабудь, где Дуня-то его живет». — «Да вот здесь, во втором этаже. Опоздал ты, брат, с твоей запиской; теперь уж он сам у нее». — «Нужды нет», возразил смотритель с неизъяснимым движением сердца, «спасибо, что надоумил, а я свое дело сделаю». И с этим словом пошел он по лестнице.

[¶17] The door was locked; he rang. There was a painful delay of several seconds. The key rattled, and the door was’ opened. “Does Avdotia Simeonovna live here?” he asked. “Yes,” replied a young female servant: “what do you want with her?” The Postmaster, without replying, walked into the room. “You mustn’t go in, you mustn’t go in!” the servant cried put after him: “Avdotia Simeonovna has visitor.” But the Postmaster, without heeding her, walked straight on. The first two rooms were dark; in the third there was a light. He approached the open door and paused. In the room, which was beautifully furnished, sat Minsky in deep thought. Dounia, attired in the most elegant fashion, was sitting upon the arm of his chair, like a lady rider upon her English saddle. She was gazing tenderly at Minsky, and winding his black curls round her sparkling fingers. Poor Postmaster! Never had his daughter seemed to him so beautiful; he admired her against his will. “Who is there?” she asked, without raising her head. He remained silent. Receiving no reply, Dounia raised her head.... and with a cry she fell upon the carpet. The alarmed Minsky hastened to pick her up, but suddenly catching sight of the old Postmaster in the doorway, he left Dounia and approached him, trembling with rage. “What do you want?” he said to him, clenching his teeth. “Why do you steal after me everywhere, like a thief? Or do you want to murder me? Be off!” and with a powerful hand he seized the old man by the collar and pushed him down the stairs.

> Russian: Двери были заперты; он позвонил, прошло несколько секунд в тягостном для него ожидании. Ключ загремел, ему отворили. «Здесь стоит Авдотья Самсоновна?» спросил он. «Здесь», отвечала молодая служанка; «зачем тебе ее надобно?» Смотритель, не отвечая, вошел в залу. «Нельзя, нельзя!» закричала вслед ему служанка: «у Авдотьи Самсоновны гости». Но смотритель, не слушая, шел далее. Две первые комнаты были темны, в третьей был огонь. Он подошел к растворенной двери и остановился. В комнате прекрасно-убранной Минский сидел в задумчивости. Дуня, одетая со всею роскошью моды, сидела на ручке его кресел, как наездница на своем английском седле. Она с нежностью смотрела на Минского, наматывая черные его кудри на свои сверкающие пальцы. Бедный смотритель! Никогда дочь его не казалась ему столь прекрасною; он по неволе ею любовался. «Кто там?» спросила она, не подымая головы. Он все молчал. Не получая ответа, Дуня подняла голову… и с криком упала на ковер. Испуганный Минский кинулся ее подымать, и вдруг увидя в дверях старого смотрителя, оставил Дуню, и подошел к нему, дрожа от гнева. «Чего тебе надобно?» сказал он ему, стиснув зубы; «что ты за мною всюду крадешься, как разбойник? или хочешь меня зарезать? Пошел вон!» и сильной рукою схватив старика за ворот, вытолкнул его на лестницу.

[¶18] The old man returned to his lodging. His friend advised him to lodge a complaint, but the Postmaster reflected, waved his hand, and resolved to abstain from taking any further steps in the matter. Two days afterwards he left St. Petersburg and returned to his station to resume his duties. “This is the third year,” he concluded, “that I have been living without Dounia, and I have not heard a word about her. Whether she is alive or not—God only knows. So many things happen. She is not the first, nor yet the last, that a travelling scoundrel has seduced, kept for a little while, and then forsaken. There are many such young fools in St. Petersburg, to-day in satin and velvet, and to-morrow sweeping the streets along with the wretched hangers-on of the dram-shops. Sometimes, when I think that Dounia also may come to such an end, then, in spite of myself, I sin and wish her in her grave....”

> Russian: Старик пришел к себе на квартиру. Приятель его советовал ему жаловаться; но смотритель подумал, махнул рукой и решился отступиться. Через два дни отправился он из Петербурга обратно на свою станцию, и опять принялся за свою должность. «Вот уже третий год, заключил он, как живу я без Дуни, и как об ней нет ни слуху, ни духу. Жива ли, нет ли, бог ее ведает. Всяко случается. Не ее первую, не ее последнюю сманил проезжий повеса, а там подержал, да и бросил. Много их в Петербурге, молоденьких дур, сегодня в атласе да бархате, а завтра, поглядишь, метут улицу вместе с голью кабацкою. Как подумаешь порою, что и Дуня, может быть, тут же пропадает, так поневоле согрешишь, да пожелаешь ей могилы…»

[¶19] Such was the story of my friend, the old Postmaster, a story more than once interrupted by tears, which he picturesquely wiped away with the skirt of his coat, like the zealous Terentitch in Dmitrieff’s beautiful ballad. These tears were partly induced by the punch, of which he had drunk five glasses during the course of his narrative, but for all that, they produced a deep impression upon my heart After taking leave of him, it was a long time before I could forget the old Postmaster, and for a long time I thought of poor Dounia.... *       *       *       *       * Passing through the little town of a short time ago, I remembered my friend. I heard that the station, over which he ruled, had been abolished. To my question: “Is the old Postmaster still alive?” nobody could give me a satisfactory reply. I resolved to pay a visit to the well-known place, and having hired horses, I set out for the village of N——.

> Russian: Таков был рассказ приятеля моего, старого смотрителя, рассказ неоднократно прерываемый слезами, которые живописно отирал он своею полою, как усердный Терентьич в прекрасной балладе Дмитриева. Слезы сии отчасти возбуждаемы были пуншем, коего вытянул он пять стаканов в продолжении своего повествования; но как бы то ни было, они сильно тронули мое сердце. С ним расставшись, долго не мог я забыть старого смотрителя, долго думал я о бедной Дуне… Недавно еще, проезжая через местечко ***, вспомнил я о моем приятеле; я узнал, что станция, над которой он начальствовал, уже уничтожена. На вопрос мой: «Жив ли старый смотритель?» никто не мог дать мне удовлетворительного ответа. Я решился посетить знакомую сторону, взял вольных лошадей и пустился в село Н.

[¶20] It was in the autumn. Grey clouds covered the sky; a cold wind blew across the reaped fields, carrying along with it the red and yellow leaves from the trees that it encountered. I arrived in the village at sunset, and stopped at the little post-house. In the vestibule (where Dounia had once kissed me) a stout woman came out to meet me, and in answer to my questions replied, that the old Postmaster had been dead for about a year, that his house was occupied by a brewer, and that she was the brewer’s wife. I began to regret my useless journey, and the seven roubles that I had spent in vain. “Of what did he die?” I asked the brewer’s wife. “Of drink, little father,” replied she. “And where is he buried?” “On the outskirts of the village, near his late wife.” “Could somebody take me to his grave?” “To be sure! Hi, Vanka, you have played with that cat long enough. Take this gentleman to the cemetery, and show him the Postmaster’s grave.”

> Russian: Это случилось осенью. Серенькие тучи покрывали небо; холодный ветер дул с пожатых полей, унося красные и желтые листья со встречных деревьев. Я приехал в село при закате солнца и остановился у почтового домика. В сени (где некогда поцеловала меня бедная Дуня) вышла толстая баба и на вопросы мои отвечала, что старый смотритель с год как помер, что в доме его поселился пивовар, а что она жена пивоварова. Мне стало жаль моей напрасной поездки и семи рублей, издержанных даром. «От чего ж он умер?» спросил я пивоварову жену. — «Спился, батюшка», отвечала она. — «А где его похоронили?» — «За околицей, подле покойной хозяйки его». — «Нельзя ли довести меня до его могилы?» — «Почему же нельзя. Эй, Ванька! полно тебе с кошкою возиться. Проводи-ка барина на кладбище, да укажи ему смотрителеву могилу».

[¶21] At these words a ragged lad, with red hair, and a cast in his eye, ran up to me and immediately began to lead the way towards the burial-ground.

> Russian: При сих словах, оборванный мальчик, рыжий и кривой, выбежал ко мне и тотчас повел меня за околицу.

[¶22] “Did you know the dead man?” I asked him on the road.

> Russian: «Знал ты покойника?» спросил я его дорогой.

[¶23] “Did I not know him! He taught me how to cut blowpipes. When he came out of the dram-shop (God rest his soul!) we used to run after him and call out: ‘Grandfather! grandfather! some nuts!’ and he used to throw nuts to us. He always used to play with us.”

> Russian: «Как не знать! Он выучил меня дудочки вырезывать. Бывало (царство ему небесное!) идет из кабака, а мы-то за ним: „Дедушка, дедушка! орешков!“ — а он нас орешками и наделяет. Все бывало с нами возится».

[¶24] “And do the travellers remember him?”

> Russian: «А проезжие вспоминают ли его?»

[¶25] “There are very few travellers now; the assessor passes this way sometimes, but he doesn’t trouble himself about dead people. Last summer a lady passed through here, and she asked after the old Postmaster, and went to his grave.”

> Russian: «Да ноне мало проезжих; разве заседатель завернет, да тому не до мертвых. Вот летом проезжала барыня, так та спрашивала о старом смотрителе и ходила к нему на могилу».

[¶26] “What sort of a lady?” I asked with curiosity.

> Russian: «Какая барыня?» спросил я с любопытством.

[¶27] “A very beautiful lady,” replied the lad. “She was in a carriage with six horses, and had along with her three little children, a nurse, and a little black dog; and when they told her that the old Postmaster was dead, she began to cry, and said to the children: ‘Sit still, I will go to the cemetery.’ I offered to show her the way. But the lady said: ‘I know the way.’ And she gave me a five-copeck piece.... such a kind lady!”

> Russian: «Прекрасная барыня», отвечал мальчишка; «ехала она в карете в шесть лошадей, с тремя маленькими барчатами и с кормилицей, и с черной моською; и как ей сказали, что старый смотритель умер, так она заплакала и сказала детям: „Сидите смирно, а я схожу на кладбище“. А я было вызвался довести ее. А барыня сказала: „Я сама дорогу знаю“. И дала мне пятак серебром — такая добрая барыня!..»

[¶28] We reached the cemetery, a dreary place, not inclosed in the least; it was sown with wooden crosses, but there was not a single tree to throw a shade over it. Never in my life had I seen such a dismal cemetery. “This is the old Postmaster’s grave,” said the lad to me, leaping upon a heap of sand, in which was planted a black cross with a copper image.

> Russian: Мы пришли на кладбище, голое место, ничем не огражденное, усеянное деревянными крестами, не осененными ни единым деревцем. Отроду не видал я такого печального кладбища. «Вот могила старого смотрителя», сказал мне мальчик, вспрыгнув на груду песку, в которую врыт был черный крест с медным образом.

[¶29] “And did the lady come here?” asked I.

> Russian: «И барыня приходила сюда?» спросил я.

[¶30] “Yes,” replied Vanka; “I watched her from a distance. She lay down here, and remained lying down for a long time. Then she went back to the village, sent for the pope, gave him some money and drove off, after giving me a five-copeck piece.... such an excellent lady!”

> Russian: «Приходила», отвечал Ванька; «я смотрел на нее издали. Она легла здесь и лежала долго. А там барыня пошла в село и призвала попа, дала ему денег и поехала, а мне дала пятак серебром — славная барыня!»

[¶31] And I, too, gave the lad a five-copeck piece, and I no longer regretted the journey nor the seven roubles that I had spent on it.

> Russian: И я дал мальчишке пятачок, и не жалел уже ни о поездке, ни о семи рублях, мною истраченных.