In one of our most distant governments was situated the domain of Ivan Petrovitch Berestoff. In his youth he had served in the Guards, but having quitted the service at the beginning of the year 1797, he repaired to his estate, and since that time he had not stirred away from it. He had married a poor but noble lady, who died in child-bed at a time when he was absent from home on a visit to one of the outlying fields of his domain. He soon found consolation in domestic occupations. He built a house on a plan of his own, established a cloth manufactory, made good use of his revenues, and began to consider himself the most sensible man in the whole country roundabout, and in this he was not contradicted by those of his neighbours who came to visit him with their families and their dogs. On week-days he wore a plush jacket, but on Sundays and holidays he appeared in a surtout of cloth that had been manufactured on his own premises. He himself kept an account of all his expenses, and he never read anything except the “Senate Gazette.” In general he was liked, although he was considered proud. There was only one person who was not on good terms with him, and that was Gregory Ivanovitch Mouromsky, his nearest neighbour. This latter was a genuine Russian noble of the old stamp. After having squandered in Moscow the greater part of his fortune, and having become a widower about the same time, he retired to his last remaining estate, where he continued to indulge in habits of extravagance, but of a new kind. He laid out an English garden, on which he expended nearly the whole of his remaining revenue. His grooms were dressed like English jockeys, his daughter had an English governess, and his fields were cultivated after the English method.
В одной из отдаленных наших губерний находилось имение Ивана Петровича Берестова. В молодости своей служил он в гвардии, вышел в отставку в начале 1797 года, уехал в свою деревню и с тех пор он оттуда не выезжал. Он был женат на бедной дворянке, которая умерла в родах, в то время, как он находился в отъезжем поле. Хозяйственные упражнения скоро его утешили. Он выстроил дом по собственному плану, завел у себя суконную фабрику, утроил доходы и стал почитать себя умнейшим человеком во всем околодке, в чем и не прекословили ему соседи, приезжавшие к нему гостить с своими семействами и собаками. В будни ходил он в плисовой куртке, по праздникам надевал сертук из сукна домашней работы; сам записывал расход, и ничего не читал, кроме Сенатских Ведомостей. Вообще его любили, хотя и почитали гордым. Не ладил с ним один Григорий Иванович Муромский, ближайший его сосед. Этот был настоящий русский барин. Промотав в Москве большую часть имения своего, и на ту пору овдовев, уехал он в последнюю свою деревню, где продолжал проказничать, но уже в новом роде. Развел он английский сад, на который тратил почти все остальные доходы. Конюхи его были одеты английскими жокеями. У дочери его была мадам англичанка. Поля свои обрабатывал он по английской методе:
“But after the foreign manner Russian corn does not bear fruit,” and in spite of a considerable reduction in his expenses, the revenues of Gregory Ivanovitch did not increase. He found means, even in the country, of contracting new debts. Nevertheless he was not considered a fool, for he was the first landowner in his government who conceived the idea of placing his estate under the safeguard of a council of tutelage—a proceeding which at that time was considered exceedingly complicated and venturesome. Of all those who censured him, Berestoff showed himself the most severe. Hatred of all innovation was a distinguishing trait in his character. He could not bring himself to speak calmly of the Anglomania of his neighbour, and he constantly found occasion to criticise him. If he showed his possessions to a guest, in reply to the praises bestowed upon him for his economical arrangements, he would say with a sly smile:— “Ah yes, it is not the same with me as with my neighbour Gregory Ivanovitch. What need have we to ruin ourselves in the English style, when we have enough to do to keep the wolf from the door in the Russian style?” These, and similar sarcastic remarks, thanks to the zeal of obliging neighbours, did not fail to reach the ears of Gregory Ivanovitch greatly embellished. The Anglomaniac bore criticism as impatiently as our journalists. He became furious, and called his traducer a bear and a countryman.
Но на чужой манер хлеб русский не родится,и не смотря на значительное уменьшение расходов, доходы Григорья Ивановича не прибавлялись; он и в деревне находил способ входить в новые долги; со всем тем почитался человеком не глупым, ибо первый из помещиков своей губернии догадался заложить имение в Опекунский Совет: оборот, казавшийся в то время чрезвычайно сложным и смелым. Из людей, осуждавших его, Берестов отзывался строже всех. Ненависть к нововведениям была отличительная черта его характера. Он не мог равнодушно говорить об англомании своего соседа, и поминутно находил случай его критиковать. Показывал ли гостю свои владения, в ответ на похвалы его хозяйственным распоряжениям: «Да-с!» говорил он с лукавой усмешкою; «у меня не то, что у соседа Григорья Ивановича. Куда нам по-английски разоряться! Были бы мы по-русски хоть сыты». Сии и подобные шутки, по усердию соседей, доводимы были до сведения Григорья Ивановича с дополнением и объяснениями. Англоман выносил критику столь же нетерпеливо, как и наши журналисты. Он бесился и прозвал своего зоила медведем и провинциалом.
Such were the relations between the two proprietors, when the son of Berestoff returned home to his father’s estate. He had been educated at the University of ——, and was anxious to enter the military service, but to this his father would not give his consent. For the civil service the young man had not the slightest inclination, and as neither felt inclined to yield to the other, the young Alexei lived in; the meantime like a nobleman, and allowed his moustache to grow at all events.
Таковы были сношения между сими двумя владельцами, как сын Берестова приехал к нему в деревню. Он был воспитан в *** университете и намеревался вступить в военную службу, но отец на то не соглашался. К статской службе молодой человек чувствовал себя совершенно неспособным. Они друг другу не уступали, и молодой Алексей стал жить покамест барином, отпустив усы на всякий случай.
Alexei was indeed a fine young fellow, and it would really have been a pity were his slender figure never to be set off to advantage by a military uniform, and were he to be compelled to spend his youth in bending over the papers of the chancery office, instead of bestriding a gallant steed. The neighbours, observing how he was always first in the chase, and always out of the beaten tracks, unanimously agreed that he would never make a useful official. The young ladies gazed after him, and sometimes cast stolen glances at him, but Alexei troubled himself very little about them, and they attributed this insensibility to some secret love affair. Indeed, there passed from hand to hand a copy of the address of one of his letters: “To Akoulina Petrovna Kourotchkin, in Moscow, opposite the Alexeivsky Monastery, in the house of the coppersmith Saveleff, with the request that she will forward this letter to A. N. R.”
Алексей был, в самом деле, молодец. Право было бы жаль, если бы его стройного стана никогда не стягивал военный мундир, и если бы он, вместо того, чтобы рисоваться на коне, провел свою молодость согнувшись над канцелярскими бумагами. Смотря, как он на охоте скакал всегда первый, не разбирая дороги, соседи говорили согласно, что из него никогда не выйдет путного столоначальника. Барышни поглядывали на него, а иные и заглядывались; но Алексей мало ими занимался, а они причиной его нечувствительности полагали любовную связь. В самом деле, ходил по рукам список с адреса одного из его писем: Акулине Петровне Курочкиной, в Москве, напротив Алексеевского монастыря, в доме медника Савельева, а вас покорнейше прошу доставить письмо сие А. Н. Р.
Those of my readers who have never lived in the country, cannot imagine how charming these provincial young ladies are! Brought up in the pure air, under the shadow of the apple trees of their gardens, they derive their knowledge of the world and of life chiefly from books. Solitude, freedom, and reading develop very early within them sentiments and passions unknown to our town-bred beauties. For the young ladies of the country the sound of the post-bell is an event; a journey to the nearest town marks an epoch in their lives, and the visit of a guest leaves behind a long, and sometimes an eternal recollection. Of course everybody is at liberty to laugh at some of their peculiarities, but the jokes of a superficial observer cannot nullify their essential merits, the chief of which is that personality of character, that individualité without which, in Jean Paul’s opinion, there can be no human greatness. In the capitals, women receive perhaps a better instruction, but intercourse with the world soon levels the character and makes their souls as uniform as their head-dresses. This is said neither by way of praise nor yet by way of censure, but “nota nostra manet,” as one of the old commentators writes.
Те из моих читателей, которые не живали в деревнях, не могут себе вообразить, что за прелесть эти уездные барышни! Воспитанные на чистом воздухе, в тени своих садовых яблонь, они знание света и жизни почерпают из книжек. Уединение, свобода и чтение рано в них развивают чувства и страсти, неизвестные рассеянным нашим красавицам. Для барышни звон колокольчика есть уже приключение, поездка в ближний город полагается эпохою в жизни, и посещение гостя оставляет долгое, иногда и вечное воспоминание. Конечно всякому вольно смеяться над некоторыми их странностями; но шутки поверхностного наблюдателя не могут уничтожить их существенных достоинств, из коих главное, особенность характера, самобытность (individualité), без чего, по мнению Жан-Поля, не существует и человеческого величия. В столицах женщины получают может быть, лучшее образование; но навык света скоро сглаживает характер и делает души столь же однообразными, как и головные уборы. Сие да будет сказано не в суд, и не во осуждение, однако ж Nota nostra manet, как пишет один старинный комментатор.
It can easily be imagined what impression Alexei would produce among the circle of our young ladies. He was the first who appeared before them gloomy and disenchanted, the first who spoke to them of lost happiness and of his blighted youth; in addition to which he wore a mourning ring engraved with a death’s head. All this was something quite new in that distant government. The young ladies simply went, out of their minds about him.
Легко вообразить, какое впечатление Алексей должен был произвести в кругу наших барышен. Он первый перед ними явился мрачным и разочарованным, первый говорил им об утраченных радостях и об увядшей своей юности; сверх того носил он черное кольцо с изображением мертвой головы. Всё это было чрезвычайно ново в той губернии. Барышни сходили по нем с ума.
But not one of them felt so much interest in him as the daughter of our Anglomaniac Liza, or Betsy, as Gregory Ivanovitch usually called her. As their parents did not visit each other, she had not yet seen Alexei, even when he had become the sole topic of conversation among all the young ladies of the neighbourhood. She was seventeen years of age. Dark eyes illuminated her swarthy and exceedingly pleasant countenance. She was an only child, and consequently she was perfectly spoiled. Her wantonness and continual pranks delighted her father and filled with despair the heart of Miss Jackson, her governess, an affected old maid of forty, who powdered her face and darkened her eyebrows, read through “Pamela” twice a year, for which she received two thousand roubles, and felt almost bored to death in this barbarous Russia of ours.
Но всех более занята была им дочь англомана моего, Лиза (или Бетси, как звал ее обыкновенно Григорий Иванович). Отцы друг ко другу не ездили, она Алексея еще не видала, между тем, как все молодые соседки только об нем и говорили. Ей было семнадцать лет. Черные глаза оживляли ее смуглое и очень приятное лицо. Она была единственное и, следственно, балованное дитя. Ее резвость и поминутные проказы восхищали отца и приводили в отчаянье ее мадам мисс Жаксон, сорокалетнюю чопорную девицу, которая белилась и сурмила себе брови, два раза в год перечитывала Памелу, получала за то две тысячи рублей, и умирала со скуки в этой варварской России.
Liza was waited upon by Nastia, who, although somewhat older, was quite as giddy as her mistress. Liza was very fond of her, revealed to her all her secrets, and planned pranks together with her; in a word, Nastia was a far more important person in the village of Priloutchina, than the trusted confidante in a French tragedy.
За Лизою ходила Настя; она была постарше, но столь же ветрена, как и ее барышня. Лиза очень любила ее, открывала ей все свои тайны, вместе с нею обдумывала свои затеи; словом, Настя была в селе Прилучине лицом гораздо более значительным, нежели любая наперсница во французской трагедии.
“Will you allow me to go out to-day on a visit?” said Nastia one morning, as she was dressing her mistress.
— Позвольте мне сегодня пойти в гости, — сказала однажды Настя, одевая барышню.
“Very well; but where are you going to?”
— Изволь; а куда?
“To Tougilovo, to the Berestoffs. The wife of their cook is going to celebrate her name-day to-day, and she came over yesterday to invite us to dinner.”
— В Тугилово, к Берестовым. Поварова жена у них именинница и вчера приходила звать нас отобедать.
“That’s curious,” said Liza: “the masters are at daggers drawn, but the servants fête each other.”
— Вот! — сказала Лиза, — господа в ссоре, а слуги друг друга угощают.
“What have the masters to do with us?” replied Nastia. “Besides, I belong to you, and not to your papa. You have not had any quarrel with young Berestoff; let the old ones quarrel and fight, if it gives them any pleasure.”
— А нам какое дело до господ! — возразила Настя; — к тому же я ваша, а не папенькина. Вы ведь не бранились еще с молодым Берестовым; а старики пускай себе дерутся, коли им это весело.
“Try and see Alexei Berestoff, Nastia, and then tell me what he looks like and what sort of a person he is.”
— Постарайся, Настя, увидеть Алексея Берестова, да расскажи мне хорошенько, каков он собою и что он за человек.
Nastia promised to do so, and all day long Liza waited with impatience for her return. In the evening Nastia made her appearance.
Настя обещалась, а Лиза с нетерпением ожидала целый день ее возвращения. Вечером Настя явилась.
“Well, Lizaveta Gregorievna,” said she, on entering the room, “I have seen young Berestoff, and I had ample opportunity for taking a good look at him, for we have been together all day.”
— Ну, Лизавета Григорьевна, — сказала она, входя в комнату, — видела молодого Берестова; нагляделась довольно; целый день были вместе.
“How did that happen? Tell me about it, tell me everything about it.” “Very well. We set out, I, Anissia Egorovna, Nenila, Dounka....”
— Как это? Расскажи, расскажи по порядку. — Извольте-с: пошли мы, я, Анисья Егоровна, Ненила, Дунька…
“Yes, yes, I know. And then?”
— Хорошо, знаю. Ну потом?
“With your leave, I will tell you everything in detail. We arrived just in time for dinner. The room was full of people. The Kolbinskys were there, as well as the Zakharevskys, the Khloupinskys, the bailiff’s wife and her daughters....”
— Позвольте-с, расскажу всё по порядку. Вот пришли мы к самому обеду. Комната полна была народу. Были колбинские, захарьевские, приказчица с дочерьми, хлупинские…
“Well, and Berestoff?”
— Ну! а Берестов?
“Wait a moment. We sat down to table; the bailiff’s wife had the place of honour. I sat next to her ... the daughters pouted and didn’t like it, but I didn’t care about them....”
— Погодите-с. Вот мы сели за стол, приказчица на первом месте, я подле нее… а дочери и надулись, да мне наплевать на них…
“Good heavens, Nastia, how tiresome you are with your never-ending details!”
— Ах, Настя, как ты скучна с вечными своими подробностями!
“How impatient you are! Well, we rose from the table we had been sitting down for three hours, and the dinner was excellent: pastry, blanc-manges, blue, red and striped.... Well, we left the table and went into the garden to have a game at catching one another, and it was then that the young lord made his appearance.” “Well, and is it true that he is so very handsome?”
— Да как же вы нетерпеливы! Ну вот вышли мы из-за стола… а сидели мы часа три, и обед был славный; пирожное блан-манже синее, красное и полосатое… Вот вышли мы из-за стола и пошли в сад играть в горелки, а молодой барин тут и явился. — Ну что ж? Правда ли, что он так хорош собой?
“Exceedingly handsome: tall, well-built, and with red cheeks....”
— Удивительно хорош, красавец, можно сказать. Стройный, высокий, румянец во всю щеку…
“Really? And I was under the impression that he was fair. Well, and how did he seem to you? Sad, thoughtful?”
— Право? А я так думала, что у него лицо бледное. Что же? Каков он тебе показался? Печален, задумчив?
“Nothing of the kind! I have never in my life seen such a frolicsome person. He wanted to join in the game with us.”
— Что вы? Да этакого бешеного я и сроду не видывала. Вздумал он с нами в горелки бегать.
“Join in the game with you? Impossible!”
— С вами в горелки бегать! Невозможно!
“Not all impossible. And what else do you think he wanted to do? To kiss us all round!”
— Очень возможно! Да что еще выдумал! Поймает, и ну целовать!
“With your permission, Nastia, you are talking nonsense.”
— Воля твоя, Настя, ты врешь.
“With your permission, I am not talking nonsense. I had the greatest trouble in the world to get away from him, He spent the whole day along with us.”
— Воля ваша, не вру. Я насилу от него отделалась. Целый день с нами так и провозился.
“But they say that he is in love, and hasn’t eyes for anybody.”
— Да как же говорят, он влюблен и ни на кого не смотрит?
“I don’t know anything about that, but I know that he looked at me a good deal, and so he did at Tania, the bailiff’s daughter, and at Pasha Kolbinsky also. But it cannot be said that he offended anybody—he is so very agreeable.”
— Не знаю-с, а на меня так уж слишком смотрел, да и на Таню, приказчикову дочь, тоже; да и на Пашу колбинскую, да грех сказать, никого не обидел, такой баловник!
“That is extraordinary! And what do they say about him in the house?”
— Это удивительно! А что в доме про него слышно?
“They say that he is an excellent master—so kind, so cheerful. They have only one fault to find with him: he is too fond of running after the young girls. But for my part, I don’t think that is a very great fault: he will grow steady with age.”
— Барин, сказывают, прекрасный: такой добрый, такой веселый. Одно не хорошо: за девушками слишком любит гоняться. Да, по мне, это еще не беда: со временем остепенится.
“How I should like to see him!” said Liza, with a sigh. “What is there to hinder you from doing so? Tougilovo is not far from us—only about three versts. Go and take a walk in that direction, or a ride on horseback, and you will assuredly meet him. He goes out early every morning with his gun.” “No, no, that would not do. He might think that I was running after him. Besides, our fathers are not on good terms, so that I cannot make his acquaintance.... Ah! Nastia, do you know what I’ll do? I will dress myself up as a peasant girl!” “Exactly! Put on a coarse chemise and a sarafan, and then go boldly to Tougilovo; I will answer for it that Berestoff will not pass by without taking notice of you.” “And I know how to imitate the style of speech of the peasants about here. Ah, Nastia! my dear Nastia! what an excellent idea!” And Liza went to bed, firmly resolved on putting her plan into execution. The next morning she began to prepare for the accomplishment of her scheme. She sent to the bazaar and bought some coarse linen, some blue nankeen and some copper buttons, and with the help of Nastia she cut out for herself a chemise and sarafan. She then set all the female servants to work to do the necessary sewing, so that by the evening everything was ready. Liza tried on the new costume, and as she stood before the mirror, she confessed to herself that she had never looked so charming. Then she practised her part. As she walked she made a low bow, and then tossed her head several times, after the manner of a china cat, spoke in the peasants’ dialect, smiled behind her sleeve, and did everything to Nastia’s complete satisfaction. One thing only proved irksome to her: she tried to walk barefooted across the courtyard, but the turf pricked her tender feet, and she found the stones and gravel unbearable. Nastia immediately came to her assistance. She took the measurement of Liza’s foot, ran to the fields to find Trophim the shepherd, and ordered him to make a pair of bast shoes of the same measurement. The next morning, almost before it was dawn, Liza was already awake. Everybody in the house was still asleep. Nastia went to the gate to wait for the shepherd. The sound of a horn was heard, and the village flock defiled past the manor-house. Trophim, on passing by Nastia, gave her a small pair of coloured bast shoes, and received from her a half-rouble in exchange. Liza quietly dressed herself in the peasant’s costume, whispered her instructions to Nastia with reference to Miss Jackson, descended the back staircase and made her way through the garden into the field beyond.
— Как бы мне хотелось его видеть! — сказала Лиза со вздохом. — Да что же тут мудреного? Тугилово от нас недалеко, всего три версты: подите гулять в ту сторону или поезжайте верхом; вы верно встретите его. Он же всякий день, рано поутру, ходит с ружьем на охоту. — Да нет, нехорошо. Он может подумать, что я за ним гоняюсь. К тому же отцы наши в ссоре, так и мне все же нельзя будет с ним познакомиться… Ах, Настя! Знаешь ли что? Наряжусь я крестьянкою!
The eastern sky was all aglow, and the golden lines of clouds seemed to be awaiting the sun, like courtiers await their monarch. The bright sky, the freshness of the morning, the dew, the light breeze, and the singing of the birds filled the heart of Liza with childish joy. The fear of meeting some acquaintance seemed to give her wings, for she flew rather than walked. But as she approached the wood which formed the boundary of her father’s estate, she slackened her pace. Here she resolved to wait for Alexei. Her heart beat violently, she knew not why; but is not the fear which accompanies our youthful escapades that which constitutes their greatest charm? Liza advanced into the depth of the wood. The deep murmur of the waving branches seemed to welcome the young girl. Her gaiety vanished. Little by little she abandoned herself to sweet reveries. She thought—but who cap say exactly what a young lady of seventeen thinks of, alone in a wood, at six o’clock of a spring morning? And so she walked musingly along the pathway, which was shaded on both sides by tall trees, when suddenly a magnificent hunting dog came barking and bounding towards her. Liza became alarmed and cried out. But at the same moment a voice called out: “Tout beau, Sbogar, ici!”... and a young hunter emerged from behind a clump of bushes. “Don’t be afraid, my dear,” said he to Liza: “my dog does not bite.”
— И в самом деле; наденьте толстую рубашку, сарафан, да и ступайте смело в Тугилово; ручаюсь вам, что Берестов уж вас не прозевает. — А по-здешнему я говорить умею прекрасно. Ах, Настя, милая Настя! Какая славная выдумка! — И Лиза легла спать с намерением непременно исполнить веселое свое предположение.
Liza had already recovered from her alarm, and she immediately took advantage of her opportunity. “But, sir,” said she, assuming a half-frightened, half-bashful expression, “I am so afraid; he looks so fierce—he might fly at me again.” Alexei—for the reader has already recognized him—gazed fixedly at the young peasant-girl. “I will accompany you if you are afraid,” said he to her: “will you allow me to walk along with you?” “Who is to hinder you?” replied Liza. “Wills are free, and the road is open to everybody.” “Where do you come from?” “From Priloutchina; I am the daughter of Vassili the blacksmith, and I am going to gather mushrooms.” (Liza carried a basket on her arm.) “And you, sir? From Tougilovo, I have no doubt.” “Exactly so,” replied Alexei: “I am the young master’s valet-de-chambre.” Alexei wanted to put himself on an equality with her, but Liza looked at him and began to smile. “That is a fib,” said she: “I am not such a fool as you may think. I see very well that you are the young master himself.” “Why do you think so?” “I think so for a great many reasons.” “But——” “As if it were not possible to distinguish the master from the servant! You are not dressed like a servant, you do not speak like one, and you address your dog in a different way to us.” Liza began to please Alexei more and more. As he was not accustomed to standing upon ceremony with peasant girls, he wanted to embrace her; but Liza drew back from him, and suddenly assumed such a cold and severe look, that Alexei, although much amused, did not venture to renew the attempt. “If you wish that we should remain good friends,” said she with dignity, “be good enough not to forget yourself.” “Who taught you such wisdom?” asked Alexei, bursting into a laugh. “Can it be my friend Nastenka, the chambermaid to your young mistress? See by what paths enlightenment becomes diffused!” Liza felt that she had stepped out of her rôle, and she immediately recovered herself. “Do you think,” said she, “that I have never been to the manor-house? Don’t alarm yourself; I have seen and heard a great many things.... But,” continued she, “if I talk to you, I shall not gather my mushrooms. Go your way, sir, and I will go mine. Pray excuse me.” And she was about to move off, but Alexei seized hold of her hand. “What is your name, my dear?” “Akoulina,” replied Liza, endeavouring to disengage her fingers from his grasp: “but let me go, sir; it is time for me to return home.” “Well, my friend Akoulina, I will certainly pay a visit to your father, Vassili the blacksmith.” “What do you say?” replied Liza quickly: “for Heaven’s sake, don’t think of doing such a thing! If it were known at home that I had been talking to a gentleman alone in the wood, I should fare very badly,—my father, Vassili the blacksmith, would beat me to death.” “But I really must see you again.” “Well, then, I will come here again some time to gather mushrooms.” “When?” “Well, to-morrow, if you wish it.” “My dear Akoulina, I would kiss you, but I dare not.... To-morrow, then, at the same time, isn’t that so?” “Yes, yes!” “And you will not deceive me?” “I will not deceive you.” “Swear it.” “Well, then, I swear by Holy Friday that I will come.”
На другой же день приступила она к исполнению своего плана, послала купить на базаре толстого полотна, синей китайки и медных пуговок, с помощью Насти скроила себе рубашку и сарафан, засадила за шитье всю девичью, и к вечеру всё было готово. Лиза примерила обнову, и призналась пред зеркалом, что никогда еще так мила самой себе не казалась. Она повторила свою роль, на ходу низко кланялась и несколько раз потом качала головою, на подобие глиняных котов, говорила на крестьянском наречии, смеялась, закрываясь рукавом, и заслужила полное одобрение Насти. Одно затрудняло ее: она попробовала было пройти по двору босая, но дерн колол ее нежные ноги, а песок и камушки показались ей нестерпимы. Настя и тут ей помогла: она сняла мерку с Лизиной ноги, сбегала в поле к Трофиму пастуху и заказала ему пару лаптей по той мерке. На другой день, ни свет ни заря, Лиза уже проснулась. Весь дом еще спал. Настя за воротами ожидала пастуха. Заиграл рожок и деревенское стадо потянулось мимо барского двора. Трофим, проходя перед Настей, отдал ей маленькие пестрые лапти и получил от нее полтину в награждение. Лиза тихонько нарядилась крестьянкою, шопотом дала Насте свои наставления касательно мисс Жаксон, вышла на заднее крыльцо и через огород побежала в поле. Заря сияла на востоке, и золотые ряды облаков, казалось, ожидали солнца, как царедворцы ожидают государя; ясное небо, утренняя свежесть, роса, ветерок и пение птичек наполняли сердце Лизы младенческой веселостию; боясь какой-нибудь знакомой встречи, она, казалось, не шла, а летела. Приближаясь к роще, стоящей на рубеже отцовского владения, Лиза пошла тише. Здесь она должна была ожидать Алексея. Сердце ее сильно билось, само не зная, почему; но боязнь, сопровождающая молодые наши проказы, составляет и главную их прелесть. Лиза вошла в сумрак рощи. Глухой, перекатный шум ее приветствовал девушку. Веселость ее притихла. Мало-по-малу предалась она сладкой мечтательности. Она думала… но можно ли с точностию определить, о чем думает семнадцатилетняя барышня, одна, в роще, в шестом часу весеннего утра? И так она шла, задумавшись, по дороге, осененной с обеих сторон высокими деревьями, как вдруг прекрасная лягавая собака залаяла на нее. Лиза испугалась и закричала. В то же время раздался голос: tout beau, Sbogar, ici… и молодой охотник показался из-за кустарника. «Небось, милая», сказал он Лизе, «собака моя не кусается». Лиза успела уже оправиться от испугу, и умела тотчас воспользоваться обстоятельствами. «Да нет, барин», сказала она, притворяясь полуиспуганной, полузастенчивой, «боюсь: она, вишь, такая злая; опять кинется». Алексей (читатель уже узнал его) между тем пристально глядел на молодую крестьянку. «Я провожу тебя, если ты боишься», сказал он ей; «ты мне позволишь идти подле себя?» — «А кто те мешает?» отвечала Лиза; «вольному воля, а дорога мирская». — «Откуда ты?» — «Из Прилучина; я дочь Василья кузнеца, иду по грибы» (Лиза несла кузовок на веревочке). «А ты, барин? Тугиловский, что ли?» — «Так точно», отвечал Алексей, «я камердинер молодого барина». Алексею хотелось уровнять их отношения. Но Лиза поглядела на него и засмеялась. «А лжешь», сказала она, «не на дуру напал. Вижу, что ты сам барин». — «Почему же ты так думаешь?» — «Да по всему». — «Однако ж?» — «Да как же барина с слугой не распознать? И одет-то не так, и баишь иначе, и собаку-то кличешь не по нашему». Лиза час от часу более нравилась Алексею. Привыкнув не церемониться с хорошенькими поселянками, он было хотел обнять ее; но Лиза отпрыгнула от него и приняла вдруг на себя такой строгой и холодный вид, что хотя это и рассмешило Алексея, но удержало его от дальнейших покушений. «Если вы хотите, чтобы мы были вперед приятелями», сказала она с важностию, «то не извольте забываться». — «Кто тебя научил этой премудрости?» спросил Алексей, расхохотавшись: «Уж не Настинька ли, моя знакомая, не девушка ли барышни вашей? Вот какими путями распространяется просвещение!» Лиза почувствовала, что вышла было из своей роли, и тотчас поправилась. «А что думаешь?» сказала она; «разве я и на барском дворе никогда не бываю? небось: всего наслышалась и нагляделась. Однако», продолжала она, «болтая с тобою, грибов не наберешь. Иди-ка ты, барин, в сторону, а я в другую. Прощения просим…» Лиза хотела удалиться, Алексей удержал ее за руку. «Как тебя зовут, душа моя». — «Акулиной», отвечала Лиза, стараясь освободить свои пальцы от руки Алексеевой; «да пусти ж, барин; мне и домой пора». — «Ну, мой друг Акулина, непременно буду в гости к твоему батюшке, к Василью кузнецу». — «Что ты?» возразила с живостию Лиза, «Ради Христа, не приходи. Коли дома узнают, что я с барином в роще болтала наедине, то мне беда будет; отец мой, Василий кузнец, прибьет меня до смерти». — «Да я непременно хочу с тобою опять видеться». — «Ну я когда-нибудь опять сюда приду за грибами». — «Когда же?» — «Да хоть завтра». — «Милая Акулина, расцеловал бы тебя, да не смею. Так завтра, в это время, не правда ли?» — «Да, да». — «И ты не обманешь меня?» — «Не обману». — «Побожись». — «Ну вот те святая пятница, приду».
The young people separated. Liza emerged from the wood, crossed the field, stole into the garden and hastened to the place where Nastia awaited her. There she changed her costume, replying absently to the questions of her impatient confidante, and then she repaired to the parlour. The cloth was laid, the breakfast was ready, and Miss Jackson, already powdered and laced up, so that she looked like a wine-glass, was cutting thin slices of bread and butter. Her father praised her for her early walk. “There is nothing so healthy,” said he, “as getting up at daybreak.” Then he cited several instances of human longevity, which he had derived from the English journals, and observed that all persons who had lived to be upwards of a hundred, abstained from brandy and rose at daybreak, winter and summer. Liza did not listen to him. In her thoughts she was going over all the circumstances of the meeting of that morning, all the conversation of Akoulina with the young hunter, and her conscience began to torment her. In vain did she try to persuade herself that their conversation had not gone beyond the bounds of propriety, and that the frolic would be followed by no serious consequences—her conscience spoke louder than her reason. The promise given for the following day troubled her more than anything else, and she almost felt resolved not to keep her solemn oath. But then, might not Alexei, after waiting for her in vain, make his way to the village and search out the daughter of Vassili the blacksmith, the veritable Akoulina—a fat, pockmarked peasant girl—and so discover the prank she had played upon him? This thought frightened Liza, and she resolved to repair again to the little wood the next morning in the same disguise as at first.
Молодые люди расстались. Лиза вышла из лесу, перебралась через поле, прокралась в сад и опрометью побежала в ферму, где Настя ожидала ее. Там она переоделась, рассеянно отвечая на вопросы нетерпеливой наперсницы, и явилась в гостиную. Стол был накрыт, завтрак готов, и мисс Жаксон, уже набеленная и затянутая в рюмочку, нарезывала тоненькие тартинки. Отец похвалил ее за раннюю прогулку. «Нет ничего здоровее, сказал он, как просыпаться на заре». Тут он привел несколько примеров человеческого долголетия, почерпнутых из английских журналов, замечая, что все люди, жившие более ста лет, не употребляли водки и вставали на заре зимой и летом. Лиза его не слушала. Она в мыслях повторяла все обстоятельства утреннего свидания, весь разговор Акулины с молодым охотником, и совесть начинала ее мучить. Напрасно возражала она самой себе, что беседа их не выходила из границ благопристойности, что эта шалость не могла иметь никакого последствия, совесть ее роптала громче ее разума. Обещание, данное ею на завтрашний день, всего более беспокоило ее: она совсем было решилась не сдержать своей торжественной клятвы. Но Алексей, прождав ее напрасно, мог идти отыскивать в селе дочь Василья кузнеца, настоящую Акулину, толстую, рябую девку, и таким образом догадаться об ее легкомысленной проказе. Мысль эта ужаснула Лизу, и она решилась на другое утро опять явиться в рощу Акулиной.
On his side, Alexei was in an ecstasy of delight. All day long he thought of his new acquaintance; and in his dreams at night the form of the dark-skinned beauty appeared before him. The morning had scarcely begun to dawn, when he was already dressed. Without giving himself time to load his gun, he set out for the fields with his faithful Sbogar, and hastened to the place of the promised rendezvous. A half hour of intolerable waiting passed by; at last he caught a glimpse of a blue sarafan between the bushes, and he rushed forward to meet his charming Akoulina. She smiled at the ecstatic nature of his thanks, but Alexei immediately observed upon her face traces of sadness and uneasiness. He wished to know the cause. Liza confessed to him that her act seemed to her very frivolous, that she repented of it, that this time she did not wish to break her promised word, but that this meeting would be the last, and she therefore entreated him to break off an acquaintanceship which could not lead to any good. All this, of course, was expressed in the language of a peasant; but such thoughts and sentiments, so unusual in a simple girl of the lower class, struck Alexei with astonishment. He employed all his eloquence to divert Akoulina from her purpose; he assured her that his intentions were honourable, promised her that he would never give her cause to repent, that he would obey her in everything, and earnestly entreated her not to deprive him of the joy of seeing her alone, if only once a day, or even only twice a week. He spoke the language of true passion, and at that moment he was really in love. Liza listened to him in silence. “Give me your word,” said she at last, “that you will never come to the village in search of me, and that you will never seek a meeting with me except those that I shall appoint myself.” Alexei swore by Holy Friday, but she stopped him with a smile. “I do not want you to swear,” said she; “your mere word is sufficient.” After that they began to converse together in a friendly manner, strolling about the wood, until Liza said to him: “It is time for me to return home.” They separated, and when Alexei was left alone, he could not understand how, in two interviews, a simple peasant girl had succeeded in acquiring such influence over him. His relations with Akoulina had for him all the charm of novelty, and although the injunctions of the strange young girl appeared to him to be very severe, the thought of breaking his word never once entered his mind. The fact was that Alexei, in spite of his fatal ring, his mysterious correspondence and his gloomy disenchantment, was a good and impulsive young fellow, with a pure heart capable of enjoying the pleasures of innocence.
С своей стороны Алексей был в восхищении, целый день думал он о новой своей знакомке; ночью образ смуглой красавицы и во сне преследовал его воображение. Заря едва занималась, как он уже был одет. Не дав себе времени зарядить ружье, вышел он в поле с верным своим Сбогаром и побежал к месту обещанного свидания. Около получаса прошло в несносном для него ожидании; наконец он увидел меж кустарника мелькнувший синий сарафан, и бросился на встречу милой Акулины. Она улыбнулась восторгу его благодарности; но Алексей тотчас же заметил на ее лице следы уныния и беспокойства. Он хотел узнать тому причину. Лиза призналась, что поступок ее казался ей легкомысленным, что она в нем раскаивалась, что на сей раз не хотела она не сдержать данного слова, но что это свидание будет уже последним, и что она просит его прекратить знакомство, которое ни к чему доброму не может их довести. Всё это, разумеется, было сказано на крестьянском наречии; но мысли и чувства, необыкновенные в простой девушке, поразили Алексея. Он употребил всё свое красноречие, дабы отвратить Акулину от ее намерения; уверял ее в невинности своих желаний, обещал никогда не подать ей повода к раскаянию, повиноваться ей во всем, заклинал ее не лишать его одной отрады: видаться с нею наедине, хотя бы через день, хотя бы дважды в неделю. Он говорил языком истинной страсти, и в эту минуту был точно влюблен. Лиза слушала его молча. «Дай мне слово, сказала она наконец, что ты никогда не будешь искать меня в деревне или расспрашивать обо мне. Дай мне слово не искать других со мной свиданий, кроме тех, которые я сама назначу». Алексей поклялся было ей святою пятницею, но она с улыбкой остановила его. «Мне не нужно клятвы, сказала Лиза, довольно одного твоего обещания». После того они дружески разговаривали, гуляя вместе по лесу, до тех пор пока Лиза сказала ему: пора. Они расстались, и Алексей, оставшись наедине, не мог понять, каким образом простая деревенская девочка в два свидания успела взять над ним истинную власть. Его сношения с Акулиной имели для него прелесть новизны, и хотя предписания странной крестьянки казались ему тягостными, но мысль не сдержать своего слова не пришла даже ему в голову. Дело в том, что Алексей, не смотря на роковое кольцо, на таинственную переписку и на мрачную разочарованность, был добрый и пылкой малый и имел сердце чистое, способное чувствовать наслаждения невинности.
Were I to listen to my own wishes only, I would here enter into a minute description of the interviews of the young people, of their growing passion for each other, their confidences, occupations and conversations; but I know that the greater part of my readers would not share my satisfaction. Such details are usually considered tedious and uninteresting, and therefore I will omit them, merely observing, that before two months had elapsed, Alexei was already hopelessly in love, and Liza equally so, though less demonstrative in revealing the fact. Both were happy in the present and troubled themselves little about the future. The thought of indissoluble ties frequently passed through their minds, but never had they spoken to each other about the matter. The reason was plain: Alexei, however much attached he might be to his lovely Akoulina, could not forget the distance that separated him from the poor peasant girl; while Liza, knowing the hatred that existed between their parents, did not dare to hope for a mutual reconciliation. Moreover, her self-love was stimulated in secret by the obscure and romantic hope of seeing at last the proprietor of Tougilovo at the feet of the blacksmith’s daughter of Priloutchina. All at once an important event occurred which threatened to interrupt their mutual relations.
Если бы слушался я одной своей охоты, то непременно и во всей подробности стал бы описывать свидания молодых людей, возрастающую взаимную склонность и доверчивость, занятия, разговоры; но знаю, что большая часть моих читателей не разделила бы со мною моего удовольствия. Эти подробности вообще должны казаться приторными, итак я пропущу их, сказав вкратце, что не прошло еще и двух месяцев, а мой Алексей был уже влюблен без памяти, и Лиза была не равнодушнее, хотя и молчаливее его. Оба они были счастливы настоящим и мало думали о будущем. Мысль о неразрывных узах довольно часто мелькала в их уме, но никогда они о том друг с другом не говорили. Причина ясная; Алексей, как ни привязан был к милой своей Акулине, всё помнил расстояние, существующее между им и бедной крестьянкою; а Лиза ведала, какая ненависть существовала между их отцами, и не смел надеяться на взаимное примирение. К тому же самолюбие ее было втайне подстрекаемо темной, романическою надеждою увидеть наконец тугиловского помещика у ног дочери прилучинского кузнеца. Вдруг важное происшествие чуть было не переменило их взаимных отношений.
One bright cold morning—such a morning as is very common during our Russian autumn—Ivan Petrovitch Berestoff went out for a ride on horseback, taking with him three pairs of hunting dogs, a gamekeeper and several stable-boys with clappers. At the same time, Gregory Ivanovitch Mouromsky, seduced by the beautiful weather, ordered his bob-tailed mare to be saddled, and started out to visit his domains cultivated in the English style. On approaching the wood, he perceived his neighbour, sitting proudly on his horse, in his cloak lined with fox-skin, waiting for a hare which his followers, with loud cries and the rattling of their clappers, had started out of a thicket. If Gregory Ivanovitch had foreseen this meeting, he would certainly have proceeded in another direction, but he came upon Berestoff so unexpectedly, that he suddenly found himself no farther than the distance of a pistol-shot away from him. There was no help for it: Mouromsky, like a civilized European, rode forward towards his adversary and politely saluted him. Berestoff returned the salute with the characteristic grace of a chained bear, who salutes the public in obedience to the order of his master. At that moment the hare darted out of the wood and started off across the field. Berestoff and the gamekeeper raised a loud shout, let the dogs loose, and then galloped off in pursuit. Mouromsky’s horse, not being accustomed to hunting, took fright and bolted. Mouromsky, who prided himself on being a good horseman, gave it full rein, and inwardly rejoiced at the incident which delivered him from a disagreeable companion. But the horse, reaching a ravine which it had not previously noticed, suddenly sprang to one side, and Mouromsky was thrown from the saddle. Striking the frozen ground with considerable force, he lay there cursing his bob-tailed mare, which, as if recovering from its fright, had suddenly come to a standstill as soon as it felt that it was without a rider. Ivan Petrovitch hastened towards him and inquired if he had injured himself. In the meantime the gamekeeper had secured the guilty horse, which he now led forward by the bridle. He helped Mouromsky into the saddle, and Berestoff invited him to his house. Mouromsky could not refuse the invitation, for he felt indebted to him; and so Berestoff returned home, covered with glory for having hunted down a hare and for bringing with him his adversary wounded and almost a prisoner of war.
В одно ясное, холодное утро (из тех, какими богата наша русская осень) Иван Петрович Берестов выехал прогуляться верхом, на всякой случай взяв с собою пары три борзых, стремянного и несколько дворовых мальчишек с трещотками. В то же самое время Григорий Иванович Муромский, соблазнясь хорошею погодою, велел оседлать куцую свою кобылку и рысью поехал около своих англизированных владений. Подъезжая к лесу, увидел он соседа своего, гордо сидящего верхом, в чекмене, подбитом лисьим мехом, и поджидающего зайца, которого мальчишки криком и трещотками выгоняли из кустарника. Если б Григорий Иванович мог предвидеть эту встречу, то конечно б он поворотил в сторону; но он наехал на Берестова вовсе неожиданно, и вдруг очутился от него в расстоянии пистолетного выстрела. Делать было нечего: Муромский, как образованный европеец, подъехал к своему противнику и учтиво его приветствовал. Берестов отвечал с таким же усердием, с каковым цепной медведь кланяется господам по приказанию своего вожатого. В сие время заяц выскочил из лесу и побежал полем. Берестов и стремянный закричали во всё горло, пустили собак и следом поскакали во весь опор. Лошадь Муромского, не бывавшая никогда на охоте, испугалась и понесла. Муромский, провозгласивший себя отличным наездником, дал ей волю и внутренне доволен был случаем, избавляющим его от неприятного собеседника. Но лошадь, доскакав до оврага, прежде ею не замеченного, вдруг кинулась в сторону, и Муромский не усидел. Упав довольно тяжело на мерзлую землю, лежал он, проклиная свою куцую кобылу, которая, как будто опомнясь, тотчас остановилась, как только почувствовала себя без седока. Иван Петрович подскакал к нему, осведомляясь, не ушибся ли он. Между тем стремянный привел виновную лошадь, держа ее под уздцы. Он помог Муромскому взобраться на седло, а Берестов пригласил его к себе. Муромский не мог отказаться, ибо чувствовал себя обязанным, и таким образом Берестов возвратился домой со славою, затравив зайца и ведя своего противника раненым и почти военнопленным.
The two neighbours took breakfast together and conversed with each other in a very friendly manner. Mouromsky requested Berestoff to lend him a droshky, for he was obliged to confess that, owing to his bruises, he was not in a condition to return home on horseback. Berestoff conducted him to the steps, and Mouromsky did not take leave of him until he had obtained a promise from him that he would come the next day in company with Alexei Ivanovitch, and dine in a friendly way at Priloutchina. In this way was a deeply-rooted enmity of long standing apparently brought to an end by the skittishness of a bob-tailed mare.
Соседи, завтракая, разговорились довольно дружелюбно. Муромский попросил у Берестова дрожек, ибо признался, что от ушибу не был он в состоянии доехать до дома верьхом. Берестов проводил его до самого крыльца, а Муромский уехал не прежде, как взяв с него честное слово на другой же день (и с Алексеем Ивановичем) приехать отобедать по-приятельски в Прилучино. Таким образом вражда старинная и глубоко укоренившаяся, казалось, готова была прекратиться от пугливости куцой кобылки.
Liza ran forward to meet Gregory Ivanovitch. “What does this mean, papa?” said she with astonishment. “Why are you walking lame? Where is your horse? Whose is this droshky?” “You will never guess, my dear,” replied Gregory Ivanovitch; and then he related to her everything that had happened. Liza could not believe her ears. Without giving her time to collect herself, Gregory Ivstpovitch then went on to inform her that the two Berestoffs—father and son—would dine with them on the following day. “What do you say?” she exclaimed, turning pale. “The Berestoffs, father and son, will dine with us to-morrow! No, papa, you can do as you please, but I shall not show myself.” “Have you taken leave of your senses?” replied her father. “Since when have you been so bashful? Or do you cherish an hereditary hatred towards him like a heroine of romance? Enough, do not act the fool.” “No, papa, not for anything in the world, not for any treasure would I appear before the Berestoffs.” Gregory Ivanovitch shrugged his shoulders, and did not dispute with her any further, for he knew that by contradiction he would obtain nothing from her. He therefore went to rest himself after his remarkable ride.
Лиза выбежала на встречу Григорью Ивановичу. «Что это значит, папа?» сказала она с удивлением; «отчего вы хромаете? Где ваша лошадь? Чьи это дрожки?» — «Вот уж не угадаешь, my dear», отвечал ей Григорий Иванович, и рассказал всё, что случилось. Лиза не верила своим ушам. Григорий Иванович, не дав ей опомниться, объявил, что завтра будут у него обедать оба Берестовы. «Что вы говорите!» сказала она, побледнев. «Берестовы, отец и сын! Завтра у нас обедать! Нет, папа, как вам угодно: я ни за что не покажусь». — «Что ты с ума сошла?» возразил отец; «давно ли ты стала так застенчива, или ты к ним питаешь наследственную ненависть, как романическая героиня? Полно, не дурачься…» — «Нет, папа, ни за что на свете, ни за какие сокровища не явлюсь я перед Берестовыми». Григорий Иванович пожал плечами и более с нею не спорил, ибо знал, что противоречием с нее ничего не возьмешь, и пошел отдыхать от своей достопримечательной прогулки.
Lizaveta Gregorievna repaired to her room and summoned Nastia. They both conversed together for a long time about the impending visit. What would Alexei think if, in the well-bred young lady, he recognized his Akoulina? What opinion would he have of her conduct, of her manners, of her good sense? On the other hand, Liza wished very much to see what impression would be produced upon him by a meeting so unexpected.... Suddenly an idea flashed through her mind. She communicated it to Nastia; both felt delighted with it, and they resolved to carry it into effect.
Лизавета Григорьевна ушла в свою комнату и призвала Настю. Обе долго рассуждали о завтрашнем посещении. Что подумает Алексей, если узнает в благовоспитанной барышне свою Акулину? Какое мнение будет он иметь о ее поведении и правилах, о ее благоразумии? С другой стороны Лизе очень хотелось видеть, какое впечатление произвело бы на него свидание столь неожиданное… Вдруг мелькнула ей мысль. Она тотчас передала ее Насте; обе обрадовались ей как находке, и положили исполнить ее непременно.
The next day at breakfast, Gregory Ivanovitch asked his daughter if she still intended to avoid the Berestoffs. “Papa,” replied Liza, “I will receive them if you wish it, but on one condition, and that is, that however I may appear before them, or whatever I may do, you will not be angry with me, or show the least sign of astonishment or displeasure.” “Some new freak!” said Gregory Ivanovitch, laughing. “Very well, very well, I agree; do what you like, my dark-eyed romp.” With these words he kissed her on the forehead, and Liza ran off to put her plan into execution.
На другой день за завтраком Григорий Иванович спросил у дочки, всё ли намерена она спрятаться от Берестовых. «Папа», отвечала Лиза, «я приму их, если это вам угодно, только с уговором: как бы я перед ними ни явилась, что б я ни сделала, вы бранить меня не будете и не дадите никакого знака удивления или неудовольствия». — «Опять какие-нибудь проказы!» сказал смеясь Григорий Иванович. «Ну, хорошо, хорошо; согласен, делай, что хочешь, черноглазая моя шалунья». С этим словом он поцеловал ее в лоб и Лиза побежала приготовляться.
At two o’clock precisely, a Russian calèche drawn by six horses, entered the courtyard and rounded the lawn. The elder Berestoff mounted the steps with the assistance of two lackeys in the Mouromsky livery. His son came after him on horseback, and both entered together into the dining-room, where the table was already laid. Mouromsky received his neighbours in the most gracious manner, proposed to them to inspect his garden and park before dinner, and conducted them along paths carefully kept and gravelled. The elder Berestoff inwardly deplored the time and labour wasted in such useless fancies, but he held his tongue out of politeness. His son shared neither the disapprobation of the economical landowner, nor the enthusiasm of the vain-glorious Anglomaniac, but waited with impatience for the appearance of his host’s daughter, of whom he had heard a great deal; and although his heart, as we know, was already engaged, youthful beauty always had a claim upon his imagination.
В два часа ровно коляска домашней работы, запряженная шестью лошадьми, въехала на двор и покатилась около густо-зеленого дернового круга. Старый Берестов взошел на крыльцо с помощью двух ливрейных лакеев Муромского. Вслед за ним сын его приехал верхом и вместе с ним вошел в столовую, где стол был уже накрыт. Муромский принял своих соседей как нельзя ласковее, предложил им осмотреть перед обедом сад и зверинец, и повел по дорожкам, тщательно выметенным и усыпанным песком. Старый Берестов внутренно жалел о потерянном труде и времени на столь бесполезные прихоти, но молчал из вежливости. Сын его не разделял ни неудовольствия расчетливого помещика, ни восхищения самолюбивого англомана; он с нетерпением ожидал появления хозяйской дочери, о которой много наслышался, и хотя сердце его, как нам известно, было уже занято, но молодая красавица всегда имела право на его воображение.
Returning to the parlour, they all three sat down; and while the old men recalled their young days, and related anecdotes of their respective careers, Alexei considered in his mind what rôle he should play in the presence of Liza. He came to the conclusion that an air of cold indifference would be the most becoming under the circumstances, and he prepared to act accordingly. The door opened; he turned his head with such indifference, with such haughty carelessness, that the heart of the most inveterate coquette would inevitably have shuddered. Unfortunately, instead of Liza, it was old Miss Jackson, who, painted and bedecked, entered the room with downcast eyes and with a low bow, so that Alexei’s dignified military salute was lost upon her. He had not succeeded in recovering from his confusion, when the door opened again, and this time it was Liza herself who entered. All rose; her father was just beginning to introduce his guests, when suddenly he stopped short and bit his lips.... Liza, his dark-complexioned Liza, was painted white up to the ears, and was more bedizened than even Miss Jackson herself; false curls, much lighter than her own hair, covered her head like the perruque of Louis the Fourteenth; her sleeves à l’imbécile stood out like the hooped skirts of Madame de Pompadour; her figure was pinched in like the letter X, and all her mother’s jewels, which had not yet found their way to the pawnbroker’s, shone upon her fingers, her neck and in her ears. Alexei could not possibly recognize his Akoulina in the grotesque and brilliant young lady. His father kissed her hand, and he followed his example, though much against his will; when he touched her little white fingers, it seemed to him that they trembled. In the meantime he succeeded in catching a glimpse of her little foot, intentionally advanced and set off to advantage by the most coquettish shoe imaginable. This reconciled him somewhat to the rest of her toilette. As for the paint and powder, it must be confessed that, in the simplicity of his heart, he had not noticed them at the first glance, and afterwards had no suspicion of them. Gregory Ivanovitch remembered his promise, and endeavoured not to show any astonishment; but his daughter’s freak seemed to him so amusing, that he could scarcely contain himself. But the person who felt no inclination to laugh was the affected English governess. She had a shrewd suspicion that the paint and powder had been extracted from her chest of drawers, and the deep flush of anger was distinctly visible beneath the artificial whiteness of her face. She darted angry glances at the young madcap, who, reserving her explanations for another time, pretended that she did not notice them.
Возвратясь в гостиную, они уселись втроем: старики вспомнили прежнее время и анекдоты своей службы, а Алексей размышлял о том, какую роль играть ему в присутствии Лизы. Он решил, что холодная рассеянность во всяком случае всего приличнее и в следствие сего приготовился. Дверь отворилась, он повернул голову с таким равнодушием, с такою гордою небрежностию, что сердце самой закоренелой кокетки непременно должно было бы содрогнуться. К несчастию, вместо Лизы, вошла старая мисс Жаксон, набеленая, затянутая, с потупленными глазами и с маленьким книксом, и прекрасное военное движение Алексеево пропало втуне. Не успел он снова собраться с силами, как дверь опять отворилась, и на сей раз вошла Лиза. Все встали; отец начал было представление гостей, но вдруг остановился и поспешно закусил себе губы… Лиза, его смуглая Лиза, набелена была по уши, насурмлена пуще самой мисс Жаксон; фальшивые локоны, гораздо светлее собственных ее волос, взбиты были, как парик Людовика XIV; рукава à l’imbécile торчали как фижмы у Madame de Pompadour; талия была перетянута, как буква икс, и все бриллиянты ее матери, еще не заложенные в ломбарде, сияли на ее пальцах, шее и ушах. Алексей не мог узнать свою Акулину в этой смешной и блестящей барышне. Отец его подошел к ее ручке, и он с досадою ему последовал; когда прикоснулся он к ее беленьким пальчикам, ему показалось, что они дрожали. Между тем он успел заметить ножку, с намерением выставленную и обутую со всевозможным кокетством. Это помирило его несколько с остальным ее нарядом. Что касается до белил и до сурьмы, то в простоте своего сердца, признаться, он их с первого взгляда не заметил, да и после не подозревал. Григорий Иванович вспомнил свое обещание и старался не показать и виду удивления; но шалость его дочери казалась ему так забавна, что он едва мог удержаться. Не до смеху было чопорной англичанке. Она догадывалась, что сурьма и белила были похищены из ее комода, и багровый румянец досады пробивался сквозь искусственную белизну ее лица. Она бросала пламенные взгляды на молодую проказницу, которая, отлагая до другого времени всякие объяснения, притворялась, будто их не замечает.
They sat down to table. Alexei continued to play his rôle of assumed indifference and absence of mind. Liza put on an air of affectation, spoke through her teeth, and only in French. Her father kept constantly looking at her, not understanding her aim, but finding it all exceedingly amusing. The English governess fumed with rage and said not a word. Ivan Petrovitch alone seemed at home: he ate, like two, drank heavily, laughed at his own jokes, and grew more talkative, and hilarious at every moment.
Сели за стол. Алексей продолжал играть роль рассеянного и задумчивого. Лиза жеманилась, говорила сквозь зубы, на распев, и только по-французски. Отец поминутно засматривался на нее, не понимая ее цели, но находя всё это весьма забавным. Англичанка бесилась и молчала. Один Иван Петрович был как дома: ел за двоих, пил в свою меру, смеялся своему смеху и час от часу дружелюбнее разговаривал и хохотал.
At last they all rose up from the table; the guests took their departure, and Gregory Ivanovitch gave free vent to his laughter and to his interrogations. “What put the idea into your head of acting the fool like that with them?” he said to Liza. “But do you know what? The paint suits you admirably. I do not wish to fathom the mysteries of a lady’s toilette, but if I were in your place, I would very soon begin to paint; not too much, of course, but just a little.” Liza was enchanted with the success of her stratagem. She embraced her father, promised him that she would consider his advice, and then hastened to conciliate the indignant Miss Jackson, who, with great reluctance consented to open the door and listen to her explanations. Liza was ashamed to appear before strangers with her dark complexion; she had not dared to ask she felt sure that dear, good Miss Jackson would pardon her, etc., etc. Miss Jackson, feeling convinced that Liza had not wished to make her a laughing-stock by imitating her, calmed down, kissed her, and as a token of reconciliation, made her a present of a small pot of English paint, which Liza accepted with every appearance of sincere gratitude.
Наконец встали изо стола; гости уехали, и Григорий Иванович дал волю смеху и вопросам: «Что тебе вздумалось дурачить их?» спросил он Лизу. «А знаешь ли что? Белила право тебе пристали; не вхожу в тайны дамского туалета, но на твоем месте я бы стал белиться; разумеется не слишком, а слегка». Лиза была в восхищении от успеха своей выдумки. Она обняла отца, обещалась ему подумать о его совете, и побежала умилостивлять раздраженную мисс Жаксон, которая насилу согласилась отпереть ей свою дверь и выслушать ее оправдания. Лизе было совестно показаться перед незнакомцами такой чернавкою; она не смела просить… она была уверена, что добрая, милая мисс Жаксон простит ей… и проч., и проч. Мисс Жаксон, удостоверясь, что Лиза не думала поднять ее на смех, успокоилась, поцеловала Лизу и в залог примирения подарила ей баночку английских белил, которую Лиза и приняла с изъявлением искренней благодарности.
The reader will readily imagine that Liza lost no time in repairing to the rendezvous in the little wood the next morning. “You were at our master’s yesterday,” she said at once to Alexei: “what do you think of our young mistress?” Alexei replied that he had not observed her. “That’s a pity!” replied Liza. “Why so?” asked Alexei. “Because I wanted to ask you if it is true what they say——” “What do they say?” “Is it true, as they say, that I am very much like her?” “What nonsense! She is a perfect monstrosity compared with you.” “Oh, sir, it is very wrong of you to speak like that. Our young mistress is so fair and so stylish! How could I be compared wither!” Alexei vowed to her that she was more beautiful than all the fair young ladies in creation, and in order to pacify her completely, he began to describe her mistress in such comical terms, that Liza laughed heartily. “But,” said she with a sigh, “even though our young mistress may be ridiculous, I am but a poor ignorant thing in comparison with her.” “Oh!” said Alexei; “is that anything to break your heart about? If you wish it, I will soon teach you to read and write.” “Yes, indeed,” said Liza, “why should I not try?” “Very well, my dear; we will commence at once.” They sat down. Alexei drew from his pocket a pencil and note-book, and Akoulina learnt the alphabet with astonishing rapidity. Alexei could not sufficiently admire her intelligence. The following morning she wished to try to write. At first the pencil refused to obey her, but after a few minutes she was able to trace the letters with tolerable accuracy. “It is really wonderful!” said Alexei. “Our method certainly produces quicker results than the Lancaster system.” And indeed, at the third lesson Akoulina began to spell through “Nathalie the Boyard’s Daughter,” interrupting her reading by observations which really filled Alexei with astonishment, and she filled a whole sheet of paper with aphorisms drawn from the same story.
Читатель догадается, что на другой день утром Лиза не замедлила явиться в роще свиданий. «Ты был, барин, вечор у наших господ?» сказала она тотчас Алексею; «какова показалась тебе барышня?» Алексей отвечал, что он ее не заметил. «Жаль», возразила Лиза. — «А почему же?» спросил Алексей. — «А потому, что я хотела бы спросить у тебя, правда ли, говорят…» — «Что же говорят?» — «Правда ли, говорят, будто бы я на барышню похожа?» — «Какой вздор! она перед тобой урод уродом». — «Ах, барин, грех тебе это говорить; барышня наша такая беленькая, такая щеголиха! Куда мне с нею ровняться!» Алексей божился ей, что она лучше всевозможных беленьких барышень, и чтоб успокоить ее совсем, начал описывать ее госпожу такими смешными чертами, что Лиза хохотала от души. «Однако ж», сказала она со вздохом, «хоть барышня, может, и смешна, всё же я перед нею дура безграмотная». — «И!» сказал Алексей, «есть о чем сокрушаться! Да коли хочешь, я тотчас выучу тебя грамоте». — «А взаправду», сказала Лиза, «не попытаться ли и в самом деле?» — «Изволь, милая; начнем хоть сейчас». Они сели. Алексей вынул из кармана карандаш и записную книжку, и Акулина выучилась азбуке удивительно скоро. Алексей не мог надивиться ее понятливости. На следующее утро она захотела попробовать и писать; сначала карандаш не слушался ее, но через несколько минут она и вырисовывать буквы стала довольно порядочно. «Что за чудо!» говорил Алексей. «Да у нас учение идет скорее, чем по ланкастерской системе». В самом деле, на третьем уроке Акулина разбирала уже по складам «Наталью боярскую дочь», прерывая чтение замечаниями, от которых Алексей истинно был в изумлении, и круглый лист измарала афоризмами, выбранными из той же повести.
A week went by, and a correspondence was established between them. Their letter-box was the hollow of an old oak-tree, and Nastia acted as their messenger. Thither Alexei carried his letters written in a bold round hand, and there he found on plain blue paper the delicately-traced strokes of his beloved. Akoulina perceptibly began to acquire an elegant style of expression, and her mental faculties commenced to develop themselves with astonishing rapidity.
Прошла неделя, и между ними завелась переписка. Почтовая контора учреждена была в дупле старого дуба. Настя втайне исправляла должность почтальона. Туда приносил Алексей крупным почерком написанные письма, и там же находил на синей простой бумаге каракульки своей любезной. Акулина видимо привыкала к лучшему складу речей, и ум ее приметно развивался и образовывался.
Meanwhile, the recently-formed acquaintance between Ivan Petrovitch Berestoff and Gregory Ivanovitch Mouromsky soon became transformed into a sincere friendship, under the following circumstances. Mouromsky frequently reflected that, on the death of Ivan Petrovitch, all his possessions would pass into the hands of Alexei Ivanovitch, in which case the latter would be one of the wealthiest landed proprietors in the government, and there would be nothing to hinder him from marrying Liza. The elder Berestoff, on his side, although recognizing in his neighbour a certain extravagance (or, as he termed it, English folly), was perfectly ready to admit that he possessed many excellent qualities, as for example, his rare tact. Gregory Ivanovitch was closely related to Count Pronsky, a man of distinction and of great influence. The Count could be of great service to Alexei, and Mouromsky (so thought Ivan Petrovitch) would doubtless rejoice to see his daughter marry so advantageously. By dint of constantly dwelling upon this idea, the two old men came at last to communicate their thoughts to one another. They embraced each other, both promised to do their best to arrange the matter, and they immediately set to work, each on his own side. Mouromsky foresaw that he would have some difficulty in persuading his Betsy to become more intimately acquainted with Alexei, whom she had not seen since the memorable dinner. It seemed to him that they had not been particularly well pleased with each other; at least Alexei had not paid any further visits to Priloutchina, and Liza had retired to her room every time that Ivan Petrovitch had honoured them with a visit. “But,” thought Gregory Ivanovitch, “if Alexei came to see us every day, Betsy could not help falling in love with him. That is the natural order of things. Time will settle everything.”
Между тем, недавнее знакомство между Иваном Петровичем Берестовым и Григорьем Ивановичем Муромским более и более укреплялось и вскоре превратилось в дружбу, вот по каким обстоятельствам: Муромский нередко думал о том, что по смерти Ивана Петровича всё его имение перейдет в руки Алексею Ивановичу; что в таком случае Алексей Иванович будет один из самых богатых помещиков той губернии, и что нет ему никакой причины не жениться на Лизе. Старый же Берестов, с своей стороны, хотя и признавал в своем соседе некоторое сумасбродство (или, по его выражению, английскую дурь), однако ж не отрицал в нем и многих отличных достоинств, например: редкой оборотливости; Григорий Иванович был близкой родственник графу Пронскому, человеку знатному и сильному; граф мог быть очень полезен Алексею, а Муромский (так думал Иван Петрович) вероятно обрадуется случаю выдать свою дочь выгодным образом. Старики до тех пор обдумывали всё это каждый про себя, что наконец друг с другом и переговорились, обнялись, обещались дело порядком обработать, и принялись о нем хлопотать каждый со своей стороны. Муромскому предстояло затруднение: уговорить свою Бетси познакомиться короче с Алексеем, которого не видала она с самого достопамятного обеда. Казалось они друг другу не очень нравились; по крайней мере Алексей уже не возвращался в Прилучино, а Лиза уходила в свою комнату всякой раз, как Иван Петрович удостоивал их своим посещением. Но, думал Григорий Иванович, если Алексей будет у меня всякой день, то Бетси должна же будет в него влюбиться. Это в порядке вещей. Время всё сладит.
Ivan Petrovitch was no less uneasy about the success of his designs. That same evening he summoned his son into his cabinet, lit his pipe, and, after a long pause, said: “Well, Alesha, what do you think about doing? You have not said anything for a long time about the military service. Or has the Hussar uniform lost its charm for you?” “No, father,” replied Alexei respectfully; “but I see that you do not like the idea of my entering the Hussars, and it is my duty to obey you.” “Good,” replied Ivan Petrovitch; “I see that you are an obedient son; that is very consoling to me.... On my side, I do not wish to compel you; I do not want to force you to enter ... at once ... into the civil service, but, in the meanwhile, I intend you to get married.”
Иван Петрович менее беспокоился об успехе своих намерений. В тот же вечер призвал он сына в свой кабинет, закурил трубку, и немного помолчав, сказал: «Что же ты, Алеша, давно про военную службу не поговариваешь? Иль гусарский мундир уже тебя не прельщает!» — «Нет, батюшка», отвечал почтительно Алексей, «я вижу, что вам не угодно, чтоб я шел в гусары; мой долг вам повиноваться». — «Хорошо», отвечал Иван Петрович, «вижу, что ты послушный сын; это мне утешительно; не хочу ж и я тебя неволить; не понуждаю тебя вступить… тотчас… в статскую службу; а покамест намерен я тебя женить».
“To whom, father?” asked Alexei in astonishment.
— На ком это, батюшка? — спросил изумленный Алексей.
“To Lizaveta Gregorievna Mouromsky,” replied Ivan Petrovitch. “She is a charming bride, is she not?”
— На Лизавете Григорьевне Муромской, — отвечал Иван Петрович; — невеста хоть куда; не правда ли?
“Father, I have not thought of marriage yet.”
— Батюшка, я о женитьбе еще не думаю.
“You have not thought of it, and therefore I have thought of it for you.”
— Ты не думаешь, так я за тебя думал и передумал.
“As you please, but I do not care for Liza Mouromsky in the least.”
— Воля ваша. Лиза Муромская мне вовсе не нравится.
“You will get to like her afterwards. Love comes with time.”
— После понравится. Стерпится, слюбится.
“I do not feel capable of making her happy.”
— Я не чувствую себя способным сделать ее счастие.
“Do not distress yourself about making her happy. What? Is this how you respect your father’s wish? Very well!”
— Не твое горе — ее счастие. Что? так-то ты почитаешь волю родительскую? Добро!
“As you please. I do not wish to marry, and I will not marry.”
— Как вам угодно, я не хочу жениться и не женюсь.
“You will marry, or I will curse you; and as for my possessions, as true as God is holy, I will sell them and squander the money, and not leave you a farthing. I will give you three days to think about the matter; and in the meantime, don’t show yourself in my sight.”
— Ты женишься, или я тебя прокляну, а имение, как бог свят! продам и промотаю, и тебе полушки не оставлю. Даю тебе три дня на размышление, а покамест не смей на глаза мне показаться.
Alexei knew that when his father once took an idea into his head, a nail even would not drive it out, as Taras Skotinin says in the comedy. But Alexei took after his father, and was just as head-strong as he was. He went to his room and began to reflect upon the limits of paternal authority; Then his thoughts reverted to Lizaveta Gregorievna, to his father’s solemn vow to make him a beggar, and last of all to Akoulina. For the first time he saw clearly that he was passionately in love with her; the romantic idea of marrying a peasant girl and of living by the labour of their hands came into his head, and the more he thought of such a decisive step, the more reasonable did it seem to him. For some time the interviews in the wood had ceased on account of the rainy weather. He wrote to Akoulina a letter in his most legible handwriting, informing her of the misfortune that threatened them, and offering her his hand. He took the letter at once to the post-office in the wood, and then went to bed, well satisfied with himself.
Алексей знал, что если отец заберет что себе в голову, то уж того, по выражению Тараса Скотинина, у него и гвоздем не вышибешь; но Алексей был в батюшку, и его столь же трудно было переспорить. Он ушел в свою комнату и стал размышлять о пределах власти родительской, о Лизавете Григорьевне, о торжественном обещании отца сделать его нищим, и наконец об Акулине. В первый раз видел он ясно, что он в нее страстно влюблен; романическая мысль жениться на крестьянке и жить своими трудами пришла ему в голову, и чем более думал он о сем решительном поступке, тем более находил в нем благоразумия. С некоторого времени свидания в роще были прекращены по причине дождливой погоды. Он написал Акулине письмо самым четким почерком и самым бешеным слогом, объявлял ей о грозящей им погибели, и тут же предлагал ей свою руку. Тотчас отнес он письмо на почту, в дупло, и лег спать весьма довольный собою.
The next day Alexei, still firm in his resolution, rode over early in the morning to visit Mouromsky, in order to explain matters frankly to him. He hoped to excite his generosity and win him over to his side. “Is Gregory Ivanovitch at home?” asked he, stopping his horse in front of the steps of the Priloutchina mansion. “No,” replied the servant; “Gregory Ivanovitch rode out early this morning, and has not yet returned.” “How annoying!” thought Alexei.... “Is Lizaveta Gregorievna at home, then?” he asked. “Yes, sir.” Alexei sprang from his horse, gave the reins to the lackey, and entered without being announced.
На другой день Алексей, твердый в своем намерении, рано утром поехал к Муромскому, дабы откровенно с ним объясниться. Он надеялся подстрекнуть его великодушие и склонить его на свою сторону. «Дома ли Григорий Иванович?» спросил он, останавливая свою лошадь перед крыльцом прилучинского замка. «Никак нет», отвечал слуга; «Григорий Иванович с утра изволил выехать». — «Как досадно!» подумал Алексей. «Дома ли, по крайней мере, Лизавета Григорьевна?» — «Дома-с». И Алексей спрыгнул с лошади, отдал поводья в руки лакею, и пошел без доклада.
“Everything is now going to be decided,” thought he, directing his steps towards the parlour: “I will explain everything to Lizaveta herself.” He entered ... and then stood still as if petrified! Liza ... no ... Akoulina, dear, dark-haired Akoulina, no longer in a sarafan, but in a white morning robe, was sitting in front of the window, reading his letter; she was so occupied that she had not heard him enter. Alexei could not restrain an exclamation of joy. Liza started, raised her head, uttered a cry, and wished to fly from the room. But he threw himself before her and held her back. “Akoulina! Akoulina!” Liza endeavoured to liberate herself from his grasp. “Mais laissez-moi donc, Monsieur! ... Mais êtes-vous fou?” she said, twisting herself round. “Akoulina! my dear Akoulina!” he repeated, kissing her hand. Miss Jackson, a witness of this scene, knew not what to think of it. At that moment the door opened, and Gregory Ivanovitch entered the room.
«Всё будет решено», думал он, подходя к гостиной; «объяснюсь с нею самою». — Он вошел… и остолбенел! Лиза… нет Акулина, милая смуглая Акулина, не в сарафане, а в белом утреннем платьице, сидела перед окном и читала его письмо; она так была занята, что не слыхала, как он и вошел. Алексей не мог удержаться от радостного восклицания. Лиза вздрогнула, подняла голову, закричала и хотела убежать. Он бросился ее удерживать. «Акулина, Акулина!..» Лиза старалась от него освободиться… «Mais laissez-moi donc, monsieur; mais êtes-vous fou?» повторяла она, отворачиваясь. «Акулина! друг мой, Акулина!» повторял он, целуя ее руки. Мисс Жаксон, свидетельница этой сцены, не знала, что подумать. В эту минуту дверь отворилась, и Григорий Иванович вошел.
“Ah! ah!” said Mouromsky; “but it seems that you have already arranged matters between you.”
«Ага!» сказал Муромский, «да у вас, кажется, дело совсем уже слажено…»
The reader will spare me the unnecessary obligation of describing the dénouement.
Читатели избавят меня от излишней обязанности описывать развязку.