---
title: "The Captain’s Daughter · Капитанская дочка"
author: "Alexander Pushkin"
translator: "T. Keane"
title_ru: "Капитанская дочка"
author_ru: "Александр Пушкин"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
url: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/
cite: "Alexander Pushkin, tr. T. Keane, The Captain’s Daughter · Капитанская дочка. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/"
---

# The Captain’s Daughter · Капитанская дочка

*Alexander Pushkin, tr. T. Keane*

Russian: Капитанская дочка, Александр Пушкин

A young officer, a snowstorm, a stranger in a hare-skin coat who turns out to be Pugachev: Pushkin’s novel of honour and rebellion, in Russian, English and French.

> English: “The Omitted Chapter” (Pushkin’s draft chapter, not translated by T. Keane), the chapter epigraphs and the closing “The Editor.” are a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## Contents

1. [Chapter I · The Sergeant of the Guards · Сержант гвардии](https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/1.md)
2. [Chapter II · The Guide · Вожатый](https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/2.md)
3. [Chapter III · The Fortress · Крепость](https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/3.md)
4. [Chapter IV · The Duel · Поединок](https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/4.md)
5. [Chapter V · Love · Любовь](https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/5.md)
6. [Chapter VI · Pougatcheff · Пугачевщина](https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/6.md)
7. [Chapter VII · The Assault · Приступ](https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/7.md)
8. [Chapter VIII · An Uninvited Guest · Незваный гость](https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/8.md)
9. [Chapter IX · The Parting · Разлука](https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/9.md)
10. [Chapter X · The Siege · Осада города](https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/10.md)
11. [Chapter XI · The Rebel Encampment · Мятежная слобода](https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/11.md)
12. [Chapter XII · The Orphan · Сирота](https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/12.md)
13. [Chapter XIII · The Arrest · Арест](https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/13.md)
14. [Chapter XIV · The Sentence · Суд](https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/14.md)
15. [Appendix · The omitted chapter · Пропущенная глава](https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/15.md)

## 1. Chapter I · The Sergeant of the Guards · Сержант гвардии

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/1/#p-N

[¶0] — He’d be a captain in the Guards tomorrow.
— No need for that; let him serve in the line.
— Well said! Let him learn what hardship is…
. . . . . . . . . . . . . . .
And who is his father?
Knyazhnin.

> Russian: — Был бы гвардии он завтра ж капитан.
— Того не надобно; пусть в армии послужит.
— Изрядно сказано! пускай его потужит…
. . . . . . . . . . . . . . .
Да кто его отец?
Княжнин.

[¶1] My father, Andrei Petrovitch Grineff, after having served in his youth under Count Münich, quitted the service, in the year 17—, with the rank of senior major. He settled down upon his estate in the district of Simbirsk, where he married Avdotia Vassilevna U——, the daughter of a poor nobleman of the neighbourhood. Nine children were the result of this marriage. All my brothers and sisters died in their infancy. I was enrolled as a sergeant in the Semenovsky Regiment, through the influence of Prince B——, a major in the Guards, and a near relation of our family. I was considered as being on leave of absence until the completion of my course of studies. In those days our system of education was very different from that in vogue at the present time. At five years of age I was given into the hands of our gamekeeper, Savelitch, whose sober conduct had rendered him worthy of being selected to take charge of me. Under his instruction, at the age of twelve I could read and write Russian, and I was by no means a bad judge of the qualities of a greyhound. About that time my father engaged a Frenchman, a Monsieur Beaupré, who had been imported from Moscow, together with the yearly stock of wine and Provence oil. Savelitch was not by any means pleased at his arrival. “Heaven be thanked!” he muttered to himself; “the child is washed, combed, and well-fed. What need is there for spending money and engaging a Mossoo, as if there were not enough of our own people!”

> Russian: Отец мой Андрей Петрович Гринев в молодости своей служил при графе Минихе и вышел в отставку премьер-майором в 17.. году. С тех пор жил он в своей Симбирской деревне, где и женился на девице Авдотье Васильевне Ю., дочери бедного тамошнего дворянина. Нас было девять человек детей. Все мои братья и сестры умерли во младенчестве. Матушка была еще мною брюхата, как уже я был записан в Семеновский полк сержантом, по милости майора гвардии князя Б., близкого нашего родственника. Если бы паче всякого чаяния матушка родила дочь, то батюшка объявил бы куда следовало о смерти неявившегося сержанта, и дело тем бы и кончилось. Я считался в отпуску до окончания наук. В то время воспитывались мы не по-нонешнему. С пятилетнего возраста отдан я был на руки стремянному Савельичу, за трезвое поведение пожалованному мне в дядьки. Под его надзором на двенадцатом году выучился я русской грамоте и мог очень здраво судить о свойствах борзого кобеля. В это время батюшка нанял для меня француза, мосье Бопре, которого выписали из Москвы вместе с годовым запасом вина и прованского масла. Приезд его сильно не понравился Савельичу. «Слава богу, — ворчал он про себя, — кажется, дитя умыт, причесан, накормлен. Куда как нужно тратить лишние деньги и нанимать мусье, как будто и своих людей не стало!»

[¶2] Beaupré had been a hairdresser in his own country, then a soldier in Prussia, then he had come to Russia _pour être outchitel_, without very well understanding the meaning of the word. He was a good sort of fellow, but extremely flighty and thoughtless. His chief weakness was a passion for the fair sex; but his tenderness not unfrequently met with rebuffs, which would cause him to sigh and lament for the whole twenty-four hours. Moreover, to use his own expression, he was no enemy of the bottle, or, in other words, he loved to drink more than was good for him. But as, with us, wine was only served out at dinner, and then in small glasses only, and as, moreover, the teacher was generally passed over on these occasions, my Beaupré very soon became accustomed to Russian drinks, and even began to prefer them to the wines of his own country, as being more beneficial for the stomach. We soon became very good friends, and although, by the terms of the contract, he was engaged to teach me French, German, and all the sciences, yet he much preferred learning from me to chatter in Russian, and then each of us occupied himself with what seemed best to him. Our friendship was of the most intimate character, and I wished for no other mentor. But fate soon separated us, owing to an event which I will now proceed to relate.

> Russian: Бопре в отечестве своем был парикмахером, потом в Пруссии солдатом, потом приехал в Россию pour être outchitel, не очень понимая значение этого слова. Он был добрый малый, но ветрен и беспутен до крайности. Главною его слабостию была страсть к прекрасному полу; нередко за свои нежности получал он толчки, от которых охал по целым суткам. К тому же не был он (по его выражению) и врагом бутылки, т. е. (говоря по-русски) любил хлебнуть лишнее. Но как вино подавалось у нас только за обедом, и то по рюмочке, причем учителя обыкновенно и обносили, то мой Бопре очень скоро привык к русской настойке и даже стал предпочитать ее винам своего отечества, как не в пример более полезную для желудка. Мы тотчас поладили, и хотя по контракту обязан он был учить меня по-французски, по-немецки и всем наукам, но он предпочел наскоро выучиться от меня коё-как болтать по-русски, — и потом каждый из нас занимался уже своим делом. Мы жили душа в душу. Другого ментора я и не желал. Но вскоре судьба нас разлучила, и вот по какому случаю:

[¶3] The laundress, Palashka, a thick-set woman with a face scarred by the small-pox, and the one-eyed cowkeeper, Akoulka, made up their minds together one day and went and threw themselves at my mother’s feet, accusing themselves of certain guilty weaknesses, complaining, with a flood of tears, that the Mossoo had taken advantage of their inexperience, and had effected their ruin. My mother did not look upon such matters in the light of a joke, so she consulted my father upon the subject. An inquiry into the matter was promptly resolved upon. He immediately sent for the rascally Frenchman. He was informed that Monsieur was engaged in giving me my lesson. My father came to my room. At that particular moment Beaupré was lying on the bed, sleeping the sleep of innocence. I was occupied in a very different manner. I ought to mention that a map had been obtained from Moscow, in order that I might be instructed in geography. It hung upon the wall without ever being made use of, and as it was a very large map, and the paper thick and of good quality, I had long been tempted to appropriate it to my own use. I resolved to make it into a kite, and, taking advantage of Beaupré’s slumber, I set to work. My father entered the room just at the moment when I was adjusting a tail to the Cape of Good Hope. Seeing me so occupied with geography, my father saluted me with a box on the ear, then stepped towards Beaupré, and waking him very unceremoniously, overwhelmed him with reproaches. In his confusion, Beaupré wanted to rise up from the bed, but he was unable to do so: the unfortunate Frenchman was hopelessly intoxicated. There was only one course to take after so many acts of misdemeanour. My father seized hold of him by the collar, lifted him off the bed, hustled him out of the room, and dismissed him that very same day from his service—to the unspeakable delight of Savelitch. Thus ended my education.

> Russian: Прачка Палашка, толстая и рябая девка, и кривая коровница Акулька как-то согласились в одно время кинуться матушке в ноги, винясь в преступной слабости и с плачем жалуясь на мусье, обольстившего их неопытность. Матушка шутить этим не любила и пожаловалась батюшке. У него расправа была коротка. Он тотчас потребовал каналью француза. Доложили, что мусье давал мне свой урок. Батюшка пошел в мою комнату. В это время Бопре спал на кровати сном невинности. Я был занят делом. Надобно знать, что для меня выписана была из Москвы географическая карта. Она висела на стене безо всякого употребления и давно соблазняла меня шириной и добротою бумаги. Я решился сделать из нее змей и, пользуясь сном Бопре, принялся за работу. Батюшка вошел в то самое время, как я прилаживал мочальный хвост к Мысу Доброй Надежды. Увидя мои упражнения в географии, батюшка дернул меня за ухо, потом подбежал к Бопре, разбудил его очень неосторожно и стал осыпать укоризнами. Бопре в смятении хотел было привстать и не мог: несчастный француз был мертво пьян. Семь бед, один ответ. Батюшка за ворот приподнял его с кровати, вытолкал из дверей и в тот же день прогнал его со двора, к неописанной радости Савельича. Тем и кончилось мое воспитание.

[¶4] I now lived the life of a spoiled child, frightening the pigeons, and playing at leap-frog with the boys on the estate. I continued to lead this kind of life until I was sixteen years of age. Then came the turning-point in my existence.

> Russian: Я жил недорослем, гоняя голубей и играя в чехарду с дворовыми мальчишками. Между тем минуло мне шестнадцать лет. Тут судьба моя переменилась.

[¶5] One day in autumn, my mother was boiling some honey preserves in the parlour, and I was looking on and licking my lips as the liquid simmered and frothed. My father was sitting near the window, reading the “Court Calendar,” which he received every year. This book always had a great effect upon him; he used to read it with especial interest, and the reading of it always stirred his bile in the most astonishing manner. My mother, who was perfectly well acquainted with his whims and peculiarities, always endeavoured to keep this unfortunate book out of the way as much as she possibly could, and, on this account, his eyes would not catch a glimpse of the volume for months together. But when he did happen to find it, he would sit with it in his hands for hours at a stretch.... As I have said, my father was reading the “Court Calendar,” every now and then shrugging his shoulders, and muttering to himself: “Lieutenant-General!... He used to be a sergeant in my company!... Knight of both Russian Orders!... How long is it since we——” At last my father flung the “Calendar” down upon the sofa, and sank into a reverie—a proceeding that was always of evil augury.

> Russian: Однажды осенью матушка варила в гостиной медовое варенье, а я, облизываясь, смотрел на кипучие пенки. Батюшка у окна читал Придворный календарь, ежегодно им получаемый. Эта книга имела всегда сильное на него влияние: никогда не перечитывал он ее без особенного участия, и чтение это производило в нем всегда удивительное волнение желчи. Матушка, знавшая наизусть все его свычаи и обычаи, всегда старалась засунуть несчастную книгу как можно подалее, и таким образом Придворный календарь не попадался ему на глаза иногда по целым месяцам. Зато, когда он случайно его находил, то, бывало, но целым часам не выпускал уж из своих рук. Итак, батюшка читал Придворный календарь, изредка пожимая плечами и повторяя вполголоса: «Генерал-поручик!.. Он у меня в роте был сержантом!.. Обоих российских орденов кавалер!. А давно ли мы…» Наконец батюшка швырнул календарь на диван и погрузился в задумчивость, не предвещавшую ничего доброго.

[¶6] Suddenly he turned to my mother:

> Russian: Вдруг он обратился к матушке: «Авдотья Васильевна, а сколько лет Петруше?»

[¶7] “Avdotia Vassilevna, how old is Petrousha?” “He is getting on for seventeen,” replied my mother: “Petrousha was born in the same year that aunt Nastasia Gerasimovna lost her eye, and——”

> Russian: — Да вот пошел семнадцатый годок, — отвечала матушка. — Петруша родился в тот самый год, как окривела тетушка Настасья Герасимовна, и когда еще…

[¶8] “Very well,” said my father, interrupting her; “it is time that he entered the service. He has had quite enough of running about the servants’ rooms and climbing up to the dovecots.”

> Russian: «Добро, — прервал батюшка, — пора его в службу. Полно ему бегать по девичьим да лазить на голубятни».

[¶9] The thought of soon having to part with me produced such an effect upon my mother, that she let the spoon fall into the saucepan, and the tears streamed down her cheeks. As for myself, it would be difficult to describe the delight that I felt. The thought of the service was associated in my mind with thoughts of freedom and the pleasures of a life in St. Petersburg. I imagined myself an officer in the Guards, that being, in my opinion, the summit of human felicity.

> Russian: Мысль о скорой разлуке со мною так поразила матушку, что она уронила ложку в кастрюльку, и слезы потекли по ее лицу. Напротив того, трудно описать мое восхищение. Мысль о службе сливалась во мне с мыслями о свободе, об удовольствиях петербургской жизни. Я воображал себя офицером гвардии, что, по мнению моему, было верхом благополучия человеческого.

[¶10] My father loved neither to change his intentions, nor to delay putting them into execution. The day for my departure was fixed. On the evening before, my father informed me that he intended to write to my future chief, and asked for pens and paper.

> Russian: Батюшка не любил ни переменять свои намерения, ни откладывать их исполнение. День отъезду моему был назначен. Накануне батюшка объявил, что намерен писать со мною к будущему моему начальнику, и потребовал пера и бумаги.

[¶11] “Do not forget, Andrei Petrovitch,” said my mother, “to send my salutations to Prince B——, and say that I hope he will take our Petrousha under his protection.”

> Russian: — Не забудь, Андрей Петрович, — сказала матушка, — поклониться и от меня князю Б.; я-дескать надеюсь, что он не оставит Петрушу своими милостями.

[¶12] “What nonsense!” exclaimed my father, frowning. “Why should I write to Prince B——”

> Russian: — Что за вздор! — отвечал батюшка нахмурясь. — К какой стати стану я писать к князю Б.?

[¶13] “Why, you said just now that you wanted to write to Petrousha’s chief.”

> Russian: — Да ведь ты сказал, что изволишь писать к начальнику Петруши.

[¶14] “Well, and what then?”

> Russian: — Ну, а там что?

[¶15] “Why, Prince B—— is Petrousha’s chief. You know Petrousha is enrolled in the Semenovsky Regiment.”

> Russian: — Да ведь начальник Петрушин — князь Б. Ведь Петруша записан в Семеновский полк.

[¶16] “Enrolled! What care I whether he is enrolled or not? Petrousha is not going to St. Petersburg. What would he learn by serving in St. Petersburg? To squander money and indulge in habits of dissipation. No, let him enter a regiment of the Line; let him learn to carry knapsack and belt, to smell powder, to become a soldier, and not an idler in the Guards. Where is his passport? Bring it here.”

> Russian: — Записан! А мне какое дело, что он записан? Петруша в Петербург не поедет. Чему научится он, служа в Петербурге? мотать да повесничать? Нет, пускай послужит он в армии, да потянет лямку, да понюхает пороху, да будет солдат, а не шаматон. Записан в гвардии! Где его пашпорт? подай его сюда.

[¶17] My mother went to get my passport, which she preserved in a small box along with the shirt in which I was christened, and delivered it to my father with a trembling hand. My father read it through very attentively, placed it in front of him upon the table, and commenced to write his letter.

> Russian: Матушка отыскала мой паспорт, хранившийся в ее шкатулке вместе с сорочкою, в которой меня крестили, и вручила его батюшке дрожащею рукою. Батюшка прочел его со вниманием, положил перед собою на стол и начал свое письмо.

[¶18] I was tortured with curiosity. Where was I to be sent to, if I was not going to St. Petersburg? I kept my eyes steadfastly fixed upon the pen, which moved slowly over the paper. At last he finished the letter, enclosed it in a cover along with my passport, took off his spectacles, and, calling me to him, said: “Here is a letter for Andrei Karlovitch R——, my old comrade and friend. You are going to Orenburg to serve under his command.”

> Russian: Любопытство меня мучило: куда ж отправляют меня, если уж не в Петербург? Я не сводил глаз с пера батюшкина, которое двигалось довольно медленно. Наконец он кончил, запечатал письмо в одном пакете с паспортом, снял очки и, подозвав меня, сказал: «Вот тебе письмо к Андрею Карловичу P., моему старинному товарищу и другу. Ты едешь в Оренбург служить под его начальством».

[¶19] All my brilliant hopes were thus brought to the ground! Instead of a life of gaiety in St. Petersburg, there awaited me a tedious existence in a dreary and distant country. The service, which I had thought of with such rapture but a moment before, now presented itself to my eyes in the light of a great misfortune. But there was no help for it, and arguing the matter would have been of no avail. Early the next morning a travelling carriage drew up before the door; my portmanteau was placed in it, as well as a small chest containing a tea-service and a tied-up cloth full of rolls and pies—the last tokens of home indulgence. My parents gave me their blessing. My father said to me: “Good-bye, Peter! Serve faithfully whom you have sworn to serve; obey your superior officers; do not run after their favours; be not too eager in volunteering for service, but never shirk a duty when you are selected for it; and remember the proverb: ‘Take care of your coat while it is new, and of your honour while it is young.’” My mother, with tears in her eyes, enjoined me to take care of my health, at the same time impressing upon Savelitch to look well after the child. A cloak made of hare-skin was then put over my shoulders, and over that another made of fox-skin. I seated myself in the carriage with Savelitch, and started off on my journey, weeping bitterly.

> Russian: Итак, все мои блестящие надежды рушились! Вместо веселой петербургской жизни ожидала меня скука в стороне глухой и отдаленной. Служба, о которой за минуту думал я с таким восторгом, показалась мне тяжким несчастием. Но спорить было нечего! На другой день поутру подвезена была к крыльцу дорожная кибитка; уложили в нее чемодан, погребец с чайным прибором и узлы с булками и пирогами, последними знаками домашнего баловства. Родители мои благословили меня. Батюшка сказал мне: «Прощай, Петр. Служи верно, кому присягнешь; слушайся начальников; за их лаской не гоняйся; на службу не напрашивайся; от службы не отговаривайся; и помни пословицу: береги платье снову, а честь смолоду». Матушка в слезах наказывала мне беречь мое здоровье, а Савельичу смотреть за дитятей. Надели на меня заячий тулуп, а сверху лисью шубу. Я сел в кибитку с Савельичем и отправился в дорогу, обливаясь слезами.

[¶20] That same night I arrived at Simbirsk, where I was compelled to remain for the space of twenty-four hours, to enable Savelitch to purchase several necessary articles which he had been commissioned to procure. I stopped at an inn. In the morning Savelitch sallied out to the shops. Tired of looking out of the window into a dirty alley, I began to wander about the rooms of the inn. As I entered the billiard-room, my eyes caught sight of a tall gentleman of about thirty-five years of age, with long, black moustaches; he was dressed in a morning-gown, and had a cue in his hand and a pipe between his teeth. He was playing with the marker, who drank a glass of brandy when he scored, but crept on all-fours beneath the table when he failed. I stopped to look at the game. The longer it continued, the more frequent became the crawling on all-fours, until at last the marker crept beneath the table and remained there. The gentleman uttered a few strong expressions over him, as a sort of funeral oration, and then invited me to play a game with him. I declined, on the score that I did not know how to play. This evidently seemed very strange to him, and he looked at me with an air of commiseration. However, we soon fell into conversation. I learned that his name was Ivan Ivanovitch Zourin; that he was a captain in a Hussar regiment; that he was then stopping in Simbirsk, waiting to receive some recruits, and that he was staying at the same inn as myself. Zourin invited me to dine with him, in military fashion, upon whatever Heaven should be pleased to set before us. I accepted his invitation with pleasure. We sat down to table. Zourin drank a great deal, and pressed me to do the same, saying that it was necessary for me to get accustomed to the ways of the service. He related to me several military anecdotes, which convulsed me with laughter, and when we rose from the table we had become intimate friends Then he offered to teach me how to play at billiards. “It is an indispensable game for soldiers like us,” said he. “When on the march, for instance, you arrive at some insignificant village, what can you do to occupy the time? You cannot always be thrashing the Jews. You involuntarily make your way to the inn to play at billiards, and to do that, you must know how to play.” I was completely convinced, and I commenced to learn the game with great assiduity. Zourin encouraged me with loud-voiced praise, being astonished at my rapid progress; and after a few lessons he proposed that we should play for money, for the smallest sums possible, not for the sake of gain, but merely for the sake of not playing for nothing, which, according to his opinion, was an exceedingly bad habit. I agreed to his proposal, and Zourin ordered a supply of punch, which he persuaded me to partake of, saying that it was necessary to become accustomed to it in the service; for what would the service be without punch! I followed his advice. In the meantime we continued our game. The more frequently I had recourse to the punch, the more emboldened I became. The balls kept continually flying in the wrong direction; I grew angry, abused the marker—who counted the points, Heaven only knows how,—increased the stakes from time to time—in a word, I behaved like a boy just out of leading-strings. In the meanwhile the time had passed away without my having observed it. Zourin glanced at the clock, laid down his cue, and informed me that I had lost a hundred roubles. I was considerably confounded by this piece of information. My money was in the hands of Savelitch. I began to make some excuses. Zourin interrupted me: “Pray, do not be uneasy. I can wait; and now let us go to Arinoushka.”

> Russian: В ту же ночь приехал я в Симбирск, где должен был пробыть сутки для закупки нужных вещей, что и было поручено Савельичу. Я остановился в трактире. Савельич с утра отправился по лавкам. Соскуча глядеть из окна на грязный переулок, я пошел бродить по всем комнатам. Вошед в биллиардную, увидел я высокого барина, лет тридцати пяти, с длинными черными усами, в халате, с кием в руке и с трубкой в зубах. Он играл с маркером, который при выигрыше выпивал рюмку водки, а при проигрыше должен был лезть под биллиард на четверинках. Я стал смотреть на их игру. Чем долее она продолжалась, тем прогулки на четверинках становились чаще, пока наконец маркер остался под биллиардом. Барин произнес над ним несколько сильных выражений в виде надгробного слова и предложил мне сыграть партию. Я отказался по неумению. Это показалось ему, по-видимому, странным. Он поглядел на меня как бы с сожалением; однако мы разговорились. Я узнал, что его зовут Иваном Ивановичем Зуриным, что он ротмистр ** гусарского полку и находится в Симбирске при приеме рекрут, а стоит в трактире. Зурин пригласил меня отобедать с ним вместе чем бог послал, по-солдатски. Я с охотою согласился. Мы сели за стол. Зурин пил много и потчевал и меня, говоря, что надобно привыкать ко службе; он рассказывал мне армейские анекдоты, от которых я со смеху чуть не валялся, и мы встали из-за стола совершенными приятелями. Тут вызвался он выучить меня играть на биллиарде. «Это, — говорил он, — необходимо для нашего брата служивого. В походе, например, придешь в местечко — чем прикажешь заняться? Ведь не всё же бить жидов. Поневоле пойдешь в трактир и станешь играть на биллиарде; а для того надобно уметь играть!» Я совершенно был убежден и с большим прилежанием принялся за учение. Зурин громко ободрял меня, дивился моим быстрым успехам и, после нескольких уроков, предложил мне играть в деньги, по одному грошу, не для выигрыша, а так, чтоб только не играть даром, что, по его словам, самая скверная привычка. Я согласился и на то, а Зурин велел подать пуншу и уговорил меня попробовать, повторяя, что к службе надобно мне привыкать; а без пуншу что и служба! Я послушался его. Между тем игра наша продолжалась. Чем чаще прихлебывал я от моего стакана, тем становился отважнее. Шары поминутно летали у меня через борт; я горячился, бранил маркера, который считал бог ведает как, час от часу умножал игру, словом — вел себя как мальчишка, вырвавшийся на волю. Между тем время прошло незаметно. Зурин взглянул на часы, положил кий и объявил мне, что я проиграл сто рублей. Это меня немножко смутило. Деньги мои были у Савельича. Я стал извиняться. Зурин меня прервал: «Помилуй! Не изволь и беспокоиться. Я могу и подождать, а покамест поедем к Аринушке».

[¶21] What more shall I add? I finished the day as foolishly as I had commenced it. We took supper with Arinoushka. Zourin kept continually filling my glass, observing as he did so, that it was necessary to become accustomed to it in the service. When I rose from the table, I was scarcely able to stand on my legs; at midnight, Zourin conducted me back to the inn.

> Russian: Что прикажете? День я кончил так же беспутно, как и начал. Мы отужинали у Аринушки. Зурин поминутно мне подливал, повторяя, что надобно к службе привыкать. Встав из-за стола, я чуть держался на ногах; в полночь Зурин отвез меня в трактир.

[¶22] Savelitch came to the doorstep to meet us. He uttered a groan on perceiving the indubitable signs of my zeal for the service. “What has happened to you?” he said, in a voice of lamentation. “Where have you been drinking so? Oh, Lord! never did such a misfortune happen before!” “Hold your tongue, you old greybeard!” I replied, in an unsteady voice; “you are certainly drunk. Go to sleep ... and put me to bed.”

> Russian: Савельич встретил нас на крыльце. Он ахнул, увидя несомненные признаки моего усердия к службе. «Что это, сударь, с тобою сделалось? — сказал он жалким голосом, — где ты это нагрузился? Ахти господи! отроду такого греха не бывало!» — «Молчи, хрыч! — отвечал я ему, запинаясь; — ты верно пьян, пошел спать… и уложи меня».

[¶23] The next morning I awoke with a violent headache, and with a confused recollection of the events of the day before. My reflections were interrupted by Savelitch, who brought me a cup of tea. “You are beginning your games early, Peter Andreitch,” he said, shaking his head. “And whom do you take after? As far as I know, neither your father nor grandfather were ever drunkards; as for your mother, I will say nothing; she has never drunk anything except _kvas_ since the day she was born. And who is to blame for all this? Why, that cursed Mossoo, who was ever running to Antipevna with: ‘_Madame_, _je vous prie, vodka_.’ You see what a pretty pass your _je vous prie_ has brought you to! There’s no denying that the son of a dog taught you some nice things! It was worth while to hire such a heathen for your tutor, as if our master had not enough of his own people!”

> Russian: На другой день я проснулся с головною болью, смутно припоминая себе вчерашние происшествия. Размышления мои прерваны были Савельичем, вошедшим ко мне с чашкой чая. «Рано, Петр Андреич, — сказал он мне, качая головою, — рано начинаешь гулять. И в кого ты пошел? Кажется, ни батюшка, ни дедушка пьяницами не бывали; о матушке и говорить нечего: отроду, кроме квасу, в рот ничего не изволила брать. А кто всему виноват? проклятый мусье. То и дело, бывало, к Антипьевне забежит: „Мадам, же ву при, водкю“. Вот тебе и же ву при! Нечего сказать: добру наставил, собачий сын. И нужно было нанимать в дядьки басурмана, как будто у барина не стало и своих людей!»

[¶24] I felt ashamed of myself. I turned my back to him, and said: “Go away, Savelitch; I do not want any tea.” But it was a difficult matter to quiet Savelitch when he had set his mind upon preaching a sermon. “You see now, Peter Andreitch, what it is to get drunk. You have a headache, and you do not want to eat or drink anything. A man who gets drunk is good for nothing. Have some cucumber pickle with honey; or perhaps half a glass of fruit wine would be better still. What do you say?”

> Russian: Мне было стыдно. Я отвернулся и сказал ему: «Поди вон, Савельич; я чаю не хочу». Но Савельича мудрено было унять, когда бывало примется за проповедь. «Вот видишь ли, Петр Андреич, каково подгуливать. И головке-то тяжело, и кушать-то не хочется. Человек пьющий ни на что не годен… Выпей-ка огуречного рассолу с медом, а всего бы лучше опохмелиться полстаканчиком настойки. Не прикажешь ли?»

[¶25] At that moment a boy entered the room and handed me a note from Zourin. I opened it and read the following lines: “DEAR PETER ANDREIVITCH,

> Russian: В это время мальчик вошел и подал мне записку от И. И. Зурина. Я развернул ее и прочел следующие строки:

[¶26] “Be so good as to send me, by my boy, the hundred roubles which you lost to me yesterday. I am in great need of money.

> Russian: «Любезный Петр Андреевич, пожалуйста, пришли мне с моим мальчиком сто рублей, которые ты мне вчера проиграл. Мне крайняя нужда в деньгах.

[¶27] “Yours faithfully,
“IVAN ZOURIN.”

> Russian: Готовый ко услугам
Иван Зурин».

[¶28] There was no help for it. I assumed an air of indifference, and turning to Savelitch, who was my treasurer and caretaker in one, I ordered him to give the boy a hundred roubles. “What? why?” asked the astonished Savelitch. “I owe them to him,” I replied, with the greatest possible coolness. “Owe!” ejaculated Savelitch, becoming more and more astonished. “When did you get into his debt? It looks a very suspicious piece of business. You may do as you like, my lord, but I shall not give the money.”

> Russian: Делать было нечего. Я взял на себя вид равнодушный и, обратясь к Савельичу, который был и денег, и белья, и дел моих рачитель, приказал отдать мальчику сто рублей. «Как! зачем?» — спросил изумленный Савельич. «Я их ему должен», — отвечал я со всевозможной холодностию. «Должен! — возразил Савельич, час от часу приведенный в большее изумление; — да когда же, сударь, успел ты ему задолжать? Дело что-то не ладно. Воля твоя, сударь, а денег я не выдам».

[¶29] I thought that, if in this decisive moment I did not gain the upper hand of the obstinate old man, it would be difficult for me to liberate myself from his tutelage later on; so, looking haughtily at him, I said: “I am your master, and you are my servant. The money is mine. I played and lost it because I chose to do so; and I advise you not to oppose my wishes, but to do what you are ordered.”

> Russian: Я подумал, что если в сию решительную минуту не переспорю упрямого старика, то уж в последствии времени трудно мне будет освободиться от его опеки, и, взглянув на него гордо, сказал: «Я твой господин, а ты мой слуга. Деньги мои. Я их проиграл, потому что так мне вздумалось. А тебе советую не умничать и делать то, что тебе приказывают».

[¶30] Savelitch was so astounded at my words, that he clasped his hands and stood as if petrified. “What are you standing there like that for?” I exclaimed angrily. Savelitch began to weep. “Father, Peter Andreitch,” he stammered in a quivering voice, “do not break my heart with grief. You are the light of my life, so listen to me—to an old man: write to this robber, and tell him that you were only joking, that we have not got so much money. A hundred roubles! Merciful Heaven! Tell him that your parents have strictly forbidden you to play for anything except nuts——” “That will do; let me have no more of your chatter! Give me the money, or I will put you out by the neck!”

> Russian: Савельич так был поражен моими словами, что сплеснул руками и остолбенел. «Что же ты стоишь!» — закричал я сердито. Савельич заплакал. «Батюшка Петр Андреич, — произнес он дрожащим голосом, — не умори меня с печали. Свет ты мой! послушай меня, старика: напиши этому разбойнику, что ты пошутил, что у нас и денег-то таких не водится. Сто рублей! Боже ты милостивый! Скажи, что тебе родители крепко-накрепко заказали не играть, окроме как в орехи…» — «Полно врать, — прервал я строго, — подавай сюда деньги или я тебя взашеи прогоню».

[¶31] Savelitch looked at me with deep sadness, and went for the money. I pitied the poor old man; but I wanted to assert my independence and to show that I was no longer a child. The money was paid to Zourin. Savelitch hastened to get me away from the accursed inn. He made his appearance with the information that the horses were ready. With an uneasy conscience, and a silent feeling of remorse, I left Simbirsk without taking leave of my teacher of billiards, and without thinking that I should ever see him again.

> Russian: Савельич поглядел на меня с глубокой горестью и пошел за моим долгом. Мне было жаль бедного старика; но я хотел вырваться на волю и доказать, что уж я не ребенок. Деньги были доставлены Зурину. Савельич поспешил вывезти меня из проклятого трактира. Он явился с известием, что лошади готовы. С неспокойной совестию и с безмолвным раскаянием выехал я из Симбирска, не простясь с моим учителем и не думая с ним уже когда-нибудь увидеться.

## 2. Chapter II · The Guide · Вожатый

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/2/#p-N

[¶0] O land of mine, my little land,
Land unknown to me!
Was it not of my own will I came to you,
Was it not my good horse that carried me here?
What carried me here, a fine young lad,
Was a young man’s daring and high spirits
And a drop of the tavern’s hops.
An old song.

> Russian: Сторона ль моя, сторонушка.
Сторона незнакомая!
Что не сам ли я на тебя зашел,
Что не добрый ли да меня конь завез:
Завезла меня, доброго молодца,
Прытость, бодрость молодецкая
И хмелинушка кабацкая.
Старинная песня.

[¶1] My reflections during the journey were not very agreeable. My loss, according to the value of money at that time, was of no little importance. I could not but confess, within my own mind, that my behaviour at the Simbirsk inn was very stupid, and I felt guilty in the presence of Savelitch.’ All this tormented me. The old man sat in gloomy silence upon the seat of the vehicle, with his face averted from me, and every now and then giving vent to a sigh. I wanted at all hazards to become reconciled to him, but I did not know how to begin. At last I said to him: “Come, come, Savelitch, that will do, let us be friends. I was to blame; I see myself that I was in the wrong. I acted very foolishly yesterday, and I offended you without cause. I promise that I will act more wisely for the future, and listen to your advice. Come, don’t be angry, but let us be friends again.”

> Russian: Дорожные размышления мои были не очень приятны. Проигрыш мой, по тогдашним ценам, был немаловажен. Я не мог не признаться в душе, что поведение мое в Симбирском трактире было глупо, и чувствовал себя виноватым перед Савельичем. Всё это меня мучило. Старик угрюмо сидел на облучке, отворотясь от меня, и молчал, изредка только покрякивая. Я непременно хотел с ним помириться и не знал с чего начать. Наконец я сказал ему: «Ну, ну, Савельич! полно, помиримся, виноват; вижу сам, что виноват. Я вчера напроказил, а тебя напрасно обидел. Обещаюсь вперед вести себя умнее и слушаться тебя. Ну, не сердись; помиримся».

[¶2] “Ah! father, Peter Andreitch,” he replied, with a deep sigh, “I am angry with myself; I alone am to blame. How could I leave you alone in the inn! But what else could be expected? We are led astray by sin. The thought came into my mind to go and see the clerk’s wife, who is my gossip. But so it was: I went to my gossip, and ill-luck came of it. Was there ever such a misfortune! How shall I ever be able to look in the face of my master and mistress? What will they say when they know that their child is a drunkard and a gambler?”

> Russian: — Эх, батюшка Петр Андреич! — отвечал он с глубоким вздохом. — Сержусь-то я на самого себя; сам я кругом виноват. Как мне было оставлять тебя одного в трактире! Что делать? Грех попутал: вздумал забрести к дьячихе, повидаться с кумою. Так-то: зашел к куме, да засел в тюрьме. Беда да и только! Как покажусь я на глаза господам? что скажут они, как узнают, что дитя пьет и играет.

[¶3] In order to console poor Savelitch, I gave him my word that I would never again spend a single copeck without his consent. He calmed down by degrees, although every now and again he still continued muttering, with a shake of the head, “A hundred roubles! It’s no laughing matter!”

> Russian: Чтоб утешить бедного Савельича, я дал ему слово впредь без его согласия не располагать ни одною копейкою. Он мало-помалу успокоился, хотя всё еще изредка ворчал про себя, качая головою: "Сто рублей! легко ли дело! "

[¶4] I was nearing the place of my destination. On every side of me extended a dreary-looking plain, intersected by hills and ravines. Everything was covered with snow. The sun was setting. The _kibitka_ was proceeding along the narrow road, or, to speak more precisely, along the track made by the peasants’ sledges Suddenly the driver began gazing intently about him, and at last, taking off his cap, he turned to me and said: “My lord, will you not give orders to turn back?”

> Russian: Я приближался к месту моего назначения. Вокруг меня простирались печальные пустыни, пересеченные холмами и оврагами. Всё покрыто было снегом. Солнце садилось. Кибитка ехала по узкой дороге, или точнее по следу, проложенному крестьянскими санями. Вдруг ямщик стал посматривать в сторону и наконец, сняв шапку, оборотился ко мне и сказал: «Барин, не прикажешь ли воротиться?»

[¶5] “Why?”

> Russian: — Это зачем?

[¶6] “The weather does not look very promising: the wind is beginning to rise; see how it whirls the freshly fallen snow along.”

> Russian: — Время ненадежно: ветер слегка подымается; — вишь, как он сметает порошу.

[¶7] “What does that matter?”

> Russian: — Что ж за беда!

[¶8] “And do you see that yonder?” And the driver pointed with his whip towards the east.

> Russian: — А видишь там что? (Ямщик указал кнутом на восток.)

[¶9] “I see nothing, except the white steppe and the clear sky.”

> Russian: — Я ничего не вижу, кроме белой степи да ясного неба.

[¶10] “There—away in the distance: that cloud.”

> Russian: — А вон — вон: это облачко.

[¶11] I perceived, indeed, on the edge of the horizon, a white cloud, which I had taken at first for a distant hill. The driver explained to me that this small cloud presaged a snowstorm.

> Russian: Я увидел в самом деле на краю неба белое облачко, которое принял было сперва за отдаленный холмик. Ямщик изъяснил мне, что облачко предвещало буран.

[¶12] I had heard of the snowstorms of that part of the country, and I knew that whole trains of waggons were frequently buried in the drifts. Savelitch was of the same opinion as the driver, and advised that we should return. But the wind did not seem to me to be very strong: I hoped to be able to reach the next station in good time, and I gave orders to drive on faster.

> Russian: Я слыхал о тамошних метелях и знал, что целые обозы бывали ими занесены. Савельич, согласно со мнением ямщика, советовал воротиться. Но ветер показался мне не силен; я понадеялся добраться заблаговременно до следующей станции и велел ехать скорее.

[¶13] The driver urged on the horses at a gallop, but he still continued to gaze towards the east. The horses entered into their work with a will. In the meantime the wind had gradually increased in violence. The little cloud had changed into a large, white, nebulous mass, which rose heavily, and gradually began to extend over the whole sky. A fine snow began to fall, and then all at once this gave place to large heavy flakes. The wind roared; the snowstorm had burst upon us. In one moment the dark sky became confounded with the sea of snow; everything had disappeared. “Well, my lord,” cried the driver, “this is a misfortune; it is a regular snowstorm!”

> Russian: Ямщик поскакал; но всё поглядывал на восток. Лошади бежали дружно. Ветер между тем час от часу становился сильнее. Облачко обратилось в белую тучу, которая тяжело подымалась, росла и постепенно облегала небо. Пошел мелкий снег — и вдруг повалил хлопьями. Ветер завыл; сделалась метель. В одно мгновение темное небо смешалось со снежным морем. Всё исчезло. «Ну, барин, — закричал ямщик, — беда: буран!»…

[¶14] I looked out of the _kibitka;_ all was storm and darkness. The wind blew with such terrific violence that it seemed as if it were endowed with life. Savelitch and I were covered with snow: the horses ploughed their way onward at a walking pace, and soon came to a standstill. “Why don’t you go on?” I called out impatiently to the driver. “But where am I to drive to?” he replied, jumping down from his seat; “I haven’t the slightest idea as to where we are; there is no road, and it is dark all round.” I began to scold him. Savelitch took his part. “You ought to have taken his advice,” he said angrily. “You should have returned to the posting-house; you could have had some tea and could have slept there till the morning; the storm would have blown over by that time, and then you could have proceeded on your journey. And why such haste? It would be all very well if we were going to a wedding!” Savelitch was right. But what was to be done? The snow still continued to fall. A drift began to form around the _kibitka._ The horses stood with dejected heads, and every now and then a shudder shook their frames. The driver kept walking round them, and, being unable to do anything else, busied himself with adjusting the harness. Savelitch grumbled. I looked round on every side, hoping to discover some sign of a house or a road, but I could distinguish nothing except the confused whirling snowdrifts Suddenly I caught sight of something black. “Hillo! driver,” I cried; “look! what is that black object yonder?” The driver looked carefully in the direction indicated. “God knows, my lord,” said he, seating himself in his place again; “it is neither a sledge nor a tree, and it seems to move. It must be either a man or a wolf.”

> Russian: Я выглянул из кибитки: все было мрак и вихорь. Ветер выл с такой свирепой выразительностию, что казался одушевленным; снег засыпал меня и Савельича; лошади шли шагом — и скоро стали. «Что же ты не едешь?» — спросил я ямщика с нетерпением. «Да что ехать? — отвечал он, слезая с облучка; — невесть и так куда заехали: дороги нет, и мгла кругом». Я стал было его бранить. Савельич за него заступился: «И охота было не слушаться, — говорил он сердито, — воротился бы на постоялый двор, накушался бы чаю, почивал бы себе до утра, буря б утихла, отправились бы далее. И куда спешим? Добро бы на свадьбу!» Савельич был прав. Делать было нечего. Снег так и валил. Около кибитки подымался сугроб. Лошади стояли, понуря голову и изредка вздрагивая. Ямщик ходил кругом, от нечего делать улаживая упряжь. Савельич ворчал; я глядел во все стороны, надеясь увидеть хоть признак жила или дороги, но ничего не мог различить, кроме мутного кружения метели… Вдруг увидел я что-то черное. «Эй, ямщик! — закричал я, — смотри: что там такое чернеется?» Ямщик стал всматриваться. «А бог знает, барин, — сказал он, садясь на свое место; — воз не воз, дерево не дерево, а кажется, что шевелится. Должно быть, или волк или человек».

[¶15] I ordered him to drive towards the unknown object, which was gradually drawing nearer to us. In about two minutes we came up to it and discovered it to be a man. “Hi! my good man,” cried the driver to him; “say, do you know where the road is?”

> Russian: Я приказал ехать на незнакомый предмет, который тотчас и стал подвигаться нам навстречу. Через две минуты мы поравнялись с человеком. "Гей, добрый человек! — закричал ему ямщик. — Скажи, не знаешь ли, где дорога? "

[¶16] “The road is here; I am standing on a firm track,” replied the wayfarer. “But what of it?” “Listen, peasant,” said I to him; “do you know this country? Can you lead me to a place where I can obtain a night’s lodging?”

> Russian: — Дорога-то здесь; я стою на твердой полосе, — отвечал дорожный, — да что толку? — Послушай, мужичок, — сказал я ему, — знаешь ли ты эту сторону? Возьмешься ли ты довести меня до ночлега?

[¶17] “I know the country very well,” replied the peasant. “Heaven be thanked, I have crossed it and re-crossed it in every direction. But you see what sort of weather it is: it would be very easy to miss the road. You had much better stay here and wait; perhaps the storm will blow over, and the sky become clear, then we shall be able to find the road by the help of the stars.”

> Russian: — Сторона мне знакомая, — отвечал дорожный, — слава богу, исхожена и изъезжена вдоль и поперек. Да вишь какая погода: как раз собьешься с дороги. Лучше здесь остановиться да переждать, авось буран утихнет да небо прояснится: тогда найдем дорогу по звездам.

[¶18] His cool indifference encouraged me. I had already resolved to abandon myself to the will of God and to pass the night upon the steppe, when suddenly the peasant mounted to the seat of our vehicle and said to the driver: “Thank Heaven, there is a house not far off; turn to the right and go straight on.”

> Russian: Его хладнокровие ободрило меня. Я уж решился, предав себя божией воле, ночевать посреди степи, как вдруг дорожный сел проворно на облучок и сказал ямщику: «Ну, слава богу, жило недалеко; сворачивай вправо да поезжай».

[¶19] “Why should I go to the right?” asked the driver in a dissatisfied tone. “Where do you see a road? I am not the owner of these horses that I should use the whip without mercy.” The driver seemed to me to be in the right. “In truth,” said I, “why do you think that there is a house not far off?” “Because the wind blows from that direction,” replied the wayfarer, “and I can smell smoke; that is a sign that there is a village close at hand.” His sagacity and nicety of smell astonished me. I ordered the driver to go on. The horses moved heavily through the deep snow. The _kibitka_ advanced very slowly, at one moment mounting to the summit of a ridge, at another sinking into a deep hollow, now rolling to one side, and now to the other. It was very much like being in a ship on a stormy sea. Savelitch sighed and groaned, and continually jostled against me. I let down the cover of the _kibitka_, wrapped myself up in my cloak, and fell into a slumber, lulled by the music of the storm, and rocked by the motion of the vehicle.

> Russian: — А почему ехать мне вправо? — спросил ямщик с неудовольствием. — Где ты видишь дорогу? Небось: лошади чужие, хомут не свой, погоняй не стой. — Ямщик казался мне прав. «В самом деле, — сказал я, — почему думаешь ты, что жило недалече?» — «А потому, что ветер оттоле потянул, — отвечал дорожный, — и я слышу, дымом пахнуло; знать, деревня близко». Сметливость его и тонкость чутья меня изумили. Я велел ямщику ехать. Лошади тяжело ступали по глубокому снегу. Кибитка тихо подвигалась, то въезжая на сугроб, то обрушаясь в овраг и переваливаясь то на одну, то на другую сторону. Это похоже было на плавание судна по бурному морю. Савельич охал, поминутно толкаясь о мои бока. Я опустил циновку, закутался в шубу и задремал, убаюканный пением бури и качкою тихой езды.

[¶20] I had a dream which I shall never forget, and in which I still see something prophetic when I compare it with the strange events of my life. The reader will excuse me for mentioning the matter, for probably he knows from experience that man is naturally given to superstition in spite of the great contempt entertained for it.

> Russian: Мне приснился сон, которого никогда не мог я позабыть и в котором до сих пор вижу нечто пророческое, когда соображаю с ним странные обстоятельства моей жизни. Читатель извинит меня: ибо вероятно знает по опыту, как сродно человеку предаваться суеверию, несмотря на всевозможное презрение к предрассудкам.

[¶21] I was in that condition of mind when reality and imagination become confused in the vague sensations attending the first stage of drowsiness. It seemed to me that the storm still continued, and that we were still wandering about the wilderness of snow.... All at once I caught sight of a gate, and we entered the courtyard of our mansion. My first thought was a fear that my father would be angry with me for my involuntary return to the paternal roof, and would regard it as an act of intentional disobedience. With a feeling of uneasiness I sprang out of the _kibitka_, and saw my mother coming down the steps to meet me, with a look of deep affliction upon her face. “Hush!” she said to me; “your father is on the point of death, and wishes to take leave of you.” Struck with awe, I followed her into the bedroom. I looked about me; the room was dimly lighted, and round the bed stood several persons with sorrow-stricken countenances. I approached very gently; my mother raised the curtain and said: “Andrei Petrovitch, Petrousha has arrived; he has returned because he heard of your illness; give him your blessing.” I knelt down and fixed my eyes upon the face of the sick man. But what did I see?... Instead of my father, I saw lying in the bed a black-bearded peasant, who looked at me with an expression of gaiety upon his countenance. Greatly perplexed, I turned round to my mother and said to her: “What does all this mean? This is not my father. Why should I ask this peasant for his blessing?” “It is all the same, Petrousha,” replied my mother; “he is your stepfather; kiss his hand and let him bless you.” I would not consent to it. Then the peasant sprang out of bed, grasped the axe which hung at his back, and commenced flourishing it about on every side. I wanted to run away, but I could not; the room began to get filled with dead bodies; I kept stumbling against them, and my feet continually slipped in pools of blood. The dreadful peasant called out to me in a gentle voice, saying: “Do not be afraid; come and receive my blessing.” Terror and doubt took possession of me.... At that moment I awoke; the horses had come to a standstill. Savelitch took hold of my hand, saying: “Get out, my lord, we have arrived.”

> Russian: Я находился в том состоянии чувств и души, когда существенность, уступая мечтаниям, сливается с ними в неясных видениях первосония. Мне казалось, буран еще свирепствовал и мы еще блуждали по снежной пустыне… Вдруг увидел я ворота и въехал на барский двор нашей усадьбы. Первою мыслию моею было опасение, чтоб батюшка не прогневался на меня за невольное возвращение под кровлю родительскую и не почел бы его умышленным ослушанием. С беспокойством я выпрыгнул из кибитки и вижу: матушка встречает меня на крыльце с видом глубокого огорчения. «Тише, — говорит она мне, — отец болен при смерти и желает с тобою проститься». Пораженный страхом, я иду за нею в спальню. Вижу, комната слабо освещена; у постели стоят люди с печальными лицами. Я тихонько подхожу к постеле; матушка приподымает полог и говорит: «Андрей Петрович, Петруша приехал; он воротился, узнав о твоей болезни; благослови его». Я стал на колени и устремил глаза мои на больного. Что ж?.. Вместо отца моего, вижу в постеле лежит мужик с черной бородою, весело на меня поглядывая. Я в недоумении оборотился к матушке, говоря ей: «Что это значит? Это не батюшка. И к какой мне стати просить благословения у мужика?» — «Всё равно, Петруша, — отвечала мне матушка, — это твой посаженый отец; поцелуй у него ручку, и пусть он тебя благословит…» Я не соглашался. Тогда мужик вскочил с постели, выхватил топор из-за спины и стал махать во все стороны. Я хотел бежать… и не мог; комната наполнилась мертвыми телами; я спотыкался о тела и скользил в кровавых лужах… Страшный мужик ласково меня кликал, говоря: «Не бойсь, подойди под мое благословение…» Ужас и недоумение овладели мною… И в эту минуту я проснулся; лошади стояли; Савельич дергал меня за руку, говоря: «Выходи, сударь: приехали».

[¶22] “Where are we?” I asked, rubbing my eyes.

> Russian: — Куда приехали? — спросил я, протирая глаза.

[¶23] “At a place of refuge. God came to our help and conducted us straight to the fence of the house. Get out as quickly as you can, my lord, and warm yourself.”

> Russian: — На постоялый двор. Господь помог, наткнулись прямо на забор. Выходи, сударь, скорее да обогрейся.

[¶24] I stepped out of the _kibitka._ The storm still raged, although with less violence than at first. It was as dark as if we were totally blind. The host met us at the door, holding a lantern under the skirt of his coat, and conducted me into a room, small, but tolerably clean. It was lit up by a pine torch. On the wall hung a long rifle, and a tall Cossack cap.

> Russian: Я вышел из кибитки. Буран еще продолжался, хотя с меньшею силою. Было так темно, что хоть глаз выколи. Хозяин встретил нас у ворот, держа фонарь под полою, и ввел меня в горницу, тесную, но довольно чистую; лучина освещала ее. На стене висела винтовка и высокая казацкая шапка.

[¶25] The host, a Yaikian Cossack by birth, was a peasant of about sixty years of age, still hale and strong. Savelitch brought in the tea-chest, and asked for a fire in order to prepare some tea, which I seemed to need at that moment more than at any other time in my life. The host hastened to attend to the matter.

> Russian: Хозяин, родом яицкий казак, казался мужик лет шестидесяти, еще свежий и бодрый. Савельич внес за мною погребец, потребовал огня, чтоб готовить чай, который никогда так не казался мне нужен. Хозяин пошел хлопотать.

[¶26] “Where is the guide?” I said to Savelitch.

> Russian: — Где же вожатый? — спросил я у Савельича.

[¶27] “Here, your Excellency,” replied a voice from above. I glanced up at the loft, and saw a black beard and two sparkling eyes. “Well, friend, are you cold?” “How could I be otherwise than cold in only a thin tunic! I had a fur coat, but why should I hide my fault?—I pawned it yesterday with a brandy-seller; the cold did not seem to be so severe.” At that moment the host entered with a smoking tea-urn; I offered our guide a cup of tea; the peasant came down from the loft. His exterior seemed to me somewhat remarkable. He was about forty years of age, of middle height, thin and broad-shouldered. In his black beard streaks of grey were beginning to make their appearance; his large, lively black eyes were incessantly on the roll. His face had something rather agreeable about it, although an expression of vindictiveness could also be detected upon it. His hair was cut close round his head. He was dressed in a ragged tunic and Tartar trousers. I gave him a cup of tea; he tasted it, and made a wry face. “Your Excellency,” said he, “be so good as to order a glass of wine for me; tea is not the drink for us Cossacks.” I willingly complied with his request. The landlord brought a square bottle and a glass from a cupboard, went up to him, and, looking into his face, said: “Oh! you are again in our neighbourhood! Where have you come from?” My guide winked significantly, and made reply: “Flying in the garden, pecking hempseed; the old woman threw a stone, but it missed its aim. And how is it with—you?”

> Russian: «Здесь, ваше благородие», — отвечал мне голос сверху. Я взглянул на полати и увидел черную бороду и два сверкающие глаза. «Что, брат, прозяб?» — «Как не прозябнуть в одном худеньком армяке! Был тулуп, да что греха таить? заложил вечор у целовальника: мороз показался не велик». В эту минуту хозяин вошел с кипящим самоваром; я предложил вожатому нашему чашку чаю; мужик слез с полатей. Наружность его показалась мне замечательна: он был лет сорока, росту среднего, худощав и широкоплеч. В черной бороде его показывалась проседь; живые большие глаза так и бегали. Лицо его имело выражение довольно приятное, но плутовское. Волоса были обстрижены в кружок; на нем был оборванный армяк и татарские шаровары. Я поднес ему чашку чаю; он отведал и поморщился. «Ваше благородие, сделайте мне такую милость, — прикажите поднести стакан вина; чай не наше казацкое питье». Я с охотой исполнил его желание. Хозяин вынул из ставца штоф и стакан, подошел к нему и, взглянув ему в лицо: «Эхе, — сказал он, — опять ты в нашем краю! Отколе бог принес?» Вожатый мой мигнул значительно и отвечал поговоркою: «В огород летал, конопли клевал; швырнула бабушка камушком — да мимо. Ну, а что ваши?»

[¶28] “How is it with us?” replied the landlord, continuing the allegorical conversation, “they were beginning to ring the vespers, but the pope’s wife would not allow it: the pope is on a visit, and the devils are in the glebe.” “Hold your tongue, uncle,” replied my rover; “when there is rain, there will be mushrooms; and when there are mushrooms, there will be a pannier; but now” (and here he winked again) “put your axe behind your back; the ranger is going about. Your Excellency, I drink to your health!” With these words he took hold of the glass, made the sign of the cross, and drank off the liquor in one draught; then, bowing to me, he returned to the loft.

> Russian: — Да что наши! — отвечал хозяин, продолжая иносказательный разговор. — Стали было к вечерне звонить, да попадья не велит: поп в гостях, черти на погосте. — «Молчи, дядя, — возразил мой бродяга, — будет дождик, будут и грибки; а будут грибки, будет и кузов. А теперь (тут он мигнул опять) заткни топор за спину: лесничий ходит. Ваше благородие! за ваше здоровье!» — При сих словах он взял стакан, перекрестился и выпил одним духом. Потом поклонился мне и воротился на полати.

[¶29] At that time I could not understand anything of this thieves’ slang, but afterwards I understood that it referred to the Yaikian army, which had only just then been reduced to submission after the revolt of 1772. Savelitch listened with a look of great dissatisfaction. He glanced very suspiciously, first at the landlord, then at the guide. The inn, or _umet_, as it was called in those parts, was situated in the middle of the steppe, far from every habitation or village, and had very much the appearance of a rendezvous for thieves. But there was no help for it. We could not think of continuing our journey. The uneasiness of Savelitch afforded me very great amusement. In the meantime I made all necessary arrangements for passing the night comfortably, and then stretched myself upon a bench. Savelitch resolved to avail himself of the stove; our host lay down upon the floor. Soon all in the house were snoring, and I fell into a sleep as sound as that of the grave.

> Russian: Я ничего не мог тогда понять из этого воровского разговора; но после уж догадался, что дело шло о делах Яицкого войска, в то время только что усмиренного после бунта 1772 года. Савельич слушал с видом большого неудовольствия. Он посматривал с подозрением то на хозяина, то на вожатого. Постоялый двор, или, по-тамошнему, умет, находился в стороне, в степи, далече от всякого селения, и очень походил на разбойническую пристань. Но делать было нечего. Нельзя было и подумать о продолжении пути. Беспокойство Савельича очень меня забавляло. Между тем я расположился ночевать и лег на лавку. Савельич решился убраться на печь; хозяин лег на полу. Скоро вся изба захрапела, и я заснул как убитый.

[¶30] When I awoke on the following morning, at a somewhat late hour, I perceived that the storm was over. The sun was shining. The snow lay like a dazzling shroud over the boundless steppe. The horses were harnessed. I paid the reckoning to the host, the sum asked of us being so very moderate that even Savelitch did not dispute the matter and commence to haggle about the payment as was his usual custom; moreover, his suspicions of the previous evening had completely vanished from his mind. I called for our guide, thanked him for the assistance he had rendered us, and ordered Savelitch to give him half a rouble for brandy. Savelitch frowned. “Half a rouble for brandy?” said he; “why so? Because you were pleased to bring him with you to this inn? With your leave, my lord, but we have not too many half roubles to spare. If we give money for brandy to everybody we have to deal with, we shall very soon have to starve ourselves.” I could not argue with Savelitch. According to my own promise, the disposal of my money was to be left entirely to his discretion. But I felt rather vexed that I was not able to show my gratitude to a man who, if he had not rescued me from certain destruction, had at least delivered me from a very disagreeable position. “Well,” said I, coldly, “if you will not give him half a rouble, give him something out of my wardrobe; he is too thinly clad. Give him my hare-skin pelisse.”

> Russian: Проснувшись поутру довольно поздно, я увидел, что буря утихла. Солнце сияло. Снег лежал ослепительной пеленою на необозримой степи. Лошади были запряжены. Я расплатился с хозяином, который взял с нас такую умеренную плату, что даже Савельич с ним не заспорил и не стал торговаться по своему обыкновению, и вчерашние подозрения изгладились совершенно из головы его. Я позвал вожатого, благодарил за оказанную помочь и велел Савельичу дать ему полтину на водку. Савельич нахмурился. «Полтину на водку! — сказал он, — за что это? За то, что ты же изволил подвезти его к постоялому двору? Воля твоя, сударь: нет у нас лишних полтин. Всякому давать на водку, так самому скоро придется голодать». Я не мог спорить с Савельичем. Деньги, по моему обещанию, находились в полном его распоряжении. Мне было досадно однако ж, что не мог отблагодарить человека, выручившего меня, если не из беды, то по крайней мере из очень неприятного положения. «Хорошо, — сказал я хладнокровно; — если не хочешь дать полтину, то вынь ему что-нибудь из моего платья. Он одет слишком легко. Дай ему мой заячий тулуп».

[¶31] “In the name of Heaven, father, Peter Andreitch!” said Savelitch, “why give him your pelisse? The dog will sell it for drink at the first tavern that he comes to.”

> Russian: — Помилуй, батюшка Петр Андреич! — сказал Савельич. — Зачем ему твой заячий тулуп? Он его пропьет, собака, в первом кабаке.

[¶32] “It is no business of yours, old man,” said my stroller, “whether I sell it for drink or not. His Excellency is pleased to give me a cloak from off his own shoulders; it is his lordly will, and it is your duty, as servant, to obey, and not to dispute.”

> Russian: — Это, старинушка, уж не твоя печаль, — сказал мой бродяга, — пропью ли я или нет. Его благородие мне жалует шубу со своего плеча: его на то барская воля, а твое холопье дело не спорить и слушаться.

[¶33] “Have you no fear of God, you robber!” said Savelitch, in an angry tone. “You see that the child has not yet reached the age of discretion, and yet you are only too glad to take advantage of his good-nature, and rob him. What do you want with my master’s pelisse? You will not be able to stretch it across your accursed shoulders.”

> Russian: — Бога ты не боишься, разбойник! — отвечал ему Савельич сердитым голосом. — Ты видишь, что дитя еще не смыслит, а ты и рад его обобрать, простоты его ради. Зачем тебе барский тулупчик? Ты и не напялишь его на свои окаянные плечища.

[¶34] “I beg of you not to show off your wit,” I said to my guardian. “Bring the pelisse hither immediately!”

> Russian: — Прошу не умничать, — сказал я своему дядьке; — сейчас неси сюда тулуп.

[¶35] “Gracious Lord!” groaned Savelitch, “the pelisse is almost brand-new! If it were to anybody deserving of it, it would be different, but to give it to a ragged drunkard!”

> Russian: — Господи владыко! — простонал мой Савельич. — Заячий тулуп почти новешенький! и добро бы кому, а то пьянице оголелому!

[¶36] However, the pelisse was brought. The peasant instantly commenced to try it on. And, indeed, the garment, which I had grown out of, and which was rather tight for me, was a great deal too small for him. But he contrived to get it on somehow, though not without bursting the seams in the effort. Savelitch very nearly gave vent to a groan when he heard the stitches giving way. The stroller was exceedingly pleased with my present. He conducted me to the _kibitka_, and said, with a low bow: “Many thanks, your Excellency! May God reward you for your virtue. I shall never forget your kindness.” He went his way, and I set out again on my journey, without paying any attention to Savelitch, and I soon forgot all about the storm of the previous day, the guide, and my pelisse.

> Russian: Однако заячий тулуп явился. Мужичок тут же стал его примеривать. В самом деле, тулуп, из которого успел и я вырасти, был немножко для него узок. Однако он кое-как умудрился и надел его, распоров по швам. Савельич чуть не завыл, услышав, как нитки затрещали. Бродяга был чрезвычайно доволен моим подарком. Он проводил меня до кибитки и сказал с низким поклоном: «Спасибо, ваше благородие! Награди вас господь за вашу добродетель. Век не забуду ваших милостей». — Он пошел в свою сторону, а я отправился далее, не обращая внимания на досаду Савельича, и скоро позабыл о вчерашней вьюге, о своем вожатом и о заячьем тулупе.

[¶37] On arriving at Orenburg, I immediately presented myself to the general. He was a tall man, but somewhat bent with age. His long hair was perfectly white. His old faded uniform recalled to mind the warrior of the time of the Empress Anne, and he spoke with a strong German accent. I gave him the letter from my father. On hearing the name, he glanced at me quickly. “_Mein Gott!_” said he, “it does not seem so very long ago since Andrei Petrovitch was your age, and now what a fine young fellow he has got for a son! _Ach_! time, time!” He opened the letter and began to read it half aloud, making his own observations upon it in the course of his reading. “‘Esteemed Sir, Ivan Karlovitch, I hope that your Excellency’—Why all this ceremony? Pshaw! Isn’t he ashamed of himself? To be sure, discipline before everything, but is that the way to write to an old comrade?—‘Your Excellency has not forgotten’—Hm!—‘and—when—with the late Field Marshal Mün—in the campaign—also Caroline’—Ha, brother! he still remembers our old pranks, then?—‘Now to business.—I send you my young hopeful’—Hm!—‘Hold him with hedgehog mittens.’—What are hedgehog mittens? That must be a Russian proverb.—What does ‘hold him with hedgehog mittens’ mean?” he repeated, turning to me. “It means,” I replied, looking as innocent as I possibly could, “to treat a person kindly, not to be too severe, and to allow as much liberty as possible.”

> Russian: Приехав в Оренбург, я прямо явился к генералу. Я увидел мужчину росту высокого, но уже сгорбленного старостию. Длинные волосы его были совсем белы. Старый полинялый мундир напоминал воина времен Анны Иоанновны, а в его речи сильно отзывался немецкий выговор. Я подал ему письмо от батюшки. При имени его он взглянул на меня быстро: «Поже мой! — сказал он. — Тавно ли, кажется, Андрей Петрович был еше твоих лет, а теперь вот уш какой у него молотец! Ах, фремя, фремя!» — Он распечатал письмо и стал читать его вполголоса, делая свои замечания. «„Милостивый государь Андрей Карлович, надеюсь, что ваше превосходительство“… Это что за серемонии? Фуй, как ему не софестно! Конечно: дисциплина перво дело, но так ли пишут к старому камрад?.. „ваше превосходительство не забыло“…гм… „и… когда… покойным фельдмаршалом Мин… походе… также и… Каролинку“… Эхе, брудер! так он еше помнит стары наши проказ? „Теперь о деле… К вам моего повесу“…гм… „держать в ежовых рукавицах“… Что такое ешовы рукавиц? Это должно быть русска поговорк… Что такое „дершать в ешовых рукавицах“?» — повторил он, обращаясь ко мне. — Это значит, — отвечал я ему с видом как можно более невинным, — обходиться ласково, не слишком строго, давать побольше воли, держать в ежовых рукавицах.

[¶38] “Hm! I understand—‘And do not give him too much liberty.’—No, it is evident that ‘hedgehog mittens’ does not mean that.—‘Enclosed you will find his passport.’—Where is it then? Ah! here it is.—‘Enrol him in the Semenovsky Regiment.’—Very well, very well, everything shall be attended to.—‘Allow me without ceremony to embrace you as an old comrade and friend.’—Ah! at last he has got to it.—‘Etcetera, etcetera.’—‘Well, my little father,’ said he, finishing the reading of the letter, and putting my passport on one side, ‘everything shall be arranged; you shall be an officer in the Regiment, and so that you may lose no time, start to-morrow for the fortress of Bailogorsk, where you will be under the command of Captain Mironoff, a good and honest man. There you will learn real service, and be taught what real discipline is. Orenburg is not the place for you, there is nothing for you to do there; amusements are injurious to a young man. Favour me with your company at dinner to-day.” “This is getting worse and worse,” I thought to myself. “Of what use will it be to me to have been a sergeant in the Guards almost from my mother’s womb! Whither has it led me? To the Regiment, and to a dreary fortress on the borders of the Kirghis-Kaisaks steppes!” I dined with Andrei Karlovitch, in company with his old adjutant. A strict German economy ruled his table, and I believe that the fear of being obliged to entertain an additional guest now and again was partly the cause of my being so promptly banished to the garrison. The next day I took leave of the general, and set out for the place of my destination.

> Russian: «Гм, понимаю… „и не давать ему воли“ нет, видно ешовы рукавицы значит не то… „При сем… его паспорт“… Где ж он? А, вот… „отписать в Семеновский“…Хорошо, хорошо: всё будет сделано… „Позволишь без чинов обнять себя и… старым товарищем и другом“ — a! наконец догадался… и прочая и прочая… Ну, батюшка, — сказал он, прочитав письмо и отложив в сторону мой паспорт, — всё будет сделано: ты будешь офицером переведен в *** полк, и чтоб тебе времени не терять, то завтра же поезжай в Белогорскую крепость, где ты будешь в команде капитана Миронова, доброго и честного человека. Там ты будешь на службе настоящей, научишься дисциплине. В Оренбурге делать тебе нечего; рассеяние вредно молодому человеку. А сегодня милости просим: отобедать у меня». «Час от часу не легче! — подумал я про себя, — к чему послужило мне то, что еще в утробе матери я был уже гвардии сержантом! Куда это меня завело? В *** полк и в глухую крепость на границу киргиз-кайсацких степей!..» Я отобедал у Андрея Карловича, втроем с его старым адъютантом. Строгая немецкая экономия царствовала за его столом, и я думаю, что страх видеть иногда лишнего гостя за своею холостою трапезою был отчасти причиною поспешного удаления моего в гарнизон. На другой день я простился с генералом и отправился к месту моего назначения.

## 3. Chapter III · The Fortress · Крепость

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/3/#p-N

[¶0] We live in a fortress,
We eat bread and drink water;
And when the fierce enemy
Comes to us for pies,
We’ll give our guests a feast:
We’ll load the cannon with grapeshot.
Soldiers’ song.
Old-fashioned folk, my dear sir.
The Minor.

> Russian: Мы в фортеции живем,
Хлеб едим и воду пьем;
А как лютые враги
Придут к нам на пироги,
Зададим гостям пирушку:
Зарядим картечью пушку.
Солдатская песня.
Старинные люди, мой батюшка.
Недоросль.

[¶1] The fortress of Bailogorsk was situated about forty versts from Orenburg. The road to it led along the steep bank of the Yaik. The river was not yet frozen, and its leaden-coloured waves had a dark and melancholy aspect as they rose and fell between the dreary banks covered with the white snow. Beyond it stretched the Kirghis steppes. I sank into reflections, most of them of a gloomy nature. Garrison life had little attraction for me. I endeavoured to picture to myself Captain Mironoff, my future chief; and I imagined him to be a severe, ill-tempered old man, knowing nothing except what was connected with his duty, and ready to arrest me and put me on bread and water for the merest trifle. In the meantime it began to grow dark, and we quickened our pace. “Is it far to the fortress?” I inquired of our driver. “Not far,” he replied, “you can see it yonder.” I looked around on every side, expecting to see formidable bastions, towers, and ramparts, but I could see nothing except a small village surrounded by a wooden palisade. On one side stood three or four hayricks, half covered with snow; on the other a crooked looking windmill, with its bark sails hanging idly down. “But where is the fortress?” I asked in astonishment. “There it is,” replied the driver, pointing to the village, and, as he spoke, we entered into it. At the gate I saw an old cast-iron gun; the streets were narrow and crooked; the cottages small, and for the most part covered with thatch. I expressed a wish to be taken to the Commandant, and, in about a minute, the _kibitka_ stopped in front of a small wooden house, built on an eminence, and situated near the church, which was likewise of wood.

> Russian: Белогорская крепость находилась в сорока верстах от Оренбурга. Дорога шла по крутому берегу Яика. Река еще не замерзала, и ее свинцовые волны грустно чернели в однообразных берегах, покрытых белым снегом. За ними простирались киргизские степи. Я погрузился в размышления, большею частию печальные. Гарнизонная жизнь мало имела для меня привлекательности. Я старался вообразить себе капитана Миронова, моего будущего начальника, и представлял его строгим, сердитым стариком, не знающим ничего, кроме своей службы, и готовым за всякую безделицу сажать меня под арест на хлеб и на воду. Между тем начало смеркаться. Мы ехали довольно скоро. «Далече ли до крепости?» — спросил я у своего ямщика. «Недалече, — отвечал он. — Вон уж видна». — Я глядел во все стороны, ожидая увидеть грозные бастионы, башни и вал; но ничего не видал, кроме деревушки, окруженной бревенчатым забором. С одной стороны стояли три или четыре скирда сена, полузанесенные снегом; с другой скривившаяся мельница, с лубочными крыльями, лениво опущенными. «Где же крепость?» — спросил я с удивлением. «Да вот она», — отвечал ямщик, указывая на деревушку, и с этим словом мы в нее въехали. У ворот увидел я старую чугунную пушку; улицы были тесны и кривы; избы низки и большею частию покрыты соломою. Я велел ехать к коменданту, и через минуту кибитка остановилась перед деревянным домиком, выстроенным на высоком месте, близ деревянной же церкви.

[¶2] Nobody came out to meet me. I made my way to the entrance and then proceeded to the ante-room. An old pensioner, seated at a table, was engaged in sewing a blue patch on the elbow of a green uniform coat. I ordered him to announce me. “Go inside, little father,” replied the pensioner; “our people are at home.” I entered into a very clean room, furnished in the old-fashioned style. In one corner stood a cupboard containing earthenware utensils; on the wall hung an officers diploma, framed and glazed, and around it were arranged a few rude wood engravings, representing the “Capture of Kustrin and Otchakoff,” the “Choice of the Bride,” and the “Burial of the Cat.” At the window sat an old woman in a jerkin, and wearing a handkerchief round her head. She was unwinding thread which a one-eyed old man, dressed in an officer’s uniform, held in his outstretched hands. “What is your pleasure, little father?” she asked, continuing her occupation. I replied that I had come to enter the service, and, in accordance with the regulations, to notify my arrival to the Captain in command. And with these words I turned towards the one-eyed old man, whom I supposed to be the Commandant; but the old lady interrupted me in the speech which I had so carefully prepared beforehand. “Ivan Kouzmitch is not at home,” said she; “he has gone to visit Father Gerasim. But it is all the same, I am his wife.” She summoned a maid-servant and told her to call an orderly officer. The little old man looked at me out of his one eye with much curiosity. “May I ask,” said he, “in what regiment you have deigned to serve?” I satisfied his curiosity. “And may I ask,” he continued, “why you have exchanged the Guards for this garrison?” I replied that such was the wish of the authorities. “Probably for conduct unbecoming an officer of the Guards?” continued the indefatigable interrogator. “A truce to your foolish chatter,” said the Captain’s wife to him; “you see that the young man is tired after his journey. He has something else to do than to listen to your nonsense.” Then turning to me she added: “You are not the first, and you will not be the last. It is a hard life here, but you will soon get to like it. It is five years ago since Shvabrin Alexei Ivanitch was sent here to us for a murder. Heaven knows what it was that caused him to go wrong. You see, he went out of the town with a lieutenant; they had taken their swords with them, and they began to thrust at one another, and Alexei Ivanitch stabbed the lieutenant, and all before two witnesses! But what would you? Man is not master of sin.”

> Russian: Никто не встретил меня. Я пошел в сени и отворил дверь в переднюю. Старый инвалид, сидя на столе, нашивал синюю заплату на локоть зеленого мундира. Я велел ему доложить обо мне. «Войди, батюшка, — отвечал инвалид: — наши дома». Я вошел в чистенькую комнатку, убранную по-старинному. В углу стоял шкаф с посудой; на стене висел диплом офицерский за стеклом и в рамке; около него красовались лубочные картинки, представляющие взятие Кистрина и Очакова, также выбор невесты и погребение кота. У окна сидела старушка в телогрейке и с платком на голове. Она разматывала нитки, которые держал, распялив на руках, кривой старичок в офицерском мундире. «Что вам угодно, батюшка?» — спросила она, продолжая свое занятие. Я отвечал, что приехал на службу и явился по долгу своему к господину капитану, и с этим словом обратился было к кривому старичку, принимая его за коменданта; но хозяйка перебила затверженную мною речь. «Ивана Кузмича дома нет, — сказала она; — он пошел в гости к отцу Герасиму; да всё равно, батюшка, я его хозяйка. Прошу любить и жаловать. Садись, батюшка». Она кликнула девку и велела ей позвать урядника. Старичок своим одиноким глазом поглядывал на меня с любопытством. «Смею спросить, — сказал он: — вы в каком полку изволили служить?» Я удовлетворил его любопытству. «А смею спросить, — продолжал он, — зачем изволили вы перейти из гвардии в гарнизон?» Я отвечал, что такова была воля начальства. «Чаятельно, за неприличные гвардии офицеру поступки», — продолжал неутомимый вопрошатель. «Полно врать пустяки, — сказала ему капитанша; — ты видишь, молодой человек с дороги устал; ему не до тебя… (держи-ка руки прямее…). А ты, мой батюшка, — продолжала она, обращаясь ко мне, — не печалься, что тебя упекли в наше захолустье. Не ты первый, не ты последний. Стерпится, слюбится. Швабрин Алексей Иваныч вот уж пятый год как к нам переведен за смертоубийство. Бог знает, какой грех его попутал; он, изволишь видеть, поехал за город с одним поручиком, да взяли с собою шпаги, да и ну друг в друга пырять; а Алексей Иваныч и заколол поручика, да еще при двух свидетелях! Что прикажешь делать? На грех мастера нет».

[¶3] At this moment the orderly officer, a young and well-built Cossack, entered the room. “Maximitch,” said the Captain’s wife to him, “conduct this officer to his quarters, and see that everything is attended to.” “I obey, Vassilissa Egorovna,” replied the orderly. “Is not his Excellency to lodge with Ivan Polejaeff?” “What a booby you are, Maximitch!” said the Captain’s wife. “Polejaeff’s house is crowded already; besides, he is my gossip, and remembers that we are his superiors. Take the officer—what is your name, little father?” “Peter Andreitch.” “Take Peter Andreitch to Simon Kouzoff. The rascal allowed his horse to get in my kitchen-garden.... And is everything right, Maximitch?”

> Russian: В эту минуту вошел урядник, молодой и статный казак. «Максимыч! — сказала ему капитанша. — Отведи г. офицеру квартиру, да почище». — «Слушаю, Василиса Егоровна, — отвечал урядник. — Не поместить ли его благородие к Ивану Полежаеву?» — «Врешь, Максимыч, — сказала капитанша; — у Полежаева и так тесно; он же мне кум и помнит, что мы его начальники. Отведи г. офицера… как ваше имя и отчество, мой батюшка? Петр Андреич?.. Отведи Петра Андреича к Семену Кузову. Он, мошенник, лошадь свою пустил ко мне в огород. Ну, что, Максимыч, всё ли благополучно?»

[¶4] “Everything, thank God!” replied the Cossack; “only Corporal Prokhoroff has been having a squabble at the bath with Ustinia Pegoulina, on account of a can of hot water.”

> Russian: — Всё, слава богу, тихо, — отвечал казак; — только капрал Прохоров подрался в бане с Устиньей Негулиной за шайку горячей воды.

[¶5] “Ivan Ignatitch,” said the Captain’s wife to the one-eyed old man, “decide between Prokhoroff and Ustinia as to who is right and who is wrong, and then punish both. Now, Maximitch, go, and God be with you. Peter Andreitch, Maximitch will conduct you to your quarters.”

> Russian: — Иван Игнатьич! — сказала капитанша кривому старичку. — Разбери Прохорова с Устиньей, кто прав, кто виноват. Да обоих и накажи. Ну, Максимыч, ступай себе с богом. Петр Андреич, Максимыч отведет вас на вашу квартиру.

[¶6] I bowed and took my departure. The orderly conducted me to a hut, situated on the steep bank of the river, at the extreme end of the fortress. One half of the hut was occupied by the family of Simon Kouzoff; the other was given up to me. It consisted of one room, of tolerable cleanliness, and was divided into two by a partition. Savelitch began to set the room in order, and I looked out of the narrow window. Before me stretched a gloomy steppe. On one side stood a few huts, and two or three fowls were wandering about the street. An old woman, standing on a doorstep with a trough in her hands, was calling some pigs, which answered her with friendly grunts. And this was the place in which I was condemned to spend my youth! Grief took possession of me; I came, away from the window and lay down to sleep without eating any supper, in spite of the exhortations of Savelitch, who kept repeating in a tone of distress: “Lord of heaven! he will eat nothing! What will my mistress say if the child falls ill?”—

> Russian: Я откланялся. Урядник привел меня в избу, стоявшую на высоком берегу реки, на самом краю крепости. Половина избы занята была семьею Семена Кузова, другую отвели мне. Она состояла из одной горницы, довольно опрятной, разделенной надвое перегородкой. Савельич стал в ней распоряжаться; я стал глядеть в узенькое окошко. Передо мною простиралась печальная степь. Наискось стояло несколько избушек; по улице бродило несколько куриц. Старуха, стоя на крыльце с корытом, кликала свиней, которые отвечали ей дружелюбным хрюканьем. И вот в какой стороне осужден я был проводить мою молодость! Тоска взяла меня; я отошел от окошка и лег спать без ужина, несмотря на увещания Савельича, который повторял с сокрушением: «Господи владыко! ничего кушать не изволит! Что скажет барыня, коли дитя занеможет?»

[¶7] The next morning I had scarcely begun to dress when the door opened, and a young officer, somewhat short in stature, with a swarthy and rather ill-looking countenance, though distinguished by extraordinary vivacity, entered the room. “Pardon me,” he said to me in French, “for coming without ceremony to make your acquaintance. I heard yesterday of your arrival, and the desire to see at last a fresh human face took such possession of me, that I could not wait any longer. You will understand this when you have lived here a little while.” I conjectured that this was the officer who had been dismissed from the Guards on account of the duel. We soon became acquainted. Shvabrin was by no means a fool. His conversation was witty and entertaining. With great liveliness he described to me the family of the Commandant, his society, and the place to which fate had conducted me. I was laughing with all my heart when the old soldier who had been mending his uniform in the Commandant’s ante-chamber, came to me, and, in the name of Vassilissa Egorovna, invited me to dinner. Shvabrin declared that he would go with me.

> Russian: На другой день поутру я только что стал одеваться, как дверь отворилась, и ко мне вошел молодой офицер невысокого роста, с лицом смуглым и отменно некрасивым, но чрезвычайно живым. «Извините меня, — сказал он мне по-французски, — что я без церемонии прихожу с вами познакомиться. Вчера узнал я о вашем приезде; желание увидеть наконец человеческое лицо так овладело мною, что я не вытерпел. Вы это поймете, когда проживете здесь еще несколько времени». — Я догадался, что это был офицер, выписанный из гвардии за поединок. Мы тотчас познакомились. Швабрин был очень не глуп. Разговор его был остер и занимателен. Он с большой веселостию описал мне семейство коменданта, его общество и край, куда завела меня судьба. Я смеялся от чистого сердца, как вошел ко мне тот самый инвалид, который чинил мундир в передней коменданта, и от имени Василисы Егоровны позвал меня к ним обедать. Швабрии вызвался идти со мною вместе.

[¶8] On approaching the Commandant’s house, we perceived on the square about twenty old soldiers, with long pig-tails and three-cornered hats. They were standing to the front. Before them stood the Commandant, a tall and sprightly old man, in a nightcap and flannel dressing-gown. Observing us, he came forward towards us, said a few kind words to me, and then went on again with the drilling of his men. We were going to stop to watch the evolutions, but he requested us to go to Vassilissa Egorovna, promising to join us in a little while. “Here,” he added, “there is nothing for you to see.”

> Russian: Подходя к комендантскому дому, мы увидели на площадке человек двадцать стареньких инвалидов с длинными косами и в треугольных шляпах. Они выстроены были во фрунт. Впереди стоял комендант, старик бодрый и высокого росту, в колпаке и в китайчатом халате. Увидя нас, он к нам подошел, сказал мне несколько ласковых слов и стал опять командовать. Мы остановились было смотреть на учение; но он просил нас идти к Василисе Егоровне, обещаясь быть вслед за нами. «А здесь, — прибавил он, — нечего вам смотреть».

[¶9] Vassilissa Egorovna received us with unfeigned gladness and simplicity, and treated me as if she had known me all my life. The pensioner and Palashka spread the tablecloth. “What is detaining my Ivan Kouzmitch so long to-day?” said the Commandant’s wife. “Palashka, go and call your master to dinner.... But where is Masha?” At that moment there entered the room a young girl of about eighteen years of age, with a round, rosy face, and light brown hair, brushed smoothly back behind her ears, which were tinged with a deep blush. She did not produce a very favourable impression upon me at the first glance. I regarded her with prejudiced eyes. Shvabrin had described Masha, the Captain’s daughter, as a perfect idiot. Maria Ivanovna sat down in a corner and began to sew. Meanwhile, the cabbage-soup was brought in. Vassilissa Egorovna, not seeing her husband, sent Palashka after him a second time. “Tell your master that the guests are waiting, and that the soup is getting cold. Thank Heaven, the drill will not run away! he will have plenty of time to shout himself hoarse.” The Captain soon made his appearance, accompanied by the little one-eyed old man. “What is the meaning of this, little father?” said his wife to him; “the dinner has been ready a long time, and you would not come.” “Why, you see, Vassilissa Egorovna,” said Ivan Kouzmitch, “I was occupied with my duties; I was teaching my little soldiers.” “Nonsense!” replied his wife; “it is all talk about your teaching the soldiers. The service does not suit them, and you yourself don’t understand anything about it. It would be better for you to stay at home and pray to God. My dear guests, pray take your places at the table.”

> Russian: Василиса Егоровна приняла нас запросто и радушно и обошлась со мною как бы век была знакома. Инвалид и Палашка накрывали стол. «Что это мой Иван Кузмич сегодня так заучился! — сказала комендантша. — Палашка, позови барина обедать. Да где же Маша?» — Тут вошла девушка лет осьмнадцати, круглолицая, румяная, с светло-русыми волосами, гладко зачесанными за уши, которые у ней так и горели. С первого взгляда она не очень мне понравилась. Я смотрел на нее с предубеждением: Швабрин описал мне Машу, капитанскую дочь, совершенною дурочкою. Марья Ивановна села в угол и стала шить. Между тем подали щи. Василиса Егоровна, не видя мужа, вторично послала за ним Палашку. «Скажи барину: гости-де ждут, щи простынут; слава богу, ученье не уйдет; успеет накричаться». — Капитан вскоре явился, сопровождаемый кривым старичком. «Что это, мой батюшка? — сказала ему жена. — Кушанье давным-давно подано, а тебя не дозовешься». — «А слышь ты, Василиса Егоровна, — отвечал Иван Кузмич, — я был занят службой: солдатушек учил». — «И, полно! — возразила капитанша. — Только слава, что солдат учишь: ни им служба не дается, ни ты в ней толку не ведаешь. Сидел бы дома да богу молился; так было бы лучше. Дорогие гости, милости просим за стол».

[¶10] We sat down to dine. Vassilissa Egorovna was not silent for a single moment, and she overwhelmed me with questions. Who were my parents? Were they living? Where did they live? How much were they worth? On hearing that my father owned three hundred souls: “Really now!” she exclaimed; “well, there are some rich people in the world! As for us, my little father, we have only our one servant-girl, Palashka; but, thank God, we manage to get along well enough! There is only one thing that we are troubled about. Masha is an eligible girl, but what has she got for a marriage portion? A clean comb, a hand-broom, and three copecks—Heaven have pity upon her!—to pay for a bath. If she can find a good man, all very well; if not, she will have to be an old maid.” I glanced at Maria Ivanovna; she was blushing all over, and tears were even falling into her plate. I began to feel pity for her, and I hastened to change the conversation. “I have heard,” said I, as appropriately as I could, “that the Bashkirs are assembling to make an attack upon your fortress.” “And from whom did you hear that, my little father?” asked Ivan Kouzmitch. “They told me so in Orenburg,” I replied. “All nonsense!” said the Commandant; “we have heard nothing about them for a long time. The Bashkirs are a timid lot, and the Kirghises have learnt a lesson. Don’t be alarmed, they will not attack us; but if they should venture to do so, we will teach them such a lesson that they will not make another move for the next ten years.” “And are you not afraid,” continued I, turning to the Captain’s wife, “to remain in a fortress exposed to so many dangers?” “Habit, my little father,” she replied. “It is twenty years ago since they transferred us from the regiment to this place, and you cannot imagine how these accursed heathens used to terrify me. If I caught a glimpse of their hairy caps now and then, or if I heard their yells, will you believe it, my father, my heart would leap almost into my mouth. But now I am so accustomed to it that I would not move out of my place if anyone came to tell me that the villains were prowling round the fortress.”

> Russian: Мы сели обедать. Василиса Егоровна не умолкала ни на минуту и осыпала меня вопросами: кто мои родители, живы ли они, где живут и каково их состояние? Услыша, что у батюшки триста душ крестьян, «легко ли! — сказала она, — ведь есть же на свете богатые люди! А у нас, мой батюшка, всего-то душ одна девка Палашка, да слава богу, живем помаленьку. Одна беда: Маша; девка на выданье, а какое у ней приданое? частый гребень, да веник, да алтын денег (прости бог!), с чем в баню сходить. Хорошо, коли найдется добрый человек; а то сиди себе в девках вековечной невестою». — Я взглянул на Марью Ивановну; она вся покраснела, и даже слезы капнули на ее тарелку. Мне стало жаль ее, и я спешил переменить разговор. «Я слышал, — сказал я довольно некстати, — что на вашу крепость собираются напасть башкирцы». — «От кого, батюшка, ты изволил это слышать?» — спросил Иван Кузмич. «Мне так сказывали в Оренбурге», — отвечал я. «Пустяки! — сказал комендант. — У нас давно ничего не слыхать. Башкирцы — народ напуганный, да и киргизцы проучены. Небось на нас не сунутся; а насунутся, так я такую задам острастку, что лет на десять угомоню». — «И вам не страшно, — продолжал я, обращаясь к капитанше, — оставаться в крепости, подверженной таким опасностям?» — «Привычка, мой батюшка, — отвечала она. — Тому лет двадцать как нас из полка перевели сюда, и не приведи господи, как я боялась проклятых этих нехристей! Как завижу, бывало, рысьи шапки, да как заслышу их визг, веришь ли, отец мой, сердце так и замрет! А теперь так привыкла, что и с места не тронусь, как придут нам сказать, что злодеи около крепости рыщут».

[¶11] “Vassilissa Egorovna is a very courageous lady,” observed Shvabrin earnestly; “Ivan Kouzmitch can bear witness to that.”

> Russian: — Василиса Егоровна прехрабрая дама, — заметил важно Швабрин. — Иван Кузмич может это засвидетельствовать.

[¶12] “Yes, I believe you,” said Ivan Kouzmitch; “the wife is not one of the timid ones.”

> Russian: — Да, слышь ты, — сказал Иван Кузмич; — баба-то не робкого десятка.

[¶13] “And Maria Ivanovna,” I asked, “is she as brave as you?”

> Russian: — А Марья Ивановна? — спросил я, — так же ли смела, как и вы?

[¶14] “Masha brave?” replied her mother. “No, Masha is a coward. Up to the present time she has never been able to hear the report of a gun without trembling all over. Two years ago, when Ivan Kouzmitch took the idea into his head to fire off our cannon on my name-day, my little dove was so frightened that she nearly died through terror. Since then we have never fired off the accursed cannon.”

> Russian: — Смела ли Маша? — отвечала ее мать. — Нет, Маша трусиха. До сих пор не может слышать выстрела из ружья: так и затрепещется. А как тому два года Иван Кузмич выдумал в мои именины палить из нашей пушки, так она, моя голубушка, чуть со страха на тот свет не отправилась. С тех пор уж и не палим из проклятой пушки.

[¶15] We rose from the table. The Captain and his wife went to indulge in a nap, and I accompanied Shvabrin to his quarters, where I spent the whole evening.

> Russian: Мы встали из-за стола. Капитан с капитаншею отправились спать; а я пошел к Швабрину, с которым и провел целый вечер.

## 4. Chapter IV · The Duel · Поединок

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/4/#p-N

[¶0] — Come on then, take your stance.
You’ll see how I run your figure through!
Knyazhnin.

> Russian: — Ин изволь, и стань же в позитуру.
Посмотришь, проколю как я твою фигуру!
Княжнин.

[¶1] Several weeks passed by, and my life in the fortress of Bailogorsk became not only endurable, but even agreeable. In the house of the Commandant I was received as one of the family. Both husband and wife were very worthy persons. Ivan Kouzmitch, who had risen from the ranks, was a simple and unaffected man, but exceedingly honest and good-natured. His wife managed things generally for him, and this was quite in harmony with his easy-going disposition. Vassilissa Egorovna looked after the business of the service as well as her own domestic affairs, and ruled the fortress precisely as she did her own house. Maria Ivanovna soon ceased to be shy in my presence. We became acquainted. I found her a sensible and feeling girl. In an imperceptible manner I became attached to this good family, even to Ivan Ignatitch, the one-eyed garrison lieutenant, whom Shvabrin accused of being on terms of undue intimacy with Vassilissa Egorovna, an accusation which had not a shadow of probability to give countenance to it; but Shvabrin did not trouble himself about that.

> Russian: Прошло несколько недель, и жизнь моя в Белогорской крепости сделалась для меня не только сносною, но даже и приятною. В доме коменданта был я принят как родной. Муж и жена были люди самые почтенные. Иван Кузмич, вышедший в офицеры из солдатских детей, был человек необразованный и простой, но самый честный и добрый. Жена его им управляла, что согласовалось с его беспечностию. Василиса Егоровна и на дела службы смотрела, как на свои хозяйские, и управляла крепостию так точно, как и своим домком. Марья Ивановна скоро перестала со мною дичиться. Мы познакомились. Я в ней нашел благоразумную и чувствительную девушку. Незаметным образом я привязался к доброму семейству, даже к Ивану Игнатьичу, кривому гарнизонному поручику, о котором Швабрин выдумал, будто бы он был в непозволительной связи с Василисой Егоровной, что не имело и тени правдоподобия; но Швабрин о том не беспокоился.

[¶2] I was promoted to the rank of officer. My duties were not very heavy. In this God-protected fortress there was neither parade, nor drill, nor guard-mounting. The Commandant sometimes instructed the soldiers for his own amusement, but he had not yet got so far as teaching them which was the right-hand side and which the left. Shvabrin had several French books in his possession. I began to read them, and this awakened within me a taste for literature. In the morning I read, exercised myself in translating, and sometimes even attempted to compose verses. I dined nearly always at the Commandants, where I generally spent the rest of the day, and where sometimes of an evening came Father Gerasim, with his wife, Akoulina Pamphilovna, the greatest gossip in the whole neighbourhood. It is unnecessary for me to mention that Shvabrin and I saw each other every day, but his conversation began to be more disagreeable the more I saw of him. His continual ridiculing of the Commandant’s family, and especially his sarcastic observations concerning Maria Ivanovna, annoyed me exceedingly. There was no other society in the fortress, and I wished for no other.

> Russian: Я был произведен в офицеры. Служба меня не отягощала. В богоспасаемой крепости не было ни смотров, ни учений, ни караулов. Комендант по собственной охоте учил иногда своих солдат; но еще не мог добиться, чтобы все они знали, которая сторона правая, которая левая, хотя многие из них, дабы в том не ошибиться, перед каждым оборотом клали на себя знамение креста. У Швабрина было несколько французских книг. Я стал читать, и во мне пробудилась охота к литературе. По утрам я читал, упражнялся в переводах, а иногда и в сочинении стихов. Обедал почти всегда у коменданта, где обыкновенно проводил остаток дня и куда вечерком иногда являлся отец Герасим с женою Акулиной Памфиловной, первою вестовщицею во всем околодке. С А. И. Швабриным, разумеется, виделся я каждый день; но час от часу беседа его становилась для меня менее приятною. Всегдашние шутки его насчет семьи коменданта мне очень не нравились, особенно колкие замечания о Марье Ивановне. Другого общества в крепости не было, но я другого и не желал.

[¶3] In spite of the predictions, the Bashkirs did not revolt. Tranquillity reigned around, our fortress. But the peace was suddenly disturbed by civil dissensions.

> Russian: Несмотря на предсказания, башкирцы не возмущались. Спокойствие царствовало вокруг нашей крепости. Но мир был прерван незапным междуусобием.

[¶4] I have already mentioned that I occupied myself with literature. My essays were tolerable for those days, and Alexander Petrovitch Soumarokoff, some years afterwards, praised them very much. One day I contrived to write a little song with which I was much pleased. It is well-known that, under the appearance of asking advice, authors frequently endeavour to secure a well-disposed listener. And so, writing out my little song, I took it to Shvabrin, who was the only person in the whole fortress who could appreciate a poetical production. After a short preamble, I drew my manuscript out of my pocket, and read to him the following verses:

> Russian: Я уже сказывал, что я занимался литературою. Опыты мои, для тогдашнего времени, были изрядны, и Александр Петрович Сумароков, несколько лет после, очень их похвалял. Однажды удалось мне написать песенку, которой был я доволен. Известно, что сочинители иногда, под видом требования советов, ищут благосклонного слушателя. Итак, переписав мою песенку, я понес ее к Швабрину, который один во всей крепости мог оценить произведения стихотворца. После маленького предисловия вынул я из кармана свою тетрадку и прочел ему следующие стишки:

[¶5] “I banish thoughts of love, and try
My fair one to forget;
And, to be free again, I fly
From Masha with regret.

> Russian: Мысль любовну истребляя, Тщусь прекрасную забыть, И ах, Машу избегая,

[¶6] “My troubled soul no rest can know,
No peace of mind for me;
For wheresoever I may go,
Those eyes I still shall see.

> Russian: Мышлю вольность получить! Но глаза, что мя пленили, Всеминутно предо мной; Они дух во мне смутили,

[¶7] “Take pity, Masha, on this heart
Oppressed by grief and care;
And let compassion rend apart
The clouds of dark despair.”

> Russian: Сокрушили мой покой. Ты, узнав мои напасти, Сжалься, Маша, надо мной, Зря меня в сей лютой части,

[¶8] “What do you think of it?” I asked Shvabrin, expecting that praise which I considered I was justly entitled to. But, to my great disappointment, Shvabrin, who was generally complaisant; declared very peremptorily that the verses were not worth much.

> Russian: И что я пленен тобой. — Как ты это находишь? — спросил я Швабрина, ожидая похвалы, как дани, мне непременно следуемой. Но к великой моей досаде, Швабрин, обыкновенно снисходительный, решительно объявил, что песня моя нехороша.

[¶9] “And why?” I asked, hiding my vexation.

> Russian: — Почему так? — спросил я его, скрывая свою досаду.

[¶10] “Because,” he replied, “such verses are worthy of my instructor Tredyakovsky, and remind me very much of his love couplets.”

> Russian: — Потому, — отвечал он, — что такие стихи достойны учителя моего, Василья Кирилыча Тредьяковского, и очень напоминают мне его любовные куплетцы.

[¶11] Then he took the manuscript from me and began unmercifully to pull to pieces every verse and word, jeering at me in the most sarcastic manner. This was more than I could endure, and snatching my manuscript out of his hand, I told him that I would never show him any more of my compositions. Shvabrin laughed at my threat. “We shall see,” said he, “if you will keep your word. A poet needs a listener, just as Ivan Kouzmitch needs his decanter of brandy before dinner. And who is this Masha to whom you declare your tender passion and your amorous distress? Can it be Maria Ivanovna?”

> Russian: Тут он взял от меня тетрадку и начал немилосердно разбирать каждый стих и каждое слово, издеваясь надо мной самым колким образом. Я не вытерпел, вырвал из рук его мою тетрадку и сказал, что уж отроду не покажу ему своих сочинений. Швабрин посмеялся и над этой угрозою. «Посмотрим, — сказал он, — сдержишь ли ты свое слово: стихотворцам нужен слушатель, как Ивану Кузмичу графинчик водки перед обедом. А кто эта Маша, перед которой изъясняешься в нежной страсти и в любовной напасти? Уж не Марья ль Ивановна?»

[¶12] “That is not your business,” replied I, frowning; “it is nothing to do with you who she is. I want neither your opinion nor your conjectures.”

> Russian: — Не твое дело, — отвечал я нахмурясь, — кто бы ни была эта Маша. Не требую ни твоего мнения, ни твоих догадок.

[¶13] “Oho! my vain poet and discreet lover!” continued Shvabrin, irritating me more and more. “But listen to a friend’s advice; if you wish to succeed, I advise you not to have recourse to writing verses.”

> Russian: — Ого! Самолюбивый стихотворец и скромный любовник! — продолжал Швабрин, час от часу более раздражая меня, — но послушай дружеского совета: коли ты хочешь успеть, то советую действовать не песенками.

[¶14] “What do you mean, sir? Please explain yourself.”

> Russian: — Что это, сударь, значит? Изволь объясниться.

[¶15] “With pleasure. I mean that if you wish Masha Mironoff to meet you at dusk, instead of tender verses, you must make her a present of a pair of earrings.”

> Russian: — С охотою. Это значит, что ежели хочешь, чтоб Маша Миронова ходила к тебе в сумерки, то вместо нежных стишков подари ей пару серег.

[¶16] My blood began to boil. “Why have you such an opinion of her?” I asked, with difficulty restraining my anger.

> Russian: Кровь моя закипела. «А почему ты об ней такого мнения?» — спросил я, с трудом удерживая свое негодование.

[¶17] “Because,” replied he, with a fiendish smile, “I know from experience her ways and habits.”

> Russian: — А потому, — отвечал он с адской усмешкою, — что знаю по опыту ее нрав и обычай.

[¶18] “You lie, scoundrel!” I exclaimed with fury. “You lie in the most shameless manner!”

> Russian: — Ты лжешь, мерзавец! — вскричал я в бешенстве, — ты лжешь самым бесстыдным образом.

[¶19] Shvabrin changed colour. “This shall not be overlooked,” said he, pressing my hand. “You shall give me satisfaction.” “With pleasure, whenever you like,” I replied, delighted beyond measure. At that moment I was ready to tear him in pieces.

> Russian: Швабрин переменился в лице. «Это тебе так не пройдет, — сказал он, стиснув мне руку. — Вы мне дадите сатисфакцию». — Изволь; когда хочешь! — отвечал я, обрадовавшись. В эту минуту я готов был растерзать его.

[¶20] I immediately hastened to Ivan Ignatitch, and found him with a needle in his hand; in obedience to the commands of the Commandant’s wife he was stringing mushrooms for drying during the winter. “Ah, Peter Andreitch,” said he, on seeing me, “you are welcome. May I ask on what business Heaven has brought you here?” In a few words I explained to him that, having had a quarrel with Shvabrin, I came to ask him—Ivan Ignatitch—to be my second. Ivan Ignatitch listened to me with great attention, keeping his one eye fixed upon me all the while. “You wish to say,” he said to me, “that you want to kill Shvabrin, and that you would like me to be a witness to it? Is that so, may I ask?

> Russian: Я тотчас отправился к Ивану Игнатьичу и застал его с иголкою в руках: по препоручению комендантши он нанизывал грибы для сушенья на зиму. «А, Петр Андреич! — сказал он, увидя меня, — добро пожаловать! Как это вас бог принес? по какому делу, смею спросить?» Я в коротких словах объяснил ему, что я поссорился с Алексеем Иванычем, а его, Ивана Игнатьича, прошу быть моим секундантом. Иван Игнатьич выслушал меня со вниманием, вытараща на меня свой единственный глаз. «Вы изволите говорить, — сказал он мне, — что хотите Алексея Иваныча заколоть, и желаете, чтоб я при том был свидетелем? Так ли? смею спросить».

[¶21] “Exactly so.”

> Russian: — Точно так.

[¶22] “In the name of Heaven, Peter Andreitch, whatever are you thinking of! You have had a quarrel with Shvabrin. What a great misfortune! A quarrel should not be hung round one’s neck. He has insulted you, and you have insulted him; he gives you one in the face, and you give him one behind the ear; a second blow from him, another from you—and then each goes his own way; in a little while we bring about a reconciliation.... Is it right to kill one’s neighbour, may I ask? And suppose that you do kill him—God be with him! I have no particular love for him. But what if he were to let daylight through you? How about the matter in that case? Who would be the worst off then, may I ask?”

> Russian: — Помилуйте, Петр Андреич! Что это вы затеяли! Вы с Алексеем Иванычем побранились? Велика беда! Брань на вороту не виснет. Он вас побранил, а вы его выругайте; он вас в рыло, а вы его в ухо, в другое, в третье — и разойдитесь; а мы вас уж помирим. А то: доброе ли дело заколоть своего ближнего, смею спросить? И добро б уж закололи вы его: бог с ним, с Алексеем Иванычем; я и сам до него не охотник. Ну, а если он вас просверлит? На что это будет похоже? Кто будет в дураках, смею спросить?

[¶23] The reasonings of the discreet lieutenant produced no effect upon me; I remained firm in my resolution. “As you please,” said Ivan Ignatitch; “do as you like. But why should I be a witness to it? People fight,—what is there wonderful in that, may I ask? Thank Heaven! I have fought against the Swedes and the Turks, and have seen enough of every kind of fighting.”

> Russian: Рассуждения благоразумного поручика не поколебали меня. Я остался при своем намерении. «Как вам угодно, — сказал Иван Игнатьич; — делайте, как разумеете. Да зачем же мне тут быть свидетелем? К какой стати? Люди дерутся, что за невидальщина, смею спросить? Слава богу, ходил я под шведа и под турку: всего насмотрелся».

[¶24] I endeavoured to explain to him, as well as I could, the duty of a second; but Ivan Ignatitch could not understand me at all. “Have your own way,” said he; “but if I ought to mix myself up in the matter at all, it should be to go to Ivan Kouzmitch and report to him, in accordance with the rules of the service, that there was a design on foot to commit a crime within the fortress, contrary to the interest of the crown, and to request him to take the necessary measures——”

> Russian: Я кое-как стал изъяснять ему должность секунданта, но Иван Игнатьич никак не мог меня понять. «Воля ваша, — сказал он. — Коли уж мне и вмешаться в это дело, так разве пойти к Ивану Кузмичу да донести ему по долгу службы, что в фортеции умышляется злодействие, противное казенному интересу: не благоугодно ли будет господину коменданту принять надлежащие меры…»

[¶25] I felt alarmed, and implored Ivan Ignatitch not to say anything about the matter to the Commandant; after much difficulty I succeeded in talking him over, he gave me his word, and then I took leave of him.

> Russian: Я испугался и стал просить Ивана Игнатьича ничего не сказывать коменданту; насилу его уговорил; он дал мне слово, и я решился от него отступиться.

[¶26] I spent the evening as usual at the Commandant’s house. I endeavoured to appear gay and indifferent, so as not to excite suspicion, and in order to avoid importunate questions; but I confess that I had not that cool assurance which those who find themselves in my position nearly always boast about. That evening I was disposed to be tender and sentimental. Maria Ivanovna pleased me more than usual. The thought that perhaps I was looking at her for the last time, imparted to her in my eyes something touching. Shvabrin likewise put in an appearance. I took him aside and informed him of my interview with Ivan Ignatitch. “What do we want seconds for?” said he, drily; “we can do without them.” We agreed to fight behind the hayricks which stood near the fortress, and to appear on the ground at seven o’clock the next morning. We conversed together in such an apparently amicable manner that Ivan Ignatitch was nearly betraying us in the excess of his joy. “You should have done that long ago,” he said to me, with a look of satisfaction; “a bad reconciliation is better than a good quarrel.”

> Russian: Вечер провел я, по обыкновению своему, у коменданта. Я старался казаться веселым и равнодушным, дабы не подать никакого подозрения и избегнуть докучных вопросов; но признаюсь, я не имел того хладнокровия, которым хвалятся почти всегда те, которые находились в моем положении. В этот вечер я расположен был к нежности и к умилению. Марья Ивановна нравилась мне более обыкновенного. Мысль, что, может быть, вижу ее в последний раз, придавала ей в моих глазах что-то трогательное. Швабрин явился тут же. Я отвел его в сторону и уведомил его о своем разговоре с Иваном Игнатьичем. «Зачем нам секунданты, — сказал он мне сухо: — без них обойдемся». Мы условились драться за скирдами, что находились подле крепости, и явиться туда на другой день в седьмом часу утра. Мы разговаривали по-видимому так дружелюбно, что Иван Игнатьич от радости проболтался. «Давно бы так, — сказал он мне с довольным видом; — худой мир лучше доброй ссоры, а и нечестен, так здоров».

[¶27] “What’s that, what’s that, Ivan Ignatitch?” said the Commandant’s wife, who was playing at cards in a corner. “I did not hear what you said.”

> Russian: — Что, что, Иван Игнатьич? — сказала комендантша, которая в углу гадала в карты, — я не вслушалась.

[¶28] Ivan Ignatitch, perceiving signs of dissatisfaction upon my face, and remembering his promise, became confused, and knew not what reply to make. Shvabrin hastened to his assistance.

> Russian: Иван Игнатьич, заметив во мне знаки неудовольствия и вспомня свое обещание, смутился и не знал, что отвечать. Швабрин подоспел к нему на помощь.

[¶29] “Ivan Ignatitch,” said he, “approves of our reconciliation.”

> Russian: — Иван Игнатьич, — сказал он, — одобряет нашу мировую.

[¶30] “And with whom have you been quarrelling, my little father?”

> Russian: — А с кем это, мой батюшка, ты ссорился?

[¶31] “Peter Andreitch and I have had rather a serious fall out.”

> Russian: — Мы было поспорили довольно крупно с Петром Андреичем.

[¶32] “What about?”

> Russian: — За что так?

[¶33] “About a mere trifle—about a song, Vassilissa Egorovna.”

> Russian: — За сущую безделицу: за песенку, Василиса Егоровна.

[¶34] “A nice thing to quarrel about, a song! But how did it happen?”

> Russian: — Нашли за что ссориться! за песенку!.. да как же это случилось?

[¶35] “In this way. Peter Andreitch composed a song a short time ago, and this morning he began to sing it to me, and I began to hum my favourite ditty:

> Russian: — Да вот как: Петр Андреич сочинил недавно песню и сегодня запел ее при мне, а я затянул мою любимую:

[¶36] ‘Daughter of the Captain,
Walk not out at midnight.’

> Russian: Капитанская дочь, Не ходи гулять в полночь.

[¶37] Then there arose a disagreement. Peter Andreitch grew angry, but then he reflected that everyone likes to sing what pleases him best, and there the matter ended.”

> Russian: Вышла разладица. Петр Андреич было и рассердился; но потом рассудил, что всяк волен петь, что кому угодно. Тем и дело кончилось.

[¶38] Shvabrin’s insolence nearly made me boil over with fury; but nobody except myself understood his coarse insinuations; at least, nobody paid any attention to them. From songs the conversation turned upon poets, and the Commandant observed that they were all rakes and terrible drunkards, and advised me in a friendly manner to have nothing to do with poetry, as it was contrary to the rules of the service, and would lead to no good.

> Russian: Бесстыдство Швабрина чуть меня не взбесило; но никто, кроме меня, не понял грубых его обиняков; по крайней мере, никто не обратил на них внимания. От песенок разговор обратился к стихотворцам, и комендант заметил, что все они люди беспутные и горькие пьяницы, и дружески советовал мне оставить стихотворство, как дело службе противное и ни к чему доброму не доводящее.

[¶39] Shvabrin’s presence was insupportable to me. I soon took, leave of the Commandant and his family, and returned home. I examined my sword, tried the point of it, and then lay down to sleep, after giving Savelitch orders to wake me at seven o’clock.

> Russian: Присутствие Швабрина было мне несносно. Я скоро простился с комендантом и с его семейством; пришед домой, осмотрел свою шпагу, попробовал ее конец и лег спать, приказав Савельичу разбудить меня в седьмом часу.

[¶40] The next morning, at the appointed hour, I stood ready behind the hayricks, awaiting my adversary. He soon made his appearance. “We may be surprised,” he said to me, “so we must make haste.” We took off our uniforms, remaining in our waistcoats, and drew our swords. At that moment Ivan Ignatitch and five of the old soldiers suddenly made their appearance from behind a hayrick, and summoned us to go before the Commandant. We obeyed with very great reluctance; the soldiers surrounded us, and we followed behind Ivan Ignatitch, who led the way in triumph, striding along with majestic importance.

> Russian: На другой день в назначенное время я стоял уже за скирдами, ожидая моего противника. Вскоре и он явился. «Нас могут застать, — сказал он мне; — надобно поспешить». Мы сняли мундиры, остались в одних камзолах и обнажили шпаги. В эту минуту из-за скирда вдруг появился Иван Игнатьич и человек пять инвалидов. Он потребовал нас к коменданту. Мы повиновались с досадою; солдаты нас окружили, и мы отправились в крепость вслед за Иваном Игнатьичем, который вел нас в торжестве, шагая с удивительной важностию.

[¶41] We reached the Commandant’s house. Ivan Ignatitch threw open the door, exclaiming triumphantly: “Here they are!” Vassilissa Egorovna came towards us. “What is the meaning of all this, my dears? A plot to commit murder in our fortress! Ivan Kouzmitch, put them under arrest immediately! Peter Andreitch! Alexei Ivanitch! Give up your swords—give them up at once! Palashka, take the swords into the pantry. Peter Andreitch, I did not expect this of you! Are you not ashamed? As regards Alexei Ivanitch, he was turned out of the Guards for killing a man_;_ he does not believe in God. Do you wish to be like him?”

> Russian: Мы вошли в комендантский дом. Иван Игнатьич отворил двери, провозгласив торжественно: «привел!» Нас встретила Василиса Егоровна. «Ах, мои батюшки! На что это похоже? как? что? в нашей крепости заводить смертоубийство! Иван Кузмич, сейчас их под арест! Петр Андреич! Алексей Иваныч! подавайте сюда ваши шпаги, подавайте, подавайте. Палашка, отнеси эти шпаги в чулан. Петр Андреич! Этого я от тебя не ожидала. Как тебе не совестно? Добро Алексей Иваныч: он за душегубство и из гвардии выписан, он и в господа бога не верует; а ты-то что? туда же лезешь?»

[¶42] Ivan Kouzmitch agreed with everything that his wife said, and added: “Yes, Vassilissa Egorovna speaks the truth; duels are strictly forbidden by the articles of war.” In the meanwhile Palashka had taken our swords and carried them to the pantry. I could not help smiling. Shvabrin preserved his gravity. “With all due respect to you,” he said coldly to her, “I cannot but observe that you give yourself unnecessary trouble in constituting yourself our judge. Leave that to Ivan Kouzmitch; it is his business.” “What do you say, my dear!” exclaimed the Commandant’s wife. “Are not husband and wife, then, one soul and one body? Ivan Kouzmitch! what are you staring at? Place them at once in separate corners on bread and water, so that they may be brought to their proper senses, and then let Father Gerasim impose a penance upon them, that they may pray to God for forgiveness, and show themselves repentant before men.”

> Russian: Иван Кузмич вполне соглашался с своею супругою и приговаривал: «А слышь ты, Василиса Егоровна правду говорит. Поединки формально запрещены в воинском артикуле». Между тем Палашка взяла у нас наши шпаги и отнесла в чулан. Я не мог не засмеяться. Швабрин сохранил свою важность. «При всем моем уважении к вам, — сказал он ей хладнокровно, — не могу не заметить, что напрасно вы изволите беспокоиться, подвергая нас вашему суду. Предоставьте это Ивану Кузмичу: это его дело». —"Ах! мой батюшка! — возразила комендантша; — да разве муж и жена не един дух и едина плоть? Иван Кузмич! Что ты зеваешь? Сейчас рассади их по разным углам на хлеб да на воду, чтоб у них дурь-то прошла; да пусть отец Герасим наложит на них эпитимию, чтоб молили у бога прощения да каялись перед людьми".

[¶43] Ivan Kouzmitch knew not what to do. Maria Ivanovna was exceedingly pale. Gradually the storm blew over; the Commandant’s wife recovered her composure, and ordered us to embrace each other. Palashka brought back our swords to us. We left the Commandant’s house to all appearance perfectly reconciled. Ivan Ignatitch accompanied us. “Were you not ashamed,” I said angrily to him, “to go and report us to the Commandant, after having given me your word that you would not do so?” “As true as there is a heaven above us, I did not mention I a word about the matter to Ivan Kouzmitch,” he replied. “Vassilissa Egorovna got everything out of me. She arranged the whole business without the Commandant’s knowledge. However, Heaven be thanked that it has all ended in the way that it has!” With these words he returned home, and Shvabrin and I remained alone. “Our business cannot end in this manner,” I said to him. “Certainly not,” replied Shvabrin; “your blood shall answer for your insolence to me; but we shall doubtless be watched. For a few days, therefore, we must dissemble. Farewell, till we meet again.” And we parted as if nothing were the matter.

> Russian: Иван Кузмич не знал, на что решиться. Марья Ивановна была чрезвычайно бледна. Мало-помалу буря утихла; комендантша успокоилась и заставила нас друг друга поцеловать. Палашка принесла нам наши шпаги. Мы вышли от коменданта по-видимому примиренные. Иван Игнатьич нас сопровождал. «Как вам не стыдно было, — сказал я ему сердито, — доносить на нас коменданту после того, как дали мне слово того не делать?» — «Как бог свят, я Ивану Кузмичу того не говорил, — отвечал он; — Василиса Егоровна выведала всё от меня. Она всем и распорядилась без ведома коменданта. Впрочем, слава богу, что всё так кончилось». С этим словом он повернул домой, а Швабрин и я остались наедине. «Наше дело этим кончиться не может», — сказал я ему. «Конечно, — отвечал Швабрин; — вы своею кровью будете отвечать мне за вашу дерзость; но за нами, вероятно, станут присматривать. Несколько дней нам должно будет притворяться. До свидания!» — И мы расстались, как ни в чем не бывали.

[¶44] Returning to the Commandant’s house I seated myself, as usual, near Maria Ivanovna. Ivan Kouzmitch was not at home. Vassilissa Egorovna was occupied with household matters. We were conversing together in an under tone. Maria Ivanovna reproached me tenderly for the uneasiness which I had caused them all by my quarrel with Shvabrin. “I almost fainted away,” said she, “when they told us that you intended to fight with swords. What strange beings men are! For a single word, which they would probably forget a week afterwards, they are ready to murder each other and to sacrifice not only their life, but their conscience and the happiness of those——But I am quite sure that you did not begin the quarrel. Without doubt, Alexei Ivanitch first began it.”

> Russian: Возвратясь к коменданту, я по обыкновению своему подсел к Марье Ивановне. Ивана Кузмича не было дома; Василиса Егоровна занята была хозяйством. Мы разговаривали вполголоса. Марья Ивановна с нежностию выговаривала мне за беспокойство, причиненное всем моею ссорою с Швабриным. «Я так и обмерла, — сказала она, — когда сказали нам, что вы намерены биться на шпагах. Как мужчины странны! За одно слово, о котором через неделю верно б они позабыли, они готовы резаться и жертвовать не только жизнию, но и совестию, и благополучием тех, которые… Но я уверена, что не вы зачинщик ссоры. Верно виноват Алексей Иваныч».

[¶45] “Why do you think so, Maria Ivanovna?”

> Russian: — А почему же вы так думаете, Марья Ивановна?

[¶46] “Because—he is so sarcastic. I do not like Alexei Ivanitch. He is very disagreeable to me; yet it is strange: I should not like to displease him. That would cause me great uneasiness.”

> Russian: — Да так… он такой насмешник! Я не люблю Алексея Иваныча. Он очень мне противен; а странно: ни за что б я не хотела, чтоб и я ему так же не нравилась. Это меня беспокоило бы страх.

[¶47] “And what do you think, Maria Ivanovna—do you please him or not?”

> Russian: — А как вы думаете, Марья Ивановна? Нравитесь ли вы ему или нет?

[¶48] Maria Ivanovna blushed and grew confused.

> Russian: Марья Ивановна заикнулась и покраснела.

[¶49] “I think,” said she, “I believe that I please him.”

> Russian: — Мне кажется, — сказала она, — я думаю, что нравлюсь.

[¶50] “And why do you think so?”

> Russian: — Почему же вам так кажется?

[¶51] “Because he once proposed to me.”

> Russian: — Потому что он за меня сватался.

[¶52] “Proposed! He proposed to you? And when?”

> Russian: — Сватался! Он за вас сватался? Когда же?

[¶53] “Last year; two months before your arrival.”

> Russian: — В прошлом году. Месяца два до вашего приезда.

[¶54] “And you refused?”

> Russian: — И вы не пошли?

[¶55] “As you see. Alexei Ivanitch is, to be sure, a sensible man and of good family, and possesses property; but when I think that I should have to kiss him under the crown in the presence of everybody—no! not for anything in the world!”

> Russian: — Как изволите видеть. Алексей Иваныч, конечно, человек умный, и хорошей фамилии, и имеет состояние; но как подумаю, что надобно будет под венцом при всех с ним поцеловаться… Ни за что! ни за какие благополучия!

[¶56] Maria Ivanovna’s words opened my eyes and explained a great many things. I now understood why Shvabrin calumniated her so remorselessly. He had probably observed our mutual inclination towards each other, and endeavoured to produce a coolness between us. The words which had been the cause of our quarrel appeared to me still more abominable, when, instead of a coarse and indecent jest, I was compelled to look upon them in the light of a deliberate calumny. The wish to chastise the insolent slanderer became still stronger within me, and I waited impatiently for a favourable opportunity for putting it into execution.

> Russian: Слова Марьи Ивановны открыли мне глаза и объяснили мне многое. Я понял упорное злоречие, которым Швабрин ее преследовал. Вероятно, замечал он нашу взаимную склонность и старался отвлечь нас друг от друга. Слова, подавшие повод к нашей ссоре, показались мне еще более гнусными, когда, вместо грубой и непристойной насмешки, увидел я в них обдуманную клевету. Желание наказать дерзкого злоязычника сделалось во мне еще сильнее, и я с нетерпением стал ожидать удобного случая.

[¶57] I did not wait long. The next day, when I was occupied in composing an elegy, and sat biting my pen while trying to think of a rhyme, Shvabrin tapped at my window. I threw down my pen, took up my sword, and went out to him. “Why should we delay any longer?” said Shvabrin; “nobody is observing us. Let us go down to the river; there no one will disturb us.” We set out in silence. Descending a winding path, we stopped at the edge of the river and drew our swords. Shvabrin was more skilful in the use of the weapon than I, but I was stronger and more daring, and Monsieur Beaupré, who had formerly been a soldier, had given me some lessons in fencing which I had turned to good account. Shvabrin had not expected to find in me such a dangerous adversary. For a long time neither of us was able to inflict any injury upon the other; at last, observing that Shvabrin was beginning to relax his endeavours, I commenced to attack him with increased ardour, and almost forced him back into the river. All at once I heard my name pronounced in a loud tone. I looked round and perceived Savelitch hastening down the path towards me.... At that same moment I felt a sharp thrust in the breast, beneath the right shoulder, and I fell senseless to the ground.

> Russian: Я дожидался не долго. На другой день, когда сидел я за элегией и грыз перо в ожидании рифмы, Швабрин постучался под моим окошком. Я оставил перо, взял шпагу и к нему вышел. «Зачем откладывать? — сказал мне Швабрин, — за нами не смотрят. Сойдем к реке. Там никто нам не помешает». Мы отправились молча. Спустясь по крутой тропинке, мы остановились у самой реки и обнажили шпаги. Швабрин был искуснее меня, но я сильнее и смелее, и monsieur Бопре, бывший некогда солдатом, дал мне несколько уроков в фехтовании, которыми я и воспользовался. Швабрин не ожидал найти во мне столь опасного противника. Долго мы не могли сделать друг другу никакого вреда; наконец, приметя, что Швабрин ослабевает, я стал с живостию на него наступать и загнал его почти в самую реку. Вдруг услышал я свое имя, громко произнесенное. Я оглянулся и увидел Савельича, сбегающего ко мне по нагорной тропинке… В это самое время меня сильно кольнуло в грудь пониже правого плеча; я упал и лишился чувств.

## 5. Chapter V · Love · Любовь

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/5/#p-N

[¶0] Ah, you maiden, you fair maiden!
Do not marry young, maiden;
Ask, maiden, your father and mother,
Your father and mother, your kin and clan;
Gather, maiden, wit and wisdom,
Wit and wisdom, and a dowry.
Folk song.
If you find one better than me, you’ll forget me;
If you find one worse than me, you’ll remember me.
The same.

> Russian: Ах ты, девка, девка красная!
Не ходи, девка, молода замуж;
Ты спроси, девка, отца, матери,
Отца, матери, роду-племени;
Накопи, девка, ума-разума,
Ума-разума, приданова.
Песня народная.
Буде лучше меня найдешь, позабудешь,
Если хуже меня найдешь, воспомянешь.
То же.

[¶1] On recovering consciousness I for some time could neither understand nor remember what had happened to me. I was lying in bed in a strange room, and felt very weak. Before me stood Savelitch with a candle in his hand. Someone was carefully unwinding the bandages which were wrapped round my chest and shoulder. Little by little my thoughts became more collected. I remembered my duel and conjectured that I was wounded. At that moment the door creaked. “Well, how is he?” whispered a voice which sent a thrill through me. “Still in the same condition,” replied Savelitch with a sigh; “still unconscious, and this makes the fifth day that he has been like it.” I wanted to turn round, but I was unable to do so. “Where am I? Who is here?” said I with an effort. Maria Ivanovna approached my bed and leaned over me. “Well, how do you feel?” said she. “God be thanked!” replied I in a weak voice. “Is it you, Maria Ivanovna? Tell me——” I had not the strength to continue and I became silent. Savelitch uttered a shout and his face beamed with delight. “He has come to himself again! He has come to himself again!” he kept on repeating. “Thanks be to Thee, O Lord! Come, little father, Peter Andreitch! What a fright you have given me! It is no light matter; this is the fifth day——”

> Russian: Очнувшись, я несколько времени не мог опомниться и не понимал, что со мною сделалось. Я лежал на кровати, в незнакомой горнице, и чувствовал большую слабость. Передо мною стоял Савельич со свечкою в руках. Кто-то бережно развивал перевязи, которыми грудь и плечо были у меня стянуты. Мало-помалу мысли мои прояснились. Я вспомнил свой поединок и догадался, что был ранен. В эту минуту скрипнула дверь. «Что? Каков?» — произнес пошепту голос, от которого я затрепетал. «Всё в одном положении, — отвечал Савельич со вздохом; — всё без памяти, вот уже пятые сутки». Я хотел оборотиться, но не мог. «Где я? кто здесь?» — сказал я с усилием. Марья Ивановна подошла к моей кровати и наклонилась ко мне. «Что? как вы себя чувствуете?» — сказала она. «Слава богу, — отвечал я слабым голосом, — Это вы, Марья Ивановна? скажите мне…» — я не в силах был продолжать и замолчал. Савельич ахнул. Радость изобразилась на его лице. «Опомнился! опомнился! — повторял он. — Слава тебе, владыко! Ну, батюшка Петр Андреич! напугал ты меня! легко ли? пятые сутки!..»

[¶2] Maria Ivanovna interrupted him. “Do not speak to him too much, Savelitch,” said she, “he is still very weak.” She went out of the room and closed the door very quietly after her. My thoughts became agitated. And so I was in the house of the Commandant; Maria Ivanovna had been to see me. I wanted to ask Savelitch a few questions, but the old man shook his head and stopped his ears. Filled with vexation, I closed my eyes and soon fell asleep.

> Russian: Марья Ивановна перервала его речь. «Не говори с ним много, Савельич, — сказала она. — Он еще слаб». Она вышла и тихонько притворила дверь. Мысли мои волновались. Итак, я был в доме коменданта, Марья Ивановна входила ко мне. Я хотел сделать Савельичу некоторые вопросы, но старик замотал головою и заткнул себе уши. Я с досадою закрыл глаза и вскоре забылся сном.

[¶3] When I awoke I called Savelitch, but instead of him I saw Maria Ivanovna standing before me; she spoke to me in her angelic voice. I cannot describe the delightful sensation which took possession of me at that moment. I seized her hand, pressed it to my lips, and watered it with my tears. Maria did not withdraw it.... and suddenly her lips touched my cheek, and I felt a hot fresh kiss imprinted upon it. A fiery thrill passed through me. “Dear, good Maria Ivanovna,” I said to her, “be my wife, consent to make me happy.” She recovered herself. “For Heaven’s sake, calm yourself,” said she, withdrawing her hand from my grasp; “you are not yet out of danger: your wound may re-open. Take care of yourself, if only for my sake.” With these words she left the room, leaving me in a transport of bliss. Happiness saved me. “She will be mine! She loves me!” This thought filled my whole being.

> Russian: Проснувшись, подозвал я Савельича и вместо его увидел перед собою Марью Ивановну; ангельский голос ее меня приветствовал. Не могу выразить сладостного чувства, овладевшего мною в эту минуту. Я схватил ее руку и прильнул к ней, обливая слезами умиления. Маша не отрывала ее… и вдруг ее губки коснулись моей щеки, и я почувствовал их жаркий и свежий поцелуй. Огонь пробежал по мне. «Милая, добрая Марья Ивановна, — сказал я ей, — будь моею женою, согласись на мое счастие». — Она опомнилась. «Ради бога успокойтесь, — сказала она, отняв у меня свою руку. — Вы еще в опасности: рана может открыться. Поберегите себя хоть для меня». С этим словом она ушла, оставя меня в упоении восторга. Счастие воскресило меня. Она будет моя! она меня любит! Эта мысль наполняла всё мое существование.

[¶4] From that moment I grew hourly better. The regimental barber attended to the dressing of my wound, for there was no other doctor in the fortress, and, thank heaven, he did not assume any airs of professional wisdom. Youth and nature accelerated my recovery. The whole family of the Commandant attended upon me. Maria Ivanovna scarcely ever left my side. As will naturally be supposed, I seized the first favourable opportunity for renewing my interrupted declaration of love, and this time Maria Ivanovna listened to me more patiently. Without the least affectation she confessed that she was favourably disposed towards me, and said that her parents, without doubt, would be pleased at her good fortune. “But think well,” she added; “will there not be opposition on the part of your relations?”

> Russian: С той поры мне час от часу становилось лучше. Меня лечил полковой цирюльник, ибо в крепости другого лекаря не было, и, слава богу, не умничал. Молодость и природа ускорили мое выздоровление. Всё семейство коменданта за мною ухаживало. Марья Ивановна от меня не отходила. Разумеется, при первом удобном случае я принялся за прерванное объяснение, и Марья Ивановна выслушала меня терпеливее. Она безо всякого жеманства призналась мне в сердечной склонности и сказала, что ее родители конечно рады будут ее счастию. «Но подумай хорошенько, — прибавила она; — со стороны твоих родных не будет ли препятствия?»

[¶5] This set me thinking. I was not at all uneasy on the score of my mother’s affection; but, knowing my father’s disposition and way of thinking, I felt that my love would not move him very much, and that he would look upon it as a mere outcome of youthful folly. I candidly confessed this to Maria Ivanovna, but I resolved, nevertheless, to write to my father as eloquently as possible, to implore his paternal blessing. I showed the letter to Maria Ivanovna, who found it so convincing and touching, that she entertained no doubts about the success, of it, and abandoned herself to the feelings of her tender heart with all the confidence of youth and love.

> Russian: Я задумался. В нежности матушкиной я не сомневался; но, зная нрав и образ мыслей отца, я чувствовал, что любовь моя не слишком его тронет и что он будет на нее смотреть как на блажь молодого человека. Я чистосердечно признался в том Марье Ивановне и решился однако писать к батюшке как можно красноречивее, прося родительского благословения. Я показал письмо Марье Ивановне, которая нашла его столь убедительным и трогательным, что не сомневалась в успехе его и предалась чувствам нежного своего сердца со всею доверчивостию молодости и любви.

[¶6] With Shvabrin I became reconciled during the first days of my convalescence. Ivan Kouzmitch, reproaching me for,’ having engaged in the duel, said to me: “See now, Peter Andreitch, I ought really to put you under arrest, but you have been punished enough already without that. As for Alexei Ivanitch, he is confined under guard in the corn magazine, and Vassilissa Egorovna has got his sword under lock and key. He will now have plenty of time to reflect and repent.” I was too happy to cherish any unfriendly feeling in my heart. I began to intercede for Shvabrin, and the good Commandant, with the consent of his wife, agreed to restore him to liberty. Shvabrin came to me; he expressed deep regret for all that had happened, confessed that he alone was to blame, and begged of me to forget the past. Not being by nature of a rancorous disposition, I readily forgave him the quarrel which he had caused between us, and the wound which I had received at his hands. In his slander I saw nothing but the chagrin of wounded vanity and slighted love, and l generously extended pardon to my unhappy rival.

> Russian: Со Швабриным я помирился в первые дни моего выздоровления. Иван Кузмич, выговаривая мне за поединок, сказал мне: «Эх, Петр Андреич! надлежало бы мне посадить тебя под арест, да ты уж и без того наказан. А Алексей Иваныч у меня таки сидит в хлебном магазине под караулом, и шпага его под замком у Василисы Егоровны. Пускай он себе надумается да раскается». — Я слишком был счастлив, чтоб хранить в сердце чувство неприязненное. Я стал просить за Швабрина, и добрый комендант, с согласия своей супруги, решился его освободить. Швабрин пришел ко мне; он изъявил глубокое сожаление о том, что случилось между нами; признался, что был кругом виноват, и просил меня забыть о прошедшем. Будучи от природы не злопамятен, я искренно простил ему и нашу ссору и рану, мною от него полученную. В клевете его видел я досаду оскорбленного самолюбия и отвергнутой любви и великодушно извинял своего несчастного соперника.

[¶7] I soon recovered my health and was able to return to my own quarters. I waited impatiently for a reply to my letter, not daring to hope, and endeavouring to stifle the sad presentiment that was ever uppermost within me. To Vassilissa Egorovna and her husband I had not yet given an explanation; but my proposal would certainly not come as a surprise to them. Neither Maria Ivanovna nor I had endeavoured to hide our feelings from them, and we felt assured of their consent beforehand.

> Russian: Вскоре я выздоровел и мог перебраться на мою квартиру. С нетерпением ожидал я ответа на посланное письмо, не смея надеяться и стараясь заглушить печальные предчувствия. С Василисой Егоровной и с ее мужем я еще не объяснялся; но предложение мое не должно было их удивить. Ни я, ни Марья Ивановна не старались скрывать от них свои чувства, и мы заранее были уж уверены в их согласии.

[¶8] At last, one morning, Savelitch came to me carrying a letter in his hand. I seized it with trembling fingers. The address was in the handwriting of my father. This prepared me for something serious, for the letters I received from home were generally written by my mother, my father merely adding a few lines at the end as a postscript. For a long time I could not make up my mind to break the seal, but kept reading again and again the solemn superscription: “To my son, Peter Andreitch Grineff, “Government of Orenburg, “Fortress of Bailogorsk.” I endeavoured to discover from the handwriting the disposition of mind which my father was in when the letter was written. At last I resolved to open it, and I saw at the very first glance that all my hopes were shipwrecked. The letter ran as follows:—

> Russian: Наконец однажды утром Савельич вошел ко мне, держа в руках письмо. Я схватил его с трепетом. Адрес был написан рукою батюшки. Это приуготовило меня к чему-то важному, ибо обыкновенно письма писала ко мне матушка, а он в конце приписывал несколько строк. Долго не распечатывал я пакета и перечитывал торжественную надпись: «Сыну моему Петру Андреевичу Гриневу, в Оренбургскую губернию, в Белогорскую крепость». Я старался по почерку угадать расположение духа, в котором писано было письмо; наконец решился его распечатать и с первых строк увидел, что всё дело пошло к черту. Содержание письма было следующее:

[¶9] “MY SON PETER, “Your letter, in which you ask for our paternal blessing and our consent to your marriage with Maria Ivanovna, the daughter of Mironoff, reached us the 15th inst., and not only do I intend to refuse to give you my blessing and my consent, but, furthermore, I intend to come and teach you a lesson for your follies, as I would a child, notwithstanding your officer’s rank; for you have shown yourself unworthy to carry the sword which was entrusted to you for the defence of your native country, and not for the’ purpose of fighting duels with fools like yourself. I shall write at once to Andrei Karlovitch to ask him to transfer you from the fortress of Bailogorsk to some place farther away, where you will be cured of your folly. Your mother, on hearing of your duel and your wound, was taken ill through grief, and she is now confined to her bed. I pray to God that He may correct you, although I hardly dare to put my trust in His great goodness.

> Russian: «Сын мой Петр! Письмо твое, в котором просишь ты нас о родительском нашем благословении и согласии на брак с Марьей Ивановой дочерью Мироновой, мы получили 15-го сего месяца, и не только ни моего благословения, ни моего согласия дать я тебе не намерен, но еще и собираюсь до тебя добраться да за проказы твои проучить тебя путем, как мальчишку, несмотря на твой офицерский чин: ибо ты доказал, что шпагу носить еще недостоин, которая пожалована тебе на защиту отечества, а не для дуелей с такими же сорванцами, каков ты сам. Немедленно буду писать к Андрею Карловичу, прося его перевести тебя из Белогорской крепости куда-нибудь подальше, где бы дурь у тебя прошла. Матушка твоя, узнав о твоем поединке и о том, что ты ранен, с горести занемогла и теперь лежит. Что из тебя будет? Молю бога, чтоб ты исправился, хоть и не смею надеяться на его великую милость.

[¶10] “Your father—A. G.”

> Russian: Отец твой А. Г.»

[¶11] The reading of this letter excited within me various feelings. The harsh expressions which my father had so unsparingly indulged in afflicted me deeply. The contempt with which he referred to Maria Ivanovna appeared to me as indecent as it was unjust. The thought of my being transferred from the fortress of Bailogorsk to some other military station terrified me, but that which grieved me more than everything else was the’ intelligence of my mother’s illness. I was very much displeased with Savelitch, not doubting that my parents had obtained information of my duel through him. After pacing up and down my narrow room for some time, I stopped before him and said, as I looked frowningly at him: “It seems that you are not satisfied that, thanks to you, I should be wounded and for a whole month lie at the door of death, but you wish to kill my mother also.” Savelitch gazed at me as if he were thunderstruck. “In the name of Heaven, master,” said he, almost sobbing, “what do you mean? I the cause of your being wounded! God knows that I was running to screen you with my own breast from the sword of Alexei Ivanovitch! My accursed old age prevented me from doing so. But what have I done to your mother?” “What have you done?” replied I. “Who asked you to write and denounce me? Have you then been placed near me to act as a spy upon me?” “I write and denounce you?” replied Savelitch, with tears in his eyes. “O Lord, King of Heaven! Be pleased to read what my master has written to me—you will then see whether I have denounced you or not.” And with these words he took from his pocket a letter and handed it to me.

> Russian: Чтение сего письма возбудило во мне разные чувствования. Жестокие выражения, на которые батюшка не поскупился, глубоко оскорбили меня. Пренебрежение, с каким он упоминал о Марье Ивановне, казалось мне столь же непристойным, как и несправедливым. Мысль о переведении моем из Белогорской крепости меня ужасала, но всего более огорчило меня известие о болезни матери. Я негодовал на Савельича, не сомневаясь, что поединок мой стал известен родителям через него. Шагая взад и вперед по тесной моей комнате, я остановился перед ним и сказал, взглянув на него грозно: «Видно тебе не довольно, что я, благодаря тебя, ранен и целый месяц был на краю гроба: ты и мать мою хочешь уморить». Савельич был поражен как громом. «Помилуй, сударь, — сказал он, чуть не зарыдав, — что это изволишь говорить? Я причина, что ты был ранен! Бог видит, бежал я заслонить тебя своею грудью от шпаги Алексея Иваныча! Старость проклятая помешала. Да что ж я сделал матушке-то твоей?» — «Что ты сделал? — отвечал я. — Кто просил тебя писать на меня доносы? разве ты приставлен ко мне в шпионы?» — «Я? писал на тебя доносы? — отвечал Савельич со слезами. — Господи царю небесный! Так изволь-ка прочитать, что пишет ко мне барин: увидишь, как я доносил на тебя». Тут он вынул из кармана письмо, и я прочел следующее:

[¶12] It ran as follows:— “You ought to be ashamed of yourself, you old hound, for not having—in spite of my strict injunctions to you to do so—written to me and informed me of the conduct of my son, Peter Andreitch, and leaving it to strangers to acquaint me with his follies. Is it thus that you fulfil your duty and your master’s will? I will send you to tend the pigs, you old hound, for concealing the truth and for indulging the young man. On receipt of this, I command you to write back to me without delay, and inform me of the present state of his health, of the exact place of his wound, and whether he has been well attended to.”

> Russian: «Стыдно тебе, старый пес, что ты, невзирая на мои строгие приказания, мне не донес о сыне моем Петре Андреевиче и что посторонние принуждены уведомлять меня о его проказах. Так ли исполняешь ты свою должность и господскую волю? Я тебя, старого пса! пошлю свиней пасти за утайку правды и потворство к молодому человеку. С получением сего приказываю тебе немедленно отписать ко мне, каково теперь его здоровье, о котором пишут мне, что поправилось; да в какое именно место он ранен и хорошо ли его залечили».

[¶13] It was evident that Savelitch was perfectly innocent, and that I had insulted him with my reproaches and suspicions for no reason at all. I asked his pardon; but the old man was inconsolable. “That I should have lived to come to this!” he kept on repeating; “these are the thanks that I receive from my master. I am an old hound, a keeper of pigs, and I am the cause of your being wounded. No, little father, Peter Andreitch, it is not I, but that accursed mossoo who is to blame: it was he who taught you to thrust with those iron spits and to stamp your foot, as if by thrusting and stamping one could protect himself from a bad man. It was very necessary to engage that mossoo and so throw good money to the winds!”

> Russian: Очевидно было, что Савельич передо мною был прав и что я напрасно оскорбил его упреком и подозрением. Я просил у него прощения; но старик был неутешен. «Вот до чего я дожил, — повторял он; — вот каких милостей дослужился от своих господ! Я и старый пес, и свинопас, да я ж и причина твоей раны? Нет, батюшка Петр Андреич! не я, проклятый мусье всему виноват: он научил тебя тыкаться железными вертелами да притопывать, как будто тыканием да топанием убережешься от злого человека! Нужно было нанимать мусье да тратить лишние деньги!»

[¶14] But who then had taken upon himself the trouble to denounce my conduct to my father? The general? But he did not appear to trouble himself in the least about me; and Ivan Kouzmitch had not considered it necessary to report my duel to him. I became lost in conjecture. My suspicions settled upon Shvabrin. He alone could derive any advantage from the denunciation, the result of which might be my removal from the fortress and separation from the Commandant’s family. I went to inform Maria Ivanovna of everything. She met me on the steps leading up to the door. “What has happened, to you?” said she, on seeing me; “how pale you are!” “It is all over,” replied I, and I gave her my father’s letter. She now grew pale in her turn. Having read the letter, she returned it to me with a trembling hand, and said, with a quivering voice: “Fate ordains that I should not be your wife.... Your parents will not receive me into their family. God’s will be done! God knows better than we do, what is good for us. There is nothing to be done, Peter Andreitch; may you be happy——” “It shall not be!” I exclaimed, seizing hold of her hand. “You love me; I am prepared for everything. Let us go and throw ourselves at the feet of your parents; they are simple people, not hard-hearted and proud. They will give us their blessing; we will get married ... and then, with time, I feel quite certain that we shall succeed in bringing my father round; my mother will be on our side; he will forgive me——” “No, Peter Andreitch,” replied Masha, “I will not marry you without the blessing of your parents. Without their blessing you will not be happy. Let us submit to the will of God. If you meet with somebody else, if you love another God be with you, Peter Andreitch, I will pray for you both——” Then she burst into tears and left me. I wanted to follow her into her room, but I felt that I was not in a condition to control myself, and I returned home to my quarters.

> Russian: Но кто же брал на себя труд уведомить отца моего о моем поведении? Генерал? Но он, казалось, обо мне не слишком заботился; а Иван Кузмич не почел за нужное рапортовать о моем поединке. Я терялся в догадках. Подозрения мои остановились на Швабрине. Он один имел выгоду в доносе, коего следствием могло быть удаление мое из крепости и разрыв с комендантским семейством. Я пошел объявить обо всем Марье Ивановне. Она встретила меня на крыльце. «Что это с вами сделалось? — сказала она, увидев меня. — Как вы бледны!» — «Всё кончено!» — отвечал я и отдал ей батюшкино письмо. Она побледнела в свою очередь. Прочитав, она возвратила мне письмо дрожащею рукою и сказала дрожащим голосом: «Видно, мне не судьба… Родные ваши не хотят меня в свою семью. Буди во всем воля господня! Бог лучше нашего знает, что? нам надобно. Делать нечего, Петр Андреич; будьте хоть вы счастливы…» — «Этому не бывать! — вскричал я, схватив ее за руку; — ты меня любишь; я готов на всё. Пойдем, кинемся в ноги к твоим родителям; они люди простые, не жестокосердые гордецы… Они нас благословят; мы обвенчаемся… а там, со временем, я уверен, мы умолим отца моего; матушка будет за нас; он меня простит…» — «Нет, Петр Андреич, — отвечала Маша, — я не выйду за тебя без благословения твоих родителей. Без их благословения не будет тебе счастия. Покоримся воле божией. Коли найдешь себе суженую, коли полюбишь другую — бог с тобою, Петр Андреич; а я за вас обоих…» Тут она заплакала и ушла от меня; я хотел было войти за нею в комнату, но чувствовал, что был не в состоянии владеть самим собою, и воротился домой.

[¶15] I was sitting down, absorbed in profound thoughtfulness, when Savelitch interrupted my meditations. “Here, sir,” said he, handing me a written sheet of paper: “see whether I am a spy upon my master, and whether I try to cause trouble between father and son.” I took the paper out of his hand. It was the reply of Savelitch to the letter which he had received. Here it is, word for word:

> Russian: Я сидел погруженный в глубокую задумчивость, как вдруг Савельич прервал мои размышления. «Вот, сударь, — сказал он, подавая мне исписанный лист бумаги; — посмотри, доносчик ли я на своего барина и стараюсь ли я помутить сына с отцом». Я взял из рук его бумагу: это был ответ Савельича на полученное им письмо. Вот он от слова до слова:

[¶16] “LORD ANDREI PETROVITCH, our gracious father,

> Russian: «Государь Андрей Петрович,

[¶17] “I have received your gracious letter, in which you are pleased to be angry with me, your slave, telling me that I ought to be ashamed of myself for not fulfilling my master’s orders. I am not an old hound, but your faithful servant, and I do obey my master’s orders, and I have always served you zealously till my grey hairs. I did not write anything to you about Peter Andreitch’s wound, in order that I might not alarm you without a reason, and now I hear that our lady, our mother, Avdotia Vassilevna, is ill from fright, and I am going to pray to God to restore her to health. Peter Andreitch was wounded under the right shoulder, in the breast, exactly under a rib, to the depth of nearly three inches, and he was put to bed in the Commandant’s house, whither we carried him from the bank of the river, and he was healed by Stepan Paramonoff, the barber of this place, and now, thank God, Peter Andreitch is well, and I have nothing but good to write about him. His superior officers, I hear, are satisfied with him; and Vassilissa Egorovna treats him as if he were her own son. And because such an accident occurred to him, the young man ought not to be reproached: the horse has four legs, and yet he stumbles. And if it please you to write that I should go and feed the pigs, let your lordly will be done. Herewith I humbly bow down before you.

> Russian: Милостивое писание ваше я получил, в котором изволишь гневаться на меня, раба вашего, что-де стыдно мне не исполнять господских приказаний; — а я, не старый пес, а верный ваш слуга, господских приказаний слушаюсь и усердно вам всегда служил и дожил до седых волос. Я ж про рану Петра Андреича ничего к вам не писал, чтоб не испужать понапрасну, и, слышно, барыня, мать наша Авдотья Васильевна и так с испугу слегла, и за ее здоровье бога буду молить. А Петр Андреич ранен был под правое плечо, в грудь под самую косточку, в глубину на полтора вершка, и лежал он в доме у коменданта, куда принесли мы его с берега, и лечил его здешний цирюльник Степан Парамонов; и теперь Петр Андреич, слава богу, здоров, и про него кроме хорошего нечего и писать. Командиры, слышно, им довольны; а у Василисы Егоровны он как родной сын. А что с ним случилась такая оказия, то быль молодцу не укора: конь и о четырех ногах, да спотыкается. А изволите вы писать, что сошлете меня свиней пасти, и на то ваша боярская воля. За сим кланяюсь рабски.

[¶18] “Your faithful slave,
“ARKHIP SAVELITCH.”

> Russian: Верный холоп ваш
Архип Савельев».

[¶19] I could not help smiling several times while reading the good old man’s letter. I was not in a condition to reply to my father, and Savelitch’s letter seemed to me quite sufficient to calm my mother’s fears.

> Russian: Я не мог несколько раз не улыбнуться, читая грамоту доброго старика. Отвечать батюшке я был не в состоянии; а чтоб успокоить матушку, письмо Савельича мне показалось достаточным.

[¶20] From this time my situation changed. Maria Ivanovna scarcely ever spoke to me, nay, she even tried to avoid me. The Commandant’s house began to become insupportable to me. Little by little I accustomed myself to remaining at home alone. Vassilissa Egorovna reproached me for it at first, but perceiving my obstinacy, she left me in peace. Ivan Kouzmitch I only saw when the service demanded it; with Shvabrin I rarely came into contact, and then against my will, all the more so because I observed in him a secret enmity towards me, which confirmed me in my suspicions. My life became unbearable to me. I sank into a profound melancholy, which was enhanced by loneliness and inaction. My love grew more intense in my solitude, and became more and more tormenting to me. I lost all pleasure in reading and literature. I grew dejected. I was afraid that I should either go out of my mind or that I should give way to dissipation. But an unexpected event, which exercised an important influence upon my after life, suddenly occurred to give to my soul a powerful and salutary shock.

> Russian: С той поры положение мое переменилось. Марья Ивановна почти со мною не говорила и всячески старалась избегать меня. Дом коменданта стал для меня постыл. Мало-помалу приучился я сидеть один у себя дома. Василиса Егоровна сначала за то мне пеняла; но, видя мое упрямство, оставила меня в покое. С Иваном Кузмичем виделся я только, когда того требовала служба. Со Швабриным встречался редко и неохотно, тем более, что замечал в нем скрытую к себе неприязнь, что и утверждало меня в моих подозрениях. Жизнь моя сделалась мне несносна. Я впал в мрачную задумчивость, которую питали одиночество и бездействие. Любовь моя разгоралась в уединении и час от часу становилась мне тягостнее. Я потерял охоту к чтению и словесности. Дух мой упал. Я боялся или сойти с ума, или удариться в распутство. Неожиданные происшествия, имевшие важное влияние на всю мою жизнь, дали вдруг моей душе сильное и благое потрясение.

## 6. Chapter VI · Pougatcheff · Пугачевщина

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/6/#p-N

[¶0] Listen, you young lads,
To what we old men have to tell.
Song.

> Russian: Вы, молодые ребята, послушайте,
Что мы, старые старики, будем сказывати.
Песня.

[¶1] Before I proceed to write a description of the strange events of which I was a witness, I must say a few words concerning the condition of the government of Orenburg towards the end of the year 1773.

> Russian: Прежде нежели приступлю к описанию странных происшествий, коим я был свидетель, я должен сказать несколько слов о положении, в котором находилась Оренбургская губерния в конце 1773 года.

[¶2] This rich and extensive government was inhabited by horde? of half-savage people, who had only recently acknowledged the sovereignty of the Russian Czars. Their continual revolts, their disinclination to a civilized life and an existence regulated by laws, their fickleness and cruelty, demanded on the part of the government a constant vigilance in order to keep them in subjection. Fortresses had been erected in convenient places, and were garrisoned for the most part by Cossacks, who had formerly held possession of the shores of the Yaik. But these Yaikian Cossacks, whose duty it was to preserve peace and to watch over the security of this district, had themselves for some time past become very troublesome and dangerous to the government. In the year 1772 an insurrection broke out in their principal city. The causes of it were the severe measures taken by General Traubenberg to bring the army into a state of obedience. The result was the barbarous murder of Traubenberg, the selection of new leaders, and finally the suppression of the revolt by grapeshot and cruel punishments.

> Russian: Сия обширная и богатая губерния обитаема была множеством полудиких народов, признавших еще недавно владычество российских государей. Их поминутные возмущения, непривычка к законам и гражданской жизни, легкомыслие и жестокость требовали со стороны правительства непрестанного надзора для удержания их в повиновении. Крепости выстроены были в местах, признанных удобными, и заселены по большей части казаками, давнишними обладателями яицких берегов. Но яицкие казаки, долженствовавшие охранять спокойствие и безопасность сего края, с некоторого времени были сами для правительства неспокойными и опасными подданными. В 1772 году произошло возмущение в их главном городке. Причиною тому были строгие меры, предпринятые генерал-майором Траубенбергом, дабы привести войско к должному повиновению. Следствием было варварское убиение Траубенберга, своевольная перемена в управлении и наконец усмирение бунта картечью и жестокими наказаниями.

[¶3] This happened a little while before my arrival at the fortress of Bailogorsk. All was now quiet, or at least appeared so; but the authorities believed too easily in the pretended repentance of the cunning rebels, who nursed their hatred in secret and only waited for a favourable opportunity to recommence the struggle.

> Russian: Это случилось несколько времени перед прибытием моим в Белогорскую крепость. Всё было уже тихо или казалось таковым; начальство слишком легко поверило мнимому раскаянию лукавых мятежников, которые злобствовали втайне и выжидали удобного случая для возобновления беспорядков.

[¶4] I now return to my narrative.

> Russian: Обращаюсь к своему рассказу.

[¶5] One evening (it was in the beginning of October in the year. 1773) I was sitting indoors alone, listening to the moaning of the autumn wind, and gazing out of the window at the clouds, as they sailed rapidly over the face of the moon. A message was brought to me to wait upon the Commandant. I immediately repaired to his quarters. I there found Shvabrin, Ivan Ignatitch, and the Cossack orderly. Neither Vassilissa Egorovna nor Maria Ivanova was in the room. The Commandant greeted me with a pre-occupied air. He closed the door, made us all sit-down except the orderly, who remained standing near the door, drew a paper out of his pocket, and said to us:— “Gentlemen, we have here important news! Hear what the general writes.” Then he put on his spectacles and read as follows:

> Russian: Однажды вечером (это было в начале октября 1773 года) сидел я дома один, слушая вой осеннего ветра и смотря в окно на тучи, бегущие мимо луны. Пришли меня звать от имени коменданта. Я тотчас отправился. У коменданта нашел я Швабрина, Ивана Игнатьича и казацкого урядника. В комнате не было ни Василисы Егоровны, ни Марьи Ивановны. Комендант со мною поздоровался с видом озабоченным. Он запер двери, всех усадил, кроме урядника, который стоял у дверей, вынул из кармана бумагу и сказал нам: «Господа офицеры, важная новость! Слушайте, что пишет генерал». Тут он надел очки и прочел следующее:

[¶6] “To the Commandant of the Fortress of Bailogorsk, Captain Mironoff.
(Confidential.)”

> Russian: По секрету.

[¶7] “I hereby inform you that the fugitive and schismatic Don Cossack, Emelian Pougatcheff, after having been guilty of the unpardonable insolence of assuming the name of the deceased Emperor Peter III., has collected a band of evil-disposed persons, has excited disturbances in the settlements along the banks of the Yaik, and has already taken and destroyed several fortresses, pillaging and murdering on every side. Therefore, on the receipt of this letter, you, Captain, will at once take the necessary measures to repel the above-mentioned villain and impostor, and, if possible, to completely annihilate him, if he should turn his arms against the fortress entrusted to your care.”

> Russian: Сим извещаю вас, что убежавший из-под караула донской казак и раскольник Емельян Пугачев, учиня непростительную дерзость принятием на себя имени покойного императора Петра III, собрал злодейскую шайку, произвел возмущение в яицких селениях и уже взял и разорил несколько крепостей, производя везде грабежи и смертные убийства. Того ради, с получением сего, имеете вы, господин капитан, немедленно принять надлежащие меры к отражению помянутого злодея и самозванца, а буде можно и к совершенному уничтожению оного, если он обратится на крепость, вверенную вашему попечению».

[¶8] “Take the necessary measures,” said the Commandant, taking off his spectacles and folding up the letter; “you see that it is very easy to say that. The villain is evidently strong in numbers, whereas we have but 130 men altogether, not counting the Cossacks, upon whom we can place very little dependence—without intending any reproach to you, Maximitch.” The orderly smiled. “Still, there is no help for it, but to do the best we can, gentlemen. Let us be on our guard and establish night patrols; in case of attack, shut the gates and assemble the soldiers. You, Maximitch, keep a strict eye on your Cossacks. See that the cannon be examined and thoroughly cleaned. Above all things, keep what I have said a secret, so that nobody in the fortress may know anything before the time.”

> Russian: — Принять надлежащие меры! — сказал комендант, снимая очки и складывая бумагу. — Слышь ты, легко сказать. Злодей-то видно силен; а у нас всего сто тридцать человек, не считая казаков, на которых плоха надежда, не в укор буди тебе сказано, Максимыч. (Урядник усмехнулся.) Однако делать нечего, господа офицеры! Будьте исправны, учредите караулы да ночные дозоры; в случае нападения запирайте ворота да выводите солдат. Ты, Максимыч, смотри крепко за своими казаками. Пушку осмотреть да хорошенько вычистить. А пуще всего содержите всё это в тайне, чтоб в крепости никто не мог о том узнать преждевременно.

[¶9] After giving these orders, Ivan Kouzmitch dismissed us. I walked away with Shvabrin, reflecting upon what we had heard. “How do you think that this will end?” I asked him. “God knows,” he replied; “we shall see. I do not see anything to be alarmed about at present. If, however——” Then he began to reflect and to whistle abstractedly a French air.

> Russian: Раздав сии повеления, Иван Кузмич нас распустил. Я вышел вместе со Швабриным, рассуждая о том, что мы слышали. «Как ты думаешь, чем это кончится?» — спросил я его. «Бог знает, — отвечал он; — посмотрим. Важного покамест еще ничего не вижу. Если же…» Тут он задумался и в рассеянии стал насвистывать французскую арию.

[¶10] In spite of all our precautions, the news of the appearance of Pougatcheff soon spread through the fortress. Although Ivan Kouzmitch entertained the greatest respect for his wife, he would not for anything in the world have confided to her a secret entrusted to him in connection with the service. After having received the general’s letter, he contrived in a tolerably dexterous manner to get Vassilissa Egorovna out of the way, telling her that Father Gerasim had received some extraordinary news from Orenburg, which he kept a great secret. Vassilissa Egorovna immediately wished to go and pay a visit to the pope’s wife and, by the advice of Ivan Kouzmitch, she took Masha with her, lest she should feel dull by herself.

> Russian: Несмотря на все наши предосторожности, весть о появлении Пугачева разнеслась по крепости. Иван Кузмич, хоть и очень уважал свою супругу, но ни за что на свете не открыл бы ей тайны, вверенной ему по службе. Получив письмо от генерала, он довольно искусным образом выпроводил Василису Егоровну, сказав ей, будто бы отец Герасим получил из Оренбурга какие-то чудные известия, которые содержит в великой тайне. Василиса Егоровна тотчас захотела отправиться в гости к попадье и, по совету Ивана Кузмича, взяла с собою и Машу, чтоб ей не было скучно одной.

[¶11] Ivan Kouzmitch, being thus left sole master of the situation, immediately sent for us, having locked Palashka in the pantry, so that she might not be able to overhear what we had to say.

> Russian: Иван Кузмич, оставшись полным хозяином, тотчас послал за нами, а Палашку запер в чулан, чтоб она не могла нас подслушать.

[¶12] Vassilissa Egorovna returned home, without having succeeded in getting anything out of the pope’s wife, and she learned that, during her absence, a council of war had been held in Ivan Kouzmitch’s house, and that Palashka had been under lock and key. She suspected that she had been duped by her husband, and she began to assail him with questions. But Ivan Kouzmitch was prepared for the attack. He was not in the least perturbed, and boldly made answer to his inquisitive consort: “Hark you, mother dear, our women hereabouts have taken a notion into their heads to heat their ovens with straw, and as some misfortune might be the outcome of it, I gave strict orders that the women should not heat their ovens with straw, but should burn brushwood and branches of trees instead.” “But why did you lock up Palashka, then?” asked his wife. “Why was the poor girl compelled to sit in the kitchen till we returned?” Ivan Kouzmitch was not prepared for such a question; he became confused, and stammered out something very incoherent. Vassilissa Egorovna perceived her husband’s perfidy, but, knowing that she would get nothing out of him just then, she abstained from asking any further questions and turned the conversation to the subject of the pickled; cucumbers, which Akoulina Pamphilovna knew how to prepare in such an excellent manner. But all that night Vassilissa Egorovna could not sleep a wink, nor could she understand what it was that was in her husband’s head that; she was not permitted to know.

> Russian: Василиса Егоровна возвратилась домой, не успев ничего выведать от попадьи, и узнала, что во время ее отсутствия было у Ивана Кузмича совещание и что Палашка была под замком. Она догадалась, что была обманута мужем, и приступила к нему с допросом. Но Иван Кузмич приготовился к нападению. Он ни мало не смутился и бодро отвечал своей любопытной сожительнице: «А слышь ты, матушка, бабы наши вздумали печи топить соломою; а как от того может произойти несчастие, то я и отдал строгий приказ впредь соломою бабам печей не топить, а топить хворостом и валежником». — «А для чего ж было тебе запирать Палашку? — спросила комендантша. — За что бедная девка просидела в чулане, пока мы не воротились?» Иван Кузмич не был приготовлен к такому вопросу; он запутался и пробормотал что-то очень нескладное. Василиса Егоровна увидела коварство своего мужа; но, зная, что ничего от него не добьется, прекратила свои вопросы и завела речь о соленых огурцах, которые Акулина Памфиловна приготовляла совершенно особенным образом. Во всю ночь Василиса Егоровна не могла заснуть и никак не могла догадаться, что бы такое было в голове ее мужа, о чем бы ей нельзя было знать.

[¶13] The next day, as she was returning home from mass, she saw Ivan Ignatitch, who was busily engaged in clearing the cannon of pieces of rag, small stones, bits of bone, and rubbish of every sort, which had been deposited there by the little boys of the place. “What mean these warlike preparations?” thought the Commandant’s wife. “Can it be that they fear an attack on the part of the Kirghises? But is it possible that Ivan Kouzmitch could conceal such a trifle from me?” She called Ivan Ignatitch to her with the firm determination of learning from him the secret which tormented her woman’s curiosity.

> Russian: На другой день, возвращаясь от обедни, она увидела Ивана Игнатьича, который вытаскивал из пушки тряпички, камушки, щепки, бабки и сор всякого рода, запиханный в нее ребятишками. «Что? бы значили эти военные приготовления? — думала комендантша, — уж не ждут ли нападения от киргизцев? Но неужто Иван Кузмич стал бы от меня таить такие пустяки?» Она кликнула Ивана Игнатьича, с твердым намерением выведать от него тайну, которая мучила ее дамское любопытство.

[¶14] Vassillissa Egorovna began by making a few observations to him about household matters, like a judge who commences an examination with questions foreign to the matter in hand, in order to lull the suspicions of the person accused. Then, after a silence of a few moments, she heaved a deep sigh, and said, shaking her head: “Oh, Lord God! What news! What will be the end of all this?”

> Russian: Василиса Егоровна сделала ему несколько замечаний касательно хозяйства, как судия, начинающий следствие вопросами посторонними, дабы сперва усыпить осторожность ответчика. Потом, помолчав несколько минут, она глубоко вздохнула и сказала, качая головою: «Господи боже мой! Вишь какие новости! Что из этого будет?»

[¶15] “Well, well, mother!” replied Ivan Ignatitch; “God is merciful; we have soldiers enough, plenty of powder, and I have cleaned the cannon. Perhaps we shall be able to offer a successful resistance to this Pougatcheff; if God will only not abandon us, we shall be safe enough here.”

> Russian: — И, матушка! — отвечал Иван Игнатьич. — Бог милостив: солдат у нас довольно, пороху много, пушку я вычистил. Авось дадим отпор Пугачеву. Господь не выдаст, свинья не съест!

[¶16] “And what sort of a man is this Pougatcheff?” asked the Commandant’s wife.

> Russian: — А что за человек этот Пугачев? — спросила комендантша.

[¶17] Then Ivan Ignatitch perceived that he had said more ban he ought to have done, and he bit his tongue. But it was now too late. Vassilissa Egorovna compelled him to inform her of everything, having given him her word that she would not mention the matter to anybody.

> Russian: Тут Иван Игнатьич заметил, что проговорился, и закусил язык. Но уже было поздно. Василиса Егоровна принудила его во всем признаться, дав ему слово не рассказывать о том никому.

[¶18] Vassilissa Egorovna kept her promise and said not a word to anybody, except to the pope’s wife, and to her only because her cow was still feeding upon the steppe, and might be captured by the brigands.

> Russian: Василиса Егоровна сдержала свое обещание и никому не сказала ни одного слова, кроме как попадье, и то потому только, что корова ее ходила еще в степи и могла быть захвачена злодеями.

[¶19] Soon everybody was talking about Pougatcheff. The reports concerning him varied very much. The Commandant sent his orderly to glean as much information as possible about him in all the neighbouring villages and fortresses. The orderly returned after an absence of two days, and reported that, at about sixty versts from the fortress, he had seen a large number of fires upon the steppe, and that he had heard from the Bashkirs that an immense force was advancing. He could not say anything more positive, because he had feared to venture further.

> Russian: Вскоре все заговорили о Пугачеве. Толки были различны. Комендант послал урядника с поручением разведать хорошенько обо всем по соседним селениям и крепостям. Урядник возвратился через два дня и объявил, что в степи верст за шестьдесят от крепости видел он множество огней и слышал от башкирцев, что идет неведомая сила. Впрочем, не мог он сказать ничего положительного, потому что ехать далее побоялся.

[¶20] An unusual agitation now began to be observed among the Cossacks of the fortress; in all the streets they congregated in small groups, quietly conversing among themselves, and dispersing whenever they caught sight of a dragoon or any other soldier belonging to the garrison. They were closely watched by spies. Youlai, a converted Calmuck, made an important communication to the commandant. The orderly’s report, according to Youlai, was a false one; on his return the treacherous Cossack announced to his companions that he had been among the rebels, and had been presented to their leader, who had given him his hand and had conversed with him for a long time. The Commandant immediately placed the orderly under arrest, and appointed Youlai in his place. This change was the cause of manifest dissatisfaction among the Cossacks. They murmured loudly, and Ivan Ignatitch, who executed the Commandant’s instructions, with his own ears heard them say: “Just wait a little while, you garrison rat!” The Commandant had intended interrogating the prisoner that very same day, but the orderly had made his escape, no doubt with the assistance of his partisans.

> Russian: В крепости между казаками заметно стало необыкновенное волнение; во всех улицах они толпились в кучки, тихо разговаривали между собою и расходились, увидя драгуна или гарнизонного солдата. Посланы были к ним лазутчики. Юлай, крещеный калмык, сделал коменданту важное донесение. Показания урядника, по словам Юлая, были ложны: по возвращении своем лукавый казак объявил своим товарищам, что он был у бунтовщиков, представлялся самому их предводителю, который допустил его к своей руке и долго с ним разговаривал. Комендант немедленно посадил урядника под караул, а Юлая назначил на его место. Эта новость принята была казаками с явным неудовольствием. Они громко роптали, и Иван Игнатьич, исполнитель комендантского распоряжения, слышал своими ушами, как они говорили: «Вот ужо тебе будет, гарнизонная крыса!» Комендант думал в тот же день допросить своего арестанта; но урядник бежал из-под караула, вероятно при помощи своих единомышленников.

[¶21] A fresh event served to increase the Commandant’s uneasiness. A Bashkir, carrying seditious letters, was seized. On this occasion the Commandant again decided upon assembling his officers, and therefore he wished once more to get Vassilissa Egorovna out of the way under some plausible pretext. But as Ivan Kouzmitch was a most upright and sincere man, he could find no other method than that employed on the previous occasion.

> Russian: Новое обстоятельство усилило беспокойство коменданта. Схвачен был башкирец с возмутительными листами. По сему случаю комендант думал опять собрать своих офицеров и для того хотел опять удалить Василису Егоровну под благовидным предлогом. Но как Иван Кузмич был человек самый прямодушный и правдивый, то и не нашел другого способа, кроме как единожды уже им употребленного.

[¶22] “Listen, Vassilissa Egorovna,” he said to her, coughing to conceal his embarrassment: “they say that Father Gerasim has received——” “That’s enough, Ivan Kouzmitch,” said his wife, interrupting him: “you wish to assemble a council of war to talk about Emelian Pougatcheff without my being present; but you shall not deceive me this time.” Ivan Kouzmitch opened his eyes. “Well, little mother,” he said, “if you know everything, you may remain; we shall speak in your presence.” “Very well, my little father,” replied she; “you should not try to be so cunning; send for the officers.”

> Russian: «Слышь ты, Василиса Егоровна, — сказал он ей покашливая. — Отец Герасим получил, говорят, из города…» — «Полно врать, Иван Кузмич, — перервала комендантша; — ты, знать, хочешь собрать совещание да без меня потолковать об Емельяне Пугачеве; да лих не проведешь!» Иван Кузмич вытаращил глаза. «Ну, матушка, — сказал он, — коли ты уже всё знаешь, так, пожалуй, оставайся; мы потолкуем и при тебе». — «То-то, батька мой, — отвечала она; — не тебе бы хитрить; посылай-ка за офицерами».

[¶23] We assembled again. Ivan Kouzmitch, in the presence of his wife, read to us Pougatcheff’s proclamation, drawn up probably by some half-educated Cossack. The robber announced therein his intention of immediately marching upon our fortress; he invited the Cossacks and soldiers to join him, and advised the superior officers not to offer any resistance, threatening them with death in the event of their doing so. The proclamation was couched in coarse but vigorous language, and could not but produce a powerful impression upon the minds of simple people.

> Russian: Мы собрались опять. Иван Кузмич в присутствии жены прочел нам воззвание Пугачева, писанное каким-нибудь полуграмотным казаком. Разбойник объявлял о своем намерении немедленно идти на нашу крепость; приглашал казаков и солдат в свою шайку, а командиров увещевал не супротивляться, угрожая казнию в противном случае. Воззвание написано было в грубых, но сильных выражениях и должно было произвести опасное впечатление на умы простых людей.

[¶24] “What a rascal!” exclaimed the Commandant’s wife; “that he should propose such a thing to us. To go out to meet him and lay our flags at his feet! Ah! the son of a dog! He does not know then that we have been forty years in the service, and that, thanks to God, we have seen a good deal during that time. Is it possible that there are commandants who would be cowardly enough to yield to a robber like him?”

> Russian: — Каков мошенник! — воскликнула комендантша. — Что смеет еще нам предлагать! Выйти к нему навстречу и положить к ногам его знамена! Ах он собачий сын! Да разве не знает он, что мы уже сорок лет в службе и всего, слава богу, насмотрелись? Неужто нашлись такие командиры, которые послушались разбойника?

[¶25] “There ought not to be,” replied Ivan Kouzmitch; “but it is reported that the scoundrel has already taken several fortresses.”

> Russian: — Кажется, не должно бы, — отвечал Иван Кузмич. — А слышно, злодей завладел уж многими крепостями.

[¶26] “He seems to have great power,” observed Shvabrin.

> Russian: — Видно, он в самом деле силен, — заметил Швабрин.

[¶27] “We shall soon find out the real extent of his power,” said the Commandant. “Vassilissa Egorovna, give me the key of the loft. Ivan Ignatitch, bring hither the Bashkir, and tell Youlai to fetch a whip.”

> Russian: — А вот сейчас узнаем настоящую его силу, — сказал комендант. — Василиса Егоровна, дай мне ключ от анбара. Иван Игнатьич, приведи-ка башкирца да прикажи Юлаю принести сюда плетей.

[¶28] “Wait a moment, Ivan Kouzmitch,” said his wife, rising from her seat. “Let me take Masha somewhere out of the house; otherwise she will hear the cries and will feel frightened. And I myself, to tell the truth, am no lover of inquisitions. So good-bye for the present.”

> Russian: — Постой, Иван Кузмич, — сказала комендантша, вставая с места. — Дай уведу Машу куда-нибудь из дому; а то услышит крик, перепугается. Да и я, правду сказать, не охотница до розыска. Счастливо оставаться.

[¶29] Torture, in former times, was so rooted in our judicial proceedings, that the benevolent ukase ordering its abolition remained for a long time a dead letter. It was thought that the confession of the criminal was indispensable for his full conviction—an idea not only unreasonable, but even contrary to common sense from a jurisprudential point of view; for if the denial of the accused person be not accepted as proof of his innocence, the confession that has been wrung from him ought still less to be accepted as a proof of his guilt. Even in our days I sometimes hear old judges regretting the abolition of the barbarous custom. But in those days nobody had any doubt about the necessity of torture, neither the judges nor even the accused persons themselves. Therefore it was that the Commandant’s order did not astonish or alarm any of us. Ivan Ignatitch went to fetch the Bashkir, who was confined in the loft, under lock and key, and a few minutes afterwards he was led prisoner into the ante-room. The Commandant ordered the captive to be brought before him.—

> Russian: Пытка в старину так была укоренена в обычаях судопроизводства, что благодетельный указ, уничтоживший оную, долго оставался безо всякого действия. Думали, что собственное признание преступника необходимо было для его полного обличения, — мысль не только неосновательная, но даже и совершенно противная здравому юридическому смыслу: ибо, если отрицание подсудимого не приемлется в доказательство его невинности, то признание его и того менее должно быть доказательством его виновности. Даже и ныне случается мне слышать старых судей, жалеющих об уничтожении варварского обычая. В наше же время никто не сомневался в необходимости пытки, ни судьи, ни подсудимые. Итак, приказание коменданта никого из нас не удивило и не встревожило. Иван Игнатьич отправился за башкирцем, который сидел в анбаре под ключом у комендантши, и через несколько минут невольника привели в переднюю. Комендант велел его к себе представить.

[¶30] The Bashkir stepped with difficulty across the threshold (for his feet were in fetters) and, taking off his high cap, remained standing near the door. I glanced at him and shuddered. Never shall I forget that man. He appeared to be about seventy years of age, and had neither nose nor ears. His head was shaved, and instead of a beard he had a few grey hairs upon his chin; he was of short stature, thin and bent; but his small eyes still flashed fire. “Ah, ah!” said the Commandant, recognizing by these dreadful marks one of the rebels punished in the year 1741, “I see you are an old wolf; you have already been caught in our traps. It is not the first time that you have rebelled, since your head is planed so smoothly. Come nearer; speak, who sent you here?”

> Russian: Башкирец с трудом шагнул через порог (он был в колодке) и, сняв высокую свою шапку, остановился у дверей. Я взглянул на него и содрогнулся. Никогда не забуду этого человека. Ему казалось лет за семьдесят. У него не было ни носа, ни ушей. Голова его была выбрита; вместо бороды торчало несколько седых волос; он был малого росту, тощ и сгорблен; но узенькие глаза его сверкали еще огнем. «Эхе! — сказал комендант, узнав, по страшным его приметам, одного из бунтовщиков, наказанных в 1741 году. — Да ты, видно, старый волк, побывал в наших капканах. Ты, знать, не впервой уже бунтуешь, коли у тебя так гладко выстрогана башка. Подойди-ка поближе; говори, кто тебя подослал?»

[¶31] The old Bashkir remained silent and gazed at the Commandant with an air of complete stolidity. “Why do you not answer?” continued Ivan Kouzmitch. “Don’t you understand Russian? Youlai, ask him in your language, who sent him to our fortress.”

> Russian: Старый башкирец молчал и глядел на коменданта с видом совершенного бессмыслия. «Что? же ты молчишь? — продолжал Иван Кузмич, — али бельмес по-русски не разумеешь? Юлай, спроси-ка у него по-вашему, кто его подослал в нашу крепость?»

[¶32] Youlai repeated the Commandant’s question in the Tartar language. But the Bashkir looked at him with the same expression and answered not a word.

> Russian: Юлай повторил на татарском языке вопрос Ивана Кузмича. Но башкирец глядел на него с тем же выражением и не отвечал ни слова.

[¶33] “By heaven!” exclaimed the Commandant, “you shall answer me. My lads! take off that ridiculous striped gown of his, and tickle his back. Youlai, see that it is carried out properly.”

> Russian: — Якши, — сказал комендант; — ты у меня заговоришь. Ребята! сымите-ка с него дурацкий полосатый халат да выстрочите ему спину. Смотри ж, Юлай: хорошенько его!

[¶34] Two soldiers began to undress the Bashkir. The face of the unhappy man assumed an expression of uneasiness. He looked round on every side, like a poor little animal f that has been captured by children. But when one of the soldiers seized his hands to twine them round his neck, and raised the old man upon his shoulders, and Youlai grasped the whip and began to flourish it round his head, then the Bashkir uttered a feeble groan, and, raising his head, opened his mouth, in which, instead of a tongue, moved a short stump.

> Russian: Два инвалида стали башкирца раздевать. Лицо несчастного изобразило беспокойство. Он оглядывался на все стороны, как зверок, пойманный детьми. Когда ж один из инвалидов взял его руки и, положив их себе около шеи, поднял старика на свои плечи, а Юлай взял плеть и замахнулся, — тогда башкирец застонал слабым, умоляющим голосом и, кивая головою, открыл рот, в котором вместо языка шевелился короткий обрубок.

[¶35] When I reflect that this happened during my lifetime, and that I now live under the mild government of the Emperor Alexander, I cannot but feel astonished at the rapid progress of civilization, and the diffusion of humane ideas. Young man! if these lines of mine should fall into your hands, remember that those changes which proceed from an amelioration of manners and customs are much better and more lasting than those which are the outcome of acts of violence.

> Russian: Когда вспомню, что это случилось на моем веку и что ныне дожил я до кроткого царствования императора Александра, не могу не дивиться быстрым успехам просвещения и распространению правил человеколюбия. Молодой человек! если записки мои попадутся в твои руки, вспомни, что лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений.

[¶36] We were all horror-stricken. “Well,” said the Commandant, “it is evident that we shall get nothing out of him. Youlai, lead the Bashkir back to the loft; and let us, gentlemen, have a little further talk about the matter.”

> Russian: Все были поражены. «Ну, — сказал комендант, — видно нам от него толку не добиться. Юлай, отведи башкирца в анбар. А мы, господа, кой о чем еще потолкуем».

[¶37] We were yet considering our position, when Vassilissa Egorovna suddenly rushed into the room, panting for breath, and beside herself with excitement.

> Russian: Мы стали рассуждать о нашем положении, как вдруг Василиса Егоровна вошла в комнату, задыхаясь и с видом чрезвычайно встревоженным.

[¶38] “What has happened to you?” asked the astonished Commandant.

> Russian: — Что это с тобою сделалось? — спросил изумленный комендант.

[¶39] “I have to inform you of a great misfortune!” replied Vassilissa Egorovna. “Nijniosern was taken this morning. Father Gerasim’s servant has just returned from there. He saw how they took it. The Commandant and all the officers are hanged, and all the soldiers are taken prisoners. In a little while the villains will be here.”

> Russian: — Батюшки, беда! — отвечала Василиса Егоровна. — Нижнеозерная взята сегодня утром. Работник отца Герасима сейчас оттуда воротился. Он видел, как ее брали. Комендант и все офицеры перевешаны. Все солдаты взяты в полон. Того и гляди, злодеи будут сюда.

[¶40] This unexpected intelligence produced a deep impression upon me. The Commandant of the fortress of Nijniosem, a quiet and modest young man, was an acquaintance of mine; two months before he had visited our fortress when on his way from Orenburg along with his young wife, and had stopped for a little while in the house of Ivan Kouzmitch. Nijniosern was about twenty-five versts from our fortress. We might therefore expect to be attacked by Pougatcheff at any moment. The fate in store for Maria Ivanovna presented itself vividly to my imagination, and my heart sank within me.

> Russian: Неожиданная весть сильно меня поразила. Комендант Нижнеозерной крепости, тихий и скромный молодой человек, был мне знаком: месяца за два перед тем проезжал он из Оренбурга с молодой своей женою и останавливался у Ивана Кузмича. Нижнеозерная находилась от нашей крепости верстах в двадцати пяти. С часу на час должно было и нам ожидать нападения Пугачева. Участь Марьи Ивановны живо представилась мне, и сердце у меня так и замерло.

[¶41] “Listen, Ivan Kouzmitch,” said I to the Commandant; “our duty is to defend the fortress to the last gasp; there is no question about that. But we must think about the safety of the women. Send them on to Orenburg, if the road be still open, or to some safer and more distant fortress where these villains will not be able to make their way.”

> Russian: — Послушайте, Иван Кузмич! — сказал я коменданту. — Долг наш защищать крепость до последнего нашего издыхания; об этом и говорить нечего. Но надобно подумать о безопасности женщин. Отправьте их в Оренбург, если дорога еще свободна, или в отдаленную, более надежную крепость, куда злодеи не успели бы достигнуть.

[¶42] Ivan Kouzmitch turned round to his wife and said to her: “Listen, mother; would it not be just as well if we sent you away to some place farther off until we have settled matters with these rebels?”

> Russian: Иван Кузмич оборотился к жене и сказал ей: «А слышь ты, матушка, и в самом деле, не отправить ли вас подале, пока не управимся мы с бунтовщиками?»

[¶43] “What nonsense!” said the Commandant’s wife. “Where is there a fortress that would be safe from bullets? Why is Bailogorsk not safe? Thank God, we have lived in it for two-and-twenty years! We have seen Bashkirs and Kirghises; perhaps we shall also escape the clutches of Pougatcheff.”

> Russian: — И, пустое! — сказала комендантша. — Где такая крепость, куда бы пули не залетали? Чем Белогорская ненадежна? Слава богу, двадцать второй год в ней проживаем. Видали и башкирцев и киргизцев: авось и от Пугачева отсидимся!

[¶44] “Well, mother,” replied Ivan Kouzmitch, “stay if you like, if you have such confidence in our fortress. But what shall we do with Masha? All well and good if we offer a successful resistance, or can hold out till we obtain help; but what if the villains should take the fortress?”

> Russian: — Ну, матушка, — возразил Иван Кузмич, — оставайся, пожалуй, коли ты на крепость нашу надеешься. Да с Машей-то что нам делать? Хорошо, коли отсидимся или дождемся сикурса; ну, а коли злодеи возьмут крепость?

[¶45] “Why, then——” But at this juncture Vassilissa Egorovna began to stammer and then remained silent, evidently agitated by deep emotion.

> Russian: — Ну, тогда… — Тут Василиса Егоровна заикнулась и замолчала с видом чрезвычайного волнения.

[¶46] “No, Vassilissa Egorovna,” continued the Commandant, observing that his words had produced an impression upon her, perhaps for the first time in his life, “Masha must not remain here. Let us send her to Orenburg, to her godmother; there are plenty of soldiers and cannon there, and the walls are of stone. And I would advise you to go there with her; for although you are an old woman, think what might happen to you if the fortress should be taken by storm.”

> Russian: — Нет, Василиса Егоровна, — продолжал комендант, замечая, что слова его подействовали, может быть, в первый раз в его жизни. — Маше здесь оставаться не гоже. Отправим ее в Оренбург к ее крестной матери: там и войска и пушек довольно, и стена каменная. Да и тебе советовал бы с нею туда же отправиться; даром что ты старуха, а посмотри что с тобою будет, коли возьмут фортецию приступом.

[¶47] “Very well,” replied the Commandant’s wife; “let it be so: we will send Masha away. As for me, you need not trouble yourself about asking me to go; I will remain here. Nothing shall make me part from you in my old age to go and seek a lonely grave in a strange country. Together we have lived, together we will die.”

> Russian: — Добро, — сказала комендантша, — так и быть, отправим Машу. А меня и во сне не проси: не поеду. Нечего мне под старость лет расставаться с тобою да искать одинокой могилы на чужой сторонке. Вместе жить, вместе и умирать.

[¶48] “Well, you are right,” said the Commandant; “but let us not delay any longer. Go and get Masha ready for the journey. She must set out at daybreak to-morrow, and we shall let her have an escort, although we have not too many men in the fortress to be able to spare any of them. But where is Masha?”

> Russian: — И то дело, — сказал комендант. — Ну, медлить нечего. Ступай готовить Машу в дорогу. Завтра чем свет ее и отправим, да дадим ей и конвой, хоть людей лишних у нас и нет. Да где же Маша?

[¶49] “Along with Akoulina Pamphilovna,” replied the Commandant’s wife. “She fainted away when she heard of the capture of Nijniosern; I am afraid that she will be ill. Lord God of heaven, what have we lived to see!”

> Russian: — У Акулины Памфиловны, — отвечала комендантша. — Ей сделалось дурно, как услышала о взятии Нижнеозерной; боюсь, чтобы не занемогла. Господи владыко, до чего мы дожили!

[¶50] Vassilissa Egorovna went to prepare for her daughter’s departure. The consultation with the Commandant was then continued; but I no longer took any part in it, nor did I listen to anything that was said. Maria Ivanovna appeared at supper, her face pale and her eyes red with weeping. We supped in silence, and rose from the table sooner than usual; then taking leave of the family, we all returned to our respective quarters. But I intentionally forgot my sword, and went back for it: I had a presentiment that I should find Maria alone. True enough I met her in the doorway, and she handed me my sword. “Farewell, Peter Andreitch!” she said to me, with tears in her eyes; “they are going to send me to Orenburg. May you be well and happy. God may be pleased to ordain that we should see each other again; if not——” Here she burst out sobbing. I clasped her in my arms. “Farewell, my angel!” said I. “Farewell, my darling, my heart’s desire! Whatever may happen to me, rest assured that my last thought and last prayer shall be for you.” Masha still continued to weep, resting her head upon my breast. I kissed her fervently, and hastily quitted the room.

> Russian: Василиса Егоровна ушла хлопотать об отъезде дочери. Разговор у коменданта продолжался; но я уже в него не мешался и ничего не слушал. Марья Ивановна явилась к ужину бледная и заплаканная. Мы отужинали молча и встали из-за стола скорее обыкновенного; простясь со всем семейством, мы отправились по домам. Но я нарочно забыл свою шпагу и воротился за нею: я предчувствовал, что застану Марью Ивановну одну. В самом деле, она встретила меня в дверях и вручила мне шпагу. «Прощайте, Петр Андреич! — сказала она мне со слезами. —Меня посылают в Оренбург. Будьте живы и счастливы; может быть, господь приведет нас друг с другом увидеться; если же нет…» Тут она зарыдала. Я обнял ее. «Прощай, ангел мой, — сказал я, — прощай, моя милая, моя желанная! Что бы со мною ни было, верь, что последняя моя мысль и последняя молитва будет о тебе!» Маша рыдала, прильнув к моей груди. Я с жаром ее поцеловал и поспешно вышел из комнаты.

## 7. Chapter VII · The Assault · Приступ

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/7/#p-N

[¶0] My head, my poor little head,
My head that has served so long!
My poor head has served
Full thirty years and three.
Ah, my poor head has earned
Neither gain nor joy,
Not a single kind word,
Nor any high rank;
All my poor head has earned
Is two tall posts,
A crossbeam of maple,
And a little noose of silk.
Folk song.

> Russian: Голова моя, головушка,
Голова послуживая!
Послужила моя головушка
Ровно тридцать лет и три года.
Ах, не выслужила головушка
Ни корысти себе, ни радости,
Как ни слова себе доброго
И ни рангу себе высокого;
Только выслужила головушка
Два высокие столбика,
Перекладинку кленовую,
Еще петельку шелковую.
Народная песня.

[¶1] That night I neither slept nor undressed. It was my intention to proceed early in the morning to the gate of the fortress through which Maria Ivanovna would have to pass, so that I might take leave of her for the last time. I felt within myself a great change; the agitation of my soul was far less burdensome to me than the melancholy into which I had lately fallen. With the grief of separation there was mingled a vague, but sweet hope, an impatient expectation of danger, a feeling of noble ambition. The night passed away imperceptibly. I was just about to leave the house when my door opened, and the corporal entered the room with the information that our Cossacks had quitted the fortress during the night, taking Youlai by force along with them, and that strange people were riding round the fortress. The thought that Maria Ivanovna would not be able to get away filled me with alarm. I hurriedly gave some orders to the corporal, and then hastened at once to the Commandant’s quarters.

> Russian: В эту ночь я не спал и не раздевался. Я намерен был отправиться на заре к крепостным воротам, откуда Марья Ивановна должна была выехать, и там проститься с нею в последний раз. Я чувствовал в себе великую перемену: волнение души моей было мне гораздо менее тягостно, нежели то уныние, в котором еще недавно был я погружен. С грустию разлуки сливались во мне и неясные, но сладостные надежды, и нетерпеливое ожидание опасностей, и чувства благородного честолюбия. Ночь прошла незаметно. Я хотел уже выйти из дому, как дверь моя отворилась и ко мне явился капрал с донесением, что наши казаки ночью выступили из крепости, взяв насильно с собою Юлая, и что около крепости разъезжают неведомые люди. Мысль, что Марья Ивановна не успеет выехать, ужаснула меня; я поспешно дал капралу несколько наставлений и тотчас бросился к коменданту.

[¶2] Day had already begun to dawn. I was hurrying along the street when I heard someone call out my name. I stopped. “Where are you going?” said Ivan Ignatitch, overtaking me. “Ivan Kouzmitch is on the rampart, and he has sent me for you. Pougatch has come.” “Has Maria Ivanovna left the fortress?” I asked, with a trembling heart. “She was unable to do so,” replied Ivan Ignatitch; “the road to Orenburg is cut off and the fortress is surrounded. It is a bad look-out, Peter Andreitch.”

> Russian: Уж рассветало. Я летел по улице, как услышал, что зовут меня. Я остановился. «Куда вы? — сказал Иван Игнатьич, догоняя меня. — Иван Кузмич на валу и послал меня за вами. Пугач пришел». — «Уехала ли Марья Ивановна?» — спросил я с сердечным трепетом. «Не успела, — отвечал Иван Игнатьич: — дорога в Оренбург отрезана; крепость окружена. Плохо, Петр Андреич!».

[¶3] We made our way to the rampart, an elevation formed by nature and fortified by a palisade. The inhabitants of the fortress were already assembled there. The garrison stood drawn up under arms. The cannon had been dragged thither the day before. The Commandant was walking up and down in front of his little troop. The approach of danger had inspired the old warrior with unusual vigour. On the steppe, not very far from the fortress, about a score of men could be seen riding about on horseback. They seemed to be Cossacks, but among them were some Bashkirs, who were easily recognized by their hairy caps, and by their quivers. The Commandant walked along the ranks of his little army, saying to the soldiers: “Now, my children, let us stand firm to-day for our mother the Empress and let us show the whole world that we are brave people, and true to our oath.” The soldiers responded to his appeal with loud shouts. Shvabrin stood near me and attentively observed the enemy. The people riding about on the steppe, perceiving some movement in the fortress, gathered together in a group and began conversing among themselves. The Commandant ordered Ivan Ignatitch to point the cannon at them, and then applied the match to it with his own hand. The ball whistled over their heads, without doing any harm. The horsemen dispersed, galloping out of sight almost immediately, and the steppe was deserted.

> Russian: Мы пошли на вал, возвышение, образованное природой и укрепленное частоколом. Там уже толпились все жители крепости. Гарнизон стоял в ружье. Пушку туда перетащили накануне. Комендант расхаживал перед своим малочисленным строем. Близость опасности одушевляла старого воина бодростию необыкновенной. По степи, не в дальнем расстоянии от крепости, разъезжали человек двадцать верхами. Они, казалося, казаки, но между ими находились и башкирцы, которых легко можно было распознать по их рысьим шапкам и по колчанам. Комендант обошел свое войско, говоря солдатам: «Ну, детушки, постоим сегодня за матушку государыню и докажем всему свету, что мы люди бравые и присяжные!» Солдаты громко изъявили усердие. Швабрин стоял подле меня и пристально глядел на неприятеля. Люди, разъезжающие в степи, заметя движение в крепости, съехались в кучку и стали между собою толковать. Комендант велел Ивану Игнатьичу навести пушку на их толпу, и сам приставил фитиль. Ядро зажужжало и пролетело над ними, не сделав никакого вреда. Наездники, рассеясь, тотчас ускакали из виду, и степь опустела.

[¶4] At that moment Vassilissa Egorovna appeared upon the rampart, followed by Masha, who was unwilling to leave her. “Well,” said the Commandant’s wife, “how goes the battle? Where is the enemy?” “The enemy is not far off,” replied Ivan Kouzmitch. “God grant that all may go well!... Well, Masha, do you feel afraid?” “No, papa,” replied Maria Ivanovna; “I feel more afraid being at home alone.” Then she looked at me and made an effort to smile. I involuntarily grasped the hilt of my sword, remembering that I had received it from her hand the evening before—as if for the protection of my beloved. My heart throbbed. I imagined myself her champion. I longed to prove that I was worthy of her confidence, and waited impatiently for the decisive moment.

> Russian: Тут явилась на валу Василиса Егоровна и с нею Маша, не хотевшая отстать от нее. «Ну, что? — сказала комендантша. — Каково идет баталья? Где же неприятель?» — «Неприятель недалече, — отвечал Иван Кузмич. — Бог даст, всё будет ладно. Что, Маша, страшно тебе?» — «Нет, папенька, — отвечала Марья Ивановна; — дома одной страшнее». Тут она взглянула на меня и с усилием улыбнулась. Я невольно стиснул рукоять моей шпаги, вспомня, что накануне получил ее из ее рук, как бы на защиту моей любезной. Сердце мое горело. Я воображал себя ее рыцарем. Я жаждал доказать, что был достоин ее доверенности, и с нетерпением стал ожидать решительной минуты.

[¶5] All of a sudden some fresh bodies of mounted men made their appearance from behind an elevation situated about half a mile from the fortress, and soon the steppe was covered with crowds of persons armed with lances and quivers. Among them, upon a white horse, was a man in a red _caftan_, holding a naked sword in his hand; this was Pougatcheff himself. He stopped his horse, and the others gathered round him, and, in obedience to his order as it seemed, four men detached themselves from the crowd and galloped at full speed towards the fortress. We recognized among them some of our traitors. One of them held a sheet of paper above his head, while another bore upon the top of his lance the head of Youlai, which he threw over the palisade among us. The head of the poor Calmuck fell at the feet of the Commandant. The traitors cried out: “Do not fire! Come out and pay homage to the Czar. The Czar is here!” “Look out for yourselves!” cried Ivan Kouzmitch, “Ready, lads—fire!” Our soldiers fired a volley. The Cossack who held the letter staggered and fell from his horse; the others galloped back. I turned and looked at Maria Ivanovna. Terror-stricken by the sight of the bloodstained head of Youlai, and stunned by the din of the discharge, she seemed perfectly paralyzed. The Commandant called the corporal and ordered him to fetch the paper from the hands of the fallen Cossack. The corporal went out into the plain, and returned leading by the bridle the horse of the dead man. He handed the letter to the Commandant. Ivan Kouzmitch read it to himself and then tore it into pieces. In the meantime we could see the rebels preparing for the attack. Soon the bullets began to whistle about our ears, and several arrows fell close to us, sticking in the ground and in the palisade. “Vassilissa Egorovna!” said the Commandant; “women have no business here. Take Masha away; you see that the girl is more dead than alive.”

> Russian: В это время из-за высоты, находившейся в полверсте от крепости, показались новые конные толпы, и вскоре степь усеялась множеством людей, вооруженных копьями и сайдаками. Между ими на белом коне ехал человек в красном кафтане с обнаженной саблею в руке: это был сам Пугачев. Он остановился; его окружили, и, как видно, по его повелению, четыре человека отделились и во весь опор подскакали под самую крепость. Мы в них узнали своих изменников. Один из них держал под шапкою лист бумаги; у другого на копье воткнута была голова Юлая, которую, стряхнув, перекинул он к нам чрез частокол. Голова бедного калмыка упала к ногам коменданта. Изменники кричали: «Не стреляйте; выходите вон к государю. Государь здесь!» «Вот я вас! — закричал Иван Кузмич. — Ребята! стреляй!» Солдаты наши дали залп. Казак, державший письмо, зашатался и свалился с лошади; другие поскакали назад. Я взглянул на Марью Ивановну. Пораженная видом окровавленной головы Юлая, оглушенная залпом, она казалась без памяти. Комендант подозвал капрала и велел ему взять лист из рук убитого казака. Капрал вышел в поле и возвратился, ведя под уздцы лошадь убитого. Он вручил коменданту письмо. Иван Кузмич прочел его про себя и разорвал потом в клочки. Между тем мятежники видимо приготовлялись к действию. Вскоре пули начали свистать около наших ушей, и несколько стрел воткнулись около нас в землю и в частокол. «Василиса Егоровна! — сказал комендант. — Здесь не бабье дело; уведи Машу; видишь: девка ни жива ни мертва».

[¶6] Vassilissa Egorovna, tamed by the bullets, cast a glance at the steppe, where a great commotion was observable, and then turned round to her husband and said to him: “Ivan Kouzmitch, life and death are in the hands of God; bless Masha. Masha, come near to your father.”

> Russian: Василиса Егоровна, присмиревшая под пулями, взглянула на степь, на которой заметно было большое движение; потом оборотилась к мужу и сказала ему: «Иван Кузмич, в животе и смерти бог волен: благослови Машу. Маша, подойди к отцу».

[¶7] Masha, pale and trembling, approached Ivan Kouzmitch, knelt down before him, and bowed herself to the ground. The old Commandant made the sign of the cross over her three times, then raised her up, and kissing her, said in a voice of deep emotion: “Well, Masha, be happy. Pray to God; He will never forsake you. If you find a good man, may God give you love and counsel. Live together as your mother and I have lived. And now, farewell, Masha. Vassilissa Egorovna, take her away quickly.” Masha threw her arms round his neck and sobbed aloud. “Let us kiss each other also,” said the Commandant’s wife, weeping. “Farewell, my Ivan Kouzmitch. Forgive me if I have ever vexed you in any way!” “Farewell, farewell, little mother!” said the Commandant, embracing the partner of his joys and sorrows for so many years. “Come now, that is enough! Make haste home; and if you can manage it, put a _sarafan_ on Masha.” The Commandant’s wife walked away along with her daughter. I followed Maria Ivanovna with my eyes; she turned round and nodded her head to me. Ivan Kouzmitch then returned to us, and bestowed all his attention upon the enemy. The rebels gathered round their leader and suddenly dismounted from their horses. “Stand firm now,” said the Commandant, “the assault is going to begin.” At that moment frightful yells and cries rose in the air; the rebels dashed forward towards the fortress. Our cannon was loaded with grape-shot. The Commandant allowed them to come very close, and then suddenly fired again. The grape fell into the very midst of the crowd. The rebels recoiled and then dispersed on every side. Their leader alone remained facing us. He heaved his sword and seemed to be vehemently exhorting his followers to return to the attack. The shrieks and yells, which had ceased for a minute, were immediately renewed. “Now, lads!” said the Commandant; “open the gate, beat the drum, and let us make a sally. Forward, and follow me!”

> Russian: Маша, бледная и трепещущая, подошла к Ивану Кузмичу, стала на колени и поклонилась ему в землю. Старый комендант перекрестил ее трижды; потом поднял и, поцеловав, сказал ей изменившимся голосом: «Ну, Маша, будь счастлива. Молись богу: он тебя не оставит. Коли найдется добрый человек, дай бог вам любовь да совет. Живите, как жили мы с Василисой Егоровной. Ну, прощай, Маша. Василиса Егоровна, уведи же ее поскорее». (Маша кинулась ему на шею и зарыдала.) «Поцелуемся ж и мы, — сказала, заплакав, комендантша. — Прощай, мой Иван Кузмич. Отпусти мне, коли в чем я тебе досадила!» — «Прощай, прощай, матушка! — сказал комендант, обняв свою старуху. — Ну, довольно! Ступайте, ступайте — 307 — домой; да коли успеешь, надень на Машу сарафан». Комендантша с дочерью удалились. Я глядел вослед Марьи Ивановны; она оглянулась и кивнула мне головой. Тут Иван Кузмич оборотился к нам, и всё внимание его устремилось на неприятеля. Мятежники съезжались около своего предводителя и вдруг начали слезать с лошадей. «Теперь стойте крепко, — сказал комендант: — будет приступ…» В эту минуту раздался страшный визг и крики; мятежники бегом бежали к крепости. Пушка наша заряжена была картечью. Комендант подпустил их на самое близкое расстояние и вдруг выпалил опять. Картечь хватила в самую средину толпы. Мятежники отхлынули в обе стороны и попятились. Предводитель их остался один впереди… Он махал саблею и, казалось, с жаром их уговаривал… Крик и визг, умолкнувшие на минуту, тотчас снова возобновились. «Ну, ребята, — сказал комендант; — теперь отворяй ворота, бей в барабан. Ребята! вперед, на вылазку, за мною!»

[¶8] The Commandant, Ivan Ignatitch, and I were outside the wall of the fortress in a twinkling; but the timid garrison did not move. “Why do you hold back, my children?” cried Ivan Kouzmitch. “If we are to die, let us die doing our duty!” At that moment the rebels rushed upon us and forced an entrance into the fortress. The drum ceased to beat; the garrison flung down their arms. I was thrown to the ground, but I rose up and entered the fortress along with the rebels. The Commandant, wounded in the head, was surrounded by a crowd of the robbers, who demanded of him the keys. I was about to rush to his assistance, but several powerful Cossacks seized hold of me and bound me with their sashes, exclaiming: “Just wait a little while and see what you will get, you traitors to the Czar!” They dragged us through the streets; the inhabitants came out of their houses with bread and salt; the bells began to ring. Suddenly among the crowd a cry was raised that the Czar was in the square waiting for the prisoners to take their oath of allegiance to him. The throng pressed towards the market-place, and our captors dragged us thither also.

> Russian: Комендант, Иван Игнатьич и я мигом очутились за крепостным валом; но обробелый гарнизон не тронулся. «Что ж вы, детушки, стоите? — закричал Иван Кузмич. — Умирать, так умирать: дело служивое!» В эту минуту мятежники набежали на нас и ворвались в крепость. Барабан умолк; гарнизон бросил ружья; меня сшибли было с ног, но я встал и вместе с мятежниками вошел в крепость. Комендант, раненный в голову, стоял в кучке злодеев, которые требовали от него ключей. Я бросился было к нему на помощь: несколько дюжих казаков схватили меня и связали кушаками, приговаривая: «Вот ужо вам будет, государевым ослушникам!» Нас потащили по улицам; жители выходили из домов с хлебом и солью. Раздавался колокольный звон. Вдруг закричали в толпе, что государь на площади ожидает пленных и принимает присягу. Народ повалил на площадь; нас погнали туда же.

[¶9] Pougatcheff was seated in an armchair on the steps of the Commandant’s house. He was attired in an elegant Cossack _caftan_, ornamented with lace. A tall cap of sable, with gold tassels, came right down to his flashing eyes. His face seemed familiar to me. He was surrounded by the Cossack chiefs. Father Gerasim, pale and trembling, stood upon the steps with a cross in his hands, and seemed to be silently imploring mercy for the victims brought forward. In the square a gallows was being hastily erected. As we approached, the Bashkirs drove back the crowd, and we were brought before Pougatcheff. The bells had ceased ringing, and a deep silence reigned around. “Which is the Commandant?” asked the pretender. Our orderly stepped forward out of the crowd and pointed to Ivan Kouzmitch. Pougatcheff regarded the old man with a menacing look, and said to him: “How dared you oppose me—your emperor?” The Commandant, weakened by his wound, summoned ill his remaining strength and replied in a firm voice: “You are not my emperor; you are a robber and a pretender, that is what you are!” Pougatcheff frowned savagely and waved his white handkerchief. Several Cossacks seized the old captain and dragged him towards the gallows. Astride upon the cross-beam could be seen the mutilated Bashkir whom we had examined the day before. He held in his hand a rope, and a minute afterwards I saw poor Ivan Kouzmitch suspended in the air. Then Ivan Ignatitch was brought before Pougatcheff. “Take the oath of fealty,” said Pougatcheff to him, “to the Emperor Peter Fedorovitch!” “You are not our emperor,” replied Ivan Ignatitch, repeating the words of his captain; “you, uncle, are a robber and a pretender!” Pougatcheff again waved his handkerchief, and the good lieutenant was soon hanging near his old chief.

> Russian: Пугачев сидел в креслах на крыльце комендантского дома. На нем был красный казацкий кафтан, обшитый галунами. Высокая соболья шапка с золотыми кистями была надвинута на его сверкающие глаза. Лицо его показалось мне знакомо. Казацкие старшины окружали его. Отец Герасим, бледный и дрожащий, стоял у крыльца, с крестом в руках, и, казалось, молча умолял его за предстоящие жертвы. На площади ставили наскоро виселицу. Когда мы приближились, башкирцы разогнали народ и нас представили Пугачеву. Колокольный звон утих; настала глубокая тишина. «Который комендант?» — спросил самозванец. Наш урядник выступил из толпы и указал на Ивана Кузмича. Пугачев грозно взглянул на старика и сказал ему: «Как ты смел противиться мне, своему государю?» Комендант, изнемогая от раны, собрал последние силы и отвечал твердым голосом: «Ты мне не государь, ты вор и самозванец, слышь ты!» Пугачев мрачно нахмурился и махнул белым платком. Несколько казаков подхватили старого капитана и потащили к виселице. На ее перекладине очутился верхом изувеченный башкирец, которого допрашивали мы накануне. Он держал в руке веревку, и через минуту увидел я бедного Ивана Кузмича, вздернутого на воздух. Тогда привели к Пугачеву Ивана Игнатьича. «Присягай, — сказал ему Пугачев, — государю Петру Феодоровичу!» — «Ты нам не государь, — отвечал Иван Игнатьич, повторяя слова своего капитана. — Ты, дядюшка, вор и самозванец!» Пугачев махнул опять платком, и добрый поручик повис подле своего старого начальника.

[¶10] It was now my turn. I looked defiantly at Pougatcheff, prepared to repeat the answer of my brave comrades, when, to my inexpressible astonishment, I perceived, among the rebels, Shvabrin, his hair cut close, and wearing a Cossack _kaftan._ He stepped up to Pougatcheff and whispered a few words in his ear. “Let him be hanged!” said Pougatcheff, without even looking at me. The rope was thrown round my neck. I began to repeat a prayer to myself, expressing sincere repentance for all my sins, and imploring God to save all those who were dear to me. I was led beneath the gibbet. “Don’t be afraid, don’t be afraid,” said my executioners, wishing sincerely, perhaps, to encourage me. Suddenly I heard a cry: “Stop, villains! hold!” The executioners paused. I looked round. Savelitch was on his knees at the feet of Pougatcheff. “Oh, my father!” said my poor servant, “why should you wish for the death of this noble child? Let him go you will get a good ransom for him; if you want to make an example of somebody for the sake of terrifying others order me to be hanged—an old man!” Pougatcheff gave a sign, and I was immediately unbound and set at liberty. “Our father pardons you,” said the rebels who had charge of me. I cannot say that at that moment I rejoiced at my deliverance, neither will I say that I was sorry for it. My feelings were too confused. I was again led before the usurper and compelled to kneel down in front of him. Pougatcheff stretched out to me his sinewy hand. “Kiss his hand, kiss his hand!” exclaimed voices on every side of me. But I would have preferred the most cruel punishment to such contemptible degradation. “My little father, Peter Andreitch,” whispered Savelitch standing behind me and nudging my elbow, “do not be obstinate. What will it cost you? Spit and kiss the brig——pshaw! kiss his hand!” I did not move. Pougatcheff withdrew his hand, saying with a smile: “His lordship seems bewildered with joy. Lift him up!” I was raised to my feet and released. I then stood by to observe the continuation of the terrible comedy.

> Russian: Очередь была за мною. Я глядел смело на Пугачева, готовясь повторить ответ великодушных моих товарищей. Тогда, к неописанному моему изумлению, увидел я среди мятежных старшин Швабрина, обстриженного в кружок и в казацком кафтане. Он подошел к Пугачеву и сказал ему на ухо несколько слов. «Вешать его!» — сказал Пугачев, не взглянув уже на меня. Мне накинули на шею петлю. Я стал читать про себя молитву, принося богу искреннее раскаяние во всех моих прегрешениях и моля его о спасении всех близких моему сердцу. Меня притащили под виселицу. «Не бось, не бось», — повторяли мне губители, может быть и вправду желая меня ободрить. Вдруг услышал я крик: «Постойте, окаянные! погодите!..» Палачи остановились. Гляжу: Савельич лежит в ногах у Пугачева. «Отец родной! — говорил бедный дядька. — Что тебе в смерти барского дитяти? Отпусти его; за него тебе выкуп дадут; а для примера и страха ради вели повесить хоть меня старика!» Пугачев дал знак, и меня тотчас развязали и оставили. «Батюшка наш тебя милует», — говорили мне. В эту минуту не могу сказать, чтоб я обрадовался своему избавлению, не скажу, однако ж, чтоб я о нем и сожалел. Чувствования мои были слишком смутны. Меня снова привели к самозванцу и поставили перед ним на колени. Пугачев протянул мне жилистую свою руку. «Целуй руку, целуй руку!» — говорили около меня. Но я предпочел бы самую лютую казнь такому подлому унижению. «Батюшка Петр Андреич! — шептал Савельич, стоя за мною и толкая меня. — Не упрямься! что тебе стоит? плюнь да поцелуй у злод… (тьфу!) поцелуй у него ручку». Я не шевелился. Пугачев опустил руку, сказав с усмешкою: «Его благородие, знать, одурел от радости. Подымите его!» — Меня подняли и оставили на свободе. Я стал смотреть на продолжение ужасной комедии.

[¶11] The inhabitants began to take the oath of allegiance. They approached one after another, kissed the crucifix and then bowed to the usurper. Then came the turn of the soldiers of the garrison. The regimental barber, armed with his blunt scissors, cut off their hair. Then, after shaking their heads, they went and kissed the hand of Pougatcheff, who declared them pardoned, and then enrolled them among his followers. All this lasted for about three hours. At length Pougatcheff rose up from his armchair and descended the steps, accompanied by his chiefs. A white horse, richly caparisoned, was led forward to him. Two Cossacks took hold of him under the arms and assisted him into the saddle. He informed Father Gerasim that he would dine with him. At that moment a woman’s scream was heard. Some of the brigands were dragging Vassilissa Egorovna, with her hair dishevelled and her clothes half torn off her body, towards the steps. One of them had already arrayed himself in her gown. The others were carrying off beds, chests, tea-services, linen, and all kinds of furniture. “My fathers!” cried the poor old woman, “have pity upon me and let me go. Kind fathers! take me to Ivan Kouzmitch.” Suddenly she caught sight of the gibbet and recognized her husband. “Villains!” she cried, almost beside herself; “what have you done to him? My Ivan Kouzmitch! light of my life! brave soldier heart! Neither Prussian bayonets nor Turkish bullets have touched you; not in honourable fight have you yielded up your life; you received your death at the hand of a runaway galley-slave!” “Make the old witch hold her tongue!” said Pougatcheff. A young Cossack struck her on the head with his sabre, and she fell dead at the foot of the steps. Pougatcheff rode off; the crowd followed him.

> Russian: Жители начали присягать. Они подходили один за другим, целуя распятие и потом кланяясь самозванцу. Гарнизонные солдаты стояли тут же. Ротный портной, вооруженный тупыми своими ножницами, резал у них косы. Они, отряхиваясь, подходили к руке Пугачева, который объявлял им прощение и принимал в свою шайку. Всё это продолжалось около трех часов. Наконец Пугачев встал с кресел и сошел с крыльца в сопровождении своих старшин. Ему подвели белого коня, украшенного богатой сбруей. Два казака взяли его под руки и посадили на седло. Он объявил отцу Герасиму, что будет обедать у него. В эту минуту раздался женский крик. Несколько разбойников вытащили на крыльцо Василису Егоровну, растрепанную и раздетую донага. Один из них успел уже нарядиться в ее душегрейку. Другие таскали перины, сундуки, чайную посуду, белье и всю рухлядь. «Батюшки мои! — кричала бедная старушка. — Отпустите душу на покаяние. Отцы родные, отведите меня к Ивану Кузмичу». Вдруг она взглянула на виселицу и узнала своего мужа. "Злодеи! — закричала она в исступлении. — Что это вы с ним сделали? Свет ты мой, Иван Кузмич, удалая солдатская головушка! не тронули тебя ни штыки прусские, ни пули турецкие; не в честном бою положил ты свой живот, а сгинул от беглого каторжника! — «Унять старую ведьму!» — сказал Пугачев. Тут молодой казак ударил ее саблею по голове, и она упала мертвая на ступени крыльца. Пугачев уехал; народ бросился за ним. — 310 —

## 8. Chapter VIII · An Uninvited Guest · Незваный гость

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/8/#p-N

[¶0] An uninvited guest is worse than a Tatar.
Proverb.

> Russian: Незваный гость хуже татарина.
Пословица.

[¶1] The square was deserted. I remained standing in the same place, unable to collect my thoughts, bewildered as I was by so many terrible emotions.

> Russian: Площадь опустела. Я всё стоял на одном месте и не мог привести в порядок мысли, смущенные столь ужасными впечатлениями.

[¶2] Uncertainty with respect to the fate of Maria Ivanovna tortured me more than anything else. Where was she? What had become of her? Had she contrived to hide herself? Was her place of refuge safe? Filled, with these distracting thoughts, I made my way to the Commandant’s house. It was empty. The chairs, tables, and chests were broken, the crockery dashed to pieces, and everything in confusion. I ran up the little staircase which led to Maria’s room, and which I now entered for the first time in my life. Her bed had been ransacked by the robbers; the wardrobe was broken open and plundered; the small lamp was still burning before the empty image case. There was also left a small mirror hanging on the partition wall.... Where was the mistress of his humble, virginal cell? A terrible thought passed through my mind; I imagined her in the hands of the robbers.... My heart sank within me.... I wept bitterly, most bitterly, and called aloud the name of my beloved.... At that moment I heard a slight noise, and from behind the ward-robe appeared Palasha, pale and trembling.

> Russian: Неизвестность о судьбе Марьи Ивановны пуще всего меня мучила. Где она? что с нею? успела ли спрятаться? надежно ли ее убежище?.. Полный тревожными мыслями, я вошел в комендантский дом… Всё было пусто; стулья, столы, сундуки были переломаны; посуда перебита; всё растаскано. Я взбежал по маленькой лестнице, которая вела в светлицу, и в первый раз отроду вошел в комнату Марьи Ивановны. Я увидел ее постелю, перерытую разбойниками; шкап был разломан и ограблен; лампадка теплилась еще перед опустелым кивотом. Уцелело и зеркальце, висевшее в простенке… Где ж была хозяйка этой смиренной, девической кельи? Страшная мысль мелькнула в уме моем: я вообразил ее в руках у разбойников… Сердце мое сжалось… Я горько, горько заплакал и громко произнес имя моей любезной… В эту минуту послышался легкий шум, и из-за шкапа явилась Палаша, бледная и трепещущая.

[¶3] “Ah, Peter Andreitch!” said she, clasping her hands, “What a day! what horrors!” “And Maria Ivanovna?” I asked impatiently. “What has become of Maria Ivanovna?”

> Russian: — Ах, Петр Андреич! — сказала она, сплеснув руками. — Какой денек! какие страсти!.. — А Марья Ивановна? — спросил я нетерпеливо, — что Марья Ивановна?

[¶4] “The young lady is alive,” replied Palasha; “she is hiding in the house of Akoulina Pamphilovna.” “With the priest’s wife!” I exclaimed in alarm. “My God! Pougatcheff is there!”

> Russian: — Барышня жива, — отвечала Палаша. — Она спрятана у Акулины Памфиловны. — У попадьи! — вскричал я с ужасом. — Боже мой! да там Пугачев!..

[¶5] I dashed out of the room, and in the twinkling of an eye I was in the street and hurrying off to the clergyman’s house, without devoting the slightest attention to anything else. Shouts, songs, and bursts of laughter resounded from within.... Pougatcheff was feasting with his companions. Palasha had followed me thither. I sent her to call out Akoulina Pamphilovna secretly. In about a minute the priest’s wife came out to me in the vestibule, with an empty bottle in her hand.

> Russian: Я бросился вон из комнаты, мигом очутился на улице и опрометью побежал в дом священника, ничего не видя и не чувствуя. Там раздавались крики, хохот и песни… Пугачев пировал с своими товарищами. Палаша прибежала туда же за мною. Я подослал ее вызвать тихонько Акулину Памфиловну. Через минуту попадья вышла ко мне в сени с пустым штофом в руках.

[¶6] “In Heaven’s name! where is Maria Ivanovna?” I asked with indescribable agitation.

> Russian: — Ради бога! где Марья Ивановна? — спросил я с неизъяснимым волнением.

[¶7] “The dear little dove is lying down on my bed behind the partition,” replied the priest’s wife. “But a terrible misfortune had very nearly happened, Peter Andreitch! Thanks be to God, however, everything has passed off happily. The villain had just sat down to dine, when the poor child uttered a moan!... I felt as if I should have died. He heard it. ‘Who is that moaning in your room, old woman?’—I bowed myself to the ground, and replied: ‘My niece, Czar; she has been lying ill for about a fortnight.’—‘And is your niece young?’—‘She is young, Czar.’ —‘Show me your niece then, old woman.’ My heart sank within me, but there was no help for it. ‘Very well, Czar; but the girl will not have the strength to get up and come before your Grace.’—‘Never mind, old woman, I will go and see her myself.’ And the villain went behind the partition and, will you believe it?—actually drew aside the curtain and looked at her with his hawk-like eyes—but nothing came of it,—God helped us! Will you believe it? I and the father were prepared for a martyr’s death. Fortunately, my little dove did not recognize him. Lord God! what have we lived to see! Poor Ivan Kouzmitch! who would have thought it!... And Vassilissa Egorovna? And Ivan Ignatitch? What was he killed for? And how came they to spare you? And what do you think of Shvabrin? He has had his hair cut, and is now feasting inside along with them! He is a very sharp fellow, there is no gainsaying that! When I spoke of my sick niece—will you believe it?—he looked at me as if he would have stabbed me; but he did not betray me. I am thankful to him for that, anyway.” At that moment I heard the drunken shouts of the guests and the voice of Father Gerasim. The guests were demanding wine, and the host was calling for his wife. “Go back home, Peter Andreitch,” said the priest’s wife, somewhat alarmed; “I cannot stop to speak to you now; I must go and wait upon the drunken scoundrels. It might be unfortunate for you if you fell into their hands. Farewell, Peter Andreitch. What is to be, will be; perhaps God will not abandon us!”

> Russian: — Лежит, моя голубушка, у меня на кровати, там за перегородкою, — отвечала попадья. — Ну, Петр Андреич, чуть было не стряслась беда, да, слава богу, всё прошло благополучно: злодей только что уселся обедать, как она, моя бедняжка, очнется да застонет!.. Я так и обмерла. Он услышал: «А кто это у тебя охает, старуха?» Я вору в пояс: «Племянница моя, государь; захворала, лежит, вот уж другая неделя». — «А молода твоя племянница?» — «Молода, государь». — «А покажи-ка мне, старуха, свою племянницу». — У меня сердце так и екнуло, да нечего было делать. — «Изволь, государь; только девка-то не сможет встать и прийти к твоей милости». — «Ничего, старуха, я и сам пойду погляжу». И ведь пошел окаянный за перегородку; как ты думаешь! ведь отдернул занавес, взглянул ястребиными своими глазами! — и ничего… бог вынес! А веришь ли, я и батька мой так уж и приготовились к мученической смерти. К счастию, она, моя голубушка, не узнала его. Господи владыко, дождались мы праздника! Нечего сказать! бедный Иван Кузмич! кто бы подумал!.. А Василиса-то Егоровна? А Иван-то Игнатьич? Его-то за что?.. Как это вас пощадили? А каков Швабрин, Алексей Иваныч? Ведь остригся в кружок и теперь у нас тут же с ними пирует! Проворен, нечего сказать! А как сказала я про больную племянницу, так он, веришь ли, так взглянул на меня, как бы ножом насквозь; однако не выдал, спасибо ему и за то. — В эту минуту раздались пьяные крики гостей и голос отца Герасима. Гости требовали вина, хозяин кликал сожительницу. Попадья расхлопоталась. — Ступайте себе домой, Петр Андреич, — сказала она; — теперь не до вас; у злодеев попойка идет. Беда, попадетесь под пьяную руку. Прощайте, Петр Андреич! Что? будет, то будет; авось бог не оставит!

[¶8] The priest’s wife went back inside the house. Somewhat more easy in mind, I returned to my quarters. As I crossed the square I saw several Bashkirs assembled round the gibbets, engaged in dragging off the boots of those who had been hanged. With difficulty I repressed my indignation, feeling convinced that if I gave expression to it, it would have been perfectly useless. The brigands invaded every part of the fortress, and plundered the officers’ houses. On every side resounded the shouts of the drunken mutineers. I reached home. Savelitch met me on the threshold. “Thank God!” he exclaimed when he saw me; “I was beginning to think that the villains had seized you again. Ah! my little father, Peter Andreitch, will you believe it, the robbers have plundered us of everything—clothes, linen, furniture, plate—they have not left us a single thing. But what does it matter? Thank God! they have spared your life. But, my lord, did you recognize their leader?”

> Russian: Попадья ушла. Несколько успокоенный, я отправился к себе на квартиру. Проходя мимо площади, я увидел несколько башкирцев, которые теснились около виселицы и стаскивали сапоги с повешенных; с трудом удержал я порыв негодования, чувствуя бесполезность заступления. По крепости бегали разбойники, грабя офицерские дома. Везде раздавались крики пьянствующих мятежников. Я пришел домой. Савельич встретил меня у порога. «Слава богу! — вскричал он, увидя меня. — Я было думал, что злодеи опять тебя подхватили. Ну, батюшка Петр Андреич! веришь ли? всё у нас разграбили, мошенники: платье, белье, вещи, посуду — ничего не оставили. Да что уж! Слава богу, что тебя живого отпустили! А узнал ли ты, сударь, атамана?»

[¶9] “No, I did not recognize him. Who is he then?”

> Russian: — Нет, не узнал; а кто ж он такой?

[¶10] “How, my little father! Have you forgotten that drunken scoundrel who swindled you out of the pelisse at the inn? A brand new hareskin pelisse; and the beast burst the seams in putting it on.”

> Russian: — Как, батюшка? Ты и позабыл того пьяницу, который выманил у тебя тулуп на постоялом дворе? Заячий тулупчик совсем новешенький; а он, бестия, его так и распорол, напяливая на себя!

[¶11] I was astounded. In truth, the resemblance of Pougatcheff to my guide was very striking. I felt convinced that Pougatcheff and he were one and the same person, and then I understood why he had spared my life. I could not but feel surprised at the strange connection of events—a child’s pelisse, given to a roving vagrant, had saved me from the hangman’s noose, and a drunkard, who had passed his life in wandering from one inn to another, was now besieging fortresses and shaking the empire!

> Russian: Я изумился. В самом деле сходство Пугачева с моим вожатым было разительно. Я удостоверился, что Пугачев и он были одно и то же лицо, и понял тогда причину пощады, мне оказанной. Я не мог не подивиться странному сцеплению обстоятельств: детский тулуп, подаренный бродяге, избавлял меня от петли, и пьяница, шатавшийся по постоялым дворам, осаждал крепости и потрясал государством!

[¶12] “Will you not eat something?” asked Savelitch, still faithful to his old habits. “There is nothing in the house; but I will go and search, and get something ready for you.”

> Russian: — Не изволишь ли покушать? — спросил Савельич, неизменный в своих привычках. — Дома ничего нет; пойду, пошарю, да что-нибудь тебе изготовлю.

[¶13] When I was left alone, I began to reflect. What was I to do? To remain in the fortress now that it was in the hands of the villain, or to join his band, was unworthy of an officer. Duty demanded that I should go wherever my services might still be of use to my fatherland in the present critical position of its affairs.... But love strongly urged me to remain near Maria Ivanovna and be her protector and defender. Although I foresaw a speedy and inevitable change in the course of affairs, yet I could not help trembling when I thought of the danger of her situation.

> Russian: Оставшись один, я погрузился в размышления. Что? мне было делать? Оставаться в крепости, подвластной злодею, или следовать за его шайкою было неприлично офицеру. Долг требовал, чтобы я явился туда, где служба моя могла еще быть полезна отечеству в настоящих затруднительных обстоятельствах… Но любовь сильно советовала мне оставаться при Марье Ивановне и быть ей защитником и покровителем. Хотя я и предвидел скорую и несомненную перемену в обстоятельствах, но всё же не мог не трепетать, воображая опасность ее положения.

[¶14] My reflections were interrupted by the arrival of one of the Cossacks, who came to inform me that “the great Czar required me to appear before him.” “Where is he?” I asked, preparing to obey.

> Russian: Размышления мои были прерваны приходом одного из казаков, который прибежал с объявлением, что-де «великий государь требует тебя к себе». — «Где же он?» — спросил я, готовясь повиноваться.

[¶15] “In the Commandant’s house,” replied the Cossack. “After dinner our father took a bath, but at present he is resting. Ah! your Excellency, it is very evident that he is a distinguished person; at dinner he deigned to eat two roasted sucking pigs, then he entered the bath, where the I water was so hot that even Tarass Kourotchkin could not bear it; he had to give the besom to Tomka Bikbaieff, and only came to himself through having cold water poured over him. There is no denying it; all his ways are majestic.... And I was told that in the bath he showed his Czar’s signs upon his breast: on one side a two-headed eagle as large as a five-copeck piece, and on the other his own likeness.”

> Russian: — В комендантском, — отвечал казак. — После обеда батюшка наш отправился в баню, а теперь отдыхает. Ну, ваше благородие, по всему видно, что персона знатная: за обедом скушать изволил двух жареных поросят, а парится так жарко, что и Тарас Курочкин не вытерпел, отдал веник Фомке Бикбаеву да насилу холодной водой откачался. Нечего сказать: все приемы такие важные… А в бане, слышно, показывал царские свои знаки на грудях: на одной двуглавый орел, величиною с пятак, а на другой персона его.

[¶16] I did not consider it necessary to contradict the Cossack’s statement, and I accompanied him to the Commandant’s house, trying to imagine beforehand what kind of a reception I should meet with from Pougatcheff, and endeavouring to guess how it would end. The reader will easily understand that I did not by any means feel easy within myself.

> Russian: Я не почел нужным оспоривать мнения казака и с ним вместе отправился в комендантский дом, заранее воображая себе свидание с Пугачевым и стараясь предугадать, чем оно кончится. Читатель легко может себе представить, что я не был совершенно хладнокровен.

[¶17] It was beginning to get dark when I reached the Commandant’s house. The gibbet, with its victims, loomed black and terrible before me. The body of the poor Commandant’s wife still lay at the bottom of the steps, near which two Cossacks stood on guard. The Cossack who accompanied me went in to announce me, and, returning almost immediately, conducted me into the room where, the evening before, I had taken a tender farewell of Maria Ivanovna.

> Russian: Начинало смеркаться, когда пришел я к комендантскому дому. Виселица с своими жертвами страшно чернела. Тело бедной комендантши всё еще валялось под крыльцом, у которого два казака стояли на карауле. Казак, приведший меня, отправился про меня доложить и, тотчас же воротившись, ввел меня в ту комнату, где накануне так нежно прощался я с Марьей Ивановною.

[¶18] An unusual spectacle presented itself to my gaze. At a table, covered with a cloth and loaded with bottles and glasses, sat Pougatcheff and some half-a-score of Cossack chiefs, in coloured caps and shirts, heated with wine, with flushed faces and flashing eyes. I did not see among then: Shvabrin and his fellow traitor, the orderly. “Ah! your Excellency!” said Pougatcheff, seeing me, “Welcome; honour to you and a place at our banquet.” The guests moved closer together. I sat down silently at the end of the table. My neighbour, a young Cossack, tall and handsome, poured out for me a glass of wine, which, however, I did not touch. I began to observe the company with curiosity. Pougatcheff occupied the seat of honour, his elbows resting on the table, and his broad fist propped under his black beard. His features, regular and sufficiently agreeable, had nothing fierce about them. He frequently turned to speak to a man of about fifty years of age, addressing him sometimes as Count, sometimes as Timofeitch, sometimes as uncle. All those present treated each other as comrades, and did not show any particular respect for their leader. The conversation was upon the subject of the assault of the morning, of the success of the revolt, and of their future operations. Each one boasted of what he had done, expressed his opinion, and fearlessly contradicted Pougatcheff. And in this strange council of war it was resolved to march upon Orenburg; a bold movement, and which was to be very nearly crowned with success! The march was fixed for the following day. “Now, lads,” said Pougatcheff, “before we retire to rest, let us have my favourite song. Choumakoff, begin!” My neighbour sang, in a shrill voice, the following melancholy peasants’ song, and all joined in the chorus:

> Russian: Необыкновенная картина мне представилась: за столом, накрытым скатертью и установленным штофами и стаканами, Пугачев и человек десять казацких старшин сидели, в шапках и цветных рубашках, разгоряченные вином, с красными рожами и блистающими глазами. Между ими не было ни Швабрина, ни нашего урядника, новобраных изменников. «А, ваше благородие! — сказал Пугачев, увидя меня. — Добро пожаловать; честь и место, милости просим». Собеседники потеснились. Я молча сел на краю стола. Сосед мой, молодой казак, стройный и красивый, налил мне стакан простого вина, до которого я не коснулся. С любопытством стал я рассматривать сборище. Пугачев на первом месте сидел, облокотясь на стол и подпирая черную бороду своим широким кулаком. Черты лица его, правильные и довольно приятные, не изъявляли ничего свирепого. Он часто обращался к человеку лет пятидесяти, называя его то графом, то Тимофеичем, а иногда величая его дядюшкою. Все обходились между собою как товарищи и не оказывали никакого особенного предпочтения своему предводителю. Разговор шел об утреннем приступе, об успехе возмущения и о будущих действиях. Каждый хвастал, предлагал свои мнения и свободно оспоривал Пугачева. И на сем-то странном военном совете решено было идти к Оренбургу: движение дерзкое, и которое чуть было не увенчалось бедственным успехом! Поход был объявлен к завтрашнему дню. «Ну, братцы, — сказал Пугачев, — затянем-ка на сон грядущий мою любимую песенку. Чумаков! начинай!» — Сосед мой затянул тонким голоском заунывную бурлацкую песню, и все подхватили хором:

[¶19] “Stir not, mother, green forest of oak,
Disturb me not in my meditation;
For to-morrow before the court I must go,
Before the stern judge, before the Czar himself.
The great Lord Czar will begin to question me:
‘Tell me, young man, tell me, thou peasant’s son,
With whom have you stolen, with whom have you robbed?
Did you have many companions with you?’
‘I will tell you, true-believing Czar,
The whole truth I will confess to you.
My companions were four in number:
My first companion was the dark night,
My second companion was a steel knife,
My third companion was my good horse,
My fourth companion was my taut bow,
My messengers were my tempered arrows.’
Then speaks my hope, the true-believing Czar:
‘Well done! my lad, brave peasant’s son;
You knew how to steal, you knew how to reply:
Therefore, my lad, I will make you a present
Of a very high structure in the midst of a field—
Of two upright posts with a cross-beam above.’”

> Russian: Не шуми, мати зеленая дубровушка, Не мешай мне, доброму молодцу, думу думати. Что заутра мне, доброму молодцу, в допрос идти Перед грозного судью, самого царя. Еще станет государь-царь меня спрашивать: Ты скажи, скажи, детинушка крестьянский сын, Уж как с кем ты воровал, с кем разбой держал, Еще много ли с тобой было товарищей? Я скажу тебе, надежа прав ославный царь, Всеё правду скажу тебе, всю истину, Что товарищей у меня было четверо: Еще первый мой товарищ темная ночь, А второй мой товарищ булатный нож, А как третий-то товарищ, то мой добрый конь, А четвертый мой товарищ, то тугой лук, Что рассыльщики мои, то калены стрелы.

[¶20] It is impossible to describe the effect produced upon me by this popular gallows song, trolled out by men destined for the gallows. Their ferocious countenances, their sonorous voices, and the melancholy expression which they imparted to the words, which in themselves were not very expressive, filled me with a sort of poetical terror.

> Russian: Что возговорит надежа православный царь: Исполать тебе, детинушка крестьянский сын, Что умел ты воровать, умел ответ держать! Я за то тебя, детинушка, пожалую Середи поля хоромами высокими, Что двумя ли столбами с перекладиной. Невозможно рассказать, какое действие произвела на меня эта простонародная песня про виселицу, распеваемая людьми, обреченными виселице. Их грозные лица, стройные голоса, унылое выражение, которое придавали они словам и без того выразительным, — всё потрясало меня каким-то пиитическим ужасом.

[¶21] The guests drank another glass, then rose from the table and took leave of Pougatcheff. I wanted to follow them, but Pougatcheff said to me: “Sit down; I want to speak to you.” We remained face to face.

> Russian: Гости выпили еще по стакану, встали из-за стола и простились с Пугачевым. Я хотел за ними последовать, но Пугачев сказал мне: «Сиди; я хочу с тобою переговорить». — Мы остались глаз на глаз.

[¶22] For some moments we both continued silent. Pougatcheff looked at me fixedly, every now and then winking his left eye with a curious expression of craftiness and drollery. At last he burst out laughing, and with such unfeigned merriment, that I, too, looking at him, began to laugh, without knowing why.

> Russian: Несколько минут продолжалось обоюдное наше молчание. Пугачев смотрел на меня пристально, изредка прищуривая левый глаз с удивительным выражением плутовства и насмешливости. Наконец он засмеялся, и с такою непритворной веселостию, что и я, глядя на него, стал смеяться, сам не зная чему.

[¶23] “Well, your lordship,” he said to me, “confess now, you were in a terrible fright when my fellows put the rope round your neck. I do not believe that the sky appeared bigger than a sheepskin to you just then.... You would have been strung up to the crossbeam if it had not been for your servant. I knew the old fellow at once. Well, would your lordship have thought that the man who conducted you to the inn, was the great Czar himself?” Here he assumed an air of mystery and importance. “You have been guilty of a serious offence against me,” continued he, “but I pardoned you on account of your virtue, and because you rendered me a service when I was compelled to hide myself from my enemies. But you will see something very different presently! You will see how I will reward you when I enter into possession of my kingdom! Will you promise to serve me with zeal?”

> Russian: — Что, ваше благородие? — сказал он мне. — Струсил ты, признайся, когда молодцы мои накинули тебе веревку на шею? Я чаю, небо с овчинку показалось… А покачался бы на перекладине, если б не твой слуга. Я тотчас узнал старого хрыча. Ну, думал ли ты, ваше благородие, что человек, который вывел тебя к умету, был сам великий государь? (Тут он взял на себя вид важный и таинственный.) Ты крепко передо мною виноват, — продолжал он; — но я помиловал тебя за твою добродетель, за то, что ты оказал мне услугу, когда принужден я был скрываться от своих недругов. То ли еще увидишь! Так ли еще тебя пожалую, когда получу свое государство! Обещаешься ли служить мне с усердием?

[¶24] The rascal’s question, and his insolence, appeared to me so amusing, that I could not help smiling.

> Russian: Вопрос мошенника и его дерзость показались мне так забавны, что я не мог не усмехнуться.

[¶25] “Why do you smile?” he asked, frowning. “Perhaps you do not believe that I am the great Czar? Is that so?—answer plainly.”

> Russian: — Чему ты усмехаешься? — спросил он меня нахмурясь. — Или ты не веришь, что я великий государь? Отвечай прямо.

[¶26] I became confused. To acknowledge a vagabond as emperor was quite out of the question; to do so seemed to me unpardonable cowardice. To tell him to his face that he was an impostor was to expose myself to certain death, and that which I was prepared to say beneath the gibbet before the eyes of the crowd, in the first outburst of my indignation, appeared to me now a useless boast. I hesitated. In gloomy silence Pougatcheff awaited my reply. At last (and even now I remember that moment with self-satisfaction) the sentiment of duty triumphed over my human weakness. I replied to Pougatcheff: “Listen, I will tell you the whole truth. Judge yourself: can I acknowledge you as emperor? You, as a sensible man, would know that it would not be saying what I really thought.”

> Russian: Я смутился: признать бродягу государем был я не в состоянии: это казалось мне малодушием непростительным. Назвать его в глаза обманщиком — было подвергнуть себя погибели; и то, на что был я готов под виселицею в глазах всего народа и в первом пылу негодования, теперь казалось мне бесполезной хвастливостию. Я колебался. Пугачев мрачно ждал моего ответа. Наконец (и еще ныне с самодовольствием поминаю эту минуту) чувство долга восторжествовало во мне над слабостию человеческою. Я отвечал Пугачеву: «Слушай; скажу тебе всю правду. Рассуди, могу ли я признать в тебе государя? Ты человек смышленый: ты сам увидел бы, что я лукавствую».

[¶27] “Who am I, then, in your opinion?”

> Russian: — Кто же я таков, по твоему разумению?

[¶28] “God only knows; but whoever you may be, you are playing a dangerous game.”

> Russian: — Бог тебя знает; но кто бы ты ни был, ты шутишь опасную шутку.

[¶29] Pougatcheff threw a rapid glance at me. “Then you do not believe,” said he, “that I am the Emperor Peter? Well, be it so. But is not success the reward of the bold? Did not Grishka Otrepieff reign in former days? Think of me what you please, but do not leave me. What does it matter to you one way or the other? Whoever is pope is father. Serve me faithfully and truly, and I will make you a field-marshal and a prince. What do you say?”

> Russian: Пугачев взглянул на меня быстро. «Так ты не веришь, — сказал он, — чтоб я был государь Петр Федорович? Ну, добро. А разве нет удачи удалому? Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал? Думай про меня что хочешь, а от меня не отставай. Какое тебе дело до иного-прочего? Кто ни поп, тот батька. Послужи мне верой и правдою, и я тебя пожалую и в фельдмаршалы и в князья. Как ты думаешь?»

[¶30] “No,” I replied with firmness. “I am by birth a nobleman; I have taken the oath of fealty to the empress: I cannot serve you. If you really wish me well, send me back to Orenburg.”

> Russian: — Нет, — отвечал я с твердостию. — Я природный дворянин; я присягал государыне императрице: тебе служить не могу. Коли ты в самом деле желаешь мне добра, так отпусти меня в Оренбург.

[¶31] Pougatcheff reflected. “But if I let you go,” said he, “will you at least promise not to serve against me?”

> Russian: Пугачев задумался. «А коли отпущу, — сказал он, — так обещаешься ли по крайней мере против меня не служить?»

[¶32] “How can I promise you that?” I replied. “You yourself know that it does not depend upon my own will. If I am ordered to march against you, I must go—there is no help for it. You yourself are now a chief; you demand obedience from your followers. How would it seem, if I refused to serve when my services were needed? My life is in your hands: if you set me free, I will thank you; if you put me to death, God will be your judge; but I have told you the truth.”

> Russian: — Как могу тебе в этом обещаться? — отвечал я. — Сам знаешь, не моя воля: велят идти против тебя — пойду, делать нечего. Ты теперь сам начальник; сам требуешь повиновения от своих. На что это будет похоже, если я от службы откажусь, когда служба моя понадобится? Голова моя в твоей власти: отпустишь меня — спасибо; казнишь — бог тебе судья; а я сказал тебе правду.

[¶33] My frankness struck Pougatcheff. “Be it so,” said he, slapping me upon the shoulder. “One should either punish completely or pardon completely. Go then where you like, and do what you like. Come to-morrow to say good-bye to me, and now go to bed. I feel very drowsy myself.”

> Russian: Моя искренность поразила Пугачева. «Так и быть, — сказал он, ударя меня по плечу. — Казнить так казнить, миловать так миловать. Ступай себе на все четыре стороны и делай что хочешь. Завтра приходи со мною проститься, а теперь ступай себе спать, и меня уж дрема клонит».

[¶34] I left Pougatcheff and went out into the street. The night was calm and cold. The moon and stars were shining brightly, lighting up the square and the gibbet. In the fortress all was dark and still. Only in the tavern was a light visible, where could be heard the noise of late revellers. I glanced at the pope’s house. The shutters and doors were closed. Everything seemed quiet within.

> Russian: Я оставил Пугачева и вышел на улицу. Ночь была тихая и морозная. Месяц и звезды ярко сияли, освещая площадь и виселицу. В крепости всё было спокойно и темно. Только в кабаке светился огонь и раздавались крики запоздалых гуляк. Я взглянул на дом священника. Ставни и ворота были заперты. Казалось, всё в нем было тихо.

[¶35] I made my way to my own quarters and found Savelitch grieving about my absence. The news of my being set at liberty filled him with unutterable joy. “Thanks be to Thee, Almighty God!” said he, making the sign of the cross. “At daybreak to-morrow we will leave the fortress and go wherever God will direct us. I have prepared something for you; eat it, my little father, and then rest yourself till the morning, as if you were in the bosom of Christ.”

> Russian: Я пришел к себе на квартиру и нашел Савельича, горюющего по моем отсутствии. Весть о свободе моей обрадовала его несказанно. «Слава тебе, владыко! — сказал он перекрестившись. — Чем свет оставим крепость и пойдем куда глаза глядят. Я тебе кое-что заготовил; покушай-ка, батюшка, да и почивай себе до утра, как у Христа за пазушкой».

[¶36] I followed his advice and, having eaten with a good appetite, I fell asleep upon the bare floor, worn out both in body and mind.

> Russian: Я последовал его совету и, поужинав с большим аппетитом, заснул на голом полу, утомленный душевно и физически.

## 9. Chapter IX · The Parting · Разлука

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/9/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/9/#p-N

[¶0] Sweet it was to come to know you,
My beautiful one;
Sad, so sad to part from you,
Sad as parting from my soul.
Kheraskov.

> Russian: Сладко было спознаваться
Мне, прекрасная, с тобой;
Грустно, грустно расставаться,
Грустно, будто бы с душой.
Херасков.

[¶1] Early next morning I was awakened by the drum. I went to the place of assembly. There Pougatcheff’s followers were already drawn up round the gibbet, where the victims of the day before were still hanging. The Cossacks were on horseback, the soldiers were under arms. Flags were waving. Several cannon, among which I recognized our own, were mounted on travelling gun-carriages. All the inhabitants were gathered together there, awaiting the usurper. Before the steps of the Commandant’s house a Cossack stood holding by the bridle a magnificent white horse of Kirghis breed. I looked about for the corpse of the Commandant’s wife. It had been pushed a little on one side and covered with a mat. At length Pougatcheff came out of the house. The crowd took off their caps. Pougatcheff stood still upon the steps and greeted his followers. One of the chiefs gave him a bag filled with copper coins, and he began to scatter them by handfuls. The crowd commenced scrambling for them with eager cries, and there was no lack of pushing and scuffling in the attempts to get possession of them. Pougatcheff’s chief followers assembled round him. Among them stood Shvabrin. Our eyes met; in mine he could read contempt, and he turned away with an expression of genuine hate and affected scorn. Pougatcheff, seeing me among the crowd, nodded his head to me and called me to him. “Listen,” said he to me, “set off at once for Orenburg and tell the governor and all the generals from me, that they may expect me in about a week. Advise them to receive me with filial love and submission; otherwise they shall not escape a terrible punishment. A pleasant journey, your lordship!” Then turning round to the crowd and pointing to Shvabrin, he said: “There, children, is your new Commandant. Obey him in everything; he is answerable to me for you and for the fortress.” I heard these words with alarm: Shvabrin being made governor of the fortress, Maria Ivanovna remained in his power! Great God! what would become of her! Pougatcheff descended the steps. His horse was brought to him. He vaulted nimbly into the saddle, without waiting for the Cossacks, who were going to help him to mount.

> Russian: Рано утром разбудил меня барабан. Я пошел на сборное место. Там строились уже толпы пугачевские около виселицы, где всё еще висели вчерашние жертвы. Казаки стояли верхами, солдаты под ружьем. Знамена развевались. Несколько пушек, между коих узнал я и нашу, поставлены были на походные лафеты. Все жители находились тут же, ожидая самозванца. У крыльца комендантского дома казак держал под уздцы прекрасную белую лошадь киргизской породы. Я искал глазами тела комендантши. Оно было отнесено немного в сторону и прикрыто рогожею. Наконец Пугачев вышел из сеней. Народ снял шапки. Пугачев остановился на крыльце и со всеми поздоровался. Один из старшин подал ему мешок с медными деньгами, и он стал их метать пригоршнями. Народ с криком бросился их подбирать, и дело не обошлось без увечья. Пугачева окружали главные из его сообщников. Между ими стоял и Швабрин. Взоры наши встретились; в моем он мог прочесть презрение, и он отворотился с выражением искренней злобы и притворной насмешливости. Пугачев, увидев меня в толпе, кивнул мне головою и подозвал к себе. «Слушай, — сказал он мне. — Ступай сей же час в Оренбург и объяви от меня губернатору и всем генералам, чтоб ожидали меня к себе через неделю. Присоветуй им встретить меня с детской любовию и послушанием; не то не избежать им лютой казни. Счастливый путь, ваше благородие!» Потом обратился он к народу и сказал, указывая на Швабрина: «Вот вам, детушки, новый командир: слушайтесь его во всем, а он отвечает мне за вас и за крепость». С ужасом услышал я сии слова: Швабрин делался начальником крепости; Марья Ивановна оставалась в его власти! Боже, что с нею будет! Пугачев сошел с крыльца. Ему подвели лошадь. Он проворно вскочил в седло, не дождавшись казаков, которые хотели было подсадить его.

[¶2] At that moment I saw my Savelitch emerge from the midst of the crowd; he approached Pougatcheff and gave him a sheet of paper. I could not imagine what was the meaning of this proceeding on his part. “What is this?” asked Pougatcheff, with an air of importance. “Read it, then you will see,” replied Savelitch. Pougatcheff took the paper and examined it for a long time with a consequential look. “Why do you write so illegibly?” said he at last. “Our lucid eyes cannot decipher a word. Where is my chief secretary?”

> Russian: В это время из толпы народа, вижу, выступил мой Савельич, подходит к Пугачеву и подает ему лист бумаги. Я не мог придумать, что из того выйдет. «Это что?» — спросил важно Пугачев. «Прочитай, так изволишь увидеть», — отвечал Савельич. Пугачев принял бумагу и долго рассматривал с видом значительным. «Что ты так мудрено пишешь? — сказал он наконец. — Наши светлые очи не могут тут ничего разобрать. Где мой обер-секретарь?»

[¶3] A young man, in the uniform of a corporal, immediately ran up to Pougatcheff. “Read it aloud,” said the usurper, giving him the paper. I was exceedingly curious to know what my follower could have written to Pougatcheff about. The chief secretary, in a loud voice, began to spell out as follows:

> Russian: Молодой малый в капральском мундире проворно подбежал к Пугачеву. «Читай вслух», — сказал самозванец, отдавая ему бумагу. Я чрезвычайно любопытствовал узнать, о чем дядька мой вздумал писать Пугачеву. Обер-секретарь громогласно стал по складам читать следующее:

[¶4] “Two dressing-gowns, one of linen and one of striped silk, six roubles.”

> Russian: «Два халата, миткалевый и шелковый полосатый, на шесть рублей».

[¶5] “What does this mean?” said Pougatcheff, frowning.

> Russian: — Это что значит? — сказал, нахмурясь, Пугачев.

[¶6] “Order him to read on,” replied Savelitch coolly.

> Russian: — Прикажи читать далее, — отвечал спокойно Савельич.

[¶7] The chief secretary continued:

> Russian: Обер-секретарь продолжал:

[¶8] “One uniform coat of fine green cloth, seven roubles.

> Russian: «Мундир из тонкого зеленого сукна на семь рублей.

[¶9] “One pair of white cloth breeches, five roubles.

> Russian: Штаны белые суконные на пять рублей.

[¶10] “Twelve Holland linen shirts with ruffles, ten roubles.

> Russian: Двенадцать рубах полотняных голландских с манжетами на десять рублей.

[¶11] “A chest and tea-service, two roubles and a half....”

> Russian: Погребец с чайною посудою на два рубля с полтиною…»

[¶12] “What is all this nonsense?” exclaimed Pougatcheff. “What are these chests and breeches with ruffles to do with me?”

> Russian: — Что за вранье? — прервал Пугачев. — Какое мне дело до погребцов и до штанов с манжетами?

[¶13] Savelitch cleared his throat and began to explain. “This, my father, you will please to understand is a list of my master’s goods that have been stolen by those scoundrels——”

> Russian: Савельич крякнул и стал объясняться. «Это, батюшка, изволишь видеть, реестр барскому добру, раскраденному злодеями…»

[¶14] “What scoundrels?” said Pougatcheff, threateningly.

> Russian: — Какими злодеями? — спросил грозно Пугачев.

[¶15] “I beg your pardon, that was a slip on my part,” replied Savelitch. “They were not scoundrels, but your fellows, who have rummaged and plundered everything. Do not be angry: the horse has got four legs, and yet he stumbles. Order him to read to the end.”

> Russian: — Виноват: обмолвился, — отвечал Савельич. — Злодеи не злодеи, а твои ребята таки пошарили да порастаскали. Не гневись: конь и о четырех ногах да спотыкается. Прикажи уж дочитать.

[¶16] “Read on to the end,” said Pougatcheff. The secretary continued:

> Russian: — Дочитывай, — сказал Пугачев. Секретарь продолжал:

[¶17] “One chintz counterpane, another of taffety quilted with cotton wool, four roubles.

> Russian: «Одеяло ситцевое, другое тафтяное на хлопчатой бумаге — четыре рубля.

[¶18] “A fox-skin pelisse, covered with red flannel, forty roubles.

> Russian: Шуба лисья, крытая алым ратином, 40 рублей.

[¶19] “Likewise a hare-skin morning-gown, presented to your Grace at the inn on the steppe, fifteen roubles.”

> Russian: Еще заячий тулупчик, пожалованный твоей милости на постоялом дворе, 15 рублей».

[¶20] “What’s that’!” exclaimed Pougatcheff, his eyes flashing fire.

> Russian: — Это что еще! — вскричал Пугачев, сверкнув огненными глазами.

[¶21] I confess that I began to feel alarmed for my poor servant. He was about to enter again into explanations, but Pougatcheff interrupted him. “How dare you pester me with such nonsense!” he cried, snatching the paper out of the secretary’s hands and flinging it in Savelitch’s face. “Stupid old man! You have been robbed; what a misfortune! Why, old greybeard, you ought to be eternally praying to God for me and my lads, that you and your master are not hanging yonder along with the other traitors to me.... A hare-skin morning-gown! Do you know that I could order you to be flayed alive and have your skin made into a morning-gown?”

> Russian: Признаюсь, я перепугался за бедного моего дядьку. Он хотел было пуститься опять в объяснения, но Пугачев его прервал: «Как ты смел лезть ко мне с такими пустяками? — вскричал он, выхватя бумагу из рук секретаря и бросив ее в лицо Савельичу. — Глупый старик! Их обобрали: экая беда? Да ты должен, старый хрыч, вечно бога молить за меня да за моих ребят за то, что ты и с барином-то своим не висите здесь вместе с моими ослушниками… Заячий тулуп! Я-те дам заячий тулуп! Да знаешь ли ты, что я с тебя живого кожу велю содрать на тулупы?»

[¶22] “As you please,” replied Savelitch; “but I am not a free man, and must be answerable for my lord’s goods.”

> Russian: — Как изволишь, — отвечал Савельич; — а я человек подневольный и за барское добро должен отвечать.

[¶23] Pougatcheff was evidently in a magnanimous humour. He turned round and rode off without saying another word. Shvabrin and the chiefs followed him. The troops marched out of the fortress in order. The crowd pressed forward to accompany Pougatcheff. I remained in the square alone with Savelitch. My servant held in his hand the list of my things and stood looking at it with an air of deep regret.

> Russian: Пугачев был, видно, в припадке великодушия. Он отворотился и отъехал, не сказав более ни слова. Швабрин и старшины последовали за ним. Шайка выступила из крепости в порядке. Народ пошел провожать Пугачева. Я остался на площади один с Савельичем. Дядька мой держал в руках свой реестр и рассматривал его с видом глубокого сожаления.

[¶24] Seeing me on such good terms with Pougatcheff, he thought that he might take advantage of the circumstance; but his sage scheme did not succeed. I was on the point of scolding him for his misplaced zeal, but I could not restrain myself from laughing. “Laugh away, my lord,” replied Savelitch: “laugh away; but when the time comes for you to procure a new outfit, we shall see if you will laugh then.”

> Russian: Видя мое доброе согласие с Пугачевым, он думал употребить оное в пользу; но мудрое намерение ему не удалось. Я стал было его бранить за неуместное усердие и не мог удержаться от смеха. «Смейся, сударь, — отвечал Савельич; — смейся; а как придется нам сызнова заводиться всем хозяйством, так посмотрим, смешно ли будет».

[¶25] I hastened to the priest’s house to see Maria Ivanovna. The priest’s wife met me with sad news. During the night Maria Ivanovna had been seized with a violent attack of fever. She lay unconscious and in a delirium. The priest’s wife conducted me into her room. I softly approached her bed. The change in her face startled me. She did not recognize me. For a long time I stood beside her without paying any heed either to Father Gerasim or to his good wife, who endeavoured to console me. Gloomy thoughts took possession of me. The condition of the poor defenceless orphan, left alone in the midst of the lawless rebels, as well as my own powerlessness, terrified me. But it was the thought of Shvabrin more than anything else that filled my imagination with alarm. Invested with power by the usurper, and entrusted with the command of the fortress, in which the unhappy girl—the innocent object of his hatred—remained, he was capable of any villainous act. What was I to do? How should I help her? How could I rescue her out of the hands of the brigands? There remained only one way. I resolved to set out immediately for Orenburg, in order to hasten the deliverance of Bailogorsk, and, as far as possible, to co-operate in the undertaking. I took leave of the priest and of Akoulina Pamphilovna, recommending to their care her whom I already considered as my wife. I seized the hand of the poor girl and kissed it, bedewing it with my tears. “Farewell,” said the pope’s wife to me, accompanying me to the door “farewell, Peter Andreitch. Perhaps we shall see each other again in happier times. Do not forget us, and write to us often. Poor Maria Ivanovna has nobody now, except you, to console and protect her.”

> Russian: Я спешил в дом священника увидеться с Марьей Ивановной. Попадья встретила меня с печальным известием. Ночью у Марьи Ивановны открылась сильная горячка. Она лежала без памяти и в бреду. Попадья ввела меня в ее комнату. Я тихо подошел к ее кровати. Перемена в ее лице поразила меня. Больная меня не узнала. Долго стоял я перед нею, не слушая ни отца Герасима, ни доброй жены его, которые, кажется, меня утешали. Мрачные мысли волновали меня. Состояние бедной, беззащитной сироты, оставленной посреди злобных мятежников, собственное мое бессилие устрашали меня. Швабрин, Швабрин пуще всего терзал мое воображение. Облеченный властию от самозванца, предводительствуя в крепости, где оставалась несчастная девушка — невинный предмет его ненависти, он мог решиться на всё. Что мне было делать? Как подать ей помощь? Как освободить из рук злодея? Оставалось одно средство: я решился тот же час отправиться в Оренбург, дабы торопить освобождение Белогорской крепости и по возможности тому содействовать. Я простился с священником и с Акулиной Памфиловной, с жаром поручая ей ту, которую почитал уже своею женою. Я взял руку бедной девушки и поцеловал ее, орошая слезами. «Прощайте, — говорила мне попадья, провожая меня; — прощайте, Петр Андреич. Авось увидимся в лучшее время. Не забывайте нас и пишите к нам почаще. Бедная Марья Ивановна, кроме вас, не имеет теперь ни утешения, ни покровителя».

[¶26] On reaching the square, I stopped for a moment and looked at the gibbet, then, bowing my head before it, I quitted the fortress and took the road to Orenburg, accompanied by Savelitch, who had not left my side.

> Russian: Вышед на площадь, я остановился на минуту, взглянул на виселицу, поклонился ей, вышел из крепости и пошел по Оренбургской дороге, сопровождаемый Савельичем, который от меня не отставал.

[¶27] I was walking on, occupied with my reflections, when suddenly I heard behind me the trampling of horses’ feet. Looking round, I saw, galloping out of the fortress, a Cossack, holding a Bashkir horse by the rein and making signs to me from afar. I stopped and soon recognized our orderly. Galloping up to us, he dismounted from his own horse, and giving me the rein of the other, said: “Your lordship! our father sends you a horse, and a pelisse from his own shoulders.” (To the saddle was attached a sheepskin pelisse.) “Moreover,” continued the orderly with some hesitation, “he sends you—half-a-rouble—but I have lost it on the road; be generous and pardon me.” Savelitch eyed him askance and growled out: “You lost it on the road! What is that chinking in your pocket, then, you shameless rascal!” “What is that chinking in my pocket?” replied the orderly, without being in the least confused. “God be with you, old man! It is a horse’s bit, and not half-a-rouble.” “Very well,” said I, putting an end to the dispute. “Give my thanks to him who sent you; and as you go back, try and find the lost half-rouble and keep it for drink-money.” “Many thanks, your lordship,” replied he, turning his horse round; “I will pray to God for you without ceasing.” With these words he galloped back again, holding one hand to his pocket, and in about a minute he was hidden from sight.

> Russian: Я шел, занятый своими размышлениями, как вдруг услышал за собою конский топот. Оглянулся; вижу: из крепости скачет казак, держа башкирскую лошадь в поводья и делая издали мне знаки. Я остановился и вскоре узнал нашего урядника. Он, подскакав, слез с своей лошади и сказал, отдавая мне поводья другой: «Ваше благородие! Отец наш вам жалует лошадь и шубу с своего плеча (к седлу привязан был овчинный тулуп). Да еще, — примолвил запинаясь урядник, — жалует он вам… полтину денег… да я растерял ее дорогою; простите великодушно». Савельич посмотрел на него косо и проворчал: «Растерял дорогою! А что же у тебя побрякивает за пазухой? Бессовестный!» — «Что у меня за пазухой-то побрякивает? — возразил урядник, нимало не смутясь. — Бог с тобою, старинушка! Это бренчит уздечка, а не полтина». — «Добро, — сказал я, прерывая спор. — Благодари от меня того, кто тебя прислал; а растерянную полтину постарайся подобрать на возвратном пути и возьми себе на водку». — «Очень благодарен, ваше благородие, — отвечал он, поворачивая свою лошадь; — вечно за вас буду бога молить». При сих словах он поскакал назад, держась одной рукою за пазуху, и через минуту скрылся из виду.

[¶28] I put on the pelisse and mounted the horse, taking Savelitch up behind me. “Now do you see, my lord,” said the old man, “that I did not give the petition to the rascal in vain? The robber felt ashamed of himself. Although this lean-looking Bashkir jade and this sheepskin pelisse are not worth half of what the rascals stole from us, and what you chose to give him yourself, they may yet be of some use to us; from a vicious dog, even a tuft of hair.”

> Russian: Я надел тулуп и сел верхом, посадив за собою Савельича. «Вот видишь ли, сударь, — сказал старик, — что я недаром подал мошеннику челобитье: вору-то стало совестно, хоть башкирская долговязая кляча да овчинный тулуп не стоят и половины того, что они, мошенники, у нас украли, и того, что ты ему сам изволил пожаловать; да всё же пригодится, а с лихой собаки хоть шерсти клок».

## 10. Chapter X · The Siege · Осада города

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/10/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/10/#p-N

[¶0] Having taken the meadows and the hills,
From the summit, like an eagle, he cast his gaze upon the town.
Behind the camp he ordered a battery raised,
And, hiding thunderbolts in it, to bring it by night beneath the town.
Kheraskov.

> Russian: Заняв луга и горы,
С вершины, как орел, бросал на град он взоры.
За станом повелел соорудить раскат
И, в нем перуны скрыв, в нощи привесть под град.
Херасков.

[¶1] In approaching Orenburg, we saw a crowd of convicts, with shaven heads, and with faces disfigured by the hangman’s pincers. They were at work on the fortifications, under the direction of the soldiers of the garrison. Some were carrying away in wheel-barrows the earth and refuse which filled the moat, others with shovels were digging up the ground; on the rampart the masons were carrying stones and repairing the walls. The sentinels stopped us at the gate and demanded our passports. As soon as the sergeant heard that I came from Bailogorsk, he took me straight to the General’s house.

> Russian: Приближаясь к Оренбургу, увидели мы толпу колодников с обритыми головами, с лицами, обезображенными щипцами палача. Они работали около укреплений, под надзором гарнизонных инвалидов. Иные вывозили в тележках сор, наполнявший ров; другие лопатками копали землю; на валу каменщики таскали кирпич и чинили городскую стену. У ворот часовые остановили нас и потребовали наших паспортов. Как скоро сержант услышал, что я еду из Белогорской крепости, то и повел меня прямо в дом генерала.

[¶2] I found him in the garden. He was inspecting the apple-trees, which the autumn winds had stripped of their leaves, and, with the help of an old gardener, was carefully covering them with straw. His face expressed tranquillity, health, and good-nature. He was much pleased to see me, and began questioning me about the terrible events of which I had been an eye-witness. I related everything to him. The old man listened to me with attention, and continued the meantime to lop off the dry twigs. “Poor Mironoff!” said he, when I had finished my sad story; “I feel very sorry for him, he was a good officer; and Madame Mironoff was a good woman,—how clever she was at pickling mushrooms! And what has become of Masha, the Captain’s daughter?” I replied that she was still at the fortress in the hands of the pope and his wife. “That is bad, very bad. Nobody can place any dependence upon the discipline of robbers. What will become of the poor girl?” I replied that the fortress of Bailogorsk was not far off and that, without doubt, his Excellency would not delay in sending thither a detachment of soldiers to deliver the poor inhabitants. The General shook his head dubiously. “We shall see, we shall see,” said he, “we have plenty of time to talk about that. Do me the pleasure of taking a cup of tea with me: a council of war is to be held at my house this evening. You may be able to give us some trustworthy information concerning this rascal Pougatcheff and his army. And now go and rest yourself for a little while.”

> Russian: Я застал его в саду. Он осматривал яблони, обнаженные дыханием осени, и с помощию старого садовника бережно их укутывал теплой соломой. Лицо его изображало спокойствие, здоровье и добродушие. Он мне обрадовался и стал расспрашивать об ужасных происшествиях, коим я был свидетель. Я рассказал ему всё. Старик слушал меня со вниманием и между тем отрезывал сухие ветви. «Бедный Миронов! — сказал он, когда кончил я свою печальную повесть. — Жаль его: хороший был офицер. И мадам Миронов добрая была дама и какая майстерица грибы солить! А что Маша, капитанская дочка?» Я отвечал, что она осталась в крепости на руках у попадьи. «Ай, ай, ай! — заметил генерал. — Это плохо, очень плохо. На дисциплину разбойников никак нельзя положиться. Что будет с бедной девушкою?» Я отвечал, что до Белогорской крепости недалеко и что, вероятно, его превосходительство не замедлит выслать войско для освобождения бедных ее жителей. Генерал покачал головою с видом недоверчивости. «Посмотрим, посмотрим, — сказал он. — Об этом мы еще успеем потолковать. Прошу ко мне пожаловать на чашку чаю: сегодня у меня будет военный совет. Ты можешь нам дать верные сведения о бездельнике Пугачеве и об его войске. Теперь покамест поди отдохни».

[¶3] I went to the quarter assigned to me, where Savelitch had already installed himself, and where I awaited with impatience the appointed time. The reader will easily imagine that I did not fail to make my appearance at the council which was to have such an influence upon my fate At the appointed hour I repaired to the General’s house.

> Russian: Я пошел на квартиру, мне отведенную, где Савельич уже хозяйничал, и с нетерпением стал ожидать назначенного времени. Читатель легко себе представит, что я не преминул явиться на совет, долженствовавший иметь такое влияние на судьбу мою. В назначенный час я уже был у генерала.

[¶4] I found with him one of the civil officials of the town, the director of the custom-house, if I remember rightly, a stout, red-faced old man in a silk coat. He began to question me about the fate of Ivan Kouzmitch, whom he called his gossip, and frequently interrupted my discourse with additional questions and moral observations, which, if they did not prove him to be a man well versed in military matters, showed at least that he possessed sagacity and common sense. In the meantime the other persons who had been invited to the council had assembled. When they were all seated, and a cup of tea had been handed round to each, the General entered into a clear and detailed account of the business in question. “And now, gentlemen,” continued he, “we must decide in what way we are to act against the rebels: offensively or defensively? Each of these methods has its advantages and disadvantages. Offensive warfare holds out a greater prospect of a quicker extermination of the enemy; defensive action is safer and less dangerous.... Therefore let us commence by putting the question to the vote in legal order, that is, beginning with the youngest in rank. Ensign,” continued he, turning to me, “will you please favour us with your opinion?”

> Russian: Я застал у него одного из городских чиновников, помнится, директора таможни, толстого и румяного старичка в глазетовом кафтане. Он стал расспрашивать меня о судьбе Ивана Кузмича, которого называл кумом, и часто прерывал мою речь дополнительными вопросами и нравоучительными замечаниями, которые если и не обличали в нем человека сведущего в военном искусстве, то по крайней мере обнаруживали сметливость и природный ум. Между тем собрались и прочие приглашенные. Между ими, кроме самого генерала, не было ни одного военного человека. Когда все уселись и всем разнесли по чашке чаю, генерал изложил весьма ясно и пространно, в чем состояло дело: «Теперь, господа, — продолжал он, — надлежит решить, как нам действовать противу мятежников: наступательно или оборонительно? Каждый из оных способов имеет свою выгоду и невыгоду. Действие наступательное представляет более надежды на скорейшее истребление неприятеля; действие оборонительное более верно и безопасно… Итак, начнем собирать голоса по законному порядку, то есть, начиная с младших по чину. Г-н прапорщик! — продолжал он, обращаясь ко мне. — Извольте объяснить нам ваше мнение».

[¶5] I rose, and after having described, in a few words, Pougatcheff and his followers, I expressed my firm opinion that the usurper was not in a position to withstand disciplined troops.

> Russian: Я встал и, в коротких словах описав сперва Пугачева и шайку его, сказал утвердительно, что самозванцу способа не было устоять противу правильного оружия.

[¶6] My opinion was received by the civil officials with evident dissatisfaction. They saw in it only the rashness and temerity of a young man. There arose a murmur, and I distinctly heard the word “greenhorn” pronounced in a whisper. The General turned to me and said with a smile: “Ensign, the first voices in councils of war are generally in favour of adopting offensive measures. We will now continue and hear what others have to say. Mr. Counsellor of the College, tell us your opinion.”

> Russian: Мнение мое было принято чиновниками с явною неблагосклонностию. Они видели в нем опрометчивость и дерзость молодого человека. Поднялся ропот, и я услышал явственно слово: молокосос, произнесенное кем-то вполголоса. Генерал обратился ко мне и сказал с улыбкою: «Г-н прапорщик! Первые голоса на военных советах подаются обыкновенно в пользу движений наступательных; это законный порядок. Теперь станем продолжать собирание голосов. Г-н коллежский советник! скажите нам ваше мнение!»

[¶7] The little old man in the silk coat hastily swallowed his third cup of tea, into which he had poured some rum, and then replied: “I think, your Excellency, that we ought to act neither offensively nor defensively.”

> Russian: Старичок в глазетовом кафтане поспешно допил третью свою чашку, значительно разбавленную ромом, и отвечал генералу: «Я думаю, ваше превосходительство, что не должно действовать ни наступательно, ни оборонительно».

[¶8] “How, Sir Counsellor?” replied the astonished General. “Tactics present no other methods of action; offensive action or defensive....”

> Russian: — Как же так, господин коллежский советник? — возразил изумленный генерал. — Других способов тактика не представляет: движение оборонительное или наступательное…

[¶9] “Your Excellency, act diplomatically.”

> Russian: — Ваше превосходительство, двигайтесь подкупательно.

[¶10] “Ah! your idea is a very sensible one. Diplomatic action is allowed by the laws of tactics, and we will profit by your advice. We might offer for the head of the rascal ... seventy or even a hundred roubles ... out of the secret funds....”

> Russian: — Э-хе-хе! мнение ваше весьма благоразумно. Движения подкупательные тактикою допускаются, и мы воспользуемся вашим советом. Можно будет обещать за голову бездельника… рублей семьдесят или даже сто… из секретной суммы…

[¶11] “And then,” interrupted the Director of the Customs, “may I become a Kirghis ram, and not a College Counsellor, if these robbers do not deliver up to us their leader, bound hand and foot.”

> Russian: — И тогда, — прервал таможенный директор, — будь я киргизский баран, а не коллежский советник, если эти воры не выдадут нам своего атамана, скованного по рукам и ногам.

[¶12] “We will think about it, and speak of it again,” replied: the General. “But, in any case, we must take military precautions. Gentlemen, give your votes in regular order.”

> Russian: — Мы еще об этом подумаем и потолкуем, — отвечал генерал. — Однако надлежит во всяком случае предпринять и военные меры. Господа, подайте голоса ваши по законному порядку.

[¶13] The opinions of all were contrary to mine. All the civil officials expatiated upon the untrustworthiness of the troops, the uncertainty of success, the necessity of being cautious, and the like. All agreed’ that it was more prudent to remain behind the stone walls of the fortress under the protection of the cannon, than to try the fortune of arms in the open field. At length the General, having heard all their opinions, shook the ashes from his pipe and spoke as follows:

> Russian: Все мнения оказались противными моему. Все чиновники говорили о ненадежности войск, о неверности удачи, об осторожности и тому подобном. Все полагали, что благоразумнее оставаться под прикрытием пушек, за крепкой каменной стеною, нежели на открытом поле испытывать счастие оружия. Наконец генерал, выслушав все мнения, вытряхнул пепел из трубки и произнес следующую речь:

[¶14] “Gentlemen, I must declare to you that, for my part, I am entirely of the same opinion as the ensign; because this opinion is founded upon sound rules of tactics, which nearly always give the preference to offensive action rather than to defensive.”

> Russian: — Государи мои! должен я вам объявить, что с моей стороны я совершенно с мнением господина прапорщика согласен: ибо мнение сие основано на всех правилах здравой тактики, которая всегда почти наступательные движения оборонительным предпочитает.

[¶15] Then he paused and began to fill his pipe. My vanity triumphed. I cast a proud glance at the civil officials, who were whispering among themselves with looks of displeasure and uneasiness.

> Russian: Тут он остановился и стал набивать свою трубку. Самолюбие мое торжествовало. Я гордо посмотрел на чиновников, которые между собою перешептывались с видом неудовольствия и беспокойства.

[¶16] “But, gentlemen,” continued the General, heaving a deep sigh, and emitting at the same time a thick cloud of tobacco smoke, “I dare not take upon myself such a great responsibility, when it is a question of the safety of the provinces confided to me by Her Imperial Majesty, my Most Gracious Sovereign. Therefore it is that I fall in with the views of the majority, who have decided that it is safer and more prudent to await the siege inside the town, and to repel the attack of the enemy by the use of artillery and—if possible—by sallies.”

> Russian: — Но, государи мои, — продолжал он, выпустив, вместе с глубоким вздохом, густую струю табачного дыму, — я не смею взять на себя столь великую ответственность, когда дело идет о безопасности вверенных мне провинций ее императорским величеством, всемилостивейшей моею государыней. Итак, я соглашаюсь с большинством голосов, которое решило, что всего благоразумнее и безопаснее внутри города ожидать осады, а нападения неприятеля силой артиллерии и (буде окажется возможным) вылазками — отражать.

[¶17] The officials in their turn now glanced at me ironically. The council separated. I could not but deplore the weakness of this estimable soldier, who, contrary to his own conviction, resolved to follow the advice of ignorant and inexperienced persons.

> Russian: Чиновники в свою очередь насмешливо поглядели на меня. Совет разошелся. Я не мог не сожалеть о слабости почтенного воина, который, наперекор собственному убеждению, решался следовать мнениям людей несведущих и неопытных.

[¶18] Some days after this memorable council we heard that Pougatcheff, faithful to his promise, was marching on Orenburg. From the lofty walls of the town I observed the army of the rebels. It seemed to me that their numbers had increased since the last assault, of which I had been a witness. They had with them also some pieces of artillery which had been taken by Pougatcheff from the small fortresses that had been conquered by him. Remembering the decision of the council, I foresaw a long incarceration within the walls of Orenburg, and I was almost ready to weep with vexation.

> Russian: Спустя несколько дней после сего знаменитого совета, узнали мы, что Пугачев, верный своему обещанию, приближился к Оренбургу. Я увидел войско мятежников с высоты городской стены. Мне показалось, что число их вдесятеро увеличилось со времени последнего приступа, коему был я свидетель. При них была и артиллерия, взятая Пугачевым в малых крепостях, им уже покоренных. Вспомня решение совета, я предвидел долговременное заключение в стенах оренбургских и чуть не плакал от досады.

[¶19] I do not intend to describe the siege of Orenburg, which belongs to history and not to family memoirs. I will merely observe that this siege, through want of caution on the part of the local authorities, was a disastrous one for the inhabitants, who had to endure hunger and every possible privation. It can easily be imagined that life in Orenburg was almost unbearable. All awaited in melancholy anxiety the decision of fate; all complained of the famine, which was really terrible. The inhabitants became accustomed to the cannon-balls falling upon their houses; even Pougatcheff’s assaults no longer produced any excitement. I was dying of ennui. Time wore on. I received no letters from Bailogorsk. All the roads were cut off. Separation from Marla Ivanovna became insupportable to me. Uncertainty with respect to her fate tortured me. My only diversion consisted in making excursions outside the city. Thanks to the kindness of Pougatcheff, I had a good horse, with which I shared my scanty allowance of food, and upon whose back I used to ride out daily beyond the walls and open fire upon Pougatcheff’s partisans. In these skirmishes the advantage was generally on the side of the rebels, who had plenty to eat and drink, and possessed good horses. Our miserable cavalry were unable to cope with them. Sometimes our famished infantry made a sally; but the depth of the snow prevented their operations being successful against the flying cavalry of the enemy. The artillery thundered in vain from the summit of the ramparts, and had it been in the field, it could not have advanced on account of our emaciated horses. Such was our style of warfare! And this was what the civil officials of Orenburg called prudence and foresight!

> Russian: Не стану описывать оренбургскую осаду, которая принадлежит истории, а не семейственным запискам. Скажу вкратце, что сия осада по неосторожности местного начальства была гибельна для жителей, которые претерпели голод и всевозможные бедствия. Легко можно себе вообразить, что жизнь в Оренбурге была самая несносная. Все с унынием ожидали решения своей участи; все охали от дороговизны, которая в самом деле была ужасна. Жители привыкли к ядрам, залетавшим на их дворы; даже приступы Пугачева уж не привлекали общего любопытства. Я умирал со скуки. Время шло. Писем из Белогорской крепости я не получал. Все дороги были отрезаны. Разлука с Марьей Ивановной становилась мне нестерпима. Неизвестность о ее судьбе меня мучила. Единственное развлечение мое состояло в наездничестве. По милости Пугачева, я имел добрую лошадь, с которой делился скудной пищею и на которой ежедневно выезжал я за город перестреливаться с пугачевскими наездниками. В этих перестрелках перевес был обыкновенно на стороне злодеев, сытых, пьяных и доброконных. Тощая городовая конница не могла их одолеть. Иногда выходила в поле и наша голодная пехота; но глубина снега мешала ей действовать удачно противу рассеянных наездников. Артиллерия тщетно гремела с высоты вала, а в поле вязла и не двигалась по причине изнурения лошадей. Таков был образ наших военных действий! И вот что оренбургские чиновники называли осторожностию и благоразумием!

[¶20] One day, when we had succeeded in dispersing and driving off a tolerably large body of the enemy, I came up with a Cossack who had remained behind his companions, and I was just about to strike him with my Turkish sabre, when he suddenly took off his cap and cried out: “Good day, Peter Andreitch; how do you do?”

> Russian: Однажды, когда удалось нам как-то рассеять и прогнать довольно густую толпу, наехал я на казака, отставшего от своих товарищей; я готов был уже ударить его своею турецкою саблею, как вдруг он снял шапку и закричал: «Здравствуйте, Петр Андреич! Как вас бог милует?»

[¶21] I looked at him and recognized our orderly. I cannot say how delighted I was to see him. “Good day, Maximitch,” said I to him. “How long is it since you left Bailogorsk?”

> Russian: Я взглянул и узнал нашего урядника. Я несказанно ему обрадовался. «Здравствуй, Максимыч, — сказал я ему. — Давно ли из Белогорской?»

[¶22] “Not long, Peter Andreitch; I only returned from there yesterday. I have a letter for you.”

> Russian: — Недавно, батюшка Петр Андреич; только вчера воротился. У меня есть к вам письмецо.

[¶23] “Where is it?” cried I, perfectly beside myself with excitement.

> Russian: — Где ж оно? — вскричал я, весь так и вспыхнув.

[¶24] “I have it here,” replied Maximitch, placing his hand upon his bosom. “I promised Palasha that I would give it to you somehow.” He then gave me a folded paper and immediately galloped off. I opened it and, deeply agitated, read the following lines:

> Russian: — Со мною, — отвечал Максимыч, положив руку за пазуху. — Я обещался Палаше уж как-нибудь да вам доставить. — Тут он подал мне сложенную бумажку и тотчас ускакал. Я развернул ее и с трепетом прочел следующие строки:

[¶25] “It has pleased God to deprive me suddenly of both father and mother: I have now on earth neither a relation nor a protector. I therefore turn to you, because I know that you have always wished me well, and that you are ever ready to help others. I pray to God that this letter may reach you in some way! Maximitch has promised to give it to you. Palasha has also heard from Maximitch that he has frequently seen you from a distance in the sorties, and that you do not take the least care of yourself, not thinking about those who pray to God for you in tears. I was ill a long time, and, when I recovered, Alexei Ivanovitch, who commands here in place of my deceased father, compelled Father Gerasim to deliver me up to him, threatening him with Pougatcheff’s anger if he refused. I live in our house which is guarded by a sentry. Alexei Ivanovitch wants to compel me to marry him. He says that he saved my life because he did not reveal the deception practised by Akoulina Pamphilovna, who told the rebels that I was her niece. But I would rather die than become the wife of such a man as Alexei Ivanovitch. He treats me very cruelly, and threatens that if I do not change my mind and agree to his proposal, he will conduct me to the rebels’ camp, where I shall suffer the same fate as Elizabeth Kharloff. I have begged Alexei Ivanovitch to give me time to reflect. He has consented to give me three days longer, and if at the end of that time I do not agree to become his wife, he will show me no further mercy. Oh, Peter Andreitch! you are my only protector; save a poor helpless girl! Implore the General and all the commanders to send us help as soon as possible, and come yourself if you can. “I remain your poor obedient orphan,

> Russian: «Богу угодно было лишить меня вдруг отца и матери: не имею на земле ни родни, ни покровителей. Прибегаю к вам, зная, что вы всегда желали мне добра и что вы всякому человеку готовы помочь. Молю бога, чтоб это письмо как-нибудь до вас дошло! Максимыч обещал вам его доставить. Палаша слышала также от Максимыча, что вас он часто издали видит на вылазках и что вы совсем себя не бережете и не думаете о тех, которые за вас со слезами бога молят. Я долго была больна; а когда выздоровела, Алексей Иванович, который командует у нас на месте покойного батюшки, принудил отца Герасима выдать меня ему, застращав Пугачевым. Я живу в нашем доме под караулом. Алексей Иванович принуждает меня выйти за него замуж. Он говорит, что спас мне жизнь, потому что прикрыл обман Акулины Памфиловны, которая сказала злодеям, будто бы я ее племянница. А мне легче было бы умереть, нежели сделаться женою такого человека, каков Алексей Иванович. Он обходится со мною очень жестоко и грозится, коли не одумаюсь и не соглашусь, то привезет меня в лагерь к злодею, и с вами-де то же будет, что с Лизаветой Харловой. Я просила Алексея Ивановича дать мне подумать. Он согласился ждать еще три дня; а коли через три дня за него не выду, так уж никакой пощады не будет. Батюшка Петр Андреич! вы один у меня покровитель; заступитесь за меня бедную. Упросите генерала и всех командиров прислать к нам поскорее сикурсу да приезжайте сами, если можете. Остаюсь вам покорная бедная сирота

[¶26] “MARIA MIRONOFF.”

> Russian: Марья Миронова».

[¶27] The reading of this letter almost drove me out of my mind. I galloped back to the town, spurring my poor horse without mercy. On the way I turned over in my I mind one plan and another for the rescue of the poor girl, but I could not come to any definite conclusion. On reaching the town I immediately repaired to the General’s, and presented myself before him without the least delay.

> Russian: Прочитав это письмо, я чуть с ума не сошел. Я пустился в город, без милосердия пришпоривая бедного моего коня. Дорогою придумывал я и то и другое для избавления бедной девушки и ничего не мог выдумать. Прискакав в город, я отправился прямо к генералу и опрометью к нему вбежал.

[¶28] He was walking up and down the room, smoking his meerschaum pipe. On seeing me he stopped. Probably; he was struck by my appearance, for he anxiously inquired the reason of my hasty visit.

> Russian: Генерал ходил взад и вперед по комнате, куря свою пенковую трубку. Увидя меня, он остановился. Вероятно, вид мой поразил его; он заботливо осведомился о причине моего поспешного прихода.

[¶29] “Your Excellency,” said I to him, “I come to you as I would to my own father: for Heaven’s sake, do not refuse my request; the happiness of my whole life depends upon it!”

> Russian: — Ваше превосходительство, — сказал я ему, — прибегаю к вам, как к отцу родному; ради бога, не откажите мне в моей просьбе: дело идет о счастии всей моей жизни.

[¶30] “What is the matter?” asked the astonished old soldier. “What can I do for you? Speak!”

> Russian: — Что такое, батюшка? — спросил изумленный старик. — Что я могу для тебя сделать? Говори.

[¶31] “Your Excellency, allow me to take a battalion of soldiers and a company of Cossacks to recapture the fortress of Bailogorsk.”

> Russian: — Ваше превосходительство, прикажите взять мне роту солдат и полсотни казаков и пустите меня очистить Белогорскую крепость.

[¶32] The General looked at me earnestly, imagining, without doubt, that I had taken leave of my senses—and, for the matter of that, he was not very far out in his supposition.

> Russian: Генерал глядел на меня пристально, полагая, вероятно, что я с ума сошел (в чем почти и не ошибался).

[¶33] “How?—what? Recapture the fortress of Bailogorsk?” said he at last.

> Russian: — Как это? Очистить Белогорскую крепость? — сказал он наконец.

[¶34] “I will answer for the success of the undertaking,” I replied with ardour; “only let me go.”

> Russian: — Ручаюсь вам за успех, — отвечал я с жаром. — Только отпустите меня.

[¶35] “No, young man,” said he, shaking his head. “At such a great distance the enemy would easily cut off your communication with the principal strategical point, and gain a complete victory over you. Communication being cut off....”

> Russian: — Нет, молодой человек, — сказал он качая головою. — На таком великом расстоянии неприятелю легко будет отрезать вас от коммуникации с главным стратегическим пунктом и получить над вами совершенную победу. Пресеченная коммуникация…

[¶36] I became alarmed when I perceived that he was about to enter upon a military dissertation, and I hastened to interrupt him.

> Russian: Я испугался, увидя его завлеченного в военные рассуждения, и спешил его прервать.

[¶37] “The daughter of Captain Mironoff has written a letter to me,” I said to him; “she asks for help: Shvabrin wants to compel her to become his wife.”

> Russian: — Дочь капитана Миронова, — сказал я ему, — пишет ко мне письмо: она просит помощи; Швабрин принуждает ее выйти за него замуж.

[¶38] “Indeed! Oh, this Shvabrin is a great rascal, and if he should fall into my hands I will order him to be tried within twenty-four hours, and we will have him shot on the parapet of the fortress. But in the meantime we must have patience.”

> Russian: — Неужто? О, этот Швабрин превеликий Schelm, и если попадется ко мне в руки, то я велю его судить в 24 часа, и мы расстреляем его на парапете крепости! Но покамест надобно взять терпение…

[¶39] “Have patience!” I cried, perfectly beside myself. “But in the meantime he will force Maria Ivanovna to become his wife!”

> Russian: — Взять терпение! — вскричал я вне себя. — А он между тем женится на Марье Ивановне!..

[¶40] “Oh!” exclaimed the General. “But even that would be no great misfortune for her. It would be better for her to become the wife of Shvabrin, he would then take her under his protection; and when we have shot him we will soon find a sweetheart for her, please God. Pretty widows do not remain single long; I mean that a widow finds a husband much quicker than a spinster.”

> Russian: — О! — возразил генерал. — Это еще не беда: лучше ей быть покамест женою Швабрина: он теперь может оказать ей протекцию; а когда его расстреляем, тогда, бог даст, сыщутся ей и женишки. Миленькие вдовушки в девках не сидят; то есть, хотел я сказать, что вдовушка скорее найдет себе мужа, нежели девица.

[¶41] “I would rather die,” said I in a passion, “than resign her to Shvabrin.”

> Russian: — Скорее соглашусь умереть, — сказал я в бешенстве, — нежели уступить ее Швабрину!

[¶42] “Oh, oh!” said the old man, “now I understand. You are evidently in love with Maria Ivanovna, and that alters the case altogether. Poor fellow! But, for all that, I cannot give you a battalion of soldiers and fifty Cossacks. Such an expedition would be the height of folly, and I cannot take the responsibility of it upon myself.”

> Russian: — Ба, ба, ба, ба! — сказал старик. — Теперь понимаю: ты, видно, в Марью Ивановну влюблен. О, дело другое! Бедный малый! Но всё же я никак не могу дать тебе роту солдат и полсотни казаков. Эта экспедиция была бы неблагоразумна; я не могу взять ее на свою ответственность.

[¶43] I cast down my head; despair took possession of me. Suddenly a thought flashed through my mind: what it was, the reader will discover in the following chapter, as the old romance writers used to say.

> Russian: Я потупил голову; отчаяние мною овладело. Вдруг мысль мелькнула в голове моей: в чем оная состояла, читатель увидит из следующей главы, как говорят старинные романисты.

## 11. Chapter XI · The Rebel Encampment · Мятежная слобода

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/11/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/11/#p-N

[¶0] The lion had just fed then, though fierce by birth.
“What brings you, pray, to my den?”
He asked kindly.
A. Sumarokov.

> Russian: В ту пору лев был сыт, хоть с роду он свиреп.
«За чем пожаловать изволил в мой вертеп?» —
Спросил он ласково.
А. Сумароков.

[¶1] I left the General and hastened to my own quarters. Savelitch received me with his usual admonitions. “What pleasure do you find, my lord, in fighting against drunken robbers? Is that the kind of occupation for a nobleman? All hours are not alike, and you will sacrifice your life for nothing. It would be all well and good if you were fighting against the Turks or the Swedes, but it is a shame to mention the name of the enemy that you are dealing with now.”

> Russian: Я оставил генерала и поспешил на свою квартиру. Савельич встретил меня с обыкновенным своим увещанием. «Охота тебе, сударь, переведываться с пьяными разбойниками! Боярское ли это дело? Не ровён час: ни за что пропадешь. И добро бы уж ходил ты на турку или на шведа, а то грех и сказать на кого».

[¶2] I interrupted him in his speech by the question: “How much money have I left?” “You have a tolerably good sum still left,” he replied, with a look of satisfaction. “In spite of their searching and rummaging, I succeeded in hiding it from the robbers.” So saying, he drew from his pocket a long knitted purse, filled with silver pieces. “Well, Savelitch,” said I to him, “give me half of what you have, and keep the rest yourself. I am going to Fortress Bailogorsk.”

> Russian: Я прервал его речь вопросом: сколько у меня всего-на-все денег? «Будет с тебя, — отвечал он с довольным видом. — Мошенники как там ни шарили, а я все-таки успел утаить». И с этим словом он вынул из кармана длинный вязаный кошелек, полный серебра. «Ну, Савельич, — сказал я ему, — отдай же мне теперь половину; а остальное возьми себе. Я еду в Белогорскую крепость».

[¶3] “My little father, Peter Andreitch!” said my good old servant in a trembling voice; “do not tempt God! How can you travel at the present time, when none of the roads are free from the robbers? Have compassion upon your parents, if you have no pity for yourself. Where do you Want to go? And why? Wait a little while. The troops will soon be here and will quickly make short work of the robbers. Then you may go in whatever direction you like.” But my resolution was not to be shaken.

> Russian: — Батюшка Петр Андреич! — сказал добрый дядька дрожащим голосом. — Побойся бога; как тебе пускаться в дорогу в нынешнее время, когда никуда проезду нет от разбойников! Пожалей ты хоть своих родителей, коли сам себя не жалеешь. Куда тебе ехать? Зачем? Погоди маленько: войска придут, переловят мошенников; тогда поезжай себе хоть на все четыре стороны. Но намерение мое было твердо принято.

[¶4] “It is too late to reflect,” I said to the old man. “I must go, I cannot do otherwise than go. Do not grieve, Savelitch: God is merciful, perhaps we may see each other again. Have no scruples about spending the money, and don’t be sparing of it. Buy whatever you require, even though you have to pay three times the value of it. I give this money to you. If in three days I do not return——”

> Russian: — Поздно рассуждать, — отвечал я старику. — Я должен ехать, я не могу не ехать. Не тужи, Савельич: бог милостив; авось увидимся! Смотри же, не совестись и не скупись. Покупай, что тебе будет нужно, хоть втридорога. Деньги эти я тебе дарю. Если через три дня я не ворочусь…

[¶5] “What are you talking about, my lord?” said Savelitch, interrupting me. “Do you think that I could let you go alone? Do not imagine anything of the kind. If you have resolved to go, I will accompany you, even though it be on foot; I will not leave you. The idea of my sitting down behind a stone wall without you! Do you think then that I have gone out of my mind? Do as you please, my lord, but I will not leave you.”

> Russian: — Что ты это, сударь? — прервал меня Савельич. — Чтоб я тебя пустил одного! Да этого и во сне не проси. Коли ты уж решился ехать, то я хоть пешком да пойду за тобой, а тебя не покину. Чтоб я стал без тебя сидеть за каменной стеною! Да разве я с ума сошел? Воля твоя, сударь, а я от тебя не отстану.

[¶6] I knew that it was useless to dispute with Savelitch, and I allowed him to prepare for the journey. In half an hour I was seated upon the back of my good horse, while Savelitch was mounted upon a lean and limping jade, which one of the inhabitants of the town had given to him for nothing, not having the means to keep it any longer. We reached the gates of the town; the sentinels allowed us to pass, and we left Orenburg behind us.

> Russian: Я знал, что с Савельичем спорить было нечего, и позволил ему приготовляться в дорогу. Через полчаса я сел на своего доброго коня, а Савельич на тощую и хромую клячу, которую даром отдал ему один из городских жителей, не имея более средств кормить ее. Мы приехали к городским воротам; караульные нас пропустили; мы выехали из Оренбурга.

[¶7] It was beginning to grow dark. My road led past the village of Berd, one of Pougatcheff’s haunts. The way was covered with snow, but over the whole of the steppe could be seen the footprints of horses, renewed every day. I rode forward at a quick trot. Savelitch could hardly keep pace with me, and kept calling out: “Not so fast, my lord, for Heaven’s sake, not so fast! My accursed hack cannot keep up with your long-legged devil. Where are you off to in such a hurry? It would be all very well if we were going to a feast, but we are more likely going to run our heads into a noose.... Peter Andreitch ... little father ... Peter Andreitch! Lord God! the child is rushing to destruction!”

> Russian: Начинало смеркаться. Путь мой шел мимо Бердской слободы, пристанища пугачевского. Прямая дорога занесена была снегом; но по всей степи видны были конские следы, ежедневно обновляемые. Я ехал крупной рысью. Савельич едва мог следовать за мною издали и кричал мне поминутно: «Потише, сударь, ради бога потише. Проклятая клячонка моя не успевает за твоим долгоногим бесом. Куда спешишь? Добро бы на пир, а то под обух, того и гляди… Петр Андреич… батюшка Петр Андреич!.. Не погуби!.. Господи владыко, пропадет барское дитя!»

[¶8] We soon caught sight of the fires of Berd glimmering in the distance. We approached some ravines, which served as natural defences to the hamlet. Savelitch still followed me, and did not cease to utter his plaintive entreaties. I hoped to be able to ride round the village without being observed, when suddenly I perceived through the darkness, straight in front of me, five peasants armed with clubs; it was the advanced guard of Pougatcheff’s camp. They challenged us. Not knowing the password, I wanted to ride on without saying anything; but they immediately surrounded me, and one of them seized hold of my horse’s bridle. I drew my sword and struck the peasant on the head. His cap saved him, but he staggered and let the reins fall from his hand. The others grew frightened and took to their heels; I seized the opportunity, and, setting spurs to my horse, I galloped off.

> Russian: Вскоре засверкали бердские огни. Мы подъехали к оврагам, естественным укреплениям слободы. Савельич от меня не отставал, не прерывая жалобных своих молений. Я надеялся объехать слободу благополучно, как вдруг увидел в сумраке прямо перед собой человек пять мужиков, вооруженных дубинами: это был передовой караул пугачевского пристанища. Нас окликали. Не зная пароля, я хотел молча проехать мимо их, но они меня тотчас окружили, и один из них схватил лошадь мою за узду. Я выхватил саблю и ударил мужика по голове; шапка спасла его, однако он зашатался и выпустил из рук узду. Прочие смутились и отбежали; я воспользовался этой минутою, пришпорил лошадь и поскакал.

[¶9] The increasing darkness of the night might have saved me from further dangers, but, turning round all at once, I perceived that Savelitch was no longer with me. The poor old man, with his lame horse, had not been able to get clear of the robbers. What was to be done? After waiting a few minutes for him, and feeling convinced that he had been stopped, I turned my horse round to hasten to his assistance.

> Russian: Темнота приближающейся ночи могла избавить меня от всякой опасности, как вдруг, оглянувшись, увидел я, что Савельича со мною не было. Бедный старик на своей хромой лошади не мог ускакать от разбойников. Что было делать? Подождав его несколько минут и удостоверясь в том, что он задержан, я поворотил лошадь и отправился его выручать.

[¶10] Approaching the ravine, I heard in the distance confused cries, and the voice of my Savelitch. I quickened my pace, and soon found myself in the midst of the peasants who had stopped me a few minutes before. Savelitch was among them. With loud shouts they threw themselves upon me and dragged me from my horse in a twinkling. One of them, apparently the leader of the band, informed us that he was going to conduct us immediately before the Czar. I “And our father,” added he, “will decide whether you shall be hanged immediately or wait till daylight.” I offered no resistance; Savelitch followed my example, and the sentinels led us away in triumph.

> Russian: Подъезжая к оврагу, услышал я издали шум, крики и голос моего Савельича. Я поехал скорее и вскоре очутился снова между караульными мужиками, остановившими меня несколько минут тому назад. Савельич находился между ими. Они стащили старика с его клячи и готовились вязать. Прибытие мое их обрадовало. Они с криком бросились на меня и мигом стащили с лошади. Один из них, по-видимому главный, объявил нам, что он сейчас поведет нас к государю. «А наш батюшка, — прибавил он, — волен приказать: сейчас ли вас повесить, али дождаться свету божия». Я не противился; Савельич последовал моему примеру, и караульные повели нас с торжеством.

[¶11] We crossed the ravine and entered the village. In all the huts fires were burning. Noise and shouts resounded on every side. In the streets I met a large number of people; but nobody observed us in the darkness, and no one recognized in me an officer from Orenburg. We were conducted straight to a cottage which stood at the corner where two streets met. Before the door stood several wine-casks and two pieces of artillery. “This is the palace,” said one of the peasants; “we will announce you at once.” He entered the cottage. I glanced at Savelitch: the old man was making the sign of the cross and muttering his prayers to himself. I waited a long time; at last the peasant returned and said to me: “Come inside; our father has given orders for the officer to be brought before him.”

> Russian: Мы перебрались через овраг и вступили в слободу. Во всех избах горели огни. Шум и крики раздавались везде. На улице я встретил множество народу; но никто в темноте нас не заметил и не узнал во мне оренбургского офицера. Нас привели прямо к избе, стоявшей на углу перекрестка. У ворот стояло несколько винных бочек и две пушки. «Вот и дворец, — сказал один из мужиков; — сейчас об вас доложим». Он вошел в избу. Я взглянул на Савельича; старик крестился, читая про себя молитву. Я дожидался долго; наконец мужик воротился и сказал мне: «Ступай: наш батюшка велел впустить офицера».

[¶12] I entered the cottage, or the palace, as the peasants called it. It was lighted by two tallow candles, and the walls were covered with gilt paper; otherwise, the benches, the table, the little wash-hand basin suspended by a cord, the towel hanging on a nail, the oven-fork in the corner, the broad shelf loaded with pots—everything was the same as in an ordinary cottage. Pougatcheff was seated under the holy picture, dressed in a red _caftan_ and wearing a tall cap, and with his arms set akimbo in a very self-important manner. Around him stood several of his principal followers, with looks of feigned respect and submission upon their faces. It was evident that the news of the arrival of an officer from Orenburg had awakened a great curiosity among the rebels, and that they had prepared to receive me with as much pomp as possible. Pougatcheff recognized me at the first glance. His assumed importance vanished all at once. “Ah! your lordship!” said he gaily. “How do you do?” “What, in Heaven’s name, has brought you here?” I replied that I was travelling on my own business, and that his people had stopped me. “What business?” asked he. I knew not what to reply. Pougatcheff, supposing that I did not like to explain in the presence of witnesses, turned to his companions and ordered them to go out of the room. All obeyed, except two, who did not stir from their places. “Speak boldly before them,” said Pougatcheff, “I do not hide anything from them.” I glanced stealthily at the impostor’s confidants. One of them, a weazen-faced, crooked old man, with a short grey beard, had nothing remarkable about him except a blue riband, which he wore across his grey tunic. But never shall I forget his companion. He was a tall, powerful, broad-shouldered man, and seemed to me to be about forty-five years of age. A thick red beard, grey piercing eyes, a nose without nostrils, and reddish scars upon his forehead and cheeks, gave to his broad, pock-marked face an indescribable expression. He had on a red shirt, a Kirghis robe, and Cossack trousers. The first, as I learned afterwards, was the runaway corporal Bailoborodoff; the other, Afanassy Sokoloff, surnamed Khlopousha, a condemned criminal, who had three times escaped from the mines of Siberia. In spite of the feelings of agitation which so exclusively occupied my mind at that time, the society in the midst of which I so unexpectedly found myself awakened my curiosity in a powerful degree. But Pougatcheff soon recalled me to myself by his question: “Speak! on what business did you leave Orenburg?”

> Russian: Я вошел в избу, или во дворец, как называли ее мужики. Она освещена была двумя сальными свечами, а стены оклеены были золотою бумагой; впрочем, лавки, стол, рукомойник на веревочке, полотенце на гвозде, ухват в углу и широкий шесток, уставленный горшками, — всё было как в обыкновенной избе. Пугачев сидел под образами, в красном кафтане, в высокой шапке и важно подбочась. Около него стояло несколько из главных его товарищей, с видом притворного подобострастия. Видно было, что весть о прибытии офицера из Оренбурга пробудила в бунтовщиках сильное любопытство и что они приготовились встретить меня с торжеством. Пугачев узнал меня с первого взгляду. Поддельная важность его вдруг исчезла. «А, ваше благородие! — сказал он мне с живостию. — Как поживаешь? Зачем тебя бог принес?» Я отвечал, что ехал по своему делу и что люди его меня остановили. «А по какому делу?» — спросил он меня. Я не знал, что отвечать. Пугачев, полагая, что я не хочу объясняться при свидетелях, обратился к своим товарищам и велел им выйти. Все послушались, кроме двух, которые не тронулись с места. «Говори смело при них, — сказал мне Пугачев: — от них я ничего не таю». Я взглянул наискось на наперсников самозванца. Один из них, щедушный и сгорбленный старичок с седою бородкою, не имел в себе ничего замечательного, кроме голубой ленты, надетой через плечо по серому армяку. Но ввек не забуду его товарища. Он был высокого росту, дороден и широкоплеч, и показался мне лет сорока пяти. Густая рыжая борода, серые сверкающие глаза, нос без ноздрей и красноватые пятна на лбу и на щеках придавали его рябому широкому лицу выражение неизъяснимое. Он был в красной рубахе, в киргизском халате и в казацких шароварах. Первый (как узнал я после) был беглый капрал Белобородов; второй — Афанасий Соколов (прозванный Хлопушей), ссыльный преступник, три раза бежавший из сибирских рудников. Несмотря на чувства, исключительно меня волновавшие, общество, в котором я так нечаянно очутился, сильно развлекало мое воображение. Но Пугачев привел меня в себя своим вопросом: «Говори: по какому же делу выехал ты из Оренбурга?»

[¶13] A strange thought came into my head: it seemed to me that Providence, by conducting me a second time into the presence of Pougatcheff, gave me the opportunity of carrying my project into execution. I determined to take advantage of it, and, without any further reflection, I replied to Pougatcheff’s question:

> Russian: Странная мысль пришла мне в голову: мне показалось, что провидение, вторично приведшее меня к Пугачеву, подавало мне случай привести в действо мое намерение. Я решился им воспользоваться и, не успев обдумать то, на что решался, отвечал на вопрос Пугачева:

[¶14] “I was going to the fortress of Bailogorsk to rescue an orphan who is oppressed there.”

> Russian: — Я ехал в Белогорскую крепость избавить сироту, которую там обижают.

[¶15] Pougatcheff’s eyes sparkled. “Which of my people dares to oppress the orphan?” cried he. “Were he seven feet high he should not escape my judgment. Speak! who is the culprit?”

> Russian: Глаза у Пугачева засверкали. «Кто из моих людей смеет обижать сироту? — закричал он. — Будь он семи пядень во лбу, а от суда моего не уйдет. Говори: кто виноватый?»

[¶16] “Shvabrin is the culprit,” replied I. “He holds captive the young girl whom you saw ill at the priest’s house, and wants to force her to marry him.”

> Russian: — Швабрин виноватый, — отвечал я. — Он держит в неволе ту девушку, которую ты видел, больную, у попадьи, и насильно хочет на ней жениться.

[¶17] “I will soon put Shvabrin in his right place,” said Pougatcheff fiercely. “He shall learn what it is to oppress my people according to his own will and pleasure. I will have him hanged.”

> Russian: — Я проучу Швабрина, — сказал грозно Пугачев. — Он узнает, каково у меня своевольничать и обижать народ. Я его повешу.

[¶18] “Allow me to speak a word,” said Khlopousha in a hoarse; voice. “You were in too great a hurry in appointing Shvabrin to the command of the fortress, and now you are in too great a hurry to hang him. You have already offended the Cossacks by placing a nobleman over them as their chief; do not now alarm the nobles by hanging them at the first accusation.”

> Russian: — Прикажи слово молвить, — сказал Хлопуша хриплым голосом. — Ты поторопился назначить Швабрина в коменданты крепости, а теперь торопишься его вешать. Ты уж оскорбил казаков, посадив дворянина им в начальники; не пугай же дворян, казня их по первому наговору.

[¶19] “They ought neither to be pitied nor favoured,” said the little old man with the blue riband. “To hang Shvabrin would be no great misfortune, neither would it be amiss to put this officer through a regular course of questions. Why has he deigned to pay us a visit? If he does not recognize you as Czar, he cannot come to seek justice from you; and if he does recognize you, why has he remained up to the present time in Orenburg along with your enemies? Will you not order him to be conducted to the court-house, and have a fire lit there? It seems to me that his Grace is sent to us from the generals in Orenburg.”

> Russian: — Нечего их ни жалеть, ни жаловать! — сказал старичок в голубой ленте. — Швабрина сказнить не беда; а не худо и господина офицера допросить порядком: зачем изволил пожаловать. Если он тебя государем не признает, так нечего у тебя и управы искать, а коли признает, что же он до сегодняшнего дня сидел в Оренбурге с твоими супостатами? Не прикажешь ли свести его в приказную да запалить там огоньку: мне сдается, что его милость подослан к нам от оренбургских командиров.

[¶20] The logic of the old rascal seemed to me to be plausible enough. A shudder passed through the whole of my body, when I thought into whose hands I had fallen. Pougatcheff observed my agitation. “Well, your lordship,” said he to me, winking his eyes; “my Field-Marshal, it seems to me, speaks to the point. What do you think?”

> Russian: Логика старого злодея показалась мне довольно убедительною. Мороз пробежал по всему моему телу при мысли, в чьих руках я находился. Пугачев заметил мое смущение. «Ась, ваше благородие? — сказал он мне подмигивая. — Фельдмаршал мой, кажется, говорит дело. Как ты думаешь?»

[¶21] Pougatcheff’s raillery restored my courage. I calmly replied that I was in his power, and that he could deal with me in whatever way he pleased.

> Russian: Насмешка Пугачева возвратила мне бодрость. Я спокойно отвечал, что я нахожусь в его власти и что он волен поступать со мною, как ему будет угодно.

[¶22] “Good,” said Pougatcheff. “Now tell me, in what condition is your town?”

> Russian: — Добро, — сказал Пугачев. — Теперь скажи, в каком состоянии ваш город.

[¶23] “Thank God!” I replied, “everything is all right.”

> Russian: — Слава богу, — отвечал я; — всё благополучно.

[¶24] “All right!” repeated Pougatcheff, “and the people are dying of hunger!”

> Russian: — Благополучно? — повторил Пугачев. — А народ мрет с голоду!

[¶25] The impostor spoke the truth; but in accordance with the duty imposed upon me by my oath, I assured him that what he had heard were only idle reports, and that in Orenburg there was a sufficiency of all kinds of provisions.

> Russian: Самозванец говорил правду; но я по долгу присяги стал уверять, что всё это пустые слухи и что в Оренбурге довольно всяких запасов.

[¶26] “You see,” observed the little old man, “that he deceives you to your face. All the deserters unanimously declare that famine and sickness are rife in Orenburg, that they are eating carrion there and think themselves fortunate to get it to eat; and yet his Grace assures us that there is plenty of everything there. If you wish to hang Shvabrin, then hang this young fellow on the same gallows, that they may have nothing to reproach each other with.”

> Russian: — Ты видишь, — подхватил старичок, — что он тебя в глаза обманывает. Все беглецы согласно показывают, что в Оренбурге голод и мор, что там едят мертвечину, и то за честь; а его милость уверяет, что всего вдоволь. Коли ты Швабрина хочешь повесить, то уж на той же виселице повесь и этого молодца, чтоб никому не было завидно.

[¶27] The words of the accursed old man seemed to produce an effect upon Pougatcheff. Fortunately, Khlopousha began to contradict his companion.

> Russian: Слова проклятого старика, казалось, поколебали Пугачева. К счастию, Хлопуша стал противоречить своему товарищу.

[¶28] “That will do, Naoumitch,” said he to him: “you only think of strangling and hanging. What sort of a hero are you? To look at you, one is puzzled to imagine how your body and soul contrive to hang together. You have one foot in the grave yourself, and you want to kill others. Haven’t you enough blood on your conscience?”

> Russian: — Полно, Наумыч, — сказал он ему. — Тебе бы всё душить да резать. Что ты за богатырь? Поглядеть, так в чем душа держится. Сам в могилу смотришь, а других губишь. Разве мало крови на твоей совести?

[¶29] “And what sort of a saint are you?” replied Bailoborodoff. “Whence this compassion on your side?”

> Russian: — Да ты что за угодник? — возразил Белобородов. — У тебя-то откуда жалость взялась?

[¶30] “Without doubt,” replied Khlopousha, “I also am a sinner, and this hand”—here he clenched his bony fist and, pushing back his sleeve, disclosed his hairy arm—“and this hand is guilty of having shed Christian blood. But I killed my enemy, and not my guest; on the open highway or in a dark wood, and not in the house, sitting behind the stove; with the axe and club, and not with old woman’s chatter.”

> Russian: — Конечно, — отвечал Хлопуша, — и я грешен, и эта рука (тут он сжал свой костливый кулак и, засуча рукава, открыл косматую руку), и эта рука повинна в пролитой христианской крови. Но я губил супротивника, а не гостя; на вольном перепутье да в темном лесу, не дома, сидя за печью; кистенем и обухом, а не бабьим наговором.

[¶31] The old man turned round and muttered the words: “Slit nostrils!”

> Russian: Старик отворотился и проворчал слова: «рваные ноздри!»…

[¶32] “What are you muttering, you old greybeard?” cried Khlopousha. “I will give you slit nostrils. Just wait a little, and your turn will come too. Heaven grant that your nose may smell the pincers.... In the meantime, take care that I don’t pull out your ugly beard by the roots.” “Gentlemen, generals!” said Pougatcheff loftily, “there has been enough of this quarrelling between you. It would be no great misfortune if all the Orenburg dogs were hanging by the heels from the same crossbeam; but it would be a very great misfortune if our own dogs were to begin devouring each other. So now make it up and be friends again.”

> Russian: — Что ты там шепчешь, старый хрыч? — закричал Хлопуша. — Я тебе дам рваные ноздри; погоди, придет и твое время; бог даст, и ты щипцов понюхаешь… А покамест смотри, чтоб я тебе бородишки не вырвал! — Господа енаралы! — провозгласил важно Пугачев. — Полно вам ссориться. Не беда, если б и все оренбургские собаки дрыгали ногами под одной перекладиной; беда, если наши кобели меж собою перегрызутся. Ну, помиритесь.

[¶33] Khlopousha and Bailoborodoff said not a word, but glared furiously at each other. I felt the necessity of changing the subject of a conversation which might end in a very disagreeable manner for me, and turning to Pougatcheff, I said to him with a cheerful look: “Ah! I had almost forgotten to thank you for the horse and pelisse. Without you I should never have reached the town, and I should have been frozen to death on the road.”

> Russian: Хлопуша и Белобородов не сказали ни слова и мрачно смотрели друг на друга. Я увидел необходимость переменить разговор, который мог кончиться для меня очень невыгодным образом, и, обратясь к Пугачеву, сказал ему с веселым видом: «Ах! я было и забыл благодарить тебя за лошадь и за тулуп. Без тебя я не добрался бы до города и замерз бы на дороге».

[¶34] My stratagem succeeded. Pougatcheff became good-humoured again. “The payment of a debt is its beauty,” said he, winking his eyes. “And now tell me, what have you to do with this young girl whom Shvabrin persecutes? Has she kindled a flame in your young heart, eh?”

> Russian: Уловка моя удалась. Пугачев развеселился. «Долг платежом красен, — сказал он, мигая и прищуриваясь. — Расскажи-ка мне теперь, какое тебе дело до той девушки, которую Швабрин обижает? Уж не зазноба ли сердцу молодецкому? а?»

[¶35] “She is my betrothed,” I replied, observing a favourable change in the storm, and hot deeming it necessary to conceal the truth.

> Russian: — Она невеста моя, — отвечал я Пугачеву, видя благоприятную перемену погоды и не находя нужды скрывать истину.

[¶36] “Your betrothed!” exclaimed Pougatcheff. “Why did you not say so before? We will marry you, then, and have some merriment at your wedding!” Then turning to Bailoborodoff: “Listen, Field-Marshal!” said he to him: “his lordship and I are old friends; let us sit down to supper; morning’s judgment is wiser than that of evening—so we will see to-morrow what is to be done with him.”

> Russian: — Твоя невеста! — закричал Пугачев. — Что ж ты прежде не сказал? Да мы тебя женим и на свадьбе твоей попируем! — Потом, обращаясь к Белобородову: — Слушай, фельдмаршал! Мы с его благородием старые приятели; сядем-ка да поужинаем; утро вечера мудренее. Завтра посмотрим, что с ним сделаем.

[¶37] I would gladly have declined the proposed honour, but there was no help for it. Two young Cossack girls, daughters of the owner of the cottage, covered the table with a white cloth, and brought in some bread, fish-soup, and several bottles of wine and beer, and for the second time I found myself seated at the same table with Pougatcheff and his terrible companions.

> Russian: Я рад был отказаться от предлагаемой чести, но делать было нечего. Две молодые казачки, дочери хозяина избы, накрыли стол белой скатертью, принесли хлеба, ухи и несколько штофов с вином и пивом, и я вторично очутился за одною трапезою с Пугачевым и с его страшными товарищами.

[¶38] The drunken revel, of which, I was an involuntary witness, continued till late into the night. At last, intoxication began; to overcome the three associates. Pougatcheff fell off to sleep where he was sitting: his companions rose and made signs to me to leave him where he was. I went out with them. By order of Khlopousha, the sentinel conducted me; to the justice-room, where I found Savelitch, and where they left me shut up with him. My servant was so astonished at all he saw and heard, that he could not ask me a single question. He lay down in the dark, and continued to sigh and moan for a long time; but at length he began to snore, and I gave myself up to meditations, which hindered me from obtaining sleep for a single minute during the whole of the night.

> Russian: Оргия, коей я был невольным свидетелем, продолжалась до глубокой ночи. Наконец хмель начал одолевать собеседников. Пугачев задремал, сидя на своем месте; товарищи его встали и дали мне знак оставить его. Я вышел вместе с ними. По распоряжению Хлопуши, караульный отвел меня в приказную избу, где я нашел и Савельича и где меня оставили с ним взаперти. Дядька был в таком изумлении при виде всего, что? происходило, что не сделал мне никакого вопроса. Он улегся в темноте и долго вздыхал и охал; наконец захрапел, а я предался размышлениям, которые во всю ночь ни на одну минуту не дали мне задремать.

[¶39] The next morning, Pougatcheff gave orders for me to be brought before him. I went to him. In front of his door stood a _kibitka_, with three Tartar horses harnessed to it. The crowd filled the street. I encountered Pougatcheff in the hall. He was dressed for a journey, being attired in a fur cloak and a Kirghis cap. His companions of the night before stood around him, exhibiting an appearance of submission, which contrasted strongly with everything that I had witnessed the previous evening. Pougatcheff saluted me in a cheerful tone, and ordered me to sit down beside him in the _kibitka._

> Russian: Поутру пришли меня звать от имени Пугачева. Я пошел к нему. У ворот его стояла кибитка, запряженная тройкою татарских лошадей. Народ толпился на улице. В сенях встретил я Пугачева: он был одет по-дорожному, в шубе и в киргизской шапке. Вчерашние собеседники окружали его, приняв на себя вид подобострастия, который сильно противуречил всему, чему я был свидетелем накануне. Пугачев весело со мною поздоровался и велел мне садиться с ним в кибитку.

[¶40] We took our seats. “To the fortress of Bailogorsk!” said Pougatcheff to the broad-shouldered Tartar who drove the vehicle. My heart beat violently. The horses broke into a gallop, the little bell tinkled, and the _kibitka_ flew over the snow.

> Russian: Мы уселись. «В Белогорскую крепость!» — сказал Пугачев широкоплечему татарину, сто?я правящему тройкою. Сердце мое сильно забилось. Лошади тронулись, колокольчик загремел, кибитка полетела…

[¶41] “Stop! stop!” cried a voice which I knew only too well, and I saw Savelitch running towards us. Pougatcheff ordered the driver to stop. “Little father, Peter Andreitch!” cried my servant; “do not leave me in my old age among these scoun——” “Ah, old greybeard!” said Pougatcheff to him. “It is God’s will that we should meet again. Well, spring up behind.”

> Russian: «Стой! стой!» — раздался голос, слишком мне знакомый, — и я увидел Савельича, бежавшего нам навстречу. Пугачев велел остановиться. «Батюшка, Петр Андреич! — кричал дядька. — Не покинь меня на старости лет посреди этих мошен…» — «А, старый хрыч! — сказал ему Пугачев. — Опять бог дал свидеться. Ну, садись на облучок».

[¶42] “Thanks, Czar, thanks, my own father!” replied Savelitch, taking his seat. “May God give you a hundred years of life and good health for deigning to cast your eyes upon and console an old man. I will pray to God for you all the days of my life, and I will never again speak about the hareskin pelisse.”

> Russian: — Спасибо, государь, спасибо, отец родной! — говорил Савельич усаживаясь. — Дай бог тебе сто лет здравствовать за то, что меня старика призрил и успокоил. Век за тебя буду бога молить, а о заячьем тулупе и упоминать уж не стану.

[¶43] This allusion to the hareskin pelisse might have made Pougatcheff seriously angry. Fortunately, the usurper did not hear, or pretended not to hear, the misplaced remark. The horses again broke into a gallop; the people in the streets stood still and made obeisance. Pougatcheff bowed his head from side to side. In about a minute we had left the village behind us and were flying along over the smooth surface of the road.

> Russian: Этот заячий тулуп мог наконец не на шутку рассердить Пугачева. К счастию, самозванец или не расслыхал или пренебрег неуместным намеком. Лошади поскакали; народ на улице останавливался и кланялся в пояс. Пугачев кивал головою на обе стороны. Через минуту мы выехали из слободы и помчались по гладкой дороге.

[¶44] One can easily imagine what my feelings were at that moment. In a few hours I should again set eyes upon her whom I had already considered as lost to me for ever. I pictured to myself the moment of our meeting.... I thought also of the man in whose hands lay my fate, and who, by a strange concourse of circumstances, had become mysteriously connected with me. I remembered the thoughtless cruelty and the bloodthirsty habits of him, who now constituted himself the deliverer of my beloved. Pougatcheff did not know that she was the daughter of Captain Mironoff; the exasperated Shvabrin might reveal everything to him; it was also possible that Pougatcheff might find out the truth in some other way.... Then what would become of Maria Ivanovna? A shudder passed through my frame, and my hair stood on end.

> Russian: Легко можно себе представить, что? чувствовал я в эту минуту. Через несколько часов должен я был увидеться с той, которую почитал уже для меня потерянною. Я воображал себе минуту нашего соединения… Я думал также и о том человеке, в чьих руках находилась моя судьба и который по странному стечению обстоятельств таинственно был со мною связан. Я вспоминал об опрометчивой жестокости, о кровожадных привычках того, кто вызывался быть избавителем моей любезной! Пугачев не знал, что она была дочь капитана Миронова; озлобленный Швабрин мог открыть ему всё; Пугачев мог проведать истину и другим образом… Тогда что? станется с Марьей Ивановной? Холод пробегал по моему телу, и волоса становились дыбом…

[¶45] Suddenly Pougatcheff interrupted my meditations, by turning to me with the question:

> Russian: Вдруг Пугачев прервал мои размышления, обратись ко мне с вопросом:

[¶46] “What is your lordship thinking of?”

> Russian: — О чем, ваше благородие, изволил задуматься?

[¶47] “What should I not be thinking of,” I replied. “I am an officer and a gentleman; only yesterday I was fighting against you, and now to-day I am riding side by side with you in the same carriage, and the happiness of my whole life depends upon you.”

> Russian: — Как не задуматься, — отвечал я ему. — Я офицер и дворянин; вчера еще дрался противу тебя, а сегодня еду с тобой в одной кибитке, и счастие всей моей жизни зависит от тебя.

[¶48] “How so?” asked Pougatcheff. “Are you afraid?”

> Russian: — Что ж? — спросил Пугачев. — Страшно тебе?

[¶49] I replied that, having already had my life spared by him, I hoped, not only for his mercy, but even for his assistance.

> Russian: Я отвечал, что, быв однажды уже им помилован, я надеялся не только на его пощаду, но даже и на помощь.

[¶50] “And you are right; by God, you are right!” said the impostor. “You saw that my fellows looked askant at you; and this morning the old man persisted in his statement that you were a spy, and that it was necessary that you should be interrogated by means of torture and then hanged. But I would not consent to it,” he added, lowering his voice, so that Savelitch and the Tartar should not be able to hear him, “because I remembered your glass of wine and hareskin pelisse. You see now that I am not such a bloodthirsty creature as your brethren maintain.”

> Russian: — И ты прав, ей-богу прав! — сказал самозванец. — Ты видел, что мои ребята смотрели на тебя косо; а старик и сегодня настаивал на том, что ты шпион и что надобно тебя пытать и повесить; но я не согласился, — прибавил он, понизив голос, чтоб Савельич и татарин не могли его услышать, — помня твой стакан вина и заячий тулуп. Ты видишь, что я не такой еще кровопийца, как говорит обо мне ваша братья.

[¶51] I recalled to mind the capture of the fortress of Bailogorsk but I did not think it advisable to contradict him, and so I made no reply.

> Russian: Я вспомнил взятие Белогорской крепости; но не почел нужным его оспоривать и не отвечал ни слова.

[¶52] “What do they say of me in Orenburg?” asked Pougatcheff, after a short interval of silence.

> Russian: — Что говорят обо мне в Оренбурге? — спросил Пугачев, помолчав немного.

[¶53] “They say that it will be no easy matter to get the upper hand of you; and there is no denying that you have made yourself felt.”

> Russian: — Да говорят, что с тобою сладить трудновато; нечего сказать: дал ты себя знать.

[¶54] The face of the impostor betokened how much his vanity was gratified by this remark. “Yes,” said he, with a look of self-satisfaction, “I wage war to some purpose. Do you people in Orenburg know about the battle of Youzeiff? Forty general officers killed, four armies taken captive. Do you think the King of Prussia could do as well as that?”

> Russian: Лицо самозванца изобразило довольное самолюбие. "Да! — сказал он с веселым видом. — Я воюю хоть куда. Знают ли у вас в Оренбурге о сражении под Юзеевой? Сорок енаралов убито, четыре армии взято в полон. Как ты думаешь: прусский король мог ли бы со мною потягаться? "

[¶55] The boasting of the brigand appeared to me to be somewhat amusing.

> Russian: Хвастливость разбойника показалась мне забавна.

[¶56] “What do you think about it yourself?” I said to him: “do you think that you could beat Frederick?”

> Russian: — Сам как ты думаешь? — сказал я ему, — управился ли бы ты с Фридериком?

[¶57] “Fedor Fedorovitch? And why not? I beat your generals, and they have beaten him. My arms have always been successful up till now. But only wait awhile, you will see something very different when I march to Moscow.”

> Russian: — С Федор Федоровичем? А как же нет? С вашими енаралами ведь я же управляюсь; а они его бивали. Доселе оружие мое было счастливо. Дай срок, то ли еще будет, как пойду на Москву.

[¶58] “And do you intend marching to Moscow?”

> Russian: — А ты полагаешь идти на Москву?

[¶59] The impostor reflected for a moment and then said in a low voice: “God knows. My road is narrow; my will is weak. My followers do not obey me. They are scoundrels. I must keep a sharp look-out; at the first reverse they will save their own necks at the expense of my head.”

> Russian: Самозванец несколько задумался и сказал вполголоса: «Бог весть. Улица моя тесна; воли мне мало. Ребята мои умничают. Они воры. Мне должно держать ухо востро; при первой неудаче они свою шею выкупят моею головою».

[¶60] “That is quite true,” I said to Pougatcheff. “Would it not be better for you to separate yourself from them in good time, and throw yourself upon the mercy of the Empress?”

> Russian: — То-то! — сказал я Пугачеву. — Не лучше ли тебе отстать от них самому, заблаговременно, да прибегнуть к милосердию государыни?

[¶61] Pougatcheff smiled bitterly. “No,” replied he: “it is too late for me to repent now. There would be no pardon for me. I will go on as I have begun. Who knows? Perhaps I shall be successful. Grishka Otrepieff was made Czar at Moscow.”

> Russian: Пугачев горько усмехнулся. «Нет, — отвечал он; — поздно мне каяться. Для меня не будет помилования. Буду продолжать как начал. Как знать? Авось и удастся! Гришка Отрепьев ведь поцарствовал же над Москвою».

[¶62] “And do you know what his end was? He was flung out of a window, his body was cut to pieces and burnt, and then his ashes were placed in a cannon and scattered to the winds!”

> Russian: — А знаешь ты, чем он кончил? Его выбросили из окна, зарезали, сожгли, зарядили его пеплом пушку и выпалили !

[¶63] “Listen,” said Pougatcheff with a certain wild inspiration. “I will tell you a tale which was told to me in my childhood by an old Calmuck. ‘The eagle once said to the crow: “Tell me, crow, why is it that you live in this bright world for three hundred years, and I only for thirty-three years?” “Because, little father,” replied the crow, “you drink live blood, and I live on carrion.”—The eagle reflected for a little while and then said: “Let us both try and live on the same food.”—“Good! agreed!” The eagle and the crow flew away. Suddenly they caught sight of a fallen horse, and they alighted upon it. The crow began to pick its flesh and found it very good. The eagle tasted it once, then a second time, then shook its pinions and said to the crow: “No, brother crow; rather than live on carrion for three hundred years, I would prefer to drink live blood but once, and trust in God for what might happen afterwards!”’ What do you think of the Calmuck’s story?” “It is very ingenious,” I replied. “But to live by murder and robbery is, in my opinion, nothing else than living on carrion.”

> Russian: — Слушай, — сказал Пугачев с каким-то диким вдохновением. — Расскажу тебе сказку, которую в ребячестве мне рассказывала старая калмычка. Однажды орел спрашивал у ворона: скажи, ворон-птица, отчего живешь ты на белом свете триста лет, а я всего-на? -все только тридцать три года? — Оттого, батюшка, отвечал ему ворон, что ты пьешь живую кровь, а я питаюсь мертвечиной. Орел подумал: давай попробуем и мы питаться тем же. Хорошо. Полетели орел да ворон. Вот завидели палую лошадь; спустились и сели. Ворон стал клевать да похваливать. Орел клюнул раз, клюнул другой, махнул крылом и сказал ворону: нет, брат ворон, чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там что бог даст! — Какова калмыцкая сказка? — Затейлива, — отвечал я ему. — Но жить убийством и разбоем значит по мне клевать мертвечину.

[¶64] Pougatcheff looked at me in astonishment and made no reply. We both became silent, each being wrapped in his own thoughts. The Tartar began to hum a plaintive song. Savelitch, dozing, swayed from side to side. The _kibitka_ glided along rapidly over the smooth frozen road.... Suddenly I caught sight of a little village on the steep bank of the Yaik, with its palisade and belfry, and about a quarter of an hour afterwards we entered the fortress of Bailogorsk.

> Russian: Пугачев посмотрел на меня с удивлением и ничего не отвечал. Оба мы замолчали, погрузясь каждый в свои размышления. Татарин затянул унылую песню; Савельич, дремля, качался на облучке. Кибитка летела по гладкому зимнему пути… Вдруг увидел я деревушку на крутом берегу Яика, с частоколом и с колокольней — и через четверть часа въехали мы в Белогорскую крепость.

## 12. Chapter XII · The Orphan · Сирота

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/12/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/12/#p-N

[¶0] As our little apple tree
Has neither crown nor shoot,
So our little princess
Has neither father nor mother.
There is no one to dress her for the wedding,
No one to give her a blessing.
Wedding song.

> Russian: Как у нашей у яблонки
Ни верхушки нет, ни отросточек;
Как у нашей у княгинюшки
Ни отца нету, ни матери.
Снарядить-то ее некому,
Благословить-то ее некому.
Свадебная песня.

[¶1] The _kibitka_ drew up in front of the Commandant’s house. The inhabitants had recognized Pougatcheff’s little bell, and came crowding around us. Shvabrin met the impostor at the foot of the steps. He was dressed as a Cossack, and had allowed his beard to grow. The traitor helped Pougatcheff to alight from the _kibitka_, expressing, in obsequious terms, his joy and zeal. On seeing me, he became confused; but quickly recovering himself, he stretched out his hand to me, saying: “And are you also one of us? You should have been so long ago!” I turned away from him and made no reply.

> Russian: Кибитка подъехала к крыльцу комендантского дома. Народ узнал колокольчик Пугачева и толпою бежал за нами. Швабрин встретил самозванца на крыльце. Он был одет казаком и отрастил себе бороду. Изменник помог Пугачеву вылезть из кибитки, в подлых выражениях изъявляя свою радость и усердие. Увидя меня, он смутился; но вскоре оправился, протянул мне руку, говоря: «И ты наш? Давно бы так!» — Я отворотился от него и ничего не отвечал.

[¶2] My heart ached when we entered the well-known room, on the wall of which still hung the commission of the late Commandant, as a mournful epitaph of the past. Pougatcheff seated himself upon the same sofa on which Ivan Kouzmitch was accustomed to fall asleep, lulled by the scolding of his wife. Shvabrin himself brought him some brandy. Pougatcheff drank a glass, and said to him, pointing to me: “Give his lordship a glass.” Shvabrin approached me with his tray, but I turned away from him a second time. He seemed to have become quite another person. With his usual sagacity, he had certainly perceived that Pougatcheff was dissatisfied with him. He cowered before him, and glanced at me with distrust. Pougatcheff asked some questions concerning the condition of the fortress, the reports referring to the enemy’s army, and the like. Then suddenly and unexpectedly he said to him: “Tell me, my friend, who is this young girl that you hold a prisoner here? Show her to me.”

> Russian: Сердце мое заныло, когда очутились мы в давно знакомой комнате, где на стене висел еще диплом покойного коменданта, как печальная эпитафия прошедшему времени. Пугачев сел на том диване, на котором, бывало, дремал Иван Кузмич, усыпленный ворчанием своей супруги. Швабрин сам поднес ему водки. Пугачев выпил рюмку и сказал ему, указав на меня: «Попотчуй и его благородие». Швабрин подошел ко мне с своим подносом; но я вторично от него отворотился. Он казался сам не свой. При обыкновенной своей сметливости он, конечно, догадался, что Пугачев был им недоволен. Он трусил перед ним, а на меня поглядывал с недоверчивостию. Пугачев осведомился о состоянии крепости, о слухах про неприятельские войска и тому подобном, и вдруг спросил его неожиданно: «Скажи, братец, какую девушку держишь ты у себя под караулом? Покажи-ка мне ее».

[¶3] Shvabrin turned as pale as death. “Czar,” said he, in a trembling voice... “Czar, she is not a prisoner ... she is ill ... she is in bed.”

> Russian: Швабрин побледнел как мертвый. «Государь, — сказал он дрожащим голосом… — Государь, она не под караулом… она больна… она в светлице лежит».

[¶4] “Lead me to her,” said the impostor, rising from his seat. Refusal was impossible. Shvabrin conducted Pougatcheff to Maria Ivanovna’s room. I followed behind them.

> Russian: «Веди ж меня к ней», — сказал самозванец, вставая с места. Отговориться было невозможно. Швабрин повел Пугачева в светлицу Марьи Ивановны. Я за ними последовал.

[¶5] Shvabrin stopped upon the stairs. “Czar,” said he: “you may demand of me whatever you please; but do not permit a stranger to enter my wife’s bedroom.”

> Russian: Швабрин остановился на лестнице. «Государь! — сказал он. — Вы властны требовать от меня, что вам угодно; но не прикажите постороннему входить в спальню к жене моей».

[¶6] I shuddered. “So you are married!” I said to Shvabrin, ready to tear him to pieces. “Silence!” interrupted Pougatcheff: “that is my business. And you,” he continued, turning to Shvabrin, “keep your airs and graces to yourself: whether she be your wife or whether she be not, I will take to her whomsoever I please. Your lordship, follow me.”

> Russian: Я затрепетал. «Так ты женат!» — сказал я Швабрину, готовяся его растерзать. — Тише! — прервал меня Пугачев. — Это мое дело. А ты, — продолжал он, обращаясь к Швабрину, — не умничай и не ломайся: жена ли она тебе или не жена, а я веду к ней кого хочу. Ваше благородие, ступай за мною.

[¶7] At the door of the room Shvabrin stopped again, and said in a faltering voice: “Czar, I must inform you that she is in a high fever, and has been raving incessantly for the last three days.”

> Russian: У дверей светлицы Швабрин опять остановился и сказал прерывающимся голосом: «Государь, предупреждаю вас, что она в белой горячке и третий день как бредит без умолку».

[¶8] “Open the door!” said Pougatcheff.

> Russian: — Отворяй! — сказал Пугачев.

[¶9] Shvabrin began to search in his pockets and then said that he had not brought the key with him. Pougatcheff pushed the door with his foot; the lock gave way, the door opened, and we entered.

> Russian: Швабрин стал искать у себя в карманах и сказал, что не взял с собою ключа. Пугачев толкнул дверь ногою; замок отскочил; дверь отворилась, и мы вошли.

[¶10] I glanced round the room—and nearly fainted away. On the floor, clad in a ragged peasant’s dress, sat Maria Ivanovna, pale, thin, and with dishevelled hair. Before her stood a pitcher of water, covered with a piece of bread. Seeing me, she shuddered and uttered a piercing cry. What I felt at that moment I cannot describe.

> Russian: Я взглянул и обмер. На полу, в крестьянском оборванном платье сидела Марья Ивановна, бледная, худая, с растрепанными волосами. Перед нею стоял кувшин воды, накрытый ломтем хлеба. Увидя меня, она вздрогнула и закричала. Что тогда со мною стало — не помню.

[¶11] Pougatcheff looked at Shvabrin and said with a sarcastic smile: “You have a very nice hospital here!” Then approaching Maria Ivanovna: “Tell me, my little dove, why does your husband punish you in this manner?”

> Russian: Пугачев посмотрел на Швабрина и сказал с горькой усмешкою: «Хорош у тебя лазарет!» — Потом, подошед к Марье Ивановне: «Скажи мне, голубушка, за что твой муж тебя наказывает? в чем ты перед ним провинилась?»

[¶12] “My husband!” repeated she. “He is not my husband. I will never be his wife! I would rather die, and I will die, if I am not set free.”

> Russian: — Мой муж! — повторила она. — Он мне не муж. Я никогда не буду его женою! Я лучше решилась умереть, и умру, если меня не избавят.

[¶13] Pougatcheff cast a threatening glance at Shvabrin. “And you have dared to deceive me!” he said to him. “Do you know, scoundrel, what you deserve?”

> Russian: Пугачев взглянул грозно на Швабрина: «И ты смел меня обманывать! — сказал он ему. — Знаешь ли, бездельник, чего ты достоин?»

[¶14] Shvabrin fell upon his knees.... At that moment contempt extinguished within me all feelings of hatred and resentment. I looked with disgust at the sight of a nobleman grovelling at the feet of a runaway Cossack. Pougatcheff relented. “I forgive you this time,” he said to Shvabrin: “but bear in mind that the next time you are guilty of an offence, I will remember this one also.” Then he turned to Maria Ivanovna and said to her kindly: “Go, my pretty girl; I give you your liberty. I am the Czar.”

> Russian: Швабрин упал на колени… В эту минуту презрение заглушило во мне все чувства ненависти и гнева. С омерзением глядел я на дворянина, валяющегося в ногах беглого казака. Пугачев смягчился. «Милую тебя на сей раз, — сказал он Швабрину; — но знай, что при первой вине тебе припомнится и эта». Потом обратился он к Марье Ивановне и сказал ей ласково: «Выходи, красная девица; дарую тебе волю. Я государь».

[¶15] Maria Ivanovna glanced rapidly at him, and intuitively divined that before her stood the murderer of her parents. She covered her face with both hands and fainted away. I hastened towards her; but at that moment my old acquaintance, Palasha, very boldly entered the room, and began to attend to her young mistress. Pougatcheff quitted the apartment, and we all three entered the parlour.

> Russian: Марья Ивановна быстро взглянула на него и догадалась, что перед нею убийца ее родителей. Она закрыла лицо обеими руками и упала без чувств. Я кинулся к ней; но в эту минуту очень смело в комнату втерлась моя старинная знакомая Палаша и стала ухаживать за своею барышнею. Пугачев вышел из светлицы, и мы трое сошли в гостиную.

[¶16] “Well, your lordship,” said Pougatcheff smiling, “we have set the pretty girl free! What do you say to sending for the pope and making him marry his niece to you? If you like, I will act as father, and Shvabrin shall be your best man. We will then smoke and drink and make ourselves merry to our hearts’ content!”

> Russian: — Что, ваше благородие? — сказал смеясь Пугачев. — Выручили красную девицу! Как думаешь, не послать ли за попом, да не заставить ли его обвенчать племянницу? Пожалуй, я буду посажёным отцом, Швабрин дружкою; закутим, запьем — и ворота запрем!

[¶17] What I feared took place. Shvabrin, hearing Pougatcheff’s proposal, was beside himself with rage. “Czar!” he exclaimed, in a transport of passion, “I am guilty; I have lied to you; but Grineff is deceiving you also. This young girl is not the pope’s niece: she is the daughter of Ivan Mironoff, who was hanged at the taking of the fortress.”

> Russian: Чего я опасался, то и случилось. Швабрин, услыша предложение Пугачева, вышел из себя. «Государь! — закричал он в исступлении. — Я виноват, я вам солгал; но и Гринев вас обманывает. Эта девушка не племянница здешнего попа: она дочь Ивана Миронова, который казнен при взятии здешней крепости».

[¶18] Pougatcheff glanced at me with gleaming eyes. “What does this mean?” he asked in a gloomy tone.

> Russian: Пугачев устремил на меня огненные свои глаза. «Это что еще?» — спросил он меня с недоумением.

[¶19] “Shvabrin has told you the truth,” I replied in a firm voice.

> Russian: — Швабрин сказал тебе правду, — отвечал я с твердостию.

[¶20] “You did not tell me that,” replied Pougatcheff, whose face had become clouded.

> Russian: — Ты мне этого не сказал, — заметил Пугачев, у коего лицо омрачилось.

[¶21] “Judge of the matter yourself,” I replied: “could I, in the presence of your people, declare that she was the daughter of Mironoff? They would have torn her to pieces! Nothing would have saved her!”

> Russian: — Сам ты рассуди, — отвечал я ему, — можно ли было при твоих людях объявить, что дочь Миронова жива. Да они бы ее загрызли. Ничто ее бы не спасло!

[¶22] “You are right,” said Pougatcheff smiling. “My drunkards would not have spared the poor girl; the pope’s wife did well to deceive them.”

> Russian: — И то правда, — сказал смеясь Пугачев. — Мои пьяницы не пощадили бы бедную девушку. Хорошо сделала кумушка-попадья, что обманула их.

[¶23] “Listen,” I continued, seeing him so well disposed; “I know not what to call you, and I do not wish to know.... But God is my witness that I would willingly repay you with my life for what you have done for me. But do not demand of me anything that is against my honour and my Christian conscience. You are my benefactor. End as you have begun: let me go away with that poor orphan wherever God will direct us. And wherever you may be, and whatever may happen to you, we will pray to God every day for the salvation of your soul....”

> Russian: — Слушай, — продолжал я, видя его доброе расположение. — Как тебя назвать не знаю, да и знать не хочу… Но бог видит, что жизнию моей рад бы я заплатить тебе за то, что ты для меня сделал. Только не требуй того, что противно чести моей и христианской совести. Ты мой благодетель. Доверши как начал: отпусти меня с бедною сиротою, куда нам бог путь укажет. А мы, где бы ты ни был и что бы с тобою ни случилось, каждый день будем бога молить о спасении грешной твоей души…

[¶24] Pougatcheff’s fierce soul seemed touched. “Be it as you wish!” said he. “Punish thoroughly or pardon thoroughly: that is my way. Take your beautiful one, take her wherever you like, and may God grant you love and counsel!”

> Russian: Казалось, суровая душа Пугачева была тронута. «Ин быть по-твоему! — сказал он. — Казнить так казнить, жаловать так жаловать: таков мой обычай. Возьми себе свою красавицу; вези ее, куда хочешь, и дай вам бог любовь да совет!»

[¶25] Then he turned to Shvabrin and ordered him to give me a safe conduct for all barriers and fortresses subjected to his authority. Shvabrin, completely dumbfounded, stood as if petrified. Pougatcheff then went off to inspect the fortress. Shvabrin accompanied him, and I remained behind under the pretext of making preparations for my departure.

> Russian: Тут он оборотился к Швабрину и велел выдать мне пропуск во все заставы и крепости, подвластные ему. Швабрин, совсем уничтоженный, стоял как остолбенелый. Пугачев отправился осматривать крепость. Швабрин его сопровождал; а я остался под предлогом приготовлений к отъезду.

[¶26] I hastened to Maria’s room. The door was locked. I knocked. “Who is there?” asked Palasha. I called out my name. The sweet voice of Maria Ivanovna sounded from behind the door: “Wait a moment, Peter Andreitch. I am changing my dress. Go to Akoulina Pamphilovna; I shall be there presently.”

> Russian: Я побежал в светлицу. Двери были заперты. Я постучался. «Кто там?» — спросила Палаша. Я назвался. Милый голосок Марьи Ивановны раздался из-за дверей. «Погодите, Петр Андреич. Я переодеваюсь. Ступайте к Акулине Памфиловне: я сейчас туда же буду».

[¶27] I obeyed and made my way to the house of Father Jerasim. He and his wife came forward to meet me Savelitch had already informed them of what had happened. “You are welcome, Peter Andreitch,” said the pope’s wife. “God has ordained that we should meet again. And how are you? Not a day has passed without our talking about you. And Maria Ivanovna, the poor little dove, what has she not suffered while you have been away! But tell us, little father, how did you manage to arrange matters with Pougatcheff? How was it that he did not put you to death? The villain be thanked for that, at all events!” “Enough, old woman,” interrupted Father Gerasim. “Don’t babble about everything that you know. There is; no salvation for chatterers. Come in, Peter Andreitch, I beg of you. It is a long, long time since we saw each other.” The pope’s wife set before me everything that she had in the house, without ceasing to chatter away for a single moment. She related to me in what manner Shvabrin had compelled them to deliver Maria Ivanovna up to him; how the poor girl wept and did not wish to be parted from them; how she had kept up a constant communication with them; by means of Palashka (a bold girl who compelled the orderly himself to dance to her pipe); how she had advised Maria Ivanovna to write a letter to me, and so forth. I then, in my turn, briefly related to them my story. The pope and his wife made the sign of the cross on hearing that; Pougatcheff had become acquainted with their deception. “The power of the Cross defend us!” ejaculated Akoulina Pamphilovna. “May God grant that the cloud will pass over. Well, well, Alexei Ivanitch, you are a very nice fellow: there is no denying that!” At that moment the door opened, and Maria Ivanovna entered the room with a smile upon her pale face. She had doffed her peasant’s dress, and was attired as before, plainly and becomingly.

> Russian: Я повиновался и пошел в дом отца Герасима. И он и попадья выбежали ко мне навстречу. Савельич их уже предупредил. «Здравствуйте, Петр Андреич, — говорила попадья. — Привел бог опять увидеться. Как поживаете? А мы-то про вас каждый день поминали. А Марья-то Ивановна всего натерпелась без вас, моя голубушка!.. Да скажите, мой отец, как это вы с Пугачевым-то поладили? Как он это вас не укокошил? Добро, спасибо злодею и за то». — «Полно, старуха, — прервал отец Герасим. — Не всё то ври, что знаешь. Несть спасения во многом глаголании. Батюшка Петр Андреич! войдите, милости просим. Давно, давно не видались». Попадья стала угощать меня чем бог послал. А между тем говорила без умолку. Она рассказала мне, каким образом Швабрин принудил их выдать ему Марью Ивановну; как Марья Ивановна плакала и не хотела с ними расстаться; как Марья Ивановна имела с нею всегдашние сношения через Палашку (девку бойкую, которая и урядника заставляет плясать по своей дудке); как она присоветовала Марье Ивановне написать ко мне письмо и прочее. Я в свою очередь рассказал ей вкратце свою историю. Поп и попадья крестились, услыша, что Пугачеву известен их обман. «С нами сила крестная! — говорила Акулина Памфиловна. — Промчи бог тучу мимо. Ай-да Алексей Иваныч; нечего сказать: хорош гусь!» — В самую эту минуту дверь отворилась, и Марья Ивановна вошла с улыбкою на бледном лице. Она оставила свое крестьянское платье и одета была по-прежнему просто и мило.

[¶28] I grasped her hand and for some time could not utter a single word. We were both silent from fulness of heart. Our hosts felt that their presence was unnecessary to us, and so they withdrew. We were left by ourselves. Everything else was forgotten. We talked and talked and could not say enough to each other. Maria related to me all that had happened to her since the capture of the fortress; she described to me all the horror of her situation, all the trials which she had experienced at the hands of the detestable Shvabrin. We recalled to mind the happy days of the past, and we could not prevent the tears coming into our eyes. At last I began to explain to her my project. For her to remain in the fortress, subjected to Pougatcheff and commanded by Shvabrin, was impossible. Neither could I think of taking her to Orenburg, just then undergoing all the calamities of a siege. She had not a single relative in the whole world. I proposed to her that she should seek shelter with my parents. She hesitated at first: my father’s unfriendly disposition towards her frightened her. I made her mind easy on that score. I knew that my father would consider himself bound in honour to receive into his house the daughter of a brave and deserving soldier who had lost his life in the service of his country. “Dear Maria Ivanovna,” I said at last: “I look upon you as my wife. Strange circumstances have united us together indissolubly; nothing in the world can separate us.” Maria Ivanovna listened to me without any assumption of affectation. She felt that her fate was linked with mine. But she repeated that she would never be my wife, except with the consent of my parents. I did not contradict her. We kissed each other fervently and passionately, and in this manner everything was resolved upon between us.

> Russian: Я схватил ее руку и долго не мог вымолвить ни одного слова. Мы оба молчали от полноты сердца. Хозяева наши почувствовали, что нам было не до них, и оставили нас. Мы остались одни. Всё было забыто. Мы говорили и не могли наговориться. Марья Ивановна рассказала мне всё, что с нею ни случилось с самого взятия крепости; описала мне весь ужас ее положения, все испытания, которым подвергал ее гнусный Швабрин. Мы вспомнили и прежнее счастливое время… Оба мы плакали… Наконец я стал объяснять ей мои предположения. Оставаться ей в крепости, подвластной Пугачеву и управляемой Швабриным, было невозможно. Нельзя было думать и об Оренбурге, претерпевающем все бедствия осады. У ней не было на свете ни одного родного человека. Я предложил ей ехать в деревню к моим родителям. Она сначала колебалась: известное ей неблагорасположение отца моего ее пугало. Я ее успокоил. Я знал, что отец почтет за счастие и вменит себе в обязанность принять дочь заслуженного воина, погибшего за отечество. «Милая Марья Ивановна! — сказал я наконец. — Я почитаю тебя своею женою. Чудные обстоятельства соединили нас неразрывно: ничто на свете не может нас разлучить». Марья Ивановна выслушала меня просто, без притворной застенчивости, без затейливых отговорок. Она чувствовала, что судьба ее соединена была с моею. Но она повторила, что не иначе будет моею женою, как с согласия моих родителей. Я ей и не противуречил. Мы поцеловались горячо, искренно — и таким образом всё было между нами решено.

[¶29] About an hour afterwards, the orderly brought me my safe conduct, inscribed with Pougatcheff’s scrawl, and informed me that his master wished to see me. I found him ready to st out on his road. I cannot describe what I felt on taking leave of this terrible man, this outcast, so villainously cruel to all except myself alone. But why should I not tell the truth? At that moment I felt drawn towards him by a powerful sympathy. I ardently wished to tear him away! from the midst of the scoundrels, whom he commanded, and save his head while there was yet time. Shvabrin, and the crowd gathered around us, prevented me from giving expression to all that filled my heart.

> Russian: Через час урядник принес мне пропуск, подписанный каракульками Пугачева, и позвал меня к нему от его имени. Я нашел его готового пуститься в дорогу. Не могу изъяснить то, что я чувствовал, расставаясь с этим ужасным человеком, извергом, злодеем для всех, кроме одного меня. Зачем не сказать истины? В эту минуту сильное сочувствие влекло меня к нему. Я пламенно желал вырвать его из среды злодеев, которыми он предводительствовал, и спасти его голову, пока еще было время. Швабрин и народ, толпящийся около нас, помешали мне высказать всё, чем исполнено было мое сердце.

[¶30] We parted as friends. Pougatcheff, catching sight of Akoulina Pamphilovna among the crowd, threatened her with his finger and winked significantly; then he seated himself in his _kibitka_ and gave orders to return to Berd; and when the horses started off, he leaned once out of the carriage, and cried out to me: “Farewell, your lordship! Perhaps we shall see each other again!” We did indeed see each other again, but under what circumstances!

> Russian: Мы расстались дружески. Пугачев, увидя в толпе Акулину Памфиловну, погрозил пальцем и мигнул значительно; потом сел в кибитку, велел ехать в Берду, и когда лошади тронулись, то он еще раз высунулся из кибитки и закричал мне: «Прощай, ваше благородие! Авось увидимся когда-нибудь». — Мы точно с ним увиделись, но в каких обстоятельствах!..

[¶31] Pougatcheff was gone. I stood for a long time gazing across the white steppe, over which his _troika_ went gliding rapidly. The crowd dispersed. Shvabrin disappeared. I returned to the pope’s house. Everything was ready for our departure; I did not wish to delay any longer. Our luggage had already been deposited in the Commandant’s old travelling carriage. The horses were harnessed in a twinkling. Maria Ivanovna went to pay a farewell visit to the graves of her parents, who were buried behind the church. I wished to accompany her, but she begged of me to let her go alone. After a few minutes she returned silently weeping. The carriage was ready. Father Gerasim and his wife came out upon the steps. Maria Ivanovna, Palasha and I took our places inside the _kibitka_, while Savelitch seated himself in the front. “Farewell, Maria Ivanovna, my little dove; farewell, Peter Andreitch, my fine falcon!” said the pope’s good wife. “A safe journey, and may God bless you both and make you happy!” We drove off. At the window of the Commandant’s house I perceived Shvabrin standing. His face wore an expression of gloomy malignity. I did not wish to triumph over a defeated enemy, so I turned my eyes the other way. At last we passed out of the gate, and left the fortress of Bailogorsk behind us for ever.

> Russian: Пугачев уехал. Я долго смотрел на белую степь, по которой неслась его тройка. Народ разошелся. Швабрин скрылся. Я воротился в дом священника. Всё было готово к нашему отъезду; я не хотел более медлить. Добро наше всё было уложено в старую комендантскую повозку. Ямщики мигом заложили лошадей. Марья Ивановна пошла проститься с могилами своих родителей, похороненных за церковью. Я хотел ее проводить, но она просила меня оставить ее одну. Через несколько минут она воротилась, обливаясь молча тихими слезами. Повозка была подана. Отец Герасим и жена его вышли на крыльцо. Мы сели в кибитку втроем: Марья Ивановна с Палашей и я. Савельич забрался на облучок. «Прощай, Марья Ивановна, моя голубушка! прощайте, Петр Андреич, сокол наш ясный! — говорила добрая попадья. — Счастливый путь, и дай бог вам обоим счастия!» Мы поехали. У окошка комендантского дома я увидел стоящего Швабрина. Лицо его изображало мрачную злобу. Я не хотел торжествовать над уничтоженным врагом и обратил глаза в другую сторону. Наконец мы выехали из крепостных ворот и навек оставили Белогорскую крепость.

## 13. Chapter XIII · The Arrest · Арест

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/13/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/13/#p-N

[¶0] Do not be angry, sir: it is my duty
To send you off to prison this very hour.
— As you please, I am ready; but I trust
You will first allow me to explain the matter.
Knyazhnin.

> Russian: Не гневайтесь, сударь: по долгу моему
Я должен сей же час отправить вас в тюрьму.
— Извольте, я готов; но я в такой надежде,
Что дело объяснить дозволите мне прежде.
Княжнин.

[¶1] United so unexpectedly with the dear girl, about whom I was so terribly uneasy that very morning, I could scarcely believe the evidence of my senses, and imagined that everything that had happened to me was nothing but an empty dream. Maria Ivanovna gazed thoughtfully, now at me, now at the road, and seemed as if she had not yet succeeded in recovering her senses. We were both silent. Our hearts were too full of emotion. The time passed almost imperceptibly, and after journeying for about two hours, we reached the next fortress, which was also subject to Pougatcheff. Here we changed horses. By the rapidity with which this was effected, and by the obliging manner of the bearded Cossack who had been appointed Commandant by Pougatcheff, I perceived that, thanks to the gossip of our driver, I was taken for a favourite of their master.

> Russian: Соединенный так нечаянно с милой девушкою, о которой еще утром я так мучительно беспокоился, я не верил самому себе и воображал, что всё со мною случившееся было пустое сновидение. Марья Ивановна глядела с задумчивостию то на меня, то на дорогу и, казалось, не успела еще опомниться и прийти в себя. Мы молчали. Сердца наши слишком были утомлены. Неприметным образом часа через два очутились мы в ближней крепости, также подвластной Пугачеву. Здесь мы переменили лошадей. По скорости, с каковой их запрягали, по торопливой услужливости брадатого казака, поставленного Пугачевым в коменданты, я увидел, что, благодаря болтливости ямщика, нас привезшего, меня принимали как придворного временщика.

[¶2] We continued our journey. It began to grow dark. We approached a small town, where, according to the bearded Commandant, there was a strong detachment on its way to join the impostor. We were stopped by the sentries. In answer to the challenge: “Who goes there?” our driver replied in a loud voice: “The Czar’s friend with his little, wife.” Suddenly a troop of hussars surrounded us, uttering the most terrible curses. “Step down, friend of the devil!” said a moustached sergeant-major. “We will make it warm for you and your little wife!”

> Russian: Мы отправились далее. Стало смеркаться. Мы приближились к городку, где, по словам бородатого коменданта, находился сильный отряд, идущий на соединение к самозванцу. Мы были остановлены караульными. На вопрос: кто едет? — ямщик отвечал громогласно: «Государев кум со своею хозяюшкою». Вдруг толпа гусаров окружила нас с ужасною бранью. «Выходи, бесов кум! — сказал мне усастый вахмистр. — Вот ужо тебе будет баня, и с твоею хозяюшкою!»

[¶3] I got out of the _kibitka_ and requested to be brought before their commander. On seeing my officer’s uniform, the soldiers ceased their imprecations, and the sergeant conducted me to the major. Savelitch followed me, muttering: “So much for your being a friend of the Czar! Out of the frying-pan into the fire. Lord Almighty! how is all this going to end?” The _kibitka_ followed behind us at a slow pace.

> Russian: Я вышел из кибитки и требовал, чтоб отвели меня к их начальнику. Увидя офицера, солдаты прекратили брань. Вахмистр повел меня к майору. Савельич от меня не отставал, поговаривая про себя: «Вот тебе и государев кум! Из огня да в полымя… Господи владыко! чем это всё кончится?» Кибитка шагом поехала за нами.

[¶4] In about five minutes we arrived at a small, well-lighted house. The sergeant-major left me under a guard and entered to announce me. He returned immediately and informed me that his Highness had no time to receive me, but that he had ordered that I should be taken to prison, and my wife conducted into his presence.

> Russian: Через пять минут мы пришли к домику, ярко освещенному. Вахмистр оставил меня при карауле и пошел обо мне доложить. Он тотчас же воротился, объявив мне, что его высокоблагородию некогда меня принять, а что он велел отвести меня в острог, а хозяюшку к себе привести.

[¶5] “What does this mean?” I exclaimed in a rage. “Has he taken leave of his senses?”

> Russian: — Что это значит? — закричал я в бешенстве. — Да разве он с ума сошел?

[¶6] “I do not know, your lordship,” replied the sergeant-major. “Only his Highness has ordered that your lordship should be taken to prison, and her ladyship conducted into his presence, your lordship!”

> Russian: — Не могу знать, ваше благородие, — отвечал вахмистр. — Только его высокоблагородие приказал ваше благородие отвести в острог, а ее благородие приказано привести к его высокоблагородию, ваше благородие!

[¶7] I dashed up the steps. The sentinel did not think of detaining me, and I made my way straight into the room, where six Jiussar officers were playing at cards. The major was dealing. What was my astonishment when, looking at him attentively, I recognized Ivan Ivanovitch Zourin, who had once beaten me at play in the Simbirsk tavern.

> Russian: Я бросился на крыльцо. Караульные не думали меня удерживать, и я прямо вбежал в комнату, где человек шесть гусарских офицеров играли в банк. Майор метал. Каково было мое изумление, когда, взглянув на него, узнал я Ивана Ивановича Зурина, некогда обыгравшего меня в Симбирском трактире!

[¶8] “Is it possible?” I exclaimed. “Ivan Ivanovitch! Is it really you?”

> Russian: — Возможно ли? — вскричал я. — Иван Иваныч! ты ли?

[¶9] “Zounds! Peter Andreitch! What chance has brought you here? Where have you come from? How is it with you, brother? Won’t you join in a game of cards?”

> Russian: — Ба, ба, ба, Петр Андреич! Какими судьбами? Откуда ты? Здорово, брат. Не хочешь ли поставить карточку?

[¶10] “Thank you, but I would much rather you give orders for quarters to be assigned to me.”

> Russian: — Благодарен. Прикажи-ка лучше отвести мне квартиру.

[¶11] “What sort of quarters do you want? Stay with me.”

> Russian: — Какую тебе квартиру? Оставайся у меня.

[¶12] “I cannot: I am not alone.”

> Russian: — Не могу: я не один.

[¶13] “Well, bring your comrade with you.”

> Russian: — Ну, подавай сюда и товарища.

[¶14] “I have no comrade with me; I am with a—lady.”

> Russian: — Я не с товарищем; я… с дамою.

[¶15] “A lady! Where did you pick her up? Aha, brother mine!” And with these words, Zourin whistled so significantly that all the others burst out laughing, and I felt perfectly confused.

> Russian: — С дамою! Где же ты ее подцепил? Эге, брат! (При сих словах Зурин засвистел так выразительно, что все захохотали, а я совершенно смутился.)

[¶16] “Well,” continued Zourin: “let it be so. You shall have quarters. But it is a pity.... We should have had one of our old sprees.... I say, boy! Why don’t you bring in Pougatcheff’s lady friend? Or is she obstinate? Tell her that she need not be afraid, that the gentleman is very kind and will do her no harm—then bring her in by the collar.”

> Russian: — Ну, — продолжал Зурин, — так и быть. Будет тебе квартира. А жаль… Мы бы попировали по-старинному… Гей! малый! Да что ж сюда не ведут кумушку-то Пугачева? или она упрямится? Сказать ей, чтоб она не боялась: барин-де прекрасный; ничем не обидит, да хорошенько ее в шею. — 347 —

[¶17] “What do you mean?” said I to Zourin. “What lady-friend of Pougatcheff’s are you talking of? It is the daughter of the late Captain Mironoff. I have released her from captivity, and I am now conducting her to my father’s country seat, where I am going to leave her.”

> Russian: — Что ты это? — сказал я Зурину. — Какая кумушка Пугачева? Это дочь покойного капитана Миронова. Я вывез ее из плена и теперь провожаю до деревни батюшкиной, где и оставлю ее.

[¶18] “What! Was it you then who was announced to me just now? In the name of Heaven! what does all this mean?”

> Russian: — Как! Так это о тебе мне сейчас докладывали? Помилуй! что ж это значит?

[¶19] “I will tell you later on. For the present, I beg of you to set at ease the mind of this poor girl, who has been terribly frightened by your hussars.”

> Russian: — После всё расскажу. А теперь, ради бога, успокой бедную девушку, которую гусары твои перепугали.

[¶20] Zourin immediately issued the necessary orders. He went out himself into the street to apologize to Maria Ivanovna for the involuntary misunderstanding, and ordered the sergeant-major to conduct her to the best lodging in the town. I remained to spend the night with him.

> Russian: Зурин тотчас распорядился. Он сам вышел на улицу извиняться перед Марьей Ивановной в невольном недоразумении и приказал вахмистру отвести ей лучшую квартиру в городе. Я остался ночевать у него.

[¶21] We had supper, and when we two were left together, I related to him my adventures. Zourin listened to me with the greatest attention. When I had finished, he shook his head, and said: “That is all very well, brother; but there is one thing which is not so; why the devil do you want to get married? As an officer and a man of honour, I do not wish to deceive you; but, believe me, marriage is all nonsense. Why should you saddle yourself with a wife and be compelled to dandle children? Scout the idea. Listen to me: shake off this Captain’s daughter. I have cleared the road to Simbirsk, and it is quite safe. Send her to-morrow by herself to your parents, and you remain with my detachment. There is no need for you to return to Orenburg. If you should again fall into the hands of the rebels, you may not escape from them so easily a second time. In this way your love folly will die a natural death, and everything will end satisfactorily.”

> Russian: Мы отужинали, и, когда остались вдвоем, я рассказал ему свои похождения. Зурин слушал меня с большим вниманием. Когда я кончил, он покачал головою и сказал: «Всё это, брат, хорошо; одно нехорошо: зачем тебя черт несет жениться? Я, честный офицер, не захочу тебя обманывать: поверь же ты мне, что женитьба блажь. Ну, куда тебе возиться с женою да няньчиться с ребятишками? Эй, плюнь. Послушайся меня: развяжись ты с капитанскою дочкой. Дорога в Симбирск мною очищена и безопасна. Отправь ее завтра ж одну к родителям твоим; а сам оставайся у меня в отряде. В Оренбург возвращаться тебе незачем. Попадешься опять в руки бунтовщикам, так вряд ли от них еще раз отделаешься. Таким образом любовная дурь пройдет сама собою, и всё будет ладно».

[¶22] Although I did not altogether agree with him, yet I felt that duty and honour demanded my presence in the army of the Empress. I resolved to follow Zourin’s advice: to send Maria Ivanovna to my father’s estate, and to remain with his detachment.

> Russian: Хотя я не совсем был с ним согласен, однако ж чувствовал, что долг чести требовал моего присутствия в войске императрицы. Я решился последовать совету Зурина; отправить Марью Ивановну в деревню и остаться в его отряде.

[¶23] Savelitch came in to help me to undress; I told him that he was to get ready the next day to accompany Maria Ivanovna on her journey. He began to make excuses. “What do you say, my lord? How can I leave you? Who will look after you? What will your parents say?”

> Russian: Савельич явился меня раздевать; я объявил ему, чтоб на другой же день готов он был ехать в дорогу с Марьей Ивановной. Он было заупрямился. «Что ты, сударь? Как же я тебя-то покину? Кто за тобою будет ходить? Что скажут родители твои?»

[¶24] Knowing the obstinate disposition of my follower, I resolved to get round him by wheedling and coaxing him. “My dear friend, Arkhip Savelitch!” I said to him: “do not refuse me; be my benefactor. I do not require a servant here, and I should not feel easy if Maria Ivanovna were to set out on her journey without you. By serving her you will be serving me, for I am firmly resolved to marry her, as soon as circumstances will permit.”

> Russian: Зная упрямство дядьки моего, я вознамерился убедить его лаской и искренностью. «Друг ты мой, Архип Савельич! — сказал я ему. — Не откажи, будь мне благодетелем; в прислуге здесь я нуждаться не стану, а не буду спокоен, если Марья Ивановна поедет в дорогу без тебя. Служа ей, служишь ты и мне, потому что я твердо решился, как скоро обстоятельства дозволят, жениться на ней».

[¶25] Here Savelitch clasped his hands with an indescribable look of astonishment. “To marry!” he repeated: “the child wants to marry! But what will your father say? And your mother, what will she think?”

> Russian: Тут Савельич сплеснул руками с видом изумления неописанного. «Жениться! — повторил он. — Дитя хочет жениться! А что скажет батюшка, а матушка-то что подумает?»

[¶26] “They will give their consent, without a doubt, when they know Maria Ivanovna,” I replied. “I count upon you. My father and mother have great confidence in you; you will therefore intercede for us, won’t you?”

> Russian: — Согласятся, верно согласятся, — отвечал я, — когда узнают Марью Ивановну. Я надеюсь и на тебя. Батюшка и матушка тебе верят: ты будешь за нас ходатаем, не так ли?

[¶27] The old man was touched. “Oh, my father, Peter Andreitch!” he replied, “although you are thinking of getting married a little too early, yet Maria Ivanovna is such a good young lady, that it would be a pity to let the opportunity escape. I will do as you wish. I will accompany her, the angel, and I will humbly say to your parents, that such a bride does not need a dowry.”

> Russian: Старик был тронут. «Ох, батюшка ты мой Петр Андреич! — отвечал он. — Хоть раненько задумал ты жениться, да зато Марья Ивановна такая добрая барышня, что грех и пропустить оказию. Ин быть по-твоему! Провожу ее, ангела божия, и рабски буду доносить твоим родителям, что такой невесте не надобно и приданого».

[¶28] I thanked Savelitch, and then lay down to sleep in the same room with Zourin. Feeling very much excited, I began to chatter. At first Zourin listened to my remarks very willingly; but little by little his words became rarer and more disconnected, and at last, instead of replying to’ one of my questions, he began to snore. I stopped talking and soon followed his example.

> Russian: Я благодарил Савельича и лег спать в одной комнате с Зуриным. Разгоряченный и взволнованный, я разболтался. Зурин сначала со мною разговаривал охотно; но мало-помалу слова его стали реже и бессвязнее; наконец, вместо ответа на какой-то запрос, он захрапел и присвистнул. Я замолчал и вскоре последовал его примеру.

[¶29] The next morning I betook myself to Maria Ivanovna. I communicated to her my plans. She recognized the reasonableness of them, and immediately agreed to carry them out. Zourin’s detachment was to leave the town that day. There was no time to be lost. I at once took leave of Maria Ivanovna, confiding her to the care of Savelitch, and giving her a letter to my parents. Maria burst into tears. “Farewell, Peter Andreitch,” said she in a gentle voice. “God alone knows whether we shall ever see each other again or not; but I will never forget you; till my dying day you alone shall live in my heart!” I was unable to reply. There was a crowd of people around us, and I did not wish to give way to my feelings before them. At last she departed. I returned to Zourin, silent and depressed. He endeavoured to cheer me up, and I tried to divert my thoughts; we spent the day in noisy mirth, and in the evening we set out on our march.

> Russian: На другой день утром пришел я к Марье Ивановне. Я сообщил ей свои предположения. Она признала их благоразумие и тотчас со мною согласилась. Отряд Зурина должен был выступить из города в тот же день. Нечего было медлить. Я тут же расстался с Марьей Ивановной, поручив ее Савельичу и дав ей письмо к моим родителям. Марья Ивановна заплакала. «Прощайте, Петр Андреич! — сказала она тихим голосом. — Придется ли нам увидаться или нет, бог один это знает; но век не забуду вас; до могилы ты один останешься в моем сердце». Я ничего не мог отвечать. Люди нас окружали. Я не хотел при них предаваться чувствам, которые меня волновали. Наконец она уехала. Я возвратился к Зурину грустен и молчалив. Он хотел меня развеселить; я думал себя рассеять: мы провели день шумно и буйно и вечером выступили в поход.

[¶30] It was now near the end of February. The winter, which had rendered all military movements extremely difficult, was drawing to its close, and our generals began to make preparations for combined action. Pougatcheff was still under the walls of Orenburg, but our divisions united and began to close in from every side upon the rebel camp. On the appearance of our troops, the revolted villages returned to their allegiance; the rebel bands everywhere retreated before us, and everything gave promise of a speedy and successful termination to the campaign.

> Russian: Это было в конце февраля. Зима, затруднявшая военные распоряжения, проходила, и наши генералы готовились к дружному содействию. Пугачев всё еще стоял под Оренбургом. Между тем около его отряды соединялись и со всех сторон приближались к злодейскому гнезду. Бунтующие деревни, при виде наших войск, приходили в повиновение; шайки разбойников везде бежали от нас, и всё предвещало скорое и благополучное окончание.

[¶31] Soon afterwards Prince Golitzin defeated Pougatcheff under the walls of the fortress of Tatischtscheff, routed his troops, relieved Orenburg, and to all appearances seemed to have given the final and decisive blow to the rebellion. Zourin was sent at this time against a band of rebellious Bashkirs, who, however, dispersed before we were able to come up with them. The spring found us in a little Tartar village. The rivers overflowed their banks, and the roads became impassable. We consoled ourselves for our inaction with the thought that there would soon be an end to this tedious petty warfare with brigands and savages.

> Russian: Вскоре князь Голицын, под крепостию Татищевой, разбил Пугачева, рассеял его толпы, освободил Оренбург и, казалось, нанес бунту последний и решительный удар. Зурин был в то время отряжен противу шайки мятежных башкирцев, которые рассеялись прежде, нежели мы их увидали. Весна осадила нас в татарской деревушке. Речки разлились, и дороги стали непроходимы. Мы утешались в нашем бездействии мыслию о скором прекращении скучной и мелочной войны с разбойниками и дикарями.

[¶32] But Pougatcheff was not yet taken. He soon made his appearance in the manufacturing districts of Siberia, where he collected new bands of followers and once more commenced his marauding expeditions. Reports of fresh successes on his part were soon in circulation. We heard of the destruction of several Siberian fortresses. Then came the news of the capture of Kazan, and the march of the impostor to Moscow, which greatly disturbed the leaders of the army, who had fondly imagined that the power of the despised rebel had been completely broken. Zourin received orders to cross the Volga.

> Russian: Но Пугачев не был пойман. Он явился на сибирских заводах, собрал там новые шайки и опять начал злодействовать. Слух о его успехах снова распространился. Мы узнали о разорении сибирских крепостей. Вскоре весть о взятии Казани и о походе самозванца на Москву встревожила начальников войск, беспечно дремавших в надежде на бессилие презренного бунтовщика. Зурин получил повеление переправиться через Волгу.

[¶33] I will not describe our march and the conclusion of the war. I will only say that the campaign was as calamitous as it possibly could be. Law and order came to an end everywhere, and the land-holders concealed themselves in the woods. Bands of robbers scoured the country in all directions; the commanders of isolated detachments punished and pardoned as they pleased; and the condition of the extensive territory in which the conflagration raged, was terrible.... Heaven grant that we may never see such, a senseless and merciless revolt again!

> Russian: Не стану описывать нашего похода и окончания войны. Скажу коротко, что бедствие доходило до крайности. Мы проходили через селения, разоренные бунтовщиками, и поневоле отбирали у бедных жителей то, что успели они спасти. Правление было повсюду прекращено: помещики укрывались по лесам. Шайки разбойников злодействовали повсюду; начальники отдельных отрядов самовластно наказывали и миловали; состояние всего обширного края, где свирепствовал пожар, было ужасно… Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!

[¶34] Pougatcheff took to flight, pursued by Ivan Ivanovitch Michelson. We soon heard of his complete overthrow. At last Zourin received news of the capture of the impostor, and, at the same time, orders to halt. The war was ended. At last it was possible for me to return to my parents. The thought of embracing them, and of seeing Maria Ivanovna, again, of whom I had received no information, filled me with delight. I danced about like a child. Zourin laughed and said with a shrug of his shoulders: “No good will come of it! If you get married, you are lost!”

> Russian: Пугачев бежал, преследуемый Иваном Ивановичем Михельсоном. Вскоре узнали мы о совершенном его разбитии. Наконец Зурин получил известие о поимке самозванца, а вместе с тем и повеление остановиться. Война была кончена. Наконец мне можно было ехать к моим родителям! Мысль их обнять, увидеть Марью Ивановну, от которой не имел я никакого известия, одушевляла меня восторгом. Я прыгал как ребенок. Зурин смеялся и говорил, пожимая плечами: «Нет, тебе не сдобровать! Женишься — ни за что пропадешь!»

[¶35] In the meantime a strange feeling poisoned my joy: the thought of that evil-doer, covered with the blood of so many innocent victims, and of the punishment that awaited him, troubled me involuntarily. “Emelia, Emelia!” I said to myself with vexation, “why did you not dash yourself against the bayonets, or fall beneath the bullets? That was the best thing you could have done.” And how could I feel otherwise? The thought of him was inseparably connected with the thought of the mercy which he had shown to me in one of the most terrible moments of my life, and with the deliverance of my bride from the hands of the detested Shvabrin.

> Russian: Но между тем странное чувство отравляло мою радость: мысль о злодее, обрызганном кровию стольких невинных жертв, и о казни, его ожидающей, тревожила меня поневоле: «Емеля, Емеля! — думал я с досадою; — зачем не наткнулся ты на штык или не подвернулся под картечь? Лучше ничего не мог бы ты придумать». Что прикажете делать? Мысль о нем неразлучна была во мне с мыслию о пощаде, данной мне им в одну из ужасных минут его жизни, и об избавлении моей невесты из рук гнусного Швабрина.

[¶36] Zourin granted me leave of absence. In a few days’ time I should again be in the midst of my family, and should once again set eyes upon the face of my Maria Ivanovna.... Suddenly an unexpected storm burst upon me.

> Russian: Зурин дал мне отпуск. Через несколько дней должен я был опять очутиться посреди моего семейства, увидеть опять мою Марью Ивановну… Вдруг неожиданная гроза меня поразила.

[¶37] On the day of my departure, and at the very moment when I was preparing to set out, Zourin came to my hut, holding in his hand a paper, and looking exceedingly troubled. A pang went through my heart. I felt alarmed, without knowing why. He sent my servant out of the room, and said that he had something to tell me. “What is it?” I asked with uneasiness. “Something rather disagreeable,” replied he, giving me the paper. “Read what I have just received.” I read it: it was a secret order to all the commanders of detachments to arrest me wherever I might be found, and to send me without delay under a strong guard to Kazan, to appear before the Commission instituted for the trial of Pougatcheff.

> Russian: В день, назначенный для выезда, в самую ту минуту, когда готовился я пуститься в дорогу, Зурин вошел ко мне в избу, держа в руках бумагу, с видом чрезвычайно озабоченным. Что-то кольнуло меня в сердце. Я испугался, сам не зная чего. Он выслал моего денщика и объявил, что имеет до меня дело. «Что такое?» — спросил я с беспокойством. «Маленькая неприятность, — отвечал он, подавая мне бумагу. — Прочитай, что сейчас я получил». Я стал ее читать: это был секретный приказ ко всем отдельным начальникам арестовать меня, где бы ни попался, и немедленно отправить под караулом в Казань в Следственную комиссию, учрежденную по делу Пугачева.

[¶38] The paper nearly fell from my hands. “There is no help for it,” said Zourin, “my duty is to obey orders. Probably the report of your intimacy with Pougatcheff has in some way reached the ears of the authorities. I hope that the affair will have no serious consequences, and that you will be able to justify yourself before the Commission. Keep up your spirits and set out at once.” My conscience was clear, and I did not fear having to appear before the tribunal; but the thought that the hour of my meeting with Maria might be deferred for several months, filled me with misgivings. The _telega_ was ready. Zourin took a friendly leave of me, and I took my place in the vehicle. Two hussars with drawn swords seated themselves, one on each side of me, and we set out for our destination.

> Russian: Бумага чуть не выпала из моих рук. «Делать нечего! — сказал Зурин. — Долг мой повиноваться приказу. Вероятно, слух о твоих дружеских путешествиях с Пугачевым как-нибудь да дошел до правительства. Надеюсь, что дело не будет иметь никаких последствий и что ты оправдаешься перед комиссией. Не унывай и отправляйся». Совесть моя была чиста; я суда не боялся; но мысль отсрочить минуту сладкого свидания, может быть, на несколько еще месяцев, устрашала меня. Тележка была готова. Зурин дружески со мною простился. Меня посадили в тележку. Со мною сели два гусара с саблями наголо, и я поехал по большой дороге.

## 14. Chapter XIV · The Sentence · Суд

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/14/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/14/#p-N

[¶0] The talk of the world
Is a wave of the sea.
Proverb.

> Russian: Мирская молва —
Морская волна.
Пословица.

[¶1] I felt convinced that the cause of my arrest was my absenting myself from Orenburg without leave. I could easily justify myself on that score: for sallying out against the enemy had not only not been prohibited, but had even been encouraged. I might be accused of undue rashness instead of disobedience of orders. But my friendly intercourse with Pougatcheff could be proved by several witnesses, and could not but at least appear very suspicious. During the whole of the journey I thought of the examination that awaited me, and mentally prepared the answers that I should make. I resolved to tell the plain unvarnished truth before the court, feeling convinced that this was the simplest and, at the same time, the surest way of justifying myself.

> Russian: Я был уверен, что виною всему было самовольное мое отсутствие из Оренбурга. Я легко мог оправдаться: наездничество не только никогда не было запрещено, но еще всеми силами было ободряемо. Я мог быть обвинен в излишней запальчивости, а не в ослушании. Но приятельские сношения мои с Пугачевым могли быть доказаны множеством свидетелей и должны были казаться по крайней мере весьма подозрительными. Во всю дорогу размышлял я о допросах, меня ожидающих, обдумывал свои ответы и решился перед судом объявить сущую правду, полагая сей способ оправдания самым простым, а вместе и самым надежным.

[¶2] I arrived at Kazan—the town had been plundered and set on fire. In the streets, instead of houses, there were to be seen heaps of burnt stones, and blackened walls without roofs or windows. Such were the traces left by Pougatcheff! I was conducted to the fortress which had escaped the ravages of the fire. The hussars delivered me over to the officer of the guard. The latter ordered a blacksmith to be sent for. Chains were placed round my feet and fastened together. Then I was taken to the prison and left alone in a dark and narrow dungeon, with four blank walls and a small window protected by iron gratings.

> Russian: Я приехал в Казань, опустошенную и погорелую. По улицам, наместо домов, лежали груды углей и торчали закоптелые стены без крыш и окон. Таков был след, оставленный Пугачевым! Меня привезли в крепость, уцелевшую посереди сгоревшего города. Гусары сдали меня караульному офицеру. Он велел кликнуть кузнеца. Надели мне на ноги цепь и заковали ее наглухо. Потом отвели меня в тюрьму и оставили одного в тесной и темной конурке, с одними голыми стенами и с окошечком, загороженным железною решеткою.

[¶3] Such a beginning boded no good to me. For all that, I did not lose hope nor courage. I had recourse to the consolation of all those in affliction, and after having tasted for the first time the sweet comforting of prayer poured out from a pure but sorrow-stricken heart, I went off into a calm sleep, without thinking of what might happen to me.

> Russian: Таковое начало не предвещало мне ничего доброго. Однако ж я не терял ни бодрости, ни надежды. Я прибегнул к утешению всех скорбящих и, впервые вкусив сладость молитвы, излиянной из чистого, но растерзанного сердца, спокойно заснул, не заботясь о том, что со мною будет.

[¶4] The next morning the gaoler awoke me with the announcement that I was to appear before the Commission. Two soldiers conducted me through a courtyard to the Commandant’s house: they stopped in the ante-room and allowed me to enter the inner room by myself.

> Russian: На другой день тюремный сторож меня разбудил, с объявлением, что меня требуют в комиссию. Два солдата повели меня через двор в комендантский дом, остановились в передней и впустили одного во внутренние комнаты.

[¶5] I found myself in a good-sized apartment At the table, which was covered with papers, sat two men: an elderly general, of a cold and stem aspect, and a young captain of the Guards, of about twenty-eight years of age, and of very agreeable and affable appearance. Near the window, at a separate table, sat the secretary, with a pen behind his ear, and bending over his paper, ready to write down my depositions. The examination began. I was asked my name and profession. The General inquired if I was the son of Andrei Petrovitch Grineff, and on my replying in the affirmative, he exclaimed in a stem tone: “It is a pity that such an honourable man should have such an unworthy son!” I calmly replied that whatever were the accusations against me, I hoped to be able to refute them by the candid avowal of the truth. My assurance did not please him. “You are very audacious, my friend,” said he, frowning: “but we have dealt with others like you.”

> Russian: Я вошел в залу довольно обширную. За столом, покрытым бумагами, сидели два человека: пожилой генерал, виду строгого и холодного, и молодой гвардейский капитан, лет двадцати осьми, очень приятной наружности, ловкий и свободный в обращении. У окошка за особым столом сидел секретарь с пером за ухом, наклонясь над бумагою, готовый записывать мои показания. Начался допрос. Меня спросили о моем имени и звании. Генерал осведомился, не сын ли я Андрея Петровича Гринева? И на ответ мой возразил сурово: «Жаль, что такой почтенный человек имеет такого недостойного сына!» Я спокойно отвечал, что каковы бы ни были обвинения, тяготеющие на мне, я надеюсь их рассеять чистосердечным объяснением истины. Уверенность моя ему не понравилась. «Ты, брат, востер, — сказал он мне нахмурясь; — но видали мы и не таких!»

[¶6] Then the young officer asked me under what circumstances and at what time I had entered Pougatcheff’s service, and in what affairs I had been employed by him.

> Russian: Тогда молодой человек спросил меня: по какому случаю и в какое время вошел я в службу к Пугачеву и по каким поручениям был я им употреблен?

[¶7] I replied indignantly, that, as an officer and a nobleman, I could never have entered Pougatcheff’s service, and could never have received any commission from him whatever.

> Russian: Я отвечал с негодованием, что я, как офицер и дворянин, ни в какую службу к Пугачеву вступать и никаких поручений от него принять не мог.

[¶8] “How comes it then,” continued the interrogator, “that the nobleman and officer was the only one spared by the impostor, while all his comrades were cruelly murdered? How comes it that this same officer and nobleman could revel with the rebellious scoundrels, and receive from the leader of the villains presents, consisting of a pelisse, a horse, and half a rouble? Whence came such strange friendship, and upon what does it rest, if not upon treason, or at least upon abominable and unpardonable cowardice?”

> Russian: — Каким же образом, — возразил мой допросчик, — дворянин и офицер один пощажен самозванцем, между тем как все его товарищи злодейски умерщвлены? Каким образом этот самый офицер и дворянин дружески пирует с бунтовщиками, принимает от главного злодея подарки, шубу, лошадь и полтину денег? Отчего произошла такая странная дружба и на чем она основана, если не на измене или по крайней мере на гнусном и преступном малодушии?

[¶9] I was deeply offended by the words of the officer of the Guards, and I began to defend myself with great warmth. I related how my acquaintance with Pougatcheff began upon the steppe during a snow-storm, how he had recognized me at the capture of the fortress of Bailogorsk and spared my life. I admitted that I had received a pelisse and a horse from the impostor, but that I had defended the fortress of Bailogorsk against the rebels to the last extremity. In conclusion I appealed to my General, who could bear witness to my zeal during the disastrous siege of Orenburg.

> Russian: Я был глубоко оскорблен словами гвардейского офицера и с жаром начал свое оправдание. Я рассказал, как началось мое знакомство с Пугачевым в степи, во время бурана; как при взятии Белогорской крепости он меня узнал и пощадил. Я сказал, что тулуп и лошадь, правда, не посовестился я принять от самозванца; но что Белогорскую крепость защищал я противу злодея до последней крайности. Наконец я сослался и на моего генерала, который мог засвидетельствовать мое усердие во время бедственной оренбургской осады.

[¶10] The stern old man took up from the table an open letter and began to read it aloud:

> Russian: Строгий старик взял со стола открытое письмо и стал читать его вслух:

[¶11] “In reply to your Excellency’s inquiry respecting Ensign Grineff, who is charged with being implicated in the present insurrection and with entering into communication with the leader of the robbers, contrary to the rules of the service and the oath of allegiance, I have the honour to report that the said Ensign Grineff formed part of the garrison in Orenburg from the beginning of October 1773 to the twenty-fourth of February of the present year, on which date he quitted the town, and since that time he has not made his appearance again. We have heard from some deserters that he was in Pougatcheff’s camp, and that he accompanied him to the fortress of Bailogorsk, where he had formerly been garrisoned. With respect to his conduct, I can only....” Here the General interrupted his reading and said to me harshly: “What do you say now by way of justification?”

> Russian: «На запрос вашего превосходительства касательно прапорщика Гринева, якобы замешанного в нынешнем смятении и вошедшего в сношения с злодеем, службою недозволенные и долгу присяги противные, объяснить имею честь: оный прапорщик Гринев находился на службе в Оренбурге от начала октября прошлого 1773 года до 24 февраля нынешнего года, в которое число он из города отлучился и с той поры уже в команду мою не являлся. А слышно от перебежчиков, что он был у Пугачева в слободе и с ним вместе ездил в Белогорскую крепость, в коей прежде находился он на службе; что касается до его поведения, то я могу…» Тут он прервал свое чтение и сказал мне сурово: «Что ты теперь скажешь себе в оправдание?»

[¶12] I was about to continue as I began and explain the state of affairs between myself and Maria Ivanovna as frankly as all the rest, but suddenly I felt an invincible disgust at the thought of doing so. It occurred to my mind, that if I mentioned her name, the Commission would summon her to appear, and the thought of connecting her name with the vile doings of hardened villains, and of herself being confronted with them—this terrible idea produced such an impression upon me, that I became confused and maintained silence.

> Russian: Я хотел было продолжать, как начал, и объяснить мою связь с Марьей Ивановной так же искренно, как и всё прочее. Но вдруг почувствовал непреодолимое отвращение. Мне пришло в голову, что если назову ее, то комиссия потребует ее к ответу; и мысль впутать имя ее между гнусными изветами злодеев и ее самую привести на очную с ними ставку — эта ужасная мысль так меня поразила, что я замялся и спутался.

[¶13] My judges, who seemed at first to have listened to my answers with a certain amount of good-will, were once more prejudiced against me on perceiving my confusion. The officer of the Guards demanded that I should be confronted with my principal accuser. The General ordered that the “rascal of yesterday” should be summoned. I turned round quickly towards the door, to await the appearance of my accuser. After a few moments I heard the clanking of chains, the door opened, and—Shvabrin entered the room. I was astonished at the change in his appearance. He was terribly thin and pale. His hair, but a short time ago as black as pitch, was now quite grey_;_ his long beard was unkempt. He repeated all his accusations in a weak but determined voice. According to his account, I had been sent by Pougatcheff to Orenburg as a spy; every day I used to ride out to the advanced posts, in order to transmit written information of all that took place within the town; that at last I had gone quite over to the side of the usurper and had accompanied him from fortress to fortress, endeavouring in every way to injure my companions in crime, in order to occupy their places and profit the better by the rewards of the impostor. I listened to him in silence, and I rejoiced on account of one thing: the name of Maria was not mentioned by the scoundrel, whether it was that his self-love could not bear the thought of one who had rejected him with contempt, or that within his heart there was a spark of that self-same feeling which had induced me to remain silent. Whatever it was, the name of the daughter of the Commandant of Bailogorsk was not pronounced in the presence of the Commission. I became still more confirmed in my resolution, and when the judges asked me what I had to say in answer to Shvabrin’s evidence, I replied that I still stood by my first statement and that I had nothing else to add in justification of myself. The General ordered us to be led away. We quitted the room together. I looked calmly at Shvabrin, but did not say a word to him. He looked at me with a malicious smile, lifted up his fetters and passed out quickly in front of me. I was conducted back to prison, and was not compelled to undergo a-second examination.

> Russian: Судьи мои, начинавшие, казалось, выслушивать ответы мои с некоторою благосклонностию, были снова предубеждены противу меня при виде моего смущения. Гвардейский офицер потребовал, чтоб меня поставили на очную ставку с главным доносителем. Генерал велел кликнуть вчерашнего злодея. Я с живостью обратился к дверям, ожидая появления своего обвинителя. Через несколько минут загремели цепи, двери отворились, и вошел — Швабрин. Я изумился его перемене. Он был ужасно худ и бледен. Волоса его, недавно черные как смоль, совершенно поседели; длинная борода была всклокочена. Он повторил обвинения свои слабым, но смелым голосом. По его словам, я отряжен был от Пугачева в Оренбург шпионом; ежедневно выезжал на перестрелки, дабы передавать письменные известия о всем, что делалось в городе; что наконец явно передался самозванцу, разъезжал с ним из крепости в крепость, стараясь всячески губить своих товарищей-изменников, дабы занимать их места и пользоваться наградами, раздаваемыми от самозванца. Я выслушал его молча и был доволен одним: имя Марьи Ивановны не было произнесено гнусным злодеем, оттого ли, что самолюбие его страдало при мысли о той, которая отвергла его с презрением; оттого ли, что в сердце его таилась искра того же чувства, которое и меня заставляло молчать, — как бы то ни было, имя дочери белогорского коменданта не было произнесено в присутствии комиссии. Я утвердился еще более в моем намерении, и когда судьи спросили: чем могу опровергнуть показания Швабрина, я отвечал, что держусь первого своего объяснения и ничего другого в оправдание себе сказать не могу. Генерал велел нас вывести. Мы вышли вместе. Я спокойно взглянул на Швабрина, но не сказал ему ни слова. Он усмехнулся злобной усмешкою и, приподняв свои цепи, опередил меня и ускорил свои шаги. Меня опять отвели в тюрьму и с тех пор уже к допросу не требовали.

[¶14] I was not a witness of all that now remains for me to impart to the reader; but I have heard it related so often, that the most minute details are indelibly engraven upon my memory, and it seems to me as if I had taken a part in them unseen.

> Russian: Я не был свидетелем всему, о чем остается мне уведомить читателя; но я так часто слыхал о том рассказы, что малейшие подробности врезались в мою память и что мне кажется, будто бы я тут же невидимо присутствовал.

[¶15] Maria Ivanovna was received by my parents with that sincere kindness which distinguished people in the olden time. They regarded it as a favour from God that the opportunity was afforded them of sheltering and consoling the poor orphan. They soon became sincerely attached to her, because it was impossible to know her and not to love her. My love for her no longer appeared mere folly to my father, and my mother had one wish only, that her Peter should marry the pretty Captain’s daughter.

> Russian: Марья Ивановна принята была моими родителями с тем искренним радушием, которое отличало людей старого века. Они видели благодать божию в том, что имели случай приютить и обласкать бедную сироту. Вскоре они к ней искренно привязались, потому что нельзя было ее узнать и не полюбить. Моя любовь уже не казалась батюшке пустою блажью; а матушка только того и желала, чтоб ее Петруша женился на милой капитанской дочке.

[¶16] The news of my arrest filled all my family with consternation. Maria Ivanovna had related so simply to my parents my strange acquaintance with Pougatcheff, that not only had they felt quite easy about the matter, but had often been obliged to laugh heartily at the whole story. My father would not believe that I could be implicated in an infamous rebellion, the aim of which was the destruction of the throne and the extermination of the nobles. He questioned Savelitch severely. My retainer did not deny that I had been the guest of Pougatcheff, and that the villain had acted very generously towards me, but he affirmed with a solemn oath that he had never heard a word about treason. My old parents became easier in mind, and waited impatiently for more favourable news. Maria Ivanovna, however, was in a state of great agitation, but she kept silent, as she was modest and prudent in the highest degree.

> Russian: Слух о моем аресте поразил всё мое семейство. Марья Ивановна так просто рассказала моим родителям о странном знакомстве моем с Пугачевым, что оно не только не беспокоило их, но еще заставляло часто смеяться от чистого сердца. Батюшка не хотел верить, чтобы я мог быть замешан в гнусном бунте, коего цель была ниспровержение престола и истребление дворянского рода. Он строго допросил Савельича. Дядька не утаил, что барин бывал в гостях у Емельки Пугачева и что-де злодей его таки жаловал; но клялся, что ни о какой измене он и не слыхивал. Старики успокоились и с нетерпением стали ждать благоприятных вестей. Марья Ивановна сильно была встревожена, но молчала, ибо в высшей степени была одарена скромностию и осторожностию.

[¶17] Several weeks passed.... Then my father unexpectedly received from St. Petersburg a letter from our relative, Prince B——. The letter was about me. After the usual compliments, he informed him that the suspicions which had been raised concerning my participation in the plots of the rebels, had unfortunately been shown to be only too well founded; that capital punishment would have been meted out to me, but that the Empress, in consideration of the faithful services and the grey hairs of my father, had resolved to be gracious towards his criminal son, and, instead of condemning him to suffer an ignominious death, had ordered that he should be sent to the most remote part of Siberia for the rest of his life.

> Russian: Прошло несколько недель… Вдруг батюшка получает из Петербурга письмо от нашего родственника князя Б **. Князь писал ему обо мне. После обыкновенного приступа, он объявлял ему, что подозрения насчет участия моего в замыслах бунтовщиков, к несчастию, оказались слишком основательными, что примерная казнь должна была бы меня постигнуть, но что государыня, из уважения к заслугам и преклонным летам отца, решилась помиловать преступного сына и, избавляя его от позорной казни, повелела только сослать в отдаленный край Сибири на вечное поселение.

[¶18] This unexpected blow nearly killed my father. He lost his usual firmness, and his grief, usually silent, found vent in bitter complaints. “What!” he cried, as if beside himself: “my son has taken part in Pougatcheff’s plots! God of Justice, that I should live to see this! The Empress spares his life! Does that make it any better for me? It is not death at the hands of the executioner that is so terrible: my great-grandfather died upon the scaffold for the defence of that which his conscience regarded as sacred; my father suffered with Volinsky and Khrouschtcheff. But that a nobleman should be false to his oath, should associate with robbers, with murderers and with runaway slaves!... Shame and disgrace upon our race!” Frightened by his despair, my mother dared not weep in his presence; she endeavoured to console him by speaking of the uncertainty of reports, and the little dependency to be placed upon the opinions of other people. But my father was inconsolable.

> Russian: Сей неожиданный удар едва не убил отца моего. Он лишился обыкновенной своей твердости, и горесть его (обыкновенно немая) изливалась в горьких жалобах. «Как! — повторял он, выходя из себя. — Сын мой участвовал в замыслах Пугачева! Боже праведный, до чего я дожил! Государыня избавляет его от казни! От этого разве мне легче? Не казнь страшна: пращур мой умер на лобном месте, отстаивая то, что почитал святынею своей совести; отец мой пострадал вместе с Волынским и Хрущевым. Но дворянину изменить своей присяге, соединиться с разбойниками, с убийцами, с беглыми холопьями!.. Стыд и срам нашему роду!..» Испуганная его отчаянием матушка не смела при нем плакать и старалась возвратить ему бодрость, говоря о неверности молвы, о шаткости людского мнения. Отец мой был неутешен.

[¶19] Maria Ivanovna suffered more than anybody. Being firmly convinced that I could have justified myself if I had only wished to do so, she guessed the reason of my silence, and considered herself the cause of my misfortune. She hid from everyone her tears and sufferings, and was incessantly thinking of the means by which I might be saved.

> Russian: Марья Ивановна мучилась более всех. Будучи уверена, что я мог оправдаться, когда бы только захотел, она догадывалась об истине и почитала себя виновницею моего несчастия. Она скрывала от всех свои слезы и страдания и между тем непрестанно думала о средствах, как бы меня спасти.

[¶20] One evening my father was seated upon the sofa turning over the leaves’ of the “Court Calendar,” but his thoughts were far away, and the reading of the book failed to produce upon him its usual effect. He was whistling an old march. My mother was silently knitting a woollen waistcoat, and from time to time her tears ran down upon her work. All at once, Maria Ivanovna, who was also at work in the same room, declared that it was absolutely necessary that she should go to St. Petersburg, and she begged of my parents to furnish her with the means of doing so. My mother was very much hurt at this resolution. “Why do you wish to go to St. Petersburg?” said she. “Is it possible, Maria Ivanovna, that you want to forsake us also?” Maria replied that her fate depended upon this journey, that she was going to seek help and protection from powerful persons, as the daughter of a man who had fallen a victim to his fidelity.

> Russian: Однажды вечером батюшка сидел на диване, перевертывая листы Придворного календаря; но мысли его были далеко, и чтение не производило над ним обыкновенного своего действия. Он насвистывал старинный марш. Матушка молча вязала шерстяную фуфайку, и слезы изредка капали на ее работу. Вдруг Марья Ивановна, тут же сидевшая за работой, объявила, что необходимость ее заставляет ехать в Петербург и что она просит дать ей способ отправиться. Матушка очень огорчилась. «Зачем тебе в Петербург? — сказала она. — Неужто, Марья Ивановна, хочешь и ты нас покинуть?» Марья Ивановна отвечала, что вся будущая судьба ее зависит от этого путешествия, что она едет искать покровительства и помощи у сильных людей, как дочь человека, пострадавшего за свою верность.

[¶21] My father lowered his head; every word that recalled to mind the supposed crime of his son, was painful to him, and seemed like a bitter reproach. “Go, my child,” he said to her at last with a sigh; “we do not wish to stand in the way of your happiness. May God give you an honest man for a husband, and not an infamous traitor.” He rose and left the room.

> Russian: Отец мой потупил голову: всякое слово, напоминающее мнимое преступление сына, было ему тягостно и казалось колким упреком. «Поезжай, матушка! — сказал он ей со вздохом. — Мы твоему счастию помехи сделать не хотим. Дай бог тебе в женихи доброго человека, не ошельмованного изменника». Он встал и вышел из комнаты.

[¶22] Maria Ivanovna, left alone with my mother, confided to her a part of her plan. My mother, with tears in her eyes, embraced her and prayed to God that her undertaking might be crowned with success. Maria Ivanovna made all her preparations, and a few days afterwards she set out on her road with the faithful Palasha and the equally faithful Savelitch, who, forcibly separated from me, consoled himself at least with the thought that he was serving my betrothed.

> Russian: Марья Ивановна, оставшись наедине с матушкою, отчасти объяснила ей свои предположения. Матушка со слезами обняла ее и молила бога о благополучном конце замышленного дела. Марью Ивановну снарядили, и через несколько дней она отправилась в дорогу с верной Палашей и с верным Савельичем, который, насильственно разлученный со мною, утешался по крайней мере мыслию, что служит нареченной моей невесте.

[¶23] Maria Ivanovna arrived safely at Sofia, and learning that the Court was at that time at Tsarskoe Selo, she resolved to stop there. At the post-house, a small recess behind a. partition was assigned to her. The postmaster’s wife came immediately to chat with her, and she informed Maria that she was niece to one of the stove-lighters of the Court, and she initiated her into all the mysteries of Court life. She told her at what hour the Empress usually got up, when she took coffee, and when she went out for a walk; what great lords were then with her; what she had deigned to say the day before at table, and whom she had received in the evening. In a word, the conversation of Anna Vlassievna was as good as a volume of historical memoirs, and would be very precious to the present generation. Maria Ivanovna listened to her with great attention. They went together into the palace garden. Anna Vlassievna related the history of every alley and of every little bridge, and after seeing all that they wished to see, they returned to the post-house, highly satisfied with each other. *       *       *       *       *       *

> Russian: Марья Ивановна благополучно прибыла в Софию и, узнав на почтовом дворе, что Двор находился в то время в Царском Селе, решилась тут остановиться. Ей отвели уголок за перегородкой. Жена смотрителя тотчас с нею разговорилась, объявила, что она племянница придворного истопника, и посвятила ее во все таинства придворной жизни. Она рассказала, в котором часу государыня обыкновенно просыпалась, кушала кофей, прогуливалась; какие вельможи находились в то время при ней; что изволила она вчерашний день говорить у себя за столом, кого принимала вечером, — словом, разговор Анны Власьевны стоил нескольких страниц исторических записок и был бы драгоценен для потомства. Марья Ивановна слушала ее со вниманием. Они пошли в сад. Анна Власьевна рассказала историю каждой аллеи и каждого мостика, и, нагулявшись, они возвратились на станцию очень довольные друг другом.

[¶24] The next day, early in the morning, Maria Ivanovna awoke, dressed herself, and quietly betook herself to the palace garden. It was a lovely morning; the sun was gilding the tops of the linden trees, already turning yellow beneath the cold breath of autumn. The broad lake glittered in the light. The swans, just awake, came sailing majestically out from under the bushes overhanging the banks. Maria Ivanovna walked towards a delightful lawn, where a monument had just been erected in honour of the recent victories gained by Count Peter Alexandrovitch Roumyanzoff. Suddenly a little white dog of English breed ran barking towards her. Maria grew frightened and stood still. At the same moment she heard an agreeable female voice call out: “Do not be afraid, it will not bite.” Maria saw a lady seated on the bench opposite the monument. Maria sat down on the other end of the bench. The lady looked at her attentively; Maria on her side, by a succession of stolen glances, contrived to examine the stranger from head to foot. She was attired in a white morning gown, a light cap, and a short mantle. She seemed to be about forty years of age. Her face, which was full; and red, wore an expression of calmness and dignity, and her blue eyes and smiling lips had an indescribable charm about them. The lady was the first to break silence.

> Russian: На другой день рано утром Марья Ивановна проснулась, оделась и тихонько пошла в сад. Утро было прекрасное, солнце освещало вершины лип, пожелтевших уже под свежим дыханием осени. Широкое озеро сияло неподвижно. Проснувшиеся лебеди важно выплывали из-под кустов, осеняющих берег. Марья Ивановна пошла около прекрасного луга, где только что поставлен был памятник в честь недавних побед графа Петра Александровича Румянцева. Вдруг белая собачка английской породы залаяла и побежала ей навстречу. Марья Ивановна испугалась и остановилась. В эту самую минуту раздался приятный женский голос: «Не бойтесь, она не укусит». И Марья Ивановна увидела даму, сидевшую на скамейке противу памятника. Марья Ивановна села на другом конце скамейки. Дама пристально на нее смотрела; а Марья Ивановна, с своей стороны бросив несколько косвенных взглядов, успела рассмотреть ее с ног до головы. Она была в белом утреннем платье, в ночном чепце и в душегрейке. Ей казалось лет сорок. Лицо ее, полное и румяное, выражало важность и спокойствие, а голубые глаза и легкая улыбка имели прелесть неизъяснимую. Дама первая перервала молчание.

[¶25] “You are doubtless a stranger here?” said she.

> Russian: — Вы верно не здешние? — сказала она.

[¶26] “Yes, I only arrived yesterday from the country.”

> Russian: — Точно так-с: я вчера только приехала из провинции.

[¶27] “Did you come with your parents?”

> Russian: — Вы приехали с вашими родными?

[¶28] “No, I came alone.”

> Russian: — Никак нет-с. Я приехала одна.

[¶29] “Alone! But you are very young to travel alone.”

> Russian: — Одна! Но вы так еще молоды.

[¶30] “I have neither father nor mother.”

> Russian: — У меня нет ни отца, ни матери.

[¶31] “Perhaps you have come here on some business?”

> Russian: — Вы здесь, конечно, по каким-нибудь делам?

[¶32] “Yes, I have come to present a petition to the Empress.”

> Russian: — Точно так-с. Я приехала подать просьбу государыне.

[¶33] “You are an orphan: probably you have come to complain of some injustice.”

> Russian: — Вы сирота: вероятно, вы жалуетесь на несправедливость и обиду?

[¶34] “No, I have come to ask for mercy, not justice.”

> Russian: — Никак нет-с. Я приехала просить милости, а не правосудия.

[¶35] “May I ask you who you are?”

> Russian: — Позвольте спросить, кто вы таковы?

[¶36] “I am the daughter of Captain Mironoff.”

> Russian: — Я дочь капитана Миронова.

[¶37] “Of Captain Mironoff! the same who was Commandant of one of the Orenburg fortresses?”

> Russian: — Капитана Миронова! того самого, что был комендантом в одной из оренбургских крепостей?

[¶38] “The same, Madam.”

> Russian: — Точно так-с.

[¶39] The lady appeared moved. “Forgive me,” said she, in a still kinder voice, “for interesting myself in your business; but I am frequently at Court; explain to me the nature of your request, and perhaps I may be able to help you.”

> Russian: Дама, казалось, была тронута. «Извините меня, — сказала она голосом еще более ласковым, — если я вмешиваюсь в ваши дела; но я бываю при дворе; изъясните мне, в чем состоит ваша просьба, и, может быть, мне удастся вам помочь».

[¶40] Maria Ivanovna arose and thanked her respectfully. Everything about this unknown lady drew her towards her and inspired her with confidence. Maria drew from her pocket a folded paper and gave it to her unknown protectress, who read it to herself.

> Russian: Марья Ивановна встала и почтительно ее благодарила. Всё в неизвестной даме невольно привлекало сердце и внушало доверенность. Марья Ивановна вынула из кармана сложенную бумагу и подала ее незнакомой своей покровительнице, которая стала читать ее про себя.

[¶41] At first she began reading with an attentive and benevolent expression; but suddenly her countenance changed, and Maria, whose eyes followed all her movements, became frightened by the severe expression of that face, which a moment before had been so calm and gracious.

> Russian: Сначала она читала с видом внимательным и благосклонным; но вдруг лицо ее переменилось, — и Марья Ивановна, следовавшая глазами за всеми ее движениями, испугалась строгому выражению этого лица, за минуту столь приятному и спокойному.

[¶42] “You are supplicating for Grineff?” said the lady in a cold tone. “The Empress cannot pardon him. He went over to the usurper, not out of ignorance and credulity, but as a depraved and dangerous scoundrel.”

> Russian: — Вы просите за Гринева? — сказала дама с холодным видом. — Императрица не может его простить. Он пристал к самозванцу не из невежества и легковерия, но как безнравственный и вредный негодяй.

[¶43] “Oh! it is not true!” exclaimed Maria.

> Russian: — Ах, неправда! — вскрикнула Марья Ивановна.

[¶44] “How, not true?” replied the lady, her face flushing.

> Russian: — Как неправда! — возразила дама, вся вспыхнув.

[¶45] “It is not true; as God is above us, it is not true! I know all, I will tell you everything. It was for my sake alone that he exposed himself to all the misfortunes that have overtaken him. And if he did not justify himself before the Commission, it was only because he did not wish to implicate me.” She then related with great warmth all that is already known to the reader.

> Russian: — Неправда, ей-богу, неправда! Я знаю всё, я всё вам расскажу. Он для одной меня подвергался всему, что постигло его. И если он не оправдался перед судом, то разве потому только, что не хотел запутать меня. — Тут она с жаром рассказала всё, что уже известно моему читателю.

[¶46] The lady listened to her attentively. “Where are you staying?” she asked, when Maria had finished her story; and hearing that it was with Anna Vlassievna, she added with a smile: “Ah, I know. Farewell; do not speak to anybody about our meeting. I hope that you will not have to wait long for an answer to your letter.”

> Russian: Дама выслушала ее со вниманием. «Где вы остановились?» — спросила она потом; и услыша, что у Анны Власьевны, примолвила с улыбкою: «А! знаю. Прощайте, не говорите никому о нашей встрече. Я надеюсь, что вы недолго будете ждать ответа на ваше письмо».

[¶47] With these words she rose from her seat and proceeded down a covered alley, while Maria Ivanovna returned to Anna Vlassievna, filled with joyful hopes.

> Russian: С этим словом она встала и вошла в крытую аллею, а Марья Ивановна возвратилась к Анне Власьевне, исполненная радостной надежды.

[¶48] Her hostess scolded her for going out so early; the autumn air, she said, was not good for a young girl’s health. She brought an urn, and over a cup of tea she was about to begin her endless discourse about the Court, when suddenly a carriage with armorial bearings stopped before the door, and a lackey entered with the announcement that the Empress summoned to her presence the daughter of Captain Mironoff.

> Russian: Хозяйка побранила ее за раннюю осеннюю прогулку, вредную, по ее словам, для здоровья молодой девушки. Она принесла самовар и за чашкою чая только было принялась за бесконечные рассказы о дворе, как вдруг придворная карета остановилась у крыльца, и камер-лакей вошел с объявлением, что государыня изволит к себе приглашать девицу Миронову.

[¶49] Anna Vlassievna was perfectly amazed. “Good Lord!” she exclaimed: “the Empress summons you to Court. How did she get to know anything about you? And how will you present yourself before Her Majesty, my little mother? I do not think that you even know how to walk according to Court manners.... Shall I conduct you? I could at any rate give you a little caution. And how can you go in your travelling dress? Shall I send to the nurse for her yellow gown?” The lackey announced that it was the Empress’s pleasure that Maria Ivanovna should go alone and in the dress that she had on. There was nothing else to be done: Maria took her seat in the carriage and was driven off, accompanied by the counsels and blessings of Anna Vlassievna.

> Russian: Анна Власьевна изумилась и расхлопоталась. «Ахти, господи! — закричала она. — Государыня требует вас ко двору. Как же это она про вас узнала? Да как же вы, матушка, представитесь к императрице? Вы, я чай, и ступить по-придворному не умеете… Не проводить ли мне вас? Все-таки я вас хоть в чем-нибудь да могу предостеречь. И как же вам ехать в дорожном платье? Не послать ли к повивальной бабушке за ее желтым роброном?» Камер-лакей объявил, что государыне угодно было, чтоб Марья Ивановна ехала одна и в том, в чем ее застанут. Делать было нечего: Марья Ивановна села в карету и поехала во дворец, сопровождаемая советами и благословениями Анны Власьевны.

[¶50] Maria felt that our fate was about to be decided; her heart beat violently. In a few moments the carriage stopped at the gate of the palace. Maria descended the steps with trembling feet. The doors flew open before her. She traversed a large number of empty but magnificent rooms, guided by the lackey. At last, coming to a closed door, he informed her that she would be announced directly, and then left her by herself.

> Russian: Марья Ивановна предчувствовала решение нашей судьбы; сердце ее сильно билось и замирало. Чрез несколько минут карета остановилась у дворца. Марья Ивановна с трепетом пошла по лестнице. Двери перед нею отворились настежь. Она прошла длинный ряд пустых, великолепных комнат; камер-лакей указывал дорогу. Наконец, подошед к запертым дверям, он объявил, что сейчас об ней доложит, и оставил ее одну.

[¶51] The thought of meeting the Empress face to face so terrified her, that she could scarcely stand upon her feet. In about a minute the door was opened, and she was ushered into the Empress’s boudoir.

> Russian: Мысль увидеть императрицу лицом к лицу так устрашала ее, что она с трудом могла держаться на ногах. Через минуту двери отворились, и она вошла в уборную государыни.

[¶52] The Empress was seated at her toilette-table, surrounded by a number of Court ladies, who respectfully made way for Maria Ivanovna. The Empress turned round to her with an amiable smile, and Maria recognized in her the lady with whom she had spoken so freely a few minutes before. The Empress bade her approach, and said with a smile: “I am glad that I am able to keep my word and grant your petition. Your business is arranged. I am convinced of the innocence of your lover. Here is a letter which you will give to your future father-in-law.”

> Russian: Императрица сидела за своим туалетом. Несколько придворных окружали ее и почтительно пропустили Марью Ивановну. Государыня ласково к ней обратилась, и Марья Ивановна узнала в ней ту даму, с которой так откровенно изъяснялась она несколько минут тому назад. Государыня подозвала ее и сказала с улыбкою: «Я рада, что могла сдержать вам свое слово и исполнить вашу просьбу. Дело ваше кончено. Я убеждена в невинности вашего жениха. Вот письмо, которое сами потрудитесь отвезти к будущему свекру».

[¶53] Maria took the letter with trembling hands and, bursting into tears, fell at the feet of the Empress, who raised her up and kissed her upon the forehead. “I know that you are not rich,” said she; “but I owe a debt to the daughter of Captain Mironoff. Do not be uneasy about the future. I will see to your welfare.”

> Russian: Марья Ивановна приняла письмо дрожащею рукою и, заплакав, упала к ногам императрицы, которая подняла ее и поцеловала. Государыня разговорилась с нею. «Знаю, что вы не богаты, — сказала она; — но я в долгу перед дочерью капитана Миронова. Не беспокойтесь о будущем. Я беру на себя устроить ваше состояние».

[¶54] After having consoled the poor orphan in this way, the Empress allowed her to depart. Maria left the palace in the same carriage that had brought her thither. Anna Vlassievna, who was impatiently awaiting her return, overwhelmed her with questions, to which Maria returned very vague answers. Although dissatisfied with the weakness of her memory, Anna Vlassievna ascribed it to her provincial bashfulness, and magnanimously excused her. The same day Maria, without even desiring to glance at St. Petersburg, set out on her return journey.

> Russian: Обласкав бедную сироту, государыня ее отпустила. Марья Ивановна уехала в той же придворной карете. Анна Власьевна, нетерпеливо ожидавшая ее возвращения, осыпала ее вопросами, на которые Марья Ивановна отвечала кое-как. Анна Власьевна хотя и была недовольна ее беспамятством, но приписала оное провинциальной застенчивости и извинила великодушно. В тот же день Марья Ивановна, не полюбопытствовав взглянуть на Петербург, обратно поехала в деревню…

[¶55] *       *       *       *       * The memoirs of Peter Andreitch Grineff end here. But from a family Tradition we learn that he was released from his imprisonment towards the end of the year 1774 by order of the Empress, and that he was present at the execution of Pougatcheff, who recognized him in the crowd and nodded to him with his head, which, a few moments afterwards, was shown lifeless and bleeding to the people. Shortly afterwards, Peter Andreitch and Maria Ivanovna were married. Their descendants still flourish in the government of Simbirsk. About thirty versts from ——, there is a village belonging to ten landholders. In the house of one of them, there may still be seen, framed and glazed, the autograph letter of Catherine II. It is addressed to the father of Peter Andreitch, and contains the justification of his son, and a tribute of praise to the heart and intellect of Captain Mironoff’s daughter.

> Russian: Здесь прекращаются записки Петра Андреевича Гринева. Из семейственных преданий известно, что он был освобожден от заключения в конце 1774 года, по именному повелению; что он присутствовал при казни Пугачева, который узнал его в толпе и кивнул ему головою, которая через минуту, мертвая и окровавленная, показана была народу. Вскоре потом Петр Андреевич женился на Марье Ивановне. Потомство их благоденствует в Симбирской губернии. — В тридцати верстах от *** находится село, принадлежащее десятерым помещикам. — В одном из барских флигелей показывают собственноручное письмо Екатерины II за стеклом и в рамке. Оно писано к отцу Петра Андреевича и содержит оправдание его сына и похвалы уму и сердцу дочери капитана Миронова. Рукопись Петра Андреевича Гринева доставлена была нам от одного из его внуков, который узнал, что мы заняты были трудом, относящимся ко временам, описанным его дедом. Мы решились, с разрешения родственников, издать ее особо, приискав к каждой главе приличный эпиграф и дозволив себе переменить некоторые собственные имена. 19 окт. 1836.

[¶56] The Editor.

> Russian: Издатель.

## 15. Appendix · The omitted chapter · Пропущенная глава

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/15/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/15/#p-N

[¶0] This chapter was not included in the final version of The Captain’s Daughter and survives in the draft manuscript. In the text of the chapter Grineff is called Boulanin, and Zourin is called Grineff. (Cf. pp. 349–350.) — Ed.

> Russian: Глава эта не включена в окончательную редакцию «Капитанской дочки» и сохранилась в черновой рукописи. В тексте главы Гринев называется Буланиным, а Зурин — Гриневым. (Ср. стр. 349—350). — Ред.

[¶1] We were nearing the banks of the Volga; our regiment entered the village of ** and halted there for the night. The village elder told me that on the other side all the villages had risen, and that Pougatcheff’s bands were roaming everywhere. This news alarmed me greatly. We were to cross the next morning. Impatience took hold of me. My father’s village lay thirty versts on the far side of the river. I asked whether a boatman could be found. All the peasants were fishermen; there were plenty of boats. I went to Grineff and told him what I meant to do. “Take care,” he said to me. “It is dangerous to go alone. Wait for morning. We will cross first, and bring fifty hussars to call on your parents, just in case.”

> Russian: Мы приближались к берегам Волги; полк наш вступил в деревню ** и остановился в ней ночевать. Староста объявил мне, что на той стороне все деревни взбунтовались, шайки пугачевские бродят везде. Это известие меня сильно встревожило. Мы должны были переправиться на другой день утром. Нетерпение овладело мной. Деревня отца моего находилась в 30-ти верстах по ту сторону реки. Я спросил, не сыщется ли перевозчика. Все крестьяне были рыболовы; лодок было много. Я пришел к Гриневу и объявил ему о своем намерении. «Берегись, — сказал он мне. — Одному ехать опасно. Дождись утра. Мы переправимся первые и приведем в гости к твоим родителям 50 человек гусаров на всякий случай».

[¶2] I insisted. The boat was ready. I got into it with two oarsmen. They pushed off and struck their oars.

> Russian: Я настоял на своем. Лодка была готова. Я сел в нее с двумя гребцами. Они отчалили и ударили в весла.

[¶3] The sky was clear. The moon shone. The weather was still. The Volga flowed evenly and calmly. The boat, rocking gently, slid swiftly over the dark waves. I sank into daydreams. About half an hour passed. We had already reached the middle of the river… suddenly the oarsmen began whispering to each other. “What is it?” I asked, coming to myself. “We don’t know, God knows,” answered the oarsmen, looking all in one direction. My eyes followed theirs, and in the dusk I saw something floating down the Volga. The strange object drew nearer. I told the oarsmen to stop and wait for it. The moon went behind a cloud. The floating phantom grew still less distinct. It was already close to me, and still I could not make it out. “What could it be?” said the oarsmen. “A sail, but not a sail; masts, but not masts…” Suddenly the moon came out from behind the cloud and lit up a terrible sight. Towards us floated a gallows, set up on a raft, and three bodies hung from the crossbeam. A morbid curiosity took hold of me. I wanted to see the faces of the hanged men.

> Russian: Небо было ясно. Луна сияла. Погода была тихая. Волга неслась ровно и спокойно. Лодка, плавно качаясь, быстро скользила по темным волнам. Я погрузился в мечты воображения. Прошло около получаса. Мы уже достигли средины реки… вдруг гребцы начали шептаться между собою. «Что такое?» — спросил я, очнувшись. «Не знаем, бог весть», — отвечали гребцы, смотря в одну сторону. Глаза мои приняли то же направление, и я увидел в сумраке что-то плывшее вниз по Волге. Незнакомый предмет приближался. Я велел гребцам остановиться и дождаться его. Луна зашла за облако. Плывучий призрак сделался еще неяснее. Он был от меня уже близко, и я всё еще не мог различить. «Что бы это было, — говорили гребцы. — Парус не парус, мачты не мачты…» — Вдруг луна вышла из-за облака и озарила зрелище ужасное. К нам навстречу плыла виселица, утвержденная на плоту, три тела висели на перекладине. Болезненное любопытство овладело мною. Я захотел взглянуть на лица висельников.

[¶4] At my order the oarsmen caught the raft with a boathook, and my boat bumped against the floating gallows. I jumped across and found myself between the dreadful posts. The bright moon lit up the disfigured faces of the unfortunate men. One of them was an old Chuvash, another a Russian peasant, a strong, healthy lad of about twenty. But when I looked at the third I was deeply shaken and could not hold back a cry of pity: it was Vanka, my poor Vanka, who in his foolishness had joined Pougatcheff. Above them was nailed a black board, on which was written in large white letters: “Thieves and rebels.” The oarsmen looked on indifferently and waited for me, holding the raft with the boathook. I got back into the boat. The raft floated on down the river. For a long time the gallows showed black in the darkness. At last it vanished, and my boat put in at a high, steep bank…

> Russian: По моему приказанию гребцы зацепили плот багром, лодка моя толкнулась о плывучую виселицу. Я выпрыгнул и очутился между ужасными столбами. Яркая луна озаряла обезображенные лица несчастных. Один из них был старый чуваш, другой русский крестьянин, сильный и здоровый малый лет 20-ти. Но, взглянув на третьего я сильно был поражен и не мог удержаться от жалобного восклицания: это был Ванька, бедный мой Ванька, по глупости своей приставший к Пугачеву. Над ними прибита была черная доска, на которой белыми крупными буквами было написано: «Воры и бунтовщики». Гребцы смотрели равнодушно и ожидали меня, удерживая плот багром. Я сел опять в лодку. Плот поплыл вниз по реке. Виселица долго чернела во мраке. Наконец она исчезла, и лодка моя причалила к высокому и крутому берегу…

[¶5] I paid the oarsmen generously. One of them took me to the headman of the village by the ferry. I went into the hut with him. The headman, hearing that I wanted horses, received me rather rudely at first, but my guide said a few quiet words to him, and his sternness at once turned into eager obligingness. In a minute a troika was ready; I got into the cart and told them to drive me to our village.

> Russian: Я щедро расплатился с гребцами. Один из них повел меня к выборному деревни, находившейся у перевоза. Я вошел с ним вместе в избу. Выборный, услыша, что я требую лошадей, принял было меня довольно грубо, но мой вожатый сказал ему тихо несколько слов, и его суровость тотчас обратилась в торопливую услужливость. В одну минуту тройка была готова, я сел в тележку и велел себя везти в нашу деревню.

[¶6] I galloped along the high road, past sleeping villages. I feared only one thing: being stopped on the road. If my night encounter on the Volga proved that the rebels were near, it also proved that the government was fighting back hard. In case of need I had in my pocket the pass Pougatcheff had given me and Colonel Grineff’s order. But I met no one, and towards morning I caught sight of the river and the fir wood beyond which our village lay. The driver whipped up the horses, and a quarter of an hour later I drove into **.

> Russian: Я скакал по большой дороге, мимо спящих деревень. Я боялся одного: быть остановлену на дороге. Если ночная встреча моя на Волге доказывала присутствие бунтовщиков, то она вместе была доказательством и сильного противудействия правительства. На всякий случай я имел в кармане пропуск, выданный мне Пугачевым, и приказ полковника Гринева. Но никто мне не встретился и к утру я завидел реку и еловую рощу, за которой находилась наша деревня. Ямщик ударил по лошадям, и через четверть часа я въехал в **.

[¶7] The manor house stood at the other end of the village. The horses were going at full speed. Suddenly, in the middle of the street, the driver began to rein them in. “What is it?” I asked impatiently. “A barrier, sir,” answered the driver, stopping his frenzied horses with difficulty. And indeed I saw a bar across the road and a watchman with a cudgel. The peasant came up to me and took off his hat, asking for my passport. “What does this mean?” I asked him. “Why is there a barrier here? Whom are you guarding?” “Why, master, we’re in revolt,” he answered, scratching himself.

> Russian: Барский дом находился на другом конце села. Лошади мчались во весь дух. Вдруг посереди улицы ямщик начал их удерживать. «Что такое?» — спросил я с нетерпением. «Застава, барин», — отвечал ямщик, с трудом остановя разъяренных своих коней. В самом деле, я увидел рогатку и караульного с дубиною. Мужик подошел ко мне и снял шляпу, спрашивая пашпорту. «Что это значит? — спросил я его, — зачем здесь рогатка? Кого ты караулишь?» — «Да мы, батюшка, бунтуем», — отвечал он, почесываясь.

[¶8] “And where are your masters?” I asked, my heart sinking…

> Russian: — А где ваши господа? — спросил я с сердечным замиранием…

[¶9] “Where are our masters?” the peasant repeated. “Our masters are in the granary.”

> Russian: — Господа-то наши где? — повторил мужик. — Господа наши в хлебном анбаре.

[¶10] “In the granary?”

> Russian: — Как в анбаре?

[¶11] “Why, Andrioushka the steward has put them in the stocks, see, and means to take them to our little father the Tsar.”

> Russian: — Да Андрюха, земский, посадил, вишь, их в колодки и хочет везти к батюшке-государю.

[¶12] “My God! Lift the bar, you fool. What are you gaping at?”

> Russian: — Боже мой! Отворачивай, дурак, рогатку. Что же ты зеваешь?

[¶13] The watchman hesitated. I jumped out of the cart, boxed his ear (I confess it) and pushed the bar aside myself. My peasant stared at me in stupid bewilderment. I got back into the cart and told the driver to gallop to the manor house. The granary stood in the yard. At its locked doors stood two peasants, also with cudgels. The cart stopped right in front of them. I jumped out and rushed straight at them. “Open the doors!” I said to them. I must have looked terrifying; at any rate both of them ran away, throwing down their cudgels. I tried to break the lock and force the doors, but the doors were of oak, and the huge lock would not give. At that moment a well-built young peasant came out of the servants’ hut and asked me haughtily how I dared make such a row. “Where is Andrioushka the steward?” I shouted at him. “Call him to me.”

> Russian: Караульный медлил. Я выскочил из телеги, треснул его (виноват) в ухо и сам отодвинул рогатку. Мужик мой глядел на меня с глупым недоумением. Я сел опять в телегу и велел скакать к барскому дому. Хлебный анбар находился на дворе. У запертых дверей стояли два мужика также с дубинами. Телега остановилась прямо перед ними. Я выскочил и бросился прямо на них. «Отворяйте двери!» — сказал я им. Вероятно, вид мой был страшен. По крайней мере, оба убежали, бросив дубины. Я попытался сбить замок, а двери выломать, но двери были дубовые, а огромный замок несокрушим. В эту минуту статный молодой мужик вышел из людской избы и с видом надменным спросил меня, как я смею буянить. «Где Андрюшка земский, — закричал я ему. — Кликнуть его ко мне».

[¶14] “I am Andrei Afanasievitch myself, not Andrioushka,” he answered, proudly setting his hands on his hips. “What do you want?”

> Russian: — Я сам Андрей Афанасьевич, а не Андрюшка, — отвечал он мне, гордо подбочась. — Чего надобно?

[¶15] Instead of answering I seized him by the collar, dragged him to the granary doors and ordered him to unlock them. The steward began to be stubborn, but a fatherly chastisement worked on him too. He took out the key and unlocked the granary. I rushed across the threshold, and in a dark corner, dimly lit by a narrow opening cut in the ceiling, I saw my mother and father. Their hands were tied and their feet were locked in the stocks. I threw myself on them to embrace them and could not utter a word. Both looked at me in amazement: three years of army life had changed me so much that they could not recognise me. My mother gasped and burst into tears.

> Russian: Вместо ответа я схватил его за ворот и, притащив к дверям анбара, велел их отпирать. Земский было заупрямился, но отеческое наказание подействовало и на него. Он вынул ключ и отпер анбар. Я кинулся через порог и в темном углу, слабо освещенном узким отверстием, прорубленным в потолке, увидел мать и отца. Руки их были связаны, на ноги набиты были колодки. Я бросился их обнимать и не мог выговорить ни слова. Оба смотрели на меня с изумлением, — три года военной жизни так изменили меня, что они не могли меня узнать. Матушка ахнула и залилась слезами.

[¶16] Suddenly I heard a dear, familiar voice. “Peter Andreitch! Is it you?” I stood dumbstruck… I looked round, and in the other corner I saw Maria Ivanovna, also bound.

> Russian: Вдруг услышал я милый знакомый голос. «Петр Андреич! Это вы!» Я остолбенел… оглянулся и вижу в другом углу Марью Ивановну, также связанную.

[¶17] My father looked at me in silence, not daring to believe his eyes. Joy shone in his face. I hurried to cut the knots of their ropes with my sabre.

> Russian: Отец глядел на меня молча, не смея верить самому себе. Радость блистала на лице его. Я спешил саблею разрезать узлы их веревок.

[¶18] “Welcome, welcome, Petrousha,” my father said, pressing me to his heart. “Thank God, we have lived to see you…”

> Russian: — Здравствуй, здравствуй, Петруша, — говорил отец мне, прижимая меня к сердцу, — слава богу, дождались тебя…

[¶19] “Petrousha, my dear,” said my mother. “How has the Lord brought you here! Are you well?”

> Russian: — Петруша, друг мой, — говорила матушка. — Как тебя господь привел! Здоров ли ты?

[¶20] I hurried to lead them out of their prison, but when I reached the door I found it locked again. “Andrioushka,” I shouted, “open up!” “Not likely,” the steward answered from behind the door. “You sit in there yourself. We’ll teach you to make rows and drag the Tsar’s officials about by the collar!”

> Russian: Я спешил их вывести из заключения, — но, подошед к двери, я нашел ее снова запертою. «Андрюшка, — закричал я, — отопри!» — «Как не так, — отвечал из-за двери земский. — Сиди-ка сам здесь. Вот ужо научим тебя буянить да за ворот таскать государевых чиновников!»

[¶21] I began to look round the granary to see if there was any way out.

> Russian: Я стал осматривать анбар, ища, не было ли какого-нибудь способа выбраться.

[¶22] “Don’t trouble yourself,” my father said to me. “I am not the sort of master whose granaries can be got into and out of through thieves’ holes.”

> Russian: — Не трудись, — сказал мне батюшка. — Не таковский я хозяин, чтоб можно было в анбары мои входить и выходить воровскими лазейками.

[¶23] My mother, cheered for a moment by my arrival, fell into despair when she saw that I too must share the ruin of the whole family. But I was calmer now that I was with them and with Maria Ivanovna. I had my sabre and two pistols; I could still stand a siege. Grineff was due to arrive by evening and set us free. I told my parents all this and managed to calm my mother. They gave themselves up wholly to the joy of our meeting.

> Russian: Матушка, на минуту обрадованная моим появлением, впала в отчаяние, видя, что пришлось и мне разделить погибель всей семьи. Но я был спокойнее с тех пор, как находился с ними и с Марьей Ивановной. Со мною была сабля и два пистолета, я мог еще выдержать осаду. Гринев должен был подоспеть к вечеру и нас освободить. Я сообщил всё это моим родителям и успел успокоить матушку. Они предались вполне радости свидания.

[¶24] “Well, Peter,” my father said to me, “you have played the fool enough, and I was thoroughly angry with you. But there’s no use raking up the past. I hope that now you have mended your ways and sown your wild oats. I know that you have served as an honest officer should. Thank you. You have comforted an old man. If I owe my deliverance to you, life will be twice as sweet to me.”

> Russian: — Ну, Петр, — сказал мне отец, — довольно ты проказил, и я на тебя порядком был сердит. Но нечего поминать про старое. Надеюсь, что теперь ты исправился и перебесился. Знаю, что ты служил, как надлежит честному офицеру. Спасибо. Утешил меня, старика. Коли тебе обязан я буду избавлением, то жизнь мне вдвое будет приятнее.

[¶25] With tears I kissed his hand and gazed at Maria Ivanovna, who was so overjoyed at my being there that she seemed entirely happy and at peace.

> Russian: Я со слезами целовал его руку и глядел на Марью Ивановну, которая была так обрадована моим присутствием, что казалась совершенно счастлива и спокойна.

[¶26] Towards noon we heard an extraordinary noise and shouting. “What does that mean?” said my father. “Can your colonel have come already?” “Impossible,” I answered. “He won’t be here before evening.” The noise grew. The alarm bell was ringing. Horsemen were galloping about the yard. At that moment Savelitch’s grey head was thrust through the narrow opening cut in the wall, and my poor old servant said in a pitiful voice: “Andrei Petrovitch, Avdotia Vassilevna, Peter Andreitch my dear, Maria Ivanovna my dear, disaster! The villains have come into the village. And do you know, Peter Andreitch, who brought them? Shvabrin, Alexei Ivanitch, devil take him!” Hearing the hated name, Maria Ivanovna clasped her hands and stood motionless.

> Russian: Около полудни услышали мы необычайный шум и крики. «Что это значит, — сказал отец, — уж не твой ли полковник подоспел?» — «Невозможно, — отвечал я. — Он не будет прежде вечера». Шум умножался. Били в набат. По двору скакали конные люди; в эту минуту в узкое отверстие, прорубленное в стене, просунулась седая голова Савельича, и мой бедный дядька произнес жалостным голосом: «Андрей Петрович, Авдотья Васильевна, батюшка ты мой, Петр Андреич, матушка Марья Ивановна, беда! злодеи вошли в село. И знаешь ли, Петр Андреич, кто их привел? Швабрин, Алексей Иваныч, нелегкое его побери!» Услыша ненавистное имя, Марья Ивановна всплеснула руками и осталась неподвижною.

[¶27] “Listen,” I said to Savelitch, “send someone on horseback to the * ferry to meet the hussar regiment, and have him tell the colonel of our danger.”

> Russian: — Послушай, — сказал я Савельичу, — пошли кого-нибудь верхом к * перевозу, навстречу гусарскому полку; и вели дать знать полковнику об нашей опасности.

[¶28] “But whom am I to send, sir! All the lads have joined the rising, and all the horses have been seized! Oh dear! There they are in the yard already. They’re making for the granary.”

> Russian: — Да кого же послать, сударь! Все мальчишки бунтуют, а лошади все захвачены! Ахти! Вот уж на дворе. До анбара добираются.

[¶29] At that moment several voices sounded outside the door. Without a word I signed to my mother and Maria Ivanovna to go back into the corner, drew my sabre and stood against the wall right by the door. My father took the pistols, cocked them both, and stood beside me. The lock rattled, the door opened, and the steward’s head appeared. I struck it with my sabre and he fell, blocking the entrance. At the same moment my father fired his pistol through the doorway. The crowd besieging us fell back with curses. I dragged the wounded man across the threshold and fastened the door with the inside latch. The yard was full of armed men. Among them I recognised Shvabrin.

> Russian: В это время за дверью раздалось несколько голосов. Я молча дал знак матушке и Марье Ивановне удалиться в угол, обнажил саблю и прислонился к стене у самой двери. Батюшка взял пистолеты и на обоих взвел курки и стал подле меня. Загремел замок, дверь отворилась и голова земского показалась. Я ударил по ней саблею и он упал, заградив вход. В ту же минуту батюшка выстрелил в двери из пистолета. Толпа, осаждавшая нас, отбежала с проклятиями. Я перетащил через порог раненого и запер дверь внутреннею петлею. Двор был полон вооруженных людей. Между ими узнал я Швабрина.

[¶30] “Don’t be afraid,” I said to the women. “There is hope. And you, father, don’t fire any more. Let us save the last charge.”

> Russian: — Не бойтесь, — сказал я женщинам. — Есть надежда. А вы, батюшка, уж более не стреляйте. Побережем последний заряд.

[¶31] My mother was praying silently; Maria Ivanovna stood beside her, awaiting the decision of our fate with angelic calm. Behind the door there were threats, abuse and curses. I stood at my post, ready to cut down the first man bold enough to come in. Suddenly the villains fell silent. I heard Shvabrin’s voice calling me by name.

> Russian: Матушка молча молилась богу; Марья Ивановна стояла подле нее, с ангельским спокойствием ожидая решения судьбы нашей. За дверьми раздавались угрозы, брань и проклятия. Я стоял на своем месте, готовясь изрубить первого смельчака. Вдруг злодеи замолчали. Я услышал голос Швабрина, зовущего меня по имени.

[¶32] “I am here. What do you want?”

> Russian: — Я здесь, чего ты хочешь?

[¶33] “Surrender, Boulanin; it’s useless to resist. Have pity on your old people. Stubbornness won’t save you. I’ll get at you!”

> Russian: — Сдайся, Буланин, противиться напрасно. Пожалей своих стариков. Упрямством себя не спасешь. Я до вас доберусь!

[¶34] “Try it, traitor!”

> Russian: — Попробуй, изменник!

[¶35] “I’m not going to stick my own neck out for nothing, or waste my men. I’ll have the granary set on fire, and then we’ll see what you do, you Don Quixote of Bailogorsk. Now it’s time for dinner. Meanwhile sit there and think it over at your leisure. Goodbye, Maria Ivanovna. I won’t apologise to you: I dare say you are not bored in the dark with your knight.”

> Russian: — Не стану ни сам соваться по-пустому, ни своих людей тратить. А велю поджечь анбар, и тогда посмотрим, что ты станешь делать, Дон-Кишот Белогорский. Теперь время обедать. Покамест сиди да думай на досуге. До свидания, Марья Ивановна, не извиняюсь перед вами: вам, вероятно, не скучно в потемках с вашим рыцарем.

[¶36] Shvabrin went away and left a guard at the granary. We were silent. Each of us was thinking his own thoughts, not daring to share them with the others. I pictured everything the embittered Shvabrin was capable of. For myself I cared almost nothing. Shall I confess it? Even my parents’ fate did not horrify me as much as Maria Ivanovna’s. I knew that my mother was adored by the peasants and the household serfs, and that my father, for all his strictness, was loved as well, because he was just and knew the real needs of the people under him. Their revolt was a delusion, a passing drunkenness, not an expression of their resentment. Here mercy was likely. But Maria Ivanovna? What fate was that depraved and conscienceless man preparing for her? I dared not dwell on that terrible thought, and was ready, God forgive me, to kill her rather than see her a second time in the hands of a cruel enemy.

> Russian: Швабрин удалился и оставил караул у анбара. Мы молчали. Каждый из нас думал про себя, не смея сообщить другому своих мыслей. Я воображал себе всё, что в состоянии был учинить озлобленный Швабрин. О себе я почти не заботился. Признаться ли? И участь родителей моих не столько ужасала меня, как судьба Марьи Ивановны. Я знал, что матушка была обожаема крестьянами и дворовыми людьми, батюшка, несмотря на свою строгость, был также любим, ибо был справедлив и знал истинные нужды подвластных ему людей. Бунт их был заблуждение, мгновенное пьянство, а не изъявление их негодования. Тут пощада была вероятна. Но Марья Ивановна? Какую участь готовил ей развратный и бессовестный человек? Я не смел остановиться на этой ужасной мысли и готовился, прости господи, скорее умертвить ее, нежели вторично увидеть в руках жестокого недруга.

[¶37] About another hour passed. The songs of drunken men rang through the village. Our guards envied them, and in their vexation with us they swore at us and threatened us with torture and death. We waited for Shvabrin’s threats to be carried out. At last there was a great commotion in the yard, and again we heard Shvabrin’s voice.

> Russian: Прошло еще около часа. В деревне раздавались песни пьяных. Караульные наши им завидовали и, досадуя на нас, ругались в стращали нас истязаниями и смертию. Мы ожидали последствия угрозам Швабрина. Наконец сделалось большое движение на дворе, и мы опять услышали голос Швабрина.

[¶38] “Well, have you thought better of it? Will you give yourselves up into my hands of your own accord?”

> Russian: — Что, надумались ли вы? Отдаетесь ли добровольно в мои руки?

[¶39] Nobody answered him. After waiting a little, Shvabrin ordered straw to be brought. A few minutes later a fire flared up and lit the dark granary, and smoke began to force its way in through the cracks under the threshold. Then Maria Ivanovna came up to me and, quietly taking my hand, said:

> Russian: Никто ему не отвечал. Подождав немного, Швабрин велел принести соломы. Через несколько минут вспыхнул огонь и осветил темный анбар, и дым начал пробиваться из-под щелей порога. Тогда Марья Ивановна подошла ко мне и тихо, взяв меня за руку, сказала:

[¶40] “Enough, Peter Andreitch! Do not destroy yourself and your parents for my sake. Let me out. Shvabrin will listen to me.”

> Russian: — Полно, Петр Андреич! Не губите за меня и себя и родителей. Выпустите меня. Швабрин меня послушает.

[¶41] “Never,” I cried angrily. “Do you know what awaits you?”

> Russian: — Ни за что, — закричал я с сердцем. — Знаете ли вы, что вас ожидает?

[¶42] “I shall not survive dishonour,” she answered calmly. “But perhaps I shall save my deliverer and the family that so generously took in a poor orphan. Goodbye, Andrei Petrovitch. Goodbye, Avdotia Vassilevna. You have been more than benefactors to me. Give me your blessing. And forgive me too, Peter Andreitch. Be assured that… that…” Here she began to cry and covered her face with her hands… I was like a madman. My mother was weeping.

> Russian: — Бесчестия я не переживу, — отвечала она спокойно. — Но, может быть, я спасу моего избавителя и семью, которая так великодушно призрела мое бедное сиротство. Прощайте, Андрей Петрович. Прощайте, Авдотья Васильевна. Вы были для меня более, чем благодетели. Благословите меня. Простите же и вы, Петр Андреич. Будьте уверены, что… что… — тут она заплакала и закрыла лицо руками… Я был как сумасшедший. Матушка плакала.

[¶43] “Stop talking nonsense, Maria Ivanovna,” said my father. “Who would let you go alone to the robbers! Sit here and keep quiet. If we must die, then let us die together. Listen, what are they saying out there now?”

> Russian: — Полно врать, Марья Ивановна, — сказал мой отец. — Кто тебя пустит одну к разбойникам! Сиди здесь и молчи. Умирать, так умирать уж вместе. Слушай, что там еще говорят?

[¶44] “Will you surrender?” Shvabrin shouted. “Do you see? In five minutes you’ll be roasted.”

> Russian: — Сдаетесь ли? — кричал Швабрин. — Видите? через пять минут вас изжарят.

[¶45] “We will not surrender, villain!” my father answered him in a firm voice.

> Russian: — Не сдадимся, злодей! — отвечал ему батюшка твердым голосом.

[¶46] His wrinkled face was alive with an astonishing vigour; his eyes flashed menacingly beneath his grey brows. And, turning to me, he said:

> Russian: Лицо его, покрытое морщинами, оживлено было удивительною бодростию, глаза грозно сверкали из-под седых бровей. И, обратясь ко мне, сказал:

[¶47] “Now is the time!”

> Russian: — Теперь пора!

[¶48] He unlocked the doors. The fire burst in and ran up the logs, which were caulked with dry moss. My father fired his pistol and stepped across the blazing threshold, shouting, “All follow me!” I seized my mother and Maria Ivanovna by the hand and quickly led them out into the air. By the threshold lay Shvabrin, shot by my father’s feeble old hand; the crowd of robbers, which had fled at our unexpected sortie, at once took heart and began to close round us. I managed to deal a few more blows, but a well-aimed brick struck me full in the chest. I fell and for a moment lost consciousness. When I came to, I saw Shvabrin sitting on the bloodstained grass, and my whole family before him. I was being held up by the arms. A crowd of peasants, Cossacks and Bashkirs surrounded us. Shvabrin was terribly pale. With one hand he pressed his wounded side. His face showed torment and malice. He slowly raised his head, looked at me, and said in a weak, indistinct voice:

> Russian: Он отпер двери. Огонь ворвался и взвился по бревнам, законопаченным сухим мохом. Батюшка выстрелил из пистолета и шагнул за пылающий порог, закричав: «Все за мною». Я схватил за руки матушку и Марью Ивановну и быстро вывел их на воздух. У порога лежал Швабрин, простреленный дряхлою рукою отца моего; толпа разбойников, бежавшая от неожиданной нашей вылазки, тотчас ободрилась и начала нас окружать. Я успел нанести еще несколько ударов, но кирпич, удачно брошенный, угодил мне прямо в грудь. Я упал и на минуту лишился чувств. Пришед в себя, увидел я Швабрина, сидевшего на окровавленной траве, и перед ним всё наше семейство. Меня поддерживали под руки. Толпа крестьян, казаков и башкирцев окружала нас. Швабрин был ужасно бледен. Одной рукой прижимал он раненый бок. Лицо его изображало мучение и злобу. Он медленно поднял голову, взглянул на меня и произнес слабым и невнятным голосом:

[¶49] “Hang him… and all of them… except her…”

> Russian: — Вешать его… и всех… кроме ее…

[¶50] At once the crowd of villains surrounded us and dragged us, shouting, towards the gates. But suddenly they let go of us and scattered: Grineff rode in at the gates, and behind him a whole squadron with drawn sabres.

> Russian: Тотчас толпа злодеев окружила нас и с криком потащила к воротам. Но вдруг они нас оставили и разбежались; в ворота въехал Гринев и за ним целый эскадрон с саблями наголо.

[¶51] The rebels fled in all directions; the hussars pursued them, cutting them down and taking prisoners. Grineff leapt from his horse, bowed to my father and mother, and shook me warmly by the hand. “I came just in time,” he said to us. “Ah! And here is your bride.” Maria Ivanovna blushed to her ears. My father went up to him and thanked him, calm, though visibly moved. My mother embraced him, calling him her angel and deliverer. “Pray come in,” my father said to him, and led him into our house.

> Russian: Бунтовщики утекали во все стороны; гусары их преследовали, рубили и хватали в плен. Гринев соскочил с лошади, поклонился батюшке и матушке и крепко пожал мне руку. «Кстати же я подоспел, — сказал он нам. — А! вот и твоя невеста». Марья Ивановна покраснела по уши. Батюшка к нему подошел и благодарил его с видом спокойным, хотя и тронутым. Матушка обнимала его, называя ангелом избавителем. «Милости просим к нам», — сказал ему батюшка и повел его к нам в дом.

[¶52] Passing Shvabrin, Grineff stopped. “Who is this?” he asked, looking at the wounded man. “This is the leader himself, the chief of the band,” answered my father, with a certain pride that betrayed the old soldier. “God has helped my feeble hand to punish the young villain and to avenge my son’s blood on him.”

> Russian: Проходя мимо Швабрина, Гринев остановился. «Это кто?» — спросил он, глядя на раненого. «Это сам предводитель, начальник шайки, — отвечал мой отец с некоторой гордостию, обличающей старого воина, — бог помог дряхлой руке моей наказать молодого злодея и отомстить ему за кровь моего сына».

[¶53] “This is Shvabrin,” I said to Grineff.

> Russian: — Это Швабрин, — сказал я Гриневу.

[¶54] “Shvabrin! Delighted. Hussars! Take him! And tell our surgeon to dress his wound and guard him like the apple of his eye. Shvabrin must without fail be brought before the secret commission at Kazan. He is one of the chief criminals, and his testimony should be important.”

> Russian: — Швабрин! Очень рад. Гусары! возьмите его! Да сказать нашему лекарю, чтоб он перевязал ему рану и берег его как зеницу ока. Швабрина надобно непременно представить в секретную Казанскую комиссию. Он один из главных преступников, и показания его должны быть важны.

[¶55] Shvabrin opened his eyes wearily. His face showed nothing but physical pain. The hussars carried him away on a cloak.

> Russian: Швабрин открыл томный взгляд. На лице его ничего не изображалось, кроме физической муки. Гусары отнесли его на плаще.

[¶56] We went into the house. With a tremor I looked about me, remembering my childhood. Nothing in the house had changed; everything was in its old place. Shvabrin had not allowed it to be plundered, keeping, even in his degradation, an instinctive aversion to dishonourable greed. The servants appeared in the hall. They had taken no part in the revolt and rejoiced with all their hearts at our deliverance. Savelitch was triumphant. You must know that during the alarm caused by the robbers’ attack he had run to the stable where Shvabrin’s horse stood, saddled it, led it quietly out and, thanks to the confusion, galloped unnoticed to the ferry. He met the regiment already resting on this side of the Volga. Grineff, learning from him of our danger, ordered his men to mount, gave the command “Forward, march, at the gallop!” and, thank God, arrived in time.

> Russian: Мы вошли в комнаты. С трепетом смотрел я вокруг себя, припоминая свои младенческие годы. Ничто в доме не изменилось, всё было на прежнем месте. Швабрин не дозволил его разграбить, сохраняя в самом своем унижении невольное отвращение от бесчестного корыстолюбия. Слуги явились в переднюю. Они не участвовали в бунте и от чистого сердца радовались нашему избавлению. Савельич торжествовал. Надобно знать, что во время тревоги, произведенной нападением разбойников, он побежал в конюшню, где стояла Швабрина лошадь, оседлал ее, вывел тихонько и благодаря суматохе незаметным образом поскакал к перевозу. Он встретил полк, отдыхавший уже по сю сторону Волги. Гринев, узнав от него об нашей опасности, велел садиться, скомандовал марш, марш в галоп — и, слава богу, прискакал вовремя.

[¶57] The hussars returned from the pursuit, bringing several prisoners. They were locked in the very granary in which we had withstood our memorable siege.

> Russian: Гусары возвратились с погони, захватя в плен несколько человек. Их заперли в тот самый анбар, в котором выдержали мы достопамятную осаду.

[¶58] Grineff insisted that the steward’s head be set up for a few hours on a pole by the tavern.

> Russian: Гринев настоял на том, чтобы голова земского была на несколько часов выставлена на шесте у кабака.

[¶59] We each went off to our own rooms. The old people needed rest. Having had no sleep the whole night, I threw myself on the bed and slept soundly. Grineff went to make his arrangements.

> Russian: Мы разошлись каждый по своим комнатам. Старикам нужен был отдых. Не спавши целую ночь, я бросился на постель и крепко заснул. Гринев пошел делать свои распоряжения.

[¶60] In the evening we gathered in the drawing room around the samovar, talking cheerfully about the danger now past. Maria Ivanovna poured the tea; I sat down beside her and had eyes for no one else. My parents seemed to look kindly on the tenderness between us. That evening lives in my memory to this day. I was happy, perfectly happy, and how many such moments are there in our poor human life?

> Russian: Вечером мы соединились в гостиной около самовара, весело разговаривая о минувшей опасности. Марья Ивановна разливала чай, я сел подле нее и занялся ею исключительно. Родители мои, казалось, благосклонно смотрели на нежность наших отношений. Доселе этот вечер живет в моем воспоминании. Я был счастлив, счастлив совершенно, а много ли таковых минут в бедной жизни человеческой?

[¶61] The next day my father was told that the peasants had come to the manor yard to beg forgiveness. My father went out to them on the porch. When he appeared the peasants went down on their knees.

> Russian: На другой день доложили батюшке, что крестьяне явились на барский двор с повинною. Батюшка вышел к ним на крыльцо. При его появлении мужики стали на колени.

[¶62] “Well, you fools,” he said to them, “what put it into your heads to rise?”

> Russian: — Ну что, дураки, — сказал он им, — зачем вы вздумали бунтовать?

[¶63] “We are guilty, our lord,” they answered with one voice.

> Russian: — Виноваты, государь ты наш, — отвечали они в голос.

[¶64] “That’s just it, guilty. You get up to mischief, and then you’re sorry for it yourselves. I forgive you, for joy that God has let me see my son Peter Andreitch again.”

> Russian: — То-то, виноваты. Напроказят, да и сами не рады. Прощаю вас для радости, что бог привел мне свидеться с сыном Петром Андреичем.

[¶65] “We’re guilty! Of course we’re guilty.”

> Russian: — Виноваты! Конечно, виноваты.

[¶66] “Well, enough: the sword does not strike a bowed head. God has sent fine weather; it’s high time the hay was in, and what have you dolts been doing these three whole days? Elder! Turn out every last soul for the haymaking; and mind, you red-haired rogue, that by St. Elijah’s Day all the hay is in ricks. Off with you.”

> Russian: — Ну, добро: повинную голову меч не сечет. Бог дал вёдро, пора бы сено убрать; а вы, дурачье, целые три дня что делали? Староста! Нарядить поголовно на сенокос; да смотри, рыжая бестия, чтоб у меня к Ильину дню всё сено было в копнах. Убирайтесь.

[¶67] The peasants bowed and went off to their work for the master as though nothing had happened.

> Russian: Мужики поклонились и пошли на барщину как ни в чем не бывало.

[¶68] Shvabrin’s wound proved not to be mortal. He was sent under escort to Kazan. From the window I watched them lay him in the cart. Our eyes met; he hung his head, and I quickly stepped back from the window. I was afraid of seeming to triumph over the misfortune and humiliation of an enemy.

> Russian: Рана Швабрина оказалась не смертельна. Его с конвоем отправили в Казань. Я видел из окна, как его уложили в телегу. Взоры наши встретились, он потупил голову, а я поспешно отошел от окна. Я боялся показывать вид, что торжествую над несчастием и унижением недруга.

[¶69] Grineff had to march on. I decided to follow him, though I wished to stay a few more days with my family. On the eve of the march I went to my parents and, as was the custom then, bowed down to their feet, asking their blessing on my marriage to Maria Ivanovna. The old people raised me up and, in tears of joy, gave their consent. I brought Maria Ivanovna to them, pale and trembling. We were blessed…

> Russian: Гринев должен был отправиться далее. Я решился за ним последовать, несмотря на мое желание пробыть еще несколько дней посреди моего семейства. Накануне похода я пришел к моим родителям и по тогдашнему обыкновению поклонился им в ноги, прося их благословения на брак с Марьей Ивановной. Старики меня подняли и в радостных слезах изъявили свое согласие. Я привел к ним Марью Ивановну бледную и трепещущую. Нас благословили…

[¶70] What I felt I shall not describe. Whoever has been in my position will understand me without that; whoever has not, I can only pity, and advise, while there is still time, to fall in love and receive his parents’ blessing.

> Russian: Что чувствовал я, того не стану описывать. Кто бывал в моем положении, тот и без того меня поймет, — кто не бывал, о том только могу пожалеть и советовать, пока еще время не ушло, влюбиться и получить от родителей благословение.

[¶71] The next day the regiment assembled. Grineff took leave of our family. We were all sure that the fighting would soon be over; in a month I hoped to be a married man. Maria Ivanovna, saying goodbye to me, kissed me in front of everyone. I mounted my horse. Savelitch followed me once more, and the regiment marched away.

> Russian: На другой день полк собрался. Гринев распростился с нашим семейством. Все мы были уверены, что военные действия скоро будут прекращены; через месяц я надеялся быть супругом. Марья Ивановна, прощаясь со мною, поцеловала меня при всех. Я сел верхом. Савельич опять за мною последовал — и полк ушел.

[¶72] For a long time I gazed back from afar at the country house I was leaving once again. A gloomy foreboding troubled me. Something whispered to me that not all my misfortunes were over. My heart sensed a new storm.

> Russian: Долго смотрел я издали на сельский дом, опять мною покидаемый. Мрачное предчувствие тревожило меня. Кто-то мне шептал, что не все несчастия для меня миновались. Сердце чуяло новую бурю.

[¶73] I shall not describe our campaign and the end of the Pougatcheff war. We passed through villages ravaged by Pougatcheff, and could not help taking from the poor inhabitants what the robbers had left them.

> Russian: Не стану описывать нашего похода и окончания Пугачевской войны. Мы проходили через селения, разоренные Пугачевым, и поневоле отбирали у бедных жителей то, что оставлено было им разбойниками.

[¶74] They did not know whom to obey. All government had ceased. The landowners were hiding in the forests. Bands of robbers were committing outrages everywhere. The commanders of the separate detachments sent in pursuit of Pougatcheff, who was by then fleeing towards Astrakhan, punished the guilty and the innocent alike, as they saw fit… The state of the whole region where the conflagration raged was terrible. God save us from seeing a Russian revolt, senseless and merciless! Those among us who plot impossible upheavals are either young and do not know our people, or else are hard-hearted men to whom another man’s head is worth half a kopeck, and their own neck no more than a kopeck.

> Russian: Они не знали, кому повиноваться. Правление было всюду прекращено. Помещики укрывались по лесам. Шайки разбойников злодействовали повсюду. Начальники отдельных отрядов, посланных в погоню за Пугачевым, тогда уже бегущим к Астрахани, самовластно наказывали виноватых и безвинных… Состояние всего края, где свирепствовал пожар, было ужасно. Не приведи бог видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка.

[¶75] Pougatcheff fled, pursued by Iv. Iv. Michelson. Soon we heard of his utter defeat. At last Grineff received word from his general that the pretender had been captured, and with it the order to halt. At last I could go home. I was overjoyed; but a strange feeling clouded my joy.

> Russian: Пугачев бежал, преследуемый Ив. Ив. Михельсоном. Вскоре узнали мы о совершенном его разбитии. Наконец Гринев получил от своего генерала известие о поимке самозванца, а вместе и повеление остановиться. Наконец мне можно было ехать домой. Я был в восторге; но странное чувство омрачало мою радость.