---
title: "The Captain’s Daughter · Капитанская дочка"
author: "Alexander Pushkin"
translator: "T. Keane"
title_ru: "Капитанская дочка"
author_ru: "Александр Пушкин"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 15 of 15
url: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/15/
cite: "Alexander Pushkin, tr. T. Keane, The Captain’s Daughter · Капитанская дочка, section 15. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/15/"
---

# The Captain’s Daughter · Капитанская дочка

*Alexander Pushkin, tr. T. Keane*

Russian: Капитанская дочка, Александр Пушкин

A young officer, a snowstorm, a stranger in a hare-skin coat who turns out to be Pugachev: Pushkin’s novel of honour and rebellion, in Russian, English and French.

> English: “The Omitted Chapter” (Pushkin’s draft chapter, not translated by T. Keane), the chapter epigraphs and the closing “The Editor.” are a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 15. Appendix · The omitted chapter · Пропущенная глава

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/15/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/15/#p-N

[¶0] This chapter was not included in the final version of The Captain’s Daughter and survives in the draft manuscript. In the text of the chapter Grineff is called Boulanin, and Zourin is called Grineff. (Cf. pp. 349–350.) — Ed.

> Russian: Глава эта не включена в окончательную редакцию «Капитанской дочки» и сохранилась в черновой рукописи. В тексте главы Гринев называется Буланиным, а Зурин — Гриневым. (Ср. стр. 349—350). — Ред.

[¶1] We were nearing the banks of the Volga; our regiment entered the village of ** and halted there for the night. The village elder told me that on the other side all the villages had risen, and that Pougatcheff’s bands were roaming everywhere. This news alarmed me greatly. We were to cross the next morning. Impatience took hold of me. My father’s village lay thirty versts on the far side of the river. I asked whether a boatman could be found. All the peasants were fishermen; there were plenty of boats. I went to Grineff and told him what I meant to do. “Take care,” he said to me. “It is dangerous to go alone. Wait for morning. We will cross first, and bring fifty hussars to call on your parents, just in case.”

> Russian: Мы приближались к берегам Волги; полк наш вступил в деревню ** и остановился в ней ночевать. Староста объявил мне, что на той стороне все деревни взбунтовались, шайки пугачевские бродят везде. Это известие меня сильно встревожило. Мы должны были переправиться на другой день утром. Нетерпение овладело мной. Деревня отца моего находилась в 30-ти верстах по ту сторону реки. Я спросил, не сыщется ли перевозчика. Все крестьяне были рыболовы; лодок было много. Я пришел к Гриневу и объявил ему о своем намерении. «Берегись, — сказал он мне. — Одному ехать опасно. Дождись утра. Мы переправимся первые и приведем в гости к твоим родителям 50 человек гусаров на всякий случай».

[¶2] I insisted. The boat was ready. I got into it with two oarsmen. They pushed off and struck their oars.

> Russian: Я настоял на своем. Лодка была готова. Я сел в нее с двумя гребцами. Они отчалили и ударили в весла.

[¶3] The sky was clear. The moon shone. The weather was still. The Volga flowed evenly and calmly. The boat, rocking gently, slid swiftly over the dark waves. I sank into daydreams. About half an hour passed. We had already reached the middle of the river… suddenly the oarsmen began whispering to each other. “What is it?” I asked, coming to myself. “We don’t know, God knows,” answered the oarsmen, looking all in one direction. My eyes followed theirs, and in the dusk I saw something floating down the Volga. The strange object drew nearer. I told the oarsmen to stop and wait for it. The moon went behind a cloud. The floating phantom grew still less distinct. It was already close to me, and still I could not make it out. “What could it be?” said the oarsmen. “A sail, but not a sail; masts, but not masts…” Suddenly the moon came out from behind the cloud and lit up a terrible sight. Towards us floated a gallows, set up on a raft, and three bodies hung from the crossbeam. A morbid curiosity took hold of me. I wanted to see the faces of the hanged men.

> Russian: Небо было ясно. Луна сияла. Погода была тихая. Волга неслась ровно и спокойно. Лодка, плавно качаясь, быстро скользила по темным волнам. Я погрузился в мечты воображения. Прошло около получаса. Мы уже достигли средины реки… вдруг гребцы начали шептаться между собою. «Что такое?» — спросил я, очнувшись. «Не знаем, бог весть», — отвечали гребцы, смотря в одну сторону. Глаза мои приняли то же направление, и я увидел в сумраке что-то плывшее вниз по Волге. Незнакомый предмет приближался. Я велел гребцам остановиться и дождаться его. Луна зашла за облако. Плывучий призрак сделался еще неяснее. Он был от меня уже близко, и я всё еще не мог различить. «Что бы это было, — говорили гребцы. — Парус не парус, мачты не мачты…» — Вдруг луна вышла из-за облака и озарила зрелище ужасное. К нам навстречу плыла виселица, утвержденная на плоту, три тела висели на перекладине. Болезненное любопытство овладело мною. Я захотел взглянуть на лица висельников.

[¶4] At my order the oarsmen caught the raft with a boathook, and my boat bumped against the floating gallows. I jumped across and found myself between the dreadful posts. The bright moon lit up the disfigured faces of the unfortunate men. One of them was an old Chuvash, another a Russian peasant, a strong, healthy lad of about twenty. But when I looked at the third I was deeply shaken and could not hold back a cry of pity: it was Vanka, my poor Vanka, who in his foolishness had joined Pougatcheff. Above them was nailed a black board, on which was written in large white letters: “Thieves and rebels.” The oarsmen looked on indifferently and waited for me, holding the raft with the boathook. I got back into the boat. The raft floated on down the river. For a long time the gallows showed black in the darkness. At last it vanished, and my boat put in at a high, steep bank…

> Russian: По моему приказанию гребцы зацепили плот багром, лодка моя толкнулась о плывучую виселицу. Я выпрыгнул и очутился между ужасными столбами. Яркая луна озаряла обезображенные лица несчастных. Один из них был старый чуваш, другой русский крестьянин, сильный и здоровый малый лет 20-ти. Но, взглянув на третьего я сильно был поражен и не мог удержаться от жалобного восклицания: это был Ванька, бедный мой Ванька, по глупости своей приставший к Пугачеву. Над ними прибита была черная доска, на которой белыми крупными буквами было написано: «Воры и бунтовщики». Гребцы смотрели равнодушно и ожидали меня, удерживая плот багром. Я сел опять в лодку. Плот поплыл вниз по реке. Виселица долго чернела во мраке. Наконец она исчезла, и лодка моя причалила к высокому и крутому берегу…

[¶5] I paid the oarsmen generously. One of them took me to the headman of the village by the ferry. I went into the hut with him. The headman, hearing that I wanted horses, received me rather rudely at first, but my guide said a few quiet words to him, and his sternness at once turned into eager obligingness. In a minute a troika was ready; I got into the cart and told them to drive me to our village.

> Russian: Я щедро расплатился с гребцами. Один из них повел меня к выборному деревни, находившейся у перевоза. Я вошел с ним вместе в избу. Выборный, услыша, что я требую лошадей, принял было меня довольно грубо, но мой вожатый сказал ему тихо несколько слов, и его суровость тотчас обратилась в торопливую услужливость. В одну минуту тройка была готова, я сел в тележку и велел себя везти в нашу деревню.

[¶6] I galloped along the high road, past sleeping villages. I feared only one thing: being stopped on the road. If my night encounter on the Volga proved that the rebels were near, it also proved that the government was fighting back hard. In case of need I had in my pocket the pass Pougatcheff had given me and Colonel Grineff’s order. But I met no one, and towards morning I caught sight of the river and the fir wood beyond which our village lay. The driver whipped up the horses, and a quarter of an hour later I drove into **.

> Russian: Я скакал по большой дороге, мимо спящих деревень. Я боялся одного: быть остановлену на дороге. Если ночная встреча моя на Волге доказывала присутствие бунтовщиков, то она вместе была доказательством и сильного противудействия правительства. На всякий случай я имел в кармане пропуск, выданный мне Пугачевым, и приказ полковника Гринева. Но никто мне не встретился и к утру я завидел реку и еловую рощу, за которой находилась наша деревня. Ямщик ударил по лошадям, и через четверть часа я въехал в **.

[¶7] The manor house stood at the other end of the village. The horses were going at full speed. Suddenly, in the middle of the street, the driver began to rein them in. “What is it?” I asked impatiently. “A barrier, sir,” answered the driver, stopping his frenzied horses with difficulty. And indeed I saw a bar across the road and a watchman with a cudgel. The peasant came up to me and took off his hat, asking for my passport. “What does this mean?” I asked him. “Why is there a barrier here? Whom are you guarding?” “Why, master, we’re in revolt,” he answered, scratching himself.

> Russian: Барский дом находился на другом конце села. Лошади мчались во весь дух. Вдруг посереди улицы ямщик начал их удерживать. «Что такое?» — спросил я с нетерпением. «Застава, барин», — отвечал ямщик, с трудом остановя разъяренных своих коней. В самом деле, я увидел рогатку и караульного с дубиною. Мужик подошел ко мне и снял шляпу, спрашивая пашпорту. «Что это значит? — спросил я его, — зачем здесь рогатка? Кого ты караулишь?» — «Да мы, батюшка, бунтуем», — отвечал он, почесываясь.

[¶8] “And where are your masters?” I asked, my heart sinking…

> Russian: — А где ваши господа? — спросил я с сердечным замиранием…

[¶9] “Where are our masters?” the peasant repeated. “Our masters are in the granary.”

> Russian: — Господа-то наши где? — повторил мужик. — Господа наши в хлебном анбаре.

[¶10] “In the granary?”

> Russian: — Как в анбаре?

[¶11] “Why, Andrioushka the steward has put them in the stocks, see, and means to take them to our little father the Tsar.”

> Russian: — Да Андрюха, земский, посадил, вишь, их в колодки и хочет везти к батюшке-государю.

[¶12] “My God! Lift the bar, you fool. What are you gaping at?”

> Russian: — Боже мой! Отворачивай, дурак, рогатку. Что же ты зеваешь?

[¶13] The watchman hesitated. I jumped out of the cart, boxed his ear (I confess it) and pushed the bar aside myself. My peasant stared at me in stupid bewilderment. I got back into the cart and told the driver to gallop to the manor house. The granary stood in the yard. At its locked doors stood two peasants, also with cudgels. The cart stopped right in front of them. I jumped out and rushed straight at them. “Open the doors!” I said to them. I must have looked terrifying; at any rate both of them ran away, throwing down their cudgels. I tried to break the lock and force the doors, but the doors were of oak, and the huge lock would not give. At that moment a well-built young peasant came out of the servants’ hut and asked me haughtily how I dared make such a row. “Where is Andrioushka the steward?” I shouted at him. “Call him to me.”

> Russian: Караульный медлил. Я выскочил из телеги, треснул его (виноват) в ухо и сам отодвинул рогатку. Мужик мой глядел на меня с глупым недоумением. Я сел опять в телегу и велел скакать к барскому дому. Хлебный анбар находился на дворе. У запертых дверей стояли два мужика также с дубинами. Телега остановилась прямо перед ними. Я выскочил и бросился прямо на них. «Отворяйте двери!» — сказал я им. Вероятно, вид мой был страшен. По крайней мере, оба убежали, бросив дубины. Я попытался сбить замок, а двери выломать, но двери были дубовые, а огромный замок несокрушим. В эту минуту статный молодой мужик вышел из людской избы и с видом надменным спросил меня, как я смею буянить. «Где Андрюшка земский, — закричал я ему. — Кликнуть его ко мне».

[¶14] “I am Andrei Afanasievitch myself, not Andrioushka,” he answered, proudly setting his hands on his hips. “What do you want?”

> Russian: — Я сам Андрей Афанасьевич, а не Андрюшка, — отвечал он мне, гордо подбочась. — Чего надобно?

[¶15] Instead of answering I seized him by the collar, dragged him to the granary doors and ordered him to unlock them. The steward began to be stubborn, but a fatherly chastisement worked on him too. He took out the key and unlocked the granary. I rushed across the threshold, and in a dark corner, dimly lit by a narrow opening cut in the ceiling, I saw my mother and father. Their hands were tied and their feet were locked in the stocks. I threw myself on them to embrace them and could not utter a word. Both looked at me in amazement: three years of army life had changed me so much that they could not recognise me. My mother gasped and burst into tears.

> Russian: Вместо ответа я схватил его за ворот и, притащив к дверям анбара, велел их отпирать. Земский было заупрямился, но отеческое наказание подействовало и на него. Он вынул ключ и отпер анбар. Я кинулся через порог и в темном углу, слабо освещенном узким отверстием, прорубленным в потолке, увидел мать и отца. Руки их были связаны, на ноги набиты были колодки. Я бросился их обнимать и не мог выговорить ни слова. Оба смотрели на меня с изумлением, — три года военной жизни так изменили меня, что они не могли меня узнать. Матушка ахнула и залилась слезами.

[¶16] Suddenly I heard a dear, familiar voice. “Peter Andreitch! Is it you?” I stood dumbstruck… I looked round, and in the other corner I saw Maria Ivanovna, also bound.

> Russian: Вдруг услышал я милый знакомый голос. «Петр Андреич! Это вы!» Я остолбенел… оглянулся и вижу в другом углу Марью Ивановну, также связанную.

[¶17] My father looked at me in silence, not daring to believe his eyes. Joy shone in his face. I hurried to cut the knots of their ropes with my sabre.

> Russian: Отец глядел на меня молча, не смея верить самому себе. Радость блистала на лице его. Я спешил саблею разрезать узлы их веревок.

[¶18] “Welcome, welcome, Petrousha,” my father said, pressing me to his heart. “Thank God, we have lived to see you…”

> Russian: — Здравствуй, здравствуй, Петруша, — говорил отец мне, прижимая меня к сердцу, — слава богу, дождались тебя…

[¶19] “Petrousha, my dear,” said my mother. “How has the Lord brought you here! Are you well?”

> Russian: — Петруша, друг мой, — говорила матушка. — Как тебя господь привел! Здоров ли ты?

[¶20] I hurried to lead them out of their prison, but when I reached the door I found it locked again. “Andrioushka,” I shouted, “open up!” “Not likely,” the steward answered from behind the door. “You sit in there yourself. We’ll teach you to make rows and drag the Tsar’s officials about by the collar!”

> Russian: Я спешил их вывести из заключения, — но, подошед к двери, я нашел ее снова запертою. «Андрюшка, — закричал я, — отопри!» — «Как не так, — отвечал из-за двери земский. — Сиди-ка сам здесь. Вот ужо научим тебя буянить да за ворот таскать государевых чиновников!»

[¶21] I began to look round the granary to see if there was any way out.

> Russian: Я стал осматривать анбар, ища, не было ли какого-нибудь способа выбраться.

[¶22] “Don’t trouble yourself,” my father said to me. “I am not the sort of master whose granaries can be got into and out of through thieves’ holes.”

> Russian: — Не трудись, — сказал мне батюшка. — Не таковский я хозяин, чтоб можно было в анбары мои входить и выходить воровскими лазейками.

[¶23] My mother, cheered for a moment by my arrival, fell into despair when she saw that I too must share the ruin of the whole family. But I was calmer now that I was with them and with Maria Ivanovna. I had my sabre and two pistols; I could still stand a siege. Grineff was due to arrive by evening and set us free. I told my parents all this and managed to calm my mother. They gave themselves up wholly to the joy of our meeting.

> Russian: Матушка, на минуту обрадованная моим появлением, впала в отчаяние, видя, что пришлось и мне разделить погибель всей семьи. Но я был спокойнее с тех пор, как находился с ними и с Марьей Ивановной. Со мною была сабля и два пистолета, я мог еще выдержать осаду. Гринев должен был подоспеть к вечеру и нас освободить. Я сообщил всё это моим родителям и успел успокоить матушку. Они предались вполне радости свидания.

[¶24] “Well, Peter,” my father said to me, “you have played the fool enough, and I was thoroughly angry with you. But there’s no use raking up the past. I hope that now you have mended your ways and sown your wild oats. I know that you have served as an honest officer should. Thank you. You have comforted an old man. If I owe my deliverance to you, life will be twice as sweet to me.”

> Russian: — Ну, Петр, — сказал мне отец, — довольно ты проказил, и я на тебя порядком был сердит. Но нечего поминать про старое. Надеюсь, что теперь ты исправился и перебесился. Знаю, что ты служил, как надлежит честному офицеру. Спасибо. Утешил меня, старика. Коли тебе обязан я буду избавлением, то жизнь мне вдвое будет приятнее.

[¶25] With tears I kissed his hand and gazed at Maria Ivanovna, who was so overjoyed at my being there that she seemed entirely happy and at peace.

> Russian: Я со слезами целовал его руку и глядел на Марью Ивановну, которая была так обрадована моим присутствием, что казалась совершенно счастлива и спокойна.

[¶26] Towards noon we heard an extraordinary noise and shouting. “What does that mean?” said my father. “Can your colonel have come already?” “Impossible,” I answered. “He won’t be here before evening.” The noise grew. The alarm bell was ringing. Horsemen were galloping about the yard. At that moment Savelitch’s grey head was thrust through the narrow opening cut in the wall, and my poor old servant said in a pitiful voice: “Andrei Petrovitch, Avdotia Vassilevna, Peter Andreitch my dear, Maria Ivanovna my dear, disaster! The villains have come into the village. And do you know, Peter Andreitch, who brought them? Shvabrin, Alexei Ivanitch, devil take him!” Hearing the hated name, Maria Ivanovna clasped her hands and stood motionless.

> Russian: Около полудни услышали мы необычайный шум и крики. «Что это значит, — сказал отец, — уж не твой ли полковник подоспел?» — «Невозможно, — отвечал я. — Он не будет прежде вечера». Шум умножался. Били в набат. По двору скакали конные люди; в эту минуту в узкое отверстие, прорубленное в стене, просунулась седая голова Савельича, и мой бедный дядька произнес жалостным голосом: «Андрей Петрович, Авдотья Васильевна, батюшка ты мой, Петр Андреич, матушка Марья Ивановна, беда! злодеи вошли в село. И знаешь ли, Петр Андреич, кто их привел? Швабрин, Алексей Иваныч, нелегкое его побери!» Услыша ненавистное имя, Марья Ивановна всплеснула руками и осталась неподвижною.

[¶27] “Listen,” I said to Savelitch, “send someone on horseback to the * ferry to meet the hussar regiment, and have him tell the colonel of our danger.”

> Russian: — Послушай, — сказал я Савельичу, — пошли кого-нибудь верхом к * перевозу, навстречу гусарскому полку; и вели дать знать полковнику об нашей опасности.

[¶28] “But whom am I to send, sir! All the lads have joined the rising, and all the horses have been seized! Oh dear! There they are in the yard already. They’re making for the granary.”

> Russian: — Да кого же послать, сударь! Все мальчишки бунтуют, а лошади все захвачены! Ахти! Вот уж на дворе. До анбара добираются.

[¶29] At that moment several voices sounded outside the door. Without a word I signed to my mother and Maria Ivanovna to go back into the corner, drew my sabre and stood against the wall right by the door. My father took the pistols, cocked them both, and stood beside me. The lock rattled, the door opened, and the steward’s head appeared. I struck it with my sabre and he fell, blocking the entrance. At the same moment my father fired his pistol through the doorway. The crowd besieging us fell back with curses. I dragged the wounded man across the threshold and fastened the door with the inside latch. The yard was full of armed men. Among them I recognised Shvabrin.

> Russian: В это время за дверью раздалось несколько голосов. Я молча дал знак матушке и Марье Ивановне удалиться в угол, обнажил саблю и прислонился к стене у самой двери. Батюшка взял пистолеты и на обоих взвел курки и стал подле меня. Загремел замок, дверь отворилась и голова земского показалась. Я ударил по ней саблею и он упал, заградив вход. В ту же минуту батюшка выстрелил в двери из пистолета. Толпа, осаждавшая нас, отбежала с проклятиями. Я перетащил через порог раненого и запер дверь внутреннею петлею. Двор был полон вооруженных людей. Между ими узнал я Швабрина.

[¶30] “Don’t be afraid,” I said to the women. “There is hope. And you, father, don’t fire any more. Let us save the last charge.”

> Russian: — Не бойтесь, — сказал я женщинам. — Есть надежда. А вы, батюшка, уж более не стреляйте. Побережем последний заряд.

[¶31] My mother was praying silently; Maria Ivanovna stood beside her, awaiting the decision of our fate with angelic calm. Behind the door there were threats, abuse and curses. I stood at my post, ready to cut down the first man bold enough to come in. Suddenly the villains fell silent. I heard Shvabrin’s voice calling me by name.

> Russian: Матушка молча молилась богу; Марья Ивановна стояла подле нее, с ангельским спокойствием ожидая решения судьбы нашей. За дверьми раздавались угрозы, брань и проклятия. Я стоял на своем месте, готовясь изрубить первого смельчака. Вдруг злодеи замолчали. Я услышал голос Швабрина, зовущего меня по имени.

[¶32] “I am here. What do you want?”

> Russian: — Я здесь, чего ты хочешь?

[¶33] “Surrender, Boulanin; it’s useless to resist. Have pity on your old people. Stubbornness won’t save you. I’ll get at you!”

> Russian: — Сдайся, Буланин, противиться напрасно. Пожалей своих стариков. Упрямством себя не спасешь. Я до вас доберусь!

[¶34] “Try it, traitor!”

> Russian: — Попробуй, изменник!

[¶35] “I’m not going to stick my own neck out for nothing, or waste my men. I’ll have the granary set on fire, and then we’ll see what you do, you Don Quixote of Bailogorsk. Now it’s time for dinner. Meanwhile sit there and think it over at your leisure. Goodbye, Maria Ivanovna. I won’t apologise to you: I dare say you are not bored in the dark with your knight.”

> Russian: — Не стану ни сам соваться по-пустому, ни своих людей тратить. А велю поджечь анбар, и тогда посмотрим, что ты станешь делать, Дон-Кишот Белогорский. Теперь время обедать. Покамест сиди да думай на досуге. До свидания, Марья Ивановна, не извиняюсь перед вами: вам, вероятно, не скучно в потемках с вашим рыцарем.

[¶36] Shvabrin went away and left a guard at the granary. We were silent. Each of us was thinking his own thoughts, not daring to share them with the others. I pictured everything the embittered Shvabrin was capable of. For myself I cared almost nothing. Shall I confess it? Even my parents’ fate did not horrify me as much as Maria Ivanovna’s. I knew that my mother was adored by the peasants and the household serfs, and that my father, for all his strictness, was loved as well, because he was just and knew the real needs of the people under him. Their revolt was a delusion, a passing drunkenness, not an expression of their resentment. Here mercy was likely. But Maria Ivanovna? What fate was that depraved and conscienceless man preparing for her? I dared not dwell on that terrible thought, and was ready, God forgive me, to kill her rather than see her a second time in the hands of a cruel enemy.

> Russian: Швабрин удалился и оставил караул у анбара. Мы молчали. Каждый из нас думал про себя, не смея сообщить другому своих мыслей. Я воображал себе всё, что в состоянии был учинить озлобленный Швабрин. О себе я почти не заботился. Признаться ли? И участь родителей моих не столько ужасала меня, как судьба Марьи Ивановны. Я знал, что матушка была обожаема крестьянами и дворовыми людьми, батюшка, несмотря на свою строгость, был также любим, ибо был справедлив и знал истинные нужды подвластных ему людей. Бунт их был заблуждение, мгновенное пьянство, а не изъявление их негодования. Тут пощада была вероятна. Но Марья Ивановна? Какую участь готовил ей развратный и бессовестный человек? Я не смел остановиться на этой ужасной мысли и готовился, прости господи, скорее умертвить ее, нежели вторично увидеть в руках жестокого недруга.

[¶37] About another hour passed. The songs of drunken men rang through the village. Our guards envied them, and in their vexation with us they swore at us and threatened us with torture and death. We waited for Shvabrin’s threats to be carried out. At last there was a great commotion in the yard, and again we heard Shvabrin’s voice.

> Russian: Прошло еще около часа. В деревне раздавались песни пьяных. Караульные наши им завидовали и, досадуя на нас, ругались в стращали нас истязаниями и смертию. Мы ожидали последствия угрозам Швабрина. Наконец сделалось большое движение на дворе, и мы опять услышали голос Швабрина.

[¶38] “Well, have you thought better of it? Will you give yourselves up into my hands of your own accord?”

> Russian: — Что, надумались ли вы? Отдаетесь ли добровольно в мои руки?

[¶39] Nobody answered him. After waiting a little, Shvabrin ordered straw to be brought. A few minutes later a fire flared up and lit the dark granary, and smoke began to force its way in through the cracks under the threshold. Then Maria Ivanovna came up to me and, quietly taking my hand, said:

> Russian: Никто ему не отвечал. Подождав немного, Швабрин велел принести соломы. Через несколько минут вспыхнул огонь и осветил темный анбар, и дым начал пробиваться из-под щелей порога. Тогда Марья Ивановна подошла ко мне и тихо, взяв меня за руку, сказала:

[¶40] “Enough, Peter Andreitch! Do not destroy yourself and your parents for my sake. Let me out. Shvabrin will listen to me.”

> Russian: — Полно, Петр Андреич! Не губите за меня и себя и родителей. Выпустите меня. Швабрин меня послушает.

[¶41] “Never,” I cried angrily. “Do you know what awaits you?”

> Russian: — Ни за что, — закричал я с сердцем. — Знаете ли вы, что вас ожидает?

[¶42] “I shall not survive dishonour,” she answered calmly. “But perhaps I shall save my deliverer and the family that so generously took in a poor orphan. Goodbye, Andrei Petrovitch. Goodbye, Avdotia Vassilevna. You have been more than benefactors to me. Give me your blessing. And forgive me too, Peter Andreitch. Be assured that… that…” Here she began to cry and covered her face with her hands… I was like a madman. My mother was weeping.

> Russian: — Бесчестия я не переживу, — отвечала она спокойно. — Но, может быть, я спасу моего избавителя и семью, которая так великодушно призрела мое бедное сиротство. Прощайте, Андрей Петрович. Прощайте, Авдотья Васильевна. Вы были для меня более, чем благодетели. Благословите меня. Простите же и вы, Петр Андреич. Будьте уверены, что… что… — тут она заплакала и закрыла лицо руками… Я был как сумасшедший. Матушка плакала.

[¶43] “Stop talking nonsense, Maria Ivanovna,” said my father. “Who would let you go alone to the robbers! Sit here and keep quiet. If we must die, then let us die together. Listen, what are they saying out there now?”

> Russian: — Полно врать, Марья Ивановна, — сказал мой отец. — Кто тебя пустит одну к разбойникам! Сиди здесь и молчи. Умирать, так умирать уж вместе. Слушай, что там еще говорят?

[¶44] “Will you surrender?” Shvabrin shouted. “Do you see? In five minutes you’ll be roasted.”

> Russian: — Сдаетесь ли? — кричал Швабрин. — Видите? через пять минут вас изжарят.

[¶45] “We will not surrender, villain!” my father answered him in a firm voice.

> Russian: — Не сдадимся, злодей! — отвечал ему батюшка твердым голосом.

[¶46] His wrinkled face was alive with an astonishing vigour; his eyes flashed menacingly beneath his grey brows. And, turning to me, he said:

> Russian: Лицо его, покрытое морщинами, оживлено было удивительною бодростию, глаза грозно сверкали из-под седых бровей. И, обратясь ко мне, сказал:

[¶47] “Now is the time!”

> Russian: — Теперь пора!

[¶48] He unlocked the doors. The fire burst in and ran up the logs, which were caulked with dry moss. My father fired his pistol and stepped across the blazing threshold, shouting, “All follow me!” I seized my mother and Maria Ivanovna by the hand and quickly led them out into the air. By the threshold lay Shvabrin, shot by my father’s feeble old hand; the crowd of robbers, which had fled at our unexpected sortie, at once took heart and began to close round us. I managed to deal a few more blows, but a well-aimed brick struck me full in the chest. I fell and for a moment lost consciousness. When I came to, I saw Shvabrin sitting on the bloodstained grass, and my whole family before him. I was being held up by the arms. A crowd of peasants, Cossacks and Bashkirs surrounded us. Shvabrin was terribly pale. With one hand he pressed his wounded side. His face showed torment and malice. He slowly raised his head, looked at me, and said in a weak, indistinct voice:

> Russian: Он отпер двери. Огонь ворвался и взвился по бревнам, законопаченным сухим мохом. Батюшка выстрелил из пистолета и шагнул за пылающий порог, закричав: «Все за мною». Я схватил за руки матушку и Марью Ивановну и быстро вывел их на воздух. У порога лежал Швабрин, простреленный дряхлою рукою отца моего; толпа разбойников, бежавшая от неожиданной нашей вылазки, тотчас ободрилась и начала нас окружать. Я успел нанести еще несколько ударов, но кирпич, удачно брошенный, угодил мне прямо в грудь. Я упал и на минуту лишился чувств. Пришед в себя, увидел я Швабрина, сидевшего на окровавленной траве, и перед ним всё наше семейство. Меня поддерживали под руки. Толпа крестьян, казаков и башкирцев окружала нас. Швабрин был ужасно бледен. Одной рукой прижимал он раненый бок. Лицо его изображало мучение и злобу. Он медленно поднял голову, взглянул на меня и произнес слабым и невнятным голосом:

[¶49] “Hang him… and all of them… except her…”

> Russian: — Вешать его… и всех… кроме ее…

[¶50] At once the crowd of villains surrounded us and dragged us, shouting, towards the gates. But suddenly they let go of us and scattered: Grineff rode in at the gates, and behind him a whole squadron with drawn sabres.

> Russian: Тотчас толпа злодеев окружила нас и с криком потащила к воротам. Но вдруг они нас оставили и разбежались; в ворота въехал Гринев и за ним целый эскадрон с саблями наголо.

[¶51] The rebels fled in all directions; the hussars pursued them, cutting them down and taking prisoners. Grineff leapt from his horse, bowed to my father and mother, and shook me warmly by the hand. “I came just in time,” he said to us. “Ah! And here is your bride.” Maria Ivanovna blushed to her ears. My father went up to him and thanked him, calm, though visibly moved. My mother embraced him, calling him her angel and deliverer. “Pray come in,” my father said to him, and led him into our house.

> Russian: Бунтовщики утекали во все стороны; гусары их преследовали, рубили и хватали в плен. Гринев соскочил с лошади, поклонился батюшке и матушке и крепко пожал мне руку. «Кстати же я подоспел, — сказал он нам. — А! вот и твоя невеста». Марья Ивановна покраснела по уши. Батюшка к нему подошел и благодарил его с видом спокойным, хотя и тронутым. Матушка обнимала его, называя ангелом избавителем. «Милости просим к нам», — сказал ему батюшка и повел его к нам в дом.

[¶52] Passing Shvabrin, Grineff stopped. “Who is this?” he asked, looking at the wounded man. “This is the leader himself, the chief of the band,” answered my father, with a certain pride that betrayed the old soldier. “God has helped my feeble hand to punish the young villain and to avenge my son’s blood on him.”

> Russian: Проходя мимо Швабрина, Гринев остановился. «Это кто?» — спросил он, глядя на раненого. «Это сам предводитель, начальник шайки, — отвечал мой отец с некоторой гордостию, обличающей старого воина, — бог помог дряхлой руке моей наказать молодого злодея и отомстить ему за кровь моего сына».

[¶53] “This is Shvabrin,” I said to Grineff.

> Russian: — Это Швабрин, — сказал я Гриневу.

[¶54] “Shvabrin! Delighted. Hussars! Take him! And tell our surgeon to dress his wound and guard him like the apple of his eye. Shvabrin must without fail be brought before the secret commission at Kazan. He is one of the chief criminals, and his testimony should be important.”

> Russian: — Швабрин! Очень рад. Гусары! возьмите его! Да сказать нашему лекарю, чтоб он перевязал ему рану и берег его как зеницу ока. Швабрина надобно непременно представить в секретную Казанскую комиссию. Он один из главных преступников, и показания его должны быть важны.

[¶55] Shvabrin opened his eyes wearily. His face showed nothing but physical pain. The hussars carried him away on a cloak.

> Russian: Швабрин открыл томный взгляд. На лице его ничего не изображалось, кроме физической муки. Гусары отнесли его на плаще.

[¶56] We went into the house. With a tremor I looked about me, remembering my childhood. Nothing in the house had changed; everything was in its old place. Shvabrin had not allowed it to be plundered, keeping, even in his degradation, an instinctive aversion to dishonourable greed. The servants appeared in the hall. They had taken no part in the revolt and rejoiced with all their hearts at our deliverance. Savelitch was triumphant. You must know that during the alarm caused by the robbers’ attack he had run to the stable where Shvabrin’s horse stood, saddled it, led it quietly out and, thanks to the confusion, galloped unnoticed to the ferry. He met the regiment already resting on this side of the Volga. Grineff, learning from him of our danger, ordered his men to mount, gave the command “Forward, march, at the gallop!” and, thank God, arrived in time.

> Russian: Мы вошли в комнаты. С трепетом смотрел я вокруг себя, припоминая свои младенческие годы. Ничто в доме не изменилось, всё было на прежнем месте. Швабрин не дозволил его разграбить, сохраняя в самом своем унижении невольное отвращение от бесчестного корыстолюбия. Слуги явились в переднюю. Они не участвовали в бунте и от чистого сердца радовались нашему избавлению. Савельич торжествовал. Надобно знать, что во время тревоги, произведенной нападением разбойников, он побежал в конюшню, где стояла Швабрина лошадь, оседлал ее, вывел тихонько и благодаря суматохе незаметным образом поскакал к перевозу. Он встретил полк, отдыхавший уже по сю сторону Волги. Гринев, узнав от него об нашей опасности, велел садиться, скомандовал марш, марш в галоп — и, слава богу, прискакал вовремя.

[¶57] The hussars returned from the pursuit, bringing several prisoners. They were locked in the very granary in which we had withstood our memorable siege.

> Russian: Гусары возвратились с погони, захватя в плен несколько человек. Их заперли в тот самый анбар, в котором выдержали мы достопамятную осаду.

[¶58] Grineff insisted that the steward’s head be set up for a few hours on a pole by the tavern.

> Russian: Гринев настоял на том, чтобы голова земского была на несколько часов выставлена на шесте у кабака.

[¶59] We each went off to our own rooms. The old people needed rest. Having had no sleep the whole night, I threw myself on the bed and slept soundly. Grineff went to make his arrangements.

> Russian: Мы разошлись каждый по своим комнатам. Старикам нужен был отдых. Не спавши целую ночь, я бросился на постель и крепко заснул. Гринев пошел делать свои распоряжения.

[¶60] In the evening we gathered in the drawing room around the samovar, talking cheerfully about the danger now past. Maria Ivanovna poured the tea; I sat down beside her and had eyes for no one else. My parents seemed to look kindly on the tenderness between us. That evening lives in my memory to this day. I was happy, perfectly happy, and how many such moments are there in our poor human life?

> Russian: Вечером мы соединились в гостиной около самовара, весело разговаривая о минувшей опасности. Марья Ивановна разливала чай, я сел подле нее и занялся ею исключительно. Родители мои, казалось, благосклонно смотрели на нежность наших отношений. Доселе этот вечер живет в моем воспоминании. Я был счастлив, счастлив совершенно, а много ли таковых минут в бедной жизни человеческой?

[¶61] The next day my father was told that the peasants had come to the manor yard to beg forgiveness. My father went out to them on the porch. When he appeared the peasants went down on their knees.

> Russian: На другой день доложили батюшке, что крестьяне явились на барский двор с повинною. Батюшка вышел к ним на крыльцо. При его появлении мужики стали на колени.

[¶62] “Well, you fools,” he said to them, “what put it into your heads to rise?”

> Russian: — Ну что, дураки, — сказал он им, — зачем вы вздумали бунтовать?

[¶63] “We are guilty, our lord,” they answered with one voice.

> Russian: — Виноваты, государь ты наш, — отвечали они в голос.

[¶64] “That’s just it, guilty. You get up to mischief, and then you’re sorry for it yourselves. I forgive you, for joy that God has let me see my son Peter Andreitch again.”

> Russian: — То-то, виноваты. Напроказят, да и сами не рады. Прощаю вас для радости, что бог привел мне свидеться с сыном Петром Андреичем.

[¶65] “We’re guilty! Of course we’re guilty.”

> Russian: — Виноваты! Конечно, виноваты.

[¶66] “Well, enough: the sword does not strike a bowed head. God has sent fine weather; it’s high time the hay was in, and what have you dolts been doing these three whole days? Elder! Turn out every last soul for the haymaking; and mind, you red-haired rogue, that by St. Elijah’s Day all the hay is in ricks. Off with you.”

> Russian: — Ну, добро: повинную голову меч не сечет. Бог дал вёдро, пора бы сено убрать; а вы, дурачье, целые три дня что делали? Староста! Нарядить поголовно на сенокос; да смотри, рыжая бестия, чтоб у меня к Ильину дню всё сено было в копнах. Убирайтесь.

[¶67] The peasants bowed and went off to their work for the master as though nothing had happened.

> Russian: Мужики поклонились и пошли на барщину как ни в чем не бывало.

[¶68] Shvabrin’s wound proved not to be mortal. He was sent under escort to Kazan. From the window I watched them lay him in the cart. Our eyes met; he hung his head, and I quickly stepped back from the window. I was afraid of seeming to triumph over the misfortune and humiliation of an enemy.

> Russian: Рана Швабрина оказалась не смертельна. Его с конвоем отправили в Казань. Я видел из окна, как его уложили в телегу. Взоры наши встретились, он потупил голову, а я поспешно отошел от окна. Я боялся показывать вид, что торжествую над несчастием и унижением недруга.

[¶69] Grineff had to march on. I decided to follow him, though I wished to stay a few more days with my family. On the eve of the march I went to my parents and, as was the custom then, bowed down to their feet, asking their blessing on my marriage to Maria Ivanovna. The old people raised me up and, in tears of joy, gave their consent. I brought Maria Ivanovna to them, pale and trembling. We were blessed…

> Russian: Гринев должен был отправиться далее. Я решился за ним последовать, несмотря на мое желание пробыть еще несколько дней посреди моего семейства. Накануне похода я пришел к моим родителям и по тогдашнему обыкновению поклонился им в ноги, прося их благословения на брак с Марьей Ивановной. Старики меня подняли и в радостных слезах изъявили свое согласие. Я привел к ним Марью Ивановну бледную и трепещущую. Нас благословили…

[¶70] What I felt I shall not describe. Whoever has been in my position will understand me without that; whoever has not, I can only pity, and advise, while there is still time, to fall in love and receive his parents’ blessing.

> Russian: Что чувствовал я, того не стану описывать. Кто бывал в моем положении, тот и без того меня поймет, — кто не бывал, о том только могу пожалеть и советовать, пока еще время не ушло, влюбиться и получить от родителей благословение.

[¶71] The next day the regiment assembled. Grineff took leave of our family. We were all sure that the fighting would soon be over; in a month I hoped to be a married man. Maria Ivanovna, saying goodbye to me, kissed me in front of everyone. I mounted my horse. Savelitch followed me once more, and the regiment marched away.

> Russian: На другой день полк собрался. Гринев распростился с нашим семейством. Все мы были уверены, что военные действия скоро будут прекращены; через месяц я надеялся быть супругом. Марья Ивановна, прощаясь со мною, поцеловала меня при всех. Я сел верхом. Савельич опять за мною последовал — и полк ушел.

[¶72] For a long time I gazed back from afar at the country house I was leaving once again. A gloomy foreboding troubled me. Something whispered to me that not all my misfortunes were over. My heart sensed a new storm.

> Russian: Долго смотрел я издали на сельский дом, опять мною покидаемый. Мрачное предчувствие тревожило меня. Кто-то мне шептал, что не все несчастия для меня миновались. Сердце чуяло новую бурю.

[¶73] I shall not describe our campaign and the end of the Pougatcheff war. We passed through villages ravaged by Pougatcheff, and could not help taking from the poor inhabitants what the robbers had left them.

> Russian: Не стану описывать нашего похода и окончания Пугачевской войны. Мы проходили через селения, разоренные Пугачевым, и поневоле отбирали у бедных жителей то, что оставлено было им разбойниками.

[¶74] They did not know whom to obey. All government had ceased. The landowners were hiding in the forests. Bands of robbers were committing outrages everywhere. The commanders of the separate detachments sent in pursuit of Pougatcheff, who was by then fleeing towards Astrakhan, punished the guilty and the innocent alike, as they saw fit… The state of the whole region where the conflagration raged was terrible. God save us from seeing a Russian revolt, senseless and merciless! Those among us who plot impossible upheavals are either young and do not know our people, or else are hard-hearted men to whom another man’s head is worth half a kopeck, and their own neck no more than a kopeck.

> Russian: Они не знали, кому повиноваться. Правление было всюду прекращено. Помещики укрывались по лесам. Шайки разбойников злодействовали повсюду. Начальники отдельных отрядов, посланных в погоню за Пугачевым, тогда уже бегущим к Астрахани, самовластно наказывали виноватых и безвинных… Состояние всего края, где свирепствовал пожар, было ужасно. Не приведи бог видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка.

[¶75] Pougatcheff fled, pursued by Iv. Iv. Michelson. Soon we heard of his utter defeat. At last Grineff received word from his general that the pretender had been captured, and with it the order to halt. At last I could go home. I was overjoyed; but a strange feeling clouded my joy.

> Russian: Пугачев бежал, преследуемый Ив. Ив. Михельсоном. Вскоре узнали мы о совершенном его разбитии. Наконец Гринев получил от своего генерала известие о поимке самозванца, а вместе и повеление остановиться. Наконец мне можно было ехать домой. Я был в восторге; но странное чувство омрачало мою радость.