Chapter III · The Fortress · Крепость

We live in a fortress, We eat bread and drink water; And when the fierce enemy Comes to us for pies, We’ll give our guests a feast: We’ll load the cannon with grapeshot. Soldiers’ song. Old-fashioned folk, my dear sir. The Minor.

Мы в фортеции живем,Хлеб едим и воду пьем;А как лютые врагиПридут к нам на пироги,Зададим гостям пирушку:Зарядим картечью пушку.Солдатская песня.Старинные люди, мой батюшка.Недоросль.

The fortress of Bailogorsk was situated about forty versts from Orenburg. The road to it led along the steep bank of the Yaik. The river was not yet frozen, and its leaden-coloured waves had a dark and melancholy aspect as they rose and fell between the dreary banks covered with the white snow. Beyond it stretched the Kirghis steppes. I sank into reflections, most of them of a gloomy nature. Garrison life had little attraction for me. I endeavoured to picture to myself Captain Mironoff, my future chief; and I imagined him to be a severe, ill-tempered old man, knowing nothing except what was connected with his duty, and ready to arrest me and put me on bread and water for the merest trifle. In the meantime it began to grow dark, and we quickened our pace. “Is it far to the fortress?” I inquired of our driver. “Not far,” he replied, “you can see it yonder.” I looked around on every side, expecting to see formidable bastions, towers, and ramparts, but I could see nothing except a small village surrounded by a wooden palisade. On one side stood three or four hayricks, half covered with snow; on the other a crooked looking windmill, with its bark sails hanging idly down. “But where is the fortress?” I asked in astonishment. “There it is,” replied the driver, pointing to the village, and, as he spoke, we entered into it. At the gate I saw an old cast-iron gun; the streets were narrow and crooked; the cottages small, and for the most part covered with thatch. I expressed a wish to be taken to the Commandant, and, in about a minute, the kibitka stopped in front of a small wooden house, built on an eminence, and situated near the church, which was likewise of wood.

Белогорская крепость находилась в сорока верстах от Оренбурга. Дорога шла по крутому берегу Яика. Река еще не замерзала, и ее свинцовые волны грустно чернели в однообразных берегах, покрытых белым снегом. За ними простирались киргизские степи. Я погрузился в размышления, большею частию печальные. Гарнизонная жизнь мало имела для меня привлекательности. Я старался вообразить себе капитана Миронова, моего будущего начальника, и представлял его строгим, сердитым стариком, не знающим ничего, кроме своей службы, и готовым за всякую безделицу сажать меня под арест на хлеб и на воду. Между тем начало смеркаться. Мы ехали довольно скоро. «Далече ли до крепости?» — спросил я у своего ямщика. «Недалече, — отвечал он. — Вон уж видна». — Я глядел во все стороны, ожидая увидеть грозные бастионы, башни и вал; но ничего не видал, кроме деревушки, окруженной бревенчатым забором. С одной стороны стояли три или четыре скирда сена, полузанесенные снегом; с другой скривившаяся мельница, с лубочными крыльями, лениво опущенными. «Где же крепость?» — спросил я с удивлением. «Да вот она», — отвечал ямщик, указывая на деревушку, и с этим словом мы в нее въехали. У ворот увидел я старую чугунную пушку; улицы были тесны и кривы; избы низки и большею частию покрыты соломою. Я велел ехать к коменданту, и через минуту кибитка остановилась перед деревянным домиком, выстроенным на высоком месте, близ деревянной же церкви.

Nobody came out to meet me. I made my way to the entrance and then proceeded to the ante-room. An old pensioner, seated at a table, was engaged in sewing a blue patch on the elbow of a green uniform coat. I ordered him to announce me. “Go inside, little father,” replied the pensioner; “our people are at home.” I entered into a very clean room, furnished in the old-fashioned style. In one corner stood a cupboard containing earthenware utensils; on the wall hung an officers diploma, framed and glazed, and around it were arranged a few rude wood engravings, representing the “Capture of Kustrin and Otchakoff,” the “Choice of the Bride,” and the “Burial of the Cat.” At the window sat an old woman in a jerkin, and wearing a handkerchief round her head. She was unwinding thread which a one-eyed old man, dressed in an officer’s uniform, held in his outstretched hands. “What is your pleasure, little father?” she asked, continuing her occupation. I replied that I had come to enter the service, and, in accordance with the regulations, to notify my arrival to the Captain in command. And with these words I turned towards the one-eyed old man, whom I supposed to be the Commandant; but the old lady interrupted me in the speech which I had so carefully prepared beforehand. “Ivan Kouzmitch is not at home,” said she; “he has gone to visit Father Gerasim. But it is all the same, I am his wife.” She summoned a maid-servant and told her to call an orderly officer. The little old man looked at me out of his one eye with much curiosity. “May I ask,” said he, “in what regiment you have deigned to serve?” I satisfied his curiosity. “And may I ask,” he continued, “why you have exchanged the Guards for this garrison?” I replied that such was the wish of the authorities. “Probably for conduct unbecoming an officer of the Guards?” continued the indefatigable interrogator. “A truce to your foolish chatter,” said the Captain’s wife to him; “you see that the young man is tired after his journey. He has something else to do than to listen to your nonsense.” Then turning to me she added: “You are not the first, and you will not be the last. It is a hard life here, but you will soon get to like it. It is five years ago since Shvabrin Alexei Ivanitch was sent here to us for a murder. Heaven knows what it was that caused him to go wrong. You see, he went out of the town with a lieutenant; they had taken their swords with them, and they began to thrust at one another, and Alexei Ivanitch stabbed the lieutenant, and all before two witnesses! But what would you? Man is not master of sin.”

Никто не встретил меня. Я пошел в сени и отворил дверь в переднюю. Старый инвалид, сидя на столе, нашивал синюю заплату на локоть зеленого мундира. Я велел ему доложить обо мне. «Войди, батюшка, — отвечал инвалид: — наши дома». Я вошел в чистенькую комнатку, убранную по-старинному. В углу стоял шкаф с посудой; на стене висел диплом офицерский за стеклом и в рамке; около него красовались лубочные картинки, представляющие взятие Кистрина и Очакова, также выбор невесты и погребение кота. У окна сидела старушка в телогрейке и с платком на голове. Она разматывала нитки, которые держал, распялив на руках, кривой старичок в офицерском мундире. «Что вам угодно, батюшка?» — спросила она, продолжая свое занятие. Я отвечал, что приехал на службу и явился по долгу своему к господину капитану, и с этим словом обратился было к кривому старичку, принимая его за коменданта; но хозяйка перебила затверженную мною речь. «Ивана Кузмича дома нет, — сказала она; — он пошел в гости к отцу Герасиму; да всё равно, батюшка, я его хозяйка. Прошу любить и жаловать. Садись, батюшка». Она кликнула девку и велела ей позвать урядника. Старичок своим одиноким глазом поглядывал на меня с любопытством. «Смею спросить, — сказал он: — вы в каком полку изволили служить?» Я удовлетворил его любопытству. «А смею спросить, — продолжал он, — зачем изволили вы перейти из гвардии в гарнизон?» Я отвечал, что такова была воля начальства. «Чаятельно, за неприличные гвардии офицеру поступки», — продолжал неутомимый вопрошатель. «Полно врать пустяки, — сказала ему капитанша; — ты видишь, молодой человек с дороги устал; ему не до тебя… (держи-ка руки прямее…). А ты, мой батюшка, — продолжала она, обращаясь ко мне, — не печалься, что тебя упекли в наше захолустье. Не ты первый, не ты последний. Стерпится, слюбится. Швабрин Алексей Иваныч вот уж пятый год как к нам переведен за смертоубийство. Бог знает, какой грех его попутал; он, изволишь видеть, поехал за город с одним поручиком, да взяли с собою шпаги, да и ну друг в друга пырять; а Алексей Иваныч и заколол поручика, да еще при двух свидетелях! Что прикажешь делать? На грех мастера нет».

At this moment the orderly officer, a young and well-built Cossack, entered the room. “Maximitch,” said the Captain’s wife to him, “conduct this officer to his quarters, and see that everything is attended to.” “I obey, Vassilissa Egorovna,” replied the orderly. “Is not his Excellency to lodge with Ivan Polejaeff?” “What a booby you are, Maximitch!” said the Captain’s wife. “Polejaeff’s house is crowded already; besides, he is my gossip, and remembers that we are his superiors. Take the officer—what is your name, little father?” “Peter Andreitch.” “Take Peter Andreitch to Simon Kouzoff. The rascal allowed his horse to get in my kitchen-garden.... And is everything right, Maximitch?”

В эту минуту вошел урядник, молодой и статный казак. «Максимыч! — сказала ему капитанша. — Отведи г. офицеру квартиру, да почище». — «Слушаю, Василиса Егоровна, — отвечал урядник. — Не поместить ли его благородие к Ивану Полежаеву?» — «Врешь, Максимыч, — сказала капитанша; — у Полежаева и так тесно; он же мне кум и помнит, что мы его начальники. Отведи г. офицера… как ваше имя и отчество, мой батюшка? Петр Андреич?.. Отведи Петра Андреича к Семену Кузову. Он, мошенник, лошадь свою пустил ко мне в огород. Ну, что, Максимыч, всё ли благополучно?»

“Everything, thank God!” replied the Cossack; “only Corporal Prokhoroff has been having a squabble at the bath with Ustinia Pegoulina, on account of a can of hot water.”

— Всё, слава богу, тихо, — отвечал казак; — только капрал Прохоров подрался в бане с Устиньей Негулиной за шайку горячей воды.

“Ivan Ignatitch,” said the Captain’s wife to the one-eyed old man, “decide between Prokhoroff and Ustinia as to who is right and who is wrong, and then punish both. Now, Maximitch, go, and God be with you. Peter Andreitch, Maximitch will conduct you to your quarters.”

— Иван Игнатьич! — сказала капитанша кривому старичку. — Разбери Прохорова с Устиньей, кто прав, кто виноват. Да обоих и накажи. Ну, Максимыч, ступай себе с богом. Петр Андреич, Максимыч отведет вас на вашу квартиру.

I bowed and took my departure. The orderly conducted me to a hut, situated on the steep bank of the river, at the extreme end of the fortress. One half of the hut was occupied by the family of Simon Kouzoff; the other was given up to me. It consisted of one room, of tolerable cleanliness, and was divided into two by a partition. Savelitch began to set the room in order, and I looked out of the narrow window. Before me stretched a gloomy steppe. On one side stood a few huts, and two or three fowls were wandering about the street. An old woman, standing on a doorstep with a trough in her hands, was calling some pigs, which answered her with friendly grunts. And this was the place in which I was condemned to spend my youth! Grief took possession of me; I came, away from the window and lay down to sleep without eating any supper, in spite of the exhortations of Savelitch, who kept repeating in a tone of distress: “Lord of heaven! he will eat nothing! What will my mistress say if the child falls ill?”—

Я откланялся. Урядник привел меня в избу, стоявшую на высоком берегу реки, на самом краю крепости. Половина избы занята была семьею Семена Кузова, другую отвели мне. Она состояла из одной горницы, довольно опрятной, разделенной надвое перегородкой. Савельич стал в ней распоряжаться; я стал глядеть в узенькое окошко. Передо мною простиралась печальная степь. Наискось стояло несколько избушек; по улице бродило несколько куриц. Старуха, стоя на крыльце с корытом, кликала свиней, которые отвечали ей дружелюбным хрюканьем. И вот в какой стороне осужден я был проводить мою молодость! Тоска взяла меня; я отошел от окошка и лег спать без ужина, несмотря на увещания Савельича, который повторял с сокрушением: «Господи владыко! ничего кушать не изволит! Что скажет барыня, коли дитя занеможет?»

The next morning I had scarcely begun to dress when the door opened, and a young officer, somewhat short in stature, with a swarthy and rather ill-looking countenance, though distinguished by extraordinary vivacity, entered the room. “Pardon me,” he said to me in French, “for coming without ceremony to make your acquaintance. I heard yesterday of your arrival, and the desire to see at last a fresh human face took such possession of me, that I could not wait any longer. You will understand this when you have lived here a little while.” I conjectured that this was the officer who had been dismissed from the Guards on account of the duel. We soon became acquainted. Shvabrin was by no means a fool. His conversation was witty and entertaining. With great liveliness he described to me the family of the Commandant, his society, and the place to which fate had conducted me. I was laughing with all my heart when the old soldier who had been mending his uniform in the Commandant’s ante-chamber, came to me, and, in the name of Vassilissa Egorovna, invited me to dinner. Shvabrin declared that he would go with me.

На другой день поутру я только что стал одеваться, как дверь отворилась, и ко мне вошел молодой офицер невысокого роста, с лицом смуглым и отменно некрасивым, но чрезвычайно живым. «Извините меня, — сказал он мне по-французски, — что я без церемонии прихожу с вами познакомиться. Вчера узнал я о вашем приезде; желание увидеть наконец человеческое лицо так овладело мною, что я не вытерпел. Вы это поймете, когда проживете здесь еще несколько времени». — Я догадался, что это был офицер, выписанный из гвардии за поединок. Мы тотчас познакомились. Швабрин был очень не глуп. Разговор его был остер и занимателен. Он с большой веселостию описал мне семейство коменданта, его общество и край, куда завела меня судьба. Я смеялся от чистого сердца, как вошел ко мне тот самый инвалид, который чинил мундир в передней коменданта, и от имени Василисы Егоровны позвал меня к ним обедать. Швабрии вызвался идти со мною вместе.

On approaching the Commandant’s house, we perceived on the square about twenty old soldiers, with long pig-tails and three-cornered hats. They were standing to the front. Before them stood the Commandant, a tall and sprightly old man, in a nightcap and flannel dressing-gown. Observing us, he came forward towards us, said a few kind words to me, and then went on again with the drilling of his men. We were going to stop to watch the evolutions, but he requested us to go to Vassilissa Egorovna, promising to join us in a little while. “Here,” he added, “there is nothing for you to see.”

Подходя к комендантскому дому, мы увидели на площадке человек двадцать стареньких инвалидов с длинными косами и в треугольных шляпах. Они выстроены были во фрунт. Впереди стоял комендант, старик бодрый и высокого росту, в колпаке и в китайчатом халате. Увидя нас, он к нам подошел, сказал мне несколько ласковых слов и стал опять командовать. Мы остановились было смотреть на учение; но он просил нас идти к Василисе Егоровне, обещаясь быть вслед за нами. «А здесь, — прибавил он, — нечего вам смотреть».

Vassilissa Egorovna received us with unfeigned gladness and simplicity, and treated me as if she had known me all my life. The pensioner and Palashka spread the tablecloth. “What is detaining my Ivan Kouzmitch so long to-day?” said the Commandant’s wife. “Palashka, go and call your master to dinner.... But where is Masha?” At that moment there entered the room a young girl of about eighteen years of age, with a round, rosy face, and light brown hair, brushed smoothly back behind her ears, which were tinged with a deep blush. She did not produce a very favourable impression upon me at the first glance. I regarded her with prejudiced eyes. Shvabrin had described Masha, the Captain’s daughter, as a perfect idiot. Maria Ivanovna sat down in a corner and began to sew. Meanwhile, the cabbage-soup was brought in. Vassilissa Egorovna, not seeing her husband, sent Palashka after him a second time. “Tell your master that the guests are waiting, and that the soup is getting cold. Thank Heaven, the drill will not run away! he will have plenty of time to shout himself hoarse.” The Captain soon made his appearance, accompanied by the little one-eyed old man. “What is the meaning of this, little father?” said his wife to him; “the dinner has been ready a long time, and you would not come.” “Why, you see, Vassilissa Egorovna,” said Ivan Kouzmitch, “I was occupied with my duties; I was teaching my little soldiers.” “Nonsense!” replied his wife; “it is all talk about your teaching the soldiers. The service does not suit them, and you yourself don’t understand anything about it. It would be better for you to stay at home and pray to God. My dear guests, pray take your places at the table.”

Василиса Егоровна приняла нас запросто и радушно и обошлась со мною как бы век была знакома. Инвалид и Палашка накрывали стол. «Что это мой Иван Кузмич сегодня так заучился! — сказала комендантша. — Палашка, позови барина обедать. Да где же Маша?» — Тут вошла девушка лет осьмнадцати, круглолицая, румяная, с светло-русыми волосами, гладко зачесанными за уши, которые у ней так и горели. С первого взгляда она не очень мне понравилась. Я смотрел на нее с предубеждением: Швабрин описал мне Машу, капитанскую дочь, совершенною дурочкою. Марья Ивановна села в угол и стала шить. Между тем подали щи. Василиса Егоровна, не видя мужа, вторично послала за ним Палашку. «Скажи барину: гости-де ждут, щи простынут; слава богу, ученье не уйдет; успеет накричаться». — Капитан вскоре явился, сопровождаемый кривым старичком. «Что это, мой батюшка? — сказала ему жена. — Кушанье давным-давно подано, а тебя не дозовешься». — «А слышь ты, Василиса Егоровна, — отвечал Иван Кузмич, — я был занят службой: солдатушек учил». — «И, полно! — возразила капитанша. — Только слава, что солдат учишь: ни им служба не дается, ни ты в ней толку не ведаешь. Сидел бы дома да богу молился; так было бы лучше. Дорогие гости, милости просим за стол».

We sat down to dine. Vassilissa Egorovna was not silent for a single moment, and she overwhelmed me with questions. Who were my parents? Were they living? Where did they live? How much were they worth? On hearing that my father owned three hundred souls: “Really now!” she exclaimed; “well, there are some rich people in the world! As for us, my little father, we have only our one servant-girl, Palashka; but, thank God, we manage to get along well enough! There is only one thing that we are troubled about. Masha is an eligible girl, but what has she got for a marriage portion? A clean comb, a hand-broom, and three copecks—Heaven have pity upon her!—to pay for a bath. If she can find a good man, all very well; if not, she will have to be an old maid.” I glanced at Maria Ivanovna; she was blushing all over, and tears were even falling into her plate. I began to feel pity for her, and I hastened to change the conversation. “I have heard,” said I, as appropriately as I could, “that the Bashkirs are assembling to make an attack upon your fortress.” “And from whom did you hear that, my little father?” asked Ivan Kouzmitch. “They told me so in Orenburg,” I replied. “All nonsense!” said the Commandant; “we have heard nothing about them for a long time. The Bashkirs are a timid lot, and the Kirghises have learnt a lesson. Don’t be alarmed, they will not attack us; but if they should venture to do so, we will teach them such a lesson that they will not make another move for the next ten years.” “And are you not afraid,” continued I, turning to the Captain’s wife, “to remain in a fortress exposed to so many dangers?” “Habit, my little father,” she replied. “It is twenty years ago since they transferred us from the regiment to this place, and you cannot imagine how these accursed heathens used to terrify me. If I caught a glimpse of their hairy caps now and then, or if I heard their yells, will you believe it, my father, my heart would leap almost into my mouth. But now I am so accustomed to it that I would not move out of my place if anyone came to tell me that the villains were prowling round the fortress.”

Мы сели обедать. Василиса Егоровна не умолкала ни на минуту и осыпала меня вопросами: кто мои родители, живы ли они, где живут и каково их состояние? Услыша, что у батюшки триста душ крестьян, «легко ли! — сказала она, — ведь есть же на свете богатые люди! А у нас, мой батюшка, всего-то душ одна девка Палашка, да слава богу, живем помаленьку. Одна беда: Маша; девка на выданье, а какое у ней приданое? частый гребень, да веник, да алтын денег (прости бог!), с чем в баню сходить. Хорошо, коли найдется добрый человек; а то сиди себе в девках вековечной невестою». — Я взглянул на Марью Ивановну; она вся покраснела, и даже слезы капнули на ее тарелку. Мне стало жаль ее, и я спешил переменить разговор. «Я слышал, — сказал я довольно некстати, — что на вашу крепость собираются напасть башкирцы». — «От кого, батюшка, ты изволил это слышать?» — спросил Иван Кузмич. «Мне так сказывали в Оренбурге», — отвечал я. «Пустяки! — сказал комендант. — У нас давно ничего не слыхать. Башкирцы — народ напуганный, да и киргизцы проучены. Небось на нас не сунутся; а насунутся, так я такую задам острастку, что лет на десять угомоню». — «И вам не страшно, — продолжал я, обращаясь к капитанше, — оставаться в крепости, подверженной таким опасностям?» — «Привычка, мой батюшка, — отвечала она. — Тому лет двадцать как нас из полка перевели сюда, и не приведи господи, как я боялась проклятых этих нехристей! Как завижу, бывало, рысьи шапки, да как заслышу их визг, веришь ли, отец мой, сердце так и замрет! А теперь так привыкла, что и с места не тронусь, как придут нам сказать, что злодеи около крепости рыщут».

“Vassilissa Egorovna is a very courageous lady,” observed Shvabrin earnestly; “Ivan Kouzmitch can bear witness to that.”

— Василиса Егоровна прехрабрая дама, — заметил важно Швабрин. — Иван Кузмич может это засвидетельствовать.

“Yes, I believe you,” said Ivan Kouzmitch; “the wife is not one of the timid ones.”

— Да, слышь ты, — сказал Иван Кузмич; — баба-то не робкого десятка.

“And Maria Ivanovna,” I asked, “is she as brave as you?”

— А Марья Ивановна? — спросил я, — так же ли смела, как и вы?

“Masha brave?” replied her mother. “No, Masha is a coward. Up to the present time she has never been able to hear the report of a gun without trembling all over. Two years ago, when Ivan Kouzmitch took the idea into his head to fire off our cannon on my name-day, my little dove was so frightened that she nearly died through terror. Since then we have never fired off the accursed cannon.”

— Смела ли Маша? — отвечала ее мать. — Нет, Маша трусиха. До сих пор не может слышать выстрела из ружья: так и затрепещется. А как тому два года Иван Кузмич выдумал в мои именины палить из нашей пушки, так она, моя голубушка, чуть со страха на тот свет не отправилась. С тех пор уж и не палим из проклятой пушки.

We rose from the table. The Captain and his wife went to indulge in a nap, and I accompanied Shvabrin to his quarters, where I spent the whole evening.

Мы встали из-за стола. Капитан с капитаншею отправились спать; а я пошел к Швабрину, с которым и провел целый вечер.