---
title: "The Captain’s Daughter · Капитанская дочка"
author: "Alexander Pushkin"
translator: "T. Keane"
title_ru: "Капитанская дочка"
author_ru: "Александр Пушкин"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 6 of 15
url: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/6/
cite: "Alexander Pushkin, tr. T. Keane, The Captain’s Daughter · Капитанская дочка, section 6. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/6/"
---

# The Captain’s Daughter · Капитанская дочка

*Alexander Pushkin, tr. T. Keane*

Russian: Капитанская дочка, Александр Пушкин

A young officer, a snowstorm, a stranger in a hare-skin coat who turns out to be Pugachev: Pushkin’s novel of honour and rebellion, in Russian, English and French.

> English: “The Omitted Chapter” (Pushkin’s draft chapter, not translated by T. Keane), the chapter epigraphs and the closing “The Editor.” are a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 6. Chapter VI · Pougatcheff · Пугачевщина

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/6/#p-N

[¶0] Listen, you young lads,
To what we old men have to tell.
Song.

> Russian: Вы, молодые ребята, послушайте,
Что мы, старые старики, будем сказывати.
Песня.

[¶1] Before I proceed to write a description of the strange events of which I was a witness, I must say a few words concerning the condition of the government of Orenburg towards the end of the year 1773.

> Russian: Прежде нежели приступлю к описанию странных происшествий, коим я был свидетель, я должен сказать несколько слов о положении, в котором находилась Оренбургская губерния в конце 1773 года.

[¶2] This rich and extensive government was inhabited by horde? of half-savage people, who had only recently acknowledged the sovereignty of the Russian Czars. Their continual revolts, their disinclination to a civilized life and an existence regulated by laws, their fickleness and cruelty, demanded on the part of the government a constant vigilance in order to keep them in subjection. Fortresses had been erected in convenient places, and were garrisoned for the most part by Cossacks, who had formerly held possession of the shores of the Yaik. But these Yaikian Cossacks, whose duty it was to preserve peace and to watch over the security of this district, had themselves for some time past become very troublesome and dangerous to the government. In the year 1772 an insurrection broke out in their principal city. The causes of it were the severe measures taken by General Traubenberg to bring the army into a state of obedience. The result was the barbarous murder of Traubenberg, the selection of new leaders, and finally the suppression of the revolt by grapeshot and cruel punishments.

> Russian: Сия обширная и богатая губерния обитаема была множеством полудиких народов, признавших еще недавно владычество российских государей. Их поминутные возмущения, непривычка к законам и гражданской жизни, легкомыслие и жестокость требовали со стороны правительства непрестанного надзора для удержания их в повиновении. Крепости выстроены были в местах, признанных удобными, и заселены по большей части казаками, давнишними обладателями яицких берегов. Но яицкие казаки, долженствовавшие охранять спокойствие и безопасность сего края, с некоторого времени были сами для правительства неспокойными и опасными подданными. В 1772 году произошло возмущение в их главном городке. Причиною тому были строгие меры, предпринятые генерал-майором Траубенбергом, дабы привести войско к должному повиновению. Следствием было варварское убиение Траубенберга, своевольная перемена в управлении и наконец усмирение бунта картечью и жестокими наказаниями.

[¶3] This happened a little while before my arrival at the fortress of Bailogorsk. All was now quiet, or at least appeared so; but the authorities believed too easily in the pretended repentance of the cunning rebels, who nursed their hatred in secret and only waited for a favourable opportunity to recommence the struggle.

> Russian: Это случилось несколько времени перед прибытием моим в Белогорскую крепость. Всё было уже тихо или казалось таковым; начальство слишком легко поверило мнимому раскаянию лукавых мятежников, которые злобствовали втайне и выжидали удобного случая для возобновления беспорядков.

[¶4] I now return to my narrative.

> Russian: Обращаюсь к своему рассказу.

[¶5] One evening (it was in the beginning of October in the year. 1773) I was sitting indoors alone, listening to the moaning of the autumn wind, and gazing out of the window at the clouds, as they sailed rapidly over the face of the moon. A message was brought to me to wait upon the Commandant. I immediately repaired to his quarters. I there found Shvabrin, Ivan Ignatitch, and the Cossack orderly. Neither Vassilissa Egorovna nor Maria Ivanova was in the room. The Commandant greeted me with a pre-occupied air. He closed the door, made us all sit-down except the orderly, who remained standing near the door, drew a paper out of his pocket, and said to us:— “Gentlemen, we have here important news! Hear what the general writes.” Then he put on his spectacles and read as follows:

> Russian: Однажды вечером (это было в начале октября 1773 года) сидел я дома один, слушая вой осеннего ветра и смотря в окно на тучи, бегущие мимо луны. Пришли меня звать от имени коменданта. Я тотчас отправился. У коменданта нашел я Швабрина, Ивана Игнатьича и казацкого урядника. В комнате не было ни Василисы Егоровны, ни Марьи Ивановны. Комендант со мною поздоровался с видом озабоченным. Он запер двери, всех усадил, кроме урядника, который стоял у дверей, вынул из кармана бумагу и сказал нам: «Господа офицеры, важная новость! Слушайте, что пишет генерал». Тут он надел очки и прочел следующее:

[¶6] “To the Commandant of the Fortress of Bailogorsk, Captain Mironoff.
(Confidential.)”

> Russian: По секрету.

[¶7] “I hereby inform you that the fugitive and schismatic Don Cossack, Emelian Pougatcheff, after having been guilty of the unpardonable insolence of assuming the name of the deceased Emperor Peter III., has collected a band of evil-disposed persons, has excited disturbances in the settlements along the banks of the Yaik, and has already taken and destroyed several fortresses, pillaging and murdering on every side. Therefore, on the receipt of this letter, you, Captain, will at once take the necessary measures to repel the above-mentioned villain and impostor, and, if possible, to completely annihilate him, if he should turn his arms against the fortress entrusted to your care.”

> Russian: Сим извещаю вас, что убежавший из-под караула донской казак и раскольник Емельян Пугачев, учиня непростительную дерзость принятием на себя имени покойного императора Петра III, собрал злодейскую шайку, произвел возмущение в яицких селениях и уже взял и разорил несколько крепостей, производя везде грабежи и смертные убийства. Того ради, с получением сего, имеете вы, господин капитан, немедленно принять надлежащие меры к отражению помянутого злодея и самозванца, а буде можно и к совершенному уничтожению оного, если он обратится на крепость, вверенную вашему попечению».

[¶8] “Take the necessary measures,” said the Commandant, taking off his spectacles and folding up the letter; “you see that it is very easy to say that. The villain is evidently strong in numbers, whereas we have but 130 men altogether, not counting the Cossacks, upon whom we can place very little dependence—without intending any reproach to you, Maximitch.” The orderly smiled. “Still, there is no help for it, but to do the best we can, gentlemen. Let us be on our guard and establish night patrols; in case of attack, shut the gates and assemble the soldiers. You, Maximitch, keep a strict eye on your Cossacks. See that the cannon be examined and thoroughly cleaned. Above all things, keep what I have said a secret, so that nobody in the fortress may know anything before the time.”

> Russian: — Принять надлежащие меры! — сказал комендант, снимая очки и складывая бумагу. — Слышь ты, легко сказать. Злодей-то видно силен; а у нас всего сто тридцать человек, не считая казаков, на которых плоха надежда, не в укор буди тебе сказано, Максимыч. (Урядник усмехнулся.) Однако делать нечего, господа офицеры! Будьте исправны, учредите караулы да ночные дозоры; в случае нападения запирайте ворота да выводите солдат. Ты, Максимыч, смотри крепко за своими казаками. Пушку осмотреть да хорошенько вычистить. А пуще всего содержите всё это в тайне, чтоб в крепости никто не мог о том узнать преждевременно.

[¶9] After giving these orders, Ivan Kouzmitch dismissed us. I walked away with Shvabrin, reflecting upon what we had heard. “How do you think that this will end?” I asked him. “God knows,” he replied; “we shall see. I do not see anything to be alarmed about at present. If, however——” Then he began to reflect and to whistle abstractedly a French air.

> Russian: Раздав сии повеления, Иван Кузмич нас распустил. Я вышел вместе со Швабриным, рассуждая о том, что мы слышали. «Как ты думаешь, чем это кончится?» — спросил я его. «Бог знает, — отвечал он; — посмотрим. Важного покамест еще ничего не вижу. Если же…» Тут он задумался и в рассеянии стал насвистывать французскую арию.

[¶10] In spite of all our precautions, the news of the appearance of Pougatcheff soon spread through the fortress. Although Ivan Kouzmitch entertained the greatest respect for his wife, he would not for anything in the world have confided to her a secret entrusted to him in connection with the service. After having received the general’s letter, he contrived in a tolerably dexterous manner to get Vassilissa Egorovna out of the way, telling her that Father Gerasim had received some extraordinary news from Orenburg, which he kept a great secret. Vassilissa Egorovna immediately wished to go and pay a visit to the pope’s wife and, by the advice of Ivan Kouzmitch, she took Masha with her, lest she should feel dull by herself.

> Russian: Несмотря на все наши предосторожности, весть о появлении Пугачева разнеслась по крепости. Иван Кузмич, хоть и очень уважал свою супругу, но ни за что на свете не открыл бы ей тайны, вверенной ему по службе. Получив письмо от генерала, он довольно искусным образом выпроводил Василису Егоровну, сказав ей, будто бы отец Герасим получил из Оренбурга какие-то чудные известия, которые содержит в великой тайне. Василиса Егоровна тотчас захотела отправиться в гости к попадье и, по совету Ивана Кузмича, взяла с собою и Машу, чтоб ей не было скучно одной.

[¶11] Ivan Kouzmitch, being thus left sole master of the situation, immediately sent for us, having locked Palashka in the pantry, so that she might not be able to overhear what we had to say.

> Russian: Иван Кузмич, оставшись полным хозяином, тотчас послал за нами, а Палашку запер в чулан, чтоб она не могла нас подслушать.

[¶12] Vassilissa Egorovna returned home, without having succeeded in getting anything out of the pope’s wife, and she learned that, during her absence, a council of war had been held in Ivan Kouzmitch’s house, and that Palashka had been under lock and key. She suspected that she had been duped by her husband, and she began to assail him with questions. But Ivan Kouzmitch was prepared for the attack. He was not in the least perturbed, and boldly made answer to his inquisitive consort: “Hark you, mother dear, our women hereabouts have taken a notion into their heads to heat their ovens with straw, and as some misfortune might be the outcome of it, I gave strict orders that the women should not heat their ovens with straw, but should burn brushwood and branches of trees instead.” “But why did you lock up Palashka, then?” asked his wife. “Why was the poor girl compelled to sit in the kitchen till we returned?” Ivan Kouzmitch was not prepared for such a question; he became confused, and stammered out something very incoherent. Vassilissa Egorovna perceived her husband’s perfidy, but, knowing that she would get nothing out of him just then, she abstained from asking any further questions and turned the conversation to the subject of the pickled; cucumbers, which Akoulina Pamphilovna knew how to prepare in such an excellent manner. But all that night Vassilissa Egorovna could not sleep a wink, nor could she understand what it was that was in her husband’s head that; she was not permitted to know.

> Russian: Василиса Егоровна возвратилась домой, не успев ничего выведать от попадьи, и узнала, что во время ее отсутствия было у Ивана Кузмича совещание и что Палашка была под замком. Она догадалась, что была обманута мужем, и приступила к нему с допросом. Но Иван Кузмич приготовился к нападению. Он ни мало не смутился и бодро отвечал своей любопытной сожительнице: «А слышь ты, матушка, бабы наши вздумали печи топить соломою; а как от того может произойти несчастие, то я и отдал строгий приказ впредь соломою бабам печей не топить, а топить хворостом и валежником». — «А для чего ж было тебе запирать Палашку? — спросила комендантша. — За что бедная девка просидела в чулане, пока мы не воротились?» Иван Кузмич не был приготовлен к такому вопросу; он запутался и пробормотал что-то очень нескладное. Василиса Егоровна увидела коварство своего мужа; но, зная, что ничего от него не добьется, прекратила свои вопросы и завела речь о соленых огурцах, которые Акулина Памфиловна приготовляла совершенно особенным образом. Во всю ночь Василиса Егоровна не могла заснуть и никак не могла догадаться, что бы такое было в голове ее мужа, о чем бы ей нельзя было знать.

[¶13] The next day, as she was returning home from mass, she saw Ivan Ignatitch, who was busily engaged in clearing the cannon of pieces of rag, small stones, bits of bone, and rubbish of every sort, which had been deposited there by the little boys of the place. “What mean these warlike preparations?” thought the Commandant’s wife. “Can it be that they fear an attack on the part of the Kirghises? But is it possible that Ivan Kouzmitch could conceal such a trifle from me?” She called Ivan Ignatitch to her with the firm determination of learning from him the secret which tormented her woman’s curiosity.

> Russian: На другой день, возвращаясь от обедни, она увидела Ивана Игнатьича, который вытаскивал из пушки тряпички, камушки, щепки, бабки и сор всякого рода, запиханный в нее ребятишками. «Что? бы значили эти военные приготовления? — думала комендантша, — уж не ждут ли нападения от киргизцев? Но неужто Иван Кузмич стал бы от меня таить такие пустяки?» Она кликнула Ивана Игнатьича, с твердым намерением выведать от него тайну, которая мучила ее дамское любопытство.

[¶14] Vassillissa Egorovna began by making a few observations to him about household matters, like a judge who commences an examination with questions foreign to the matter in hand, in order to lull the suspicions of the person accused. Then, after a silence of a few moments, she heaved a deep sigh, and said, shaking her head: “Oh, Lord God! What news! What will be the end of all this?”

> Russian: Василиса Егоровна сделала ему несколько замечаний касательно хозяйства, как судия, начинающий следствие вопросами посторонними, дабы сперва усыпить осторожность ответчика. Потом, помолчав несколько минут, она глубоко вздохнула и сказала, качая головою: «Господи боже мой! Вишь какие новости! Что из этого будет?»

[¶15] “Well, well, mother!” replied Ivan Ignatitch; “God is merciful; we have soldiers enough, plenty of powder, and I have cleaned the cannon. Perhaps we shall be able to offer a successful resistance to this Pougatcheff; if God will only not abandon us, we shall be safe enough here.”

> Russian: — И, матушка! — отвечал Иван Игнатьич. — Бог милостив: солдат у нас довольно, пороху много, пушку я вычистил. Авось дадим отпор Пугачеву. Господь не выдаст, свинья не съест!

[¶16] “And what sort of a man is this Pougatcheff?” asked the Commandant’s wife.

> Russian: — А что за человек этот Пугачев? — спросила комендантша.

[¶17] Then Ivan Ignatitch perceived that he had said more ban he ought to have done, and he bit his tongue. But it was now too late. Vassilissa Egorovna compelled him to inform her of everything, having given him her word that she would not mention the matter to anybody.

> Russian: Тут Иван Игнатьич заметил, что проговорился, и закусил язык. Но уже было поздно. Василиса Егоровна принудила его во всем признаться, дав ему слово не рассказывать о том никому.

[¶18] Vassilissa Egorovna kept her promise and said not a word to anybody, except to the pope’s wife, and to her only because her cow was still feeding upon the steppe, and might be captured by the brigands.

> Russian: Василиса Егоровна сдержала свое обещание и никому не сказала ни одного слова, кроме как попадье, и то потому только, что корова ее ходила еще в степи и могла быть захвачена злодеями.

[¶19] Soon everybody was talking about Pougatcheff. The reports concerning him varied very much. The Commandant sent his orderly to glean as much information as possible about him in all the neighbouring villages and fortresses. The orderly returned after an absence of two days, and reported that, at about sixty versts from the fortress, he had seen a large number of fires upon the steppe, and that he had heard from the Bashkirs that an immense force was advancing. He could not say anything more positive, because he had feared to venture further.

> Russian: Вскоре все заговорили о Пугачеве. Толки были различны. Комендант послал урядника с поручением разведать хорошенько обо всем по соседним селениям и крепостям. Урядник возвратился через два дня и объявил, что в степи верст за шестьдесят от крепости видел он множество огней и слышал от башкирцев, что идет неведомая сила. Впрочем, не мог он сказать ничего положительного, потому что ехать далее побоялся.

[¶20] An unusual agitation now began to be observed among the Cossacks of the fortress; in all the streets they congregated in small groups, quietly conversing among themselves, and dispersing whenever they caught sight of a dragoon or any other soldier belonging to the garrison. They were closely watched by spies. Youlai, a converted Calmuck, made an important communication to the commandant. The orderly’s report, according to Youlai, was a false one; on his return the treacherous Cossack announced to his companions that he had been among the rebels, and had been presented to their leader, who had given him his hand and had conversed with him for a long time. The Commandant immediately placed the orderly under arrest, and appointed Youlai in his place. This change was the cause of manifest dissatisfaction among the Cossacks. They murmured loudly, and Ivan Ignatitch, who executed the Commandant’s instructions, with his own ears heard them say: “Just wait a little while, you garrison rat!” The Commandant had intended interrogating the prisoner that very same day, but the orderly had made his escape, no doubt with the assistance of his partisans.

> Russian: В крепости между казаками заметно стало необыкновенное волнение; во всех улицах они толпились в кучки, тихо разговаривали между собою и расходились, увидя драгуна или гарнизонного солдата. Посланы были к ним лазутчики. Юлай, крещеный калмык, сделал коменданту важное донесение. Показания урядника, по словам Юлая, были ложны: по возвращении своем лукавый казак объявил своим товарищам, что он был у бунтовщиков, представлялся самому их предводителю, который допустил его к своей руке и долго с ним разговаривал. Комендант немедленно посадил урядника под караул, а Юлая назначил на его место. Эта новость принята была казаками с явным неудовольствием. Они громко роптали, и Иван Игнатьич, исполнитель комендантского распоряжения, слышал своими ушами, как они говорили: «Вот ужо тебе будет, гарнизонная крыса!» Комендант думал в тот же день допросить своего арестанта; но урядник бежал из-под караула, вероятно при помощи своих единомышленников.

[¶21] A fresh event served to increase the Commandant’s uneasiness. A Bashkir, carrying seditious letters, was seized. On this occasion the Commandant again decided upon assembling his officers, and therefore he wished once more to get Vassilissa Egorovna out of the way under some plausible pretext. But as Ivan Kouzmitch was a most upright and sincere man, he could find no other method than that employed on the previous occasion.

> Russian: Новое обстоятельство усилило беспокойство коменданта. Схвачен был башкирец с возмутительными листами. По сему случаю комендант думал опять собрать своих офицеров и для того хотел опять удалить Василису Егоровну под благовидным предлогом. Но как Иван Кузмич был человек самый прямодушный и правдивый, то и не нашел другого способа, кроме как единожды уже им употребленного.

[¶22] “Listen, Vassilissa Egorovna,” he said to her, coughing to conceal his embarrassment: “they say that Father Gerasim has received——” “That’s enough, Ivan Kouzmitch,” said his wife, interrupting him: “you wish to assemble a council of war to talk about Emelian Pougatcheff without my being present; but you shall not deceive me this time.” Ivan Kouzmitch opened his eyes. “Well, little mother,” he said, “if you know everything, you may remain; we shall speak in your presence.” “Very well, my little father,” replied she; “you should not try to be so cunning; send for the officers.”

> Russian: «Слышь ты, Василиса Егоровна, — сказал он ей покашливая. — Отец Герасим получил, говорят, из города…» — «Полно врать, Иван Кузмич, — перервала комендантша; — ты, знать, хочешь собрать совещание да без меня потолковать об Емельяне Пугачеве; да лих не проведешь!» Иван Кузмич вытаращил глаза. «Ну, матушка, — сказал он, — коли ты уже всё знаешь, так, пожалуй, оставайся; мы потолкуем и при тебе». — «То-то, батька мой, — отвечала она; — не тебе бы хитрить; посылай-ка за офицерами».

[¶23] We assembled again. Ivan Kouzmitch, in the presence of his wife, read to us Pougatcheff’s proclamation, drawn up probably by some half-educated Cossack. The robber announced therein his intention of immediately marching upon our fortress; he invited the Cossacks and soldiers to join him, and advised the superior officers not to offer any resistance, threatening them with death in the event of their doing so. The proclamation was couched in coarse but vigorous language, and could not but produce a powerful impression upon the minds of simple people.

> Russian: Мы собрались опять. Иван Кузмич в присутствии жены прочел нам воззвание Пугачева, писанное каким-нибудь полуграмотным казаком. Разбойник объявлял о своем намерении немедленно идти на нашу крепость; приглашал казаков и солдат в свою шайку, а командиров увещевал не супротивляться, угрожая казнию в противном случае. Воззвание написано было в грубых, но сильных выражениях и должно было произвести опасное впечатление на умы простых людей.

[¶24] “What a rascal!” exclaimed the Commandant’s wife; “that he should propose such a thing to us. To go out to meet him and lay our flags at his feet! Ah! the son of a dog! He does not know then that we have been forty years in the service, and that, thanks to God, we have seen a good deal during that time. Is it possible that there are commandants who would be cowardly enough to yield to a robber like him?”

> Russian: — Каков мошенник! — воскликнула комендантша. — Что смеет еще нам предлагать! Выйти к нему навстречу и положить к ногам его знамена! Ах он собачий сын! Да разве не знает он, что мы уже сорок лет в службе и всего, слава богу, насмотрелись? Неужто нашлись такие командиры, которые послушались разбойника?

[¶25] “There ought not to be,” replied Ivan Kouzmitch; “but it is reported that the scoundrel has already taken several fortresses.”

> Russian: — Кажется, не должно бы, — отвечал Иван Кузмич. — А слышно, злодей завладел уж многими крепостями.

[¶26] “He seems to have great power,” observed Shvabrin.

> Russian: — Видно, он в самом деле силен, — заметил Швабрин.

[¶27] “We shall soon find out the real extent of his power,” said the Commandant. “Vassilissa Egorovna, give me the key of the loft. Ivan Ignatitch, bring hither the Bashkir, and tell Youlai to fetch a whip.”

> Russian: — А вот сейчас узнаем настоящую его силу, — сказал комендант. — Василиса Егоровна, дай мне ключ от анбара. Иван Игнатьич, приведи-ка башкирца да прикажи Юлаю принести сюда плетей.

[¶28] “Wait a moment, Ivan Kouzmitch,” said his wife, rising from her seat. “Let me take Masha somewhere out of the house; otherwise she will hear the cries and will feel frightened. And I myself, to tell the truth, am no lover of inquisitions. So good-bye for the present.”

> Russian: — Постой, Иван Кузмич, — сказала комендантша, вставая с места. — Дай уведу Машу куда-нибудь из дому; а то услышит крик, перепугается. Да и я, правду сказать, не охотница до розыска. Счастливо оставаться.

[¶29] Torture, in former times, was so rooted in our judicial proceedings, that the benevolent ukase ordering its abolition remained for a long time a dead letter. It was thought that the confession of the criminal was indispensable for his full conviction—an idea not only unreasonable, but even contrary to common sense from a jurisprudential point of view; for if the denial of the accused person be not accepted as proof of his innocence, the confession that has been wrung from him ought still less to be accepted as a proof of his guilt. Even in our days I sometimes hear old judges regretting the abolition of the barbarous custom. But in those days nobody had any doubt about the necessity of torture, neither the judges nor even the accused persons themselves. Therefore it was that the Commandant’s order did not astonish or alarm any of us. Ivan Ignatitch went to fetch the Bashkir, who was confined in the loft, under lock and key, and a few minutes afterwards he was led prisoner into the ante-room. The Commandant ordered the captive to be brought before him.—

> Russian: Пытка в старину так была укоренена в обычаях судопроизводства, что благодетельный указ, уничтоживший оную, долго оставался безо всякого действия. Думали, что собственное признание преступника необходимо было для его полного обличения, — мысль не только неосновательная, но даже и совершенно противная здравому юридическому смыслу: ибо, если отрицание подсудимого не приемлется в доказательство его невинности, то признание его и того менее должно быть доказательством его виновности. Даже и ныне случается мне слышать старых судей, жалеющих об уничтожении варварского обычая. В наше же время никто не сомневался в необходимости пытки, ни судьи, ни подсудимые. Итак, приказание коменданта никого из нас не удивило и не встревожило. Иван Игнатьич отправился за башкирцем, который сидел в анбаре под ключом у комендантши, и через несколько минут невольника привели в переднюю. Комендант велел его к себе представить.

[¶30] The Bashkir stepped with difficulty across the threshold (for his feet were in fetters) and, taking off his high cap, remained standing near the door. I glanced at him and shuddered. Never shall I forget that man. He appeared to be about seventy years of age, and had neither nose nor ears. His head was shaved, and instead of a beard he had a few grey hairs upon his chin; he was of short stature, thin and bent; but his small eyes still flashed fire. “Ah, ah!” said the Commandant, recognizing by these dreadful marks one of the rebels punished in the year 1741, “I see you are an old wolf; you have already been caught in our traps. It is not the first time that you have rebelled, since your head is planed so smoothly. Come nearer; speak, who sent you here?”

> Russian: Башкирец с трудом шагнул через порог (он был в колодке) и, сняв высокую свою шапку, остановился у дверей. Я взглянул на него и содрогнулся. Никогда не забуду этого человека. Ему казалось лет за семьдесят. У него не было ни носа, ни ушей. Голова его была выбрита; вместо бороды торчало несколько седых волос; он был малого росту, тощ и сгорблен; но узенькие глаза его сверкали еще огнем. «Эхе! — сказал комендант, узнав, по страшным его приметам, одного из бунтовщиков, наказанных в 1741 году. — Да ты, видно, старый волк, побывал в наших капканах. Ты, знать, не впервой уже бунтуешь, коли у тебя так гладко выстрогана башка. Подойди-ка поближе; говори, кто тебя подослал?»

[¶31] The old Bashkir remained silent and gazed at the Commandant with an air of complete stolidity. “Why do you not answer?” continued Ivan Kouzmitch. “Don’t you understand Russian? Youlai, ask him in your language, who sent him to our fortress.”

> Russian: Старый башкирец молчал и глядел на коменданта с видом совершенного бессмыслия. «Что? же ты молчишь? — продолжал Иван Кузмич, — али бельмес по-русски не разумеешь? Юлай, спроси-ка у него по-вашему, кто его подослал в нашу крепость?»

[¶32] Youlai repeated the Commandant’s question in the Tartar language. But the Bashkir looked at him with the same expression and answered not a word.

> Russian: Юлай повторил на татарском языке вопрос Ивана Кузмича. Но башкирец глядел на него с тем же выражением и не отвечал ни слова.

[¶33] “By heaven!” exclaimed the Commandant, “you shall answer me. My lads! take off that ridiculous striped gown of his, and tickle his back. Youlai, see that it is carried out properly.”

> Russian: — Якши, — сказал комендант; — ты у меня заговоришь. Ребята! сымите-ка с него дурацкий полосатый халат да выстрочите ему спину. Смотри ж, Юлай: хорошенько его!

[¶34] Two soldiers began to undress the Bashkir. The face of the unhappy man assumed an expression of uneasiness. He looked round on every side, like a poor little animal f that has been captured by children. But when one of the soldiers seized his hands to twine them round his neck, and raised the old man upon his shoulders, and Youlai grasped the whip and began to flourish it round his head, then the Bashkir uttered a feeble groan, and, raising his head, opened his mouth, in which, instead of a tongue, moved a short stump.

> Russian: Два инвалида стали башкирца раздевать. Лицо несчастного изобразило беспокойство. Он оглядывался на все стороны, как зверок, пойманный детьми. Когда ж один из инвалидов взял его руки и, положив их себе около шеи, поднял старика на свои плечи, а Юлай взял плеть и замахнулся, — тогда башкирец застонал слабым, умоляющим голосом и, кивая головою, открыл рот, в котором вместо языка шевелился короткий обрубок.

[¶35] When I reflect that this happened during my lifetime, and that I now live under the mild government of the Emperor Alexander, I cannot but feel astonished at the rapid progress of civilization, and the diffusion of humane ideas. Young man! if these lines of mine should fall into your hands, remember that those changes which proceed from an amelioration of manners and customs are much better and more lasting than those which are the outcome of acts of violence.

> Russian: Когда вспомню, что это случилось на моем веку и что ныне дожил я до кроткого царствования императора Александра, не могу не дивиться быстрым успехам просвещения и распространению правил человеколюбия. Молодой человек! если записки мои попадутся в твои руки, вспомни, что лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений.

[¶36] We were all horror-stricken. “Well,” said the Commandant, “it is evident that we shall get nothing out of him. Youlai, lead the Bashkir back to the loft; and let us, gentlemen, have a little further talk about the matter.”

> Russian: Все были поражены. «Ну, — сказал комендант, — видно нам от него толку не добиться. Юлай, отведи башкирца в анбар. А мы, господа, кой о чем еще потолкуем».

[¶37] We were yet considering our position, when Vassilissa Egorovna suddenly rushed into the room, panting for breath, and beside herself with excitement.

> Russian: Мы стали рассуждать о нашем положении, как вдруг Василиса Егоровна вошла в комнату, задыхаясь и с видом чрезвычайно встревоженным.

[¶38] “What has happened to you?” asked the astonished Commandant.

> Russian: — Что это с тобою сделалось? — спросил изумленный комендант.

[¶39] “I have to inform you of a great misfortune!” replied Vassilissa Egorovna. “Nijniosern was taken this morning. Father Gerasim’s servant has just returned from there. He saw how they took it. The Commandant and all the officers are hanged, and all the soldiers are taken prisoners. In a little while the villains will be here.”

> Russian: — Батюшки, беда! — отвечала Василиса Егоровна. — Нижнеозерная взята сегодня утром. Работник отца Герасима сейчас оттуда воротился. Он видел, как ее брали. Комендант и все офицеры перевешаны. Все солдаты взяты в полон. Того и гляди, злодеи будут сюда.

[¶40] This unexpected intelligence produced a deep impression upon me. The Commandant of the fortress of Nijniosem, a quiet and modest young man, was an acquaintance of mine; two months before he had visited our fortress when on his way from Orenburg along with his young wife, and had stopped for a little while in the house of Ivan Kouzmitch. Nijniosern was about twenty-five versts from our fortress. We might therefore expect to be attacked by Pougatcheff at any moment. The fate in store for Maria Ivanovna presented itself vividly to my imagination, and my heart sank within me.

> Russian: Неожиданная весть сильно меня поразила. Комендант Нижнеозерной крепости, тихий и скромный молодой человек, был мне знаком: месяца за два перед тем проезжал он из Оренбурга с молодой своей женою и останавливался у Ивана Кузмича. Нижнеозерная находилась от нашей крепости верстах в двадцати пяти. С часу на час должно было и нам ожидать нападения Пугачева. Участь Марьи Ивановны живо представилась мне, и сердце у меня так и замерло.

[¶41] “Listen, Ivan Kouzmitch,” said I to the Commandant; “our duty is to defend the fortress to the last gasp; there is no question about that. But we must think about the safety of the women. Send them on to Orenburg, if the road be still open, or to some safer and more distant fortress where these villains will not be able to make their way.”

> Russian: — Послушайте, Иван Кузмич! — сказал я коменданту. — Долг наш защищать крепость до последнего нашего издыхания; об этом и говорить нечего. Но надобно подумать о безопасности женщин. Отправьте их в Оренбург, если дорога еще свободна, или в отдаленную, более надежную крепость, куда злодеи не успели бы достигнуть.

[¶42] Ivan Kouzmitch turned round to his wife and said to her: “Listen, mother; would it not be just as well if we sent you away to some place farther off until we have settled matters with these rebels?”

> Russian: Иван Кузмич оборотился к жене и сказал ей: «А слышь ты, матушка, и в самом деле, не отправить ли вас подале, пока не управимся мы с бунтовщиками?»

[¶43] “What nonsense!” said the Commandant’s wife. “Where is there a fortress that would be safe from bullets? Why is Bailogorsk not safe? Thank God, we have lived in it for two-and-twenty years! We have seen Bashkirs and Kirghises; perhaps we shall also escape the clutches of Pougatcheff.”

> Russian: — И, пустое! — сказала комендантша. — Где такая крепость, куда бы пули не залетали? Чем Белогорская ненадежна? Слава богу, двадцать второй год в ней проживаем. Видали и башкирцев и киргизцев: авось и от Пугачева отсидимся!

[¶44] “Well, mother,” replied Ivan Kouzmitch, “stay if you like, if you have such confidence in our fortress. But what shall we do with Masha? All well and good if we offer a successful resistance, or can hold out till we obtain help; but what if the villains should take the fortress?”

> Russian: — Ну, матушка, — возразил Иван Кузмич, — оставайся, пожалуй, коли ты на крепость нашу надеешься. Да с Машей-то что нам делать? Хорошо, коли отсидимся или дождемся сикурса; ну, а коли злодеи возьмут крепость?

[¶45] “Why, then——” But at this juncture Vassilissa Egorovna began to stammer and then remained silent, evidently agitated by deep emotion.

> Russian: — Ну, тогда… — Тут Василиса Егоровна заикнулась и замолчала с видом чрезвычайного волнения.

[¶46] “No, Vassilissa Egorovna,” continued the Commandant, observing that his words had produced an impression upon her, perhaps for the first time in his life, “Masha must not remain here. Let us send her to Orenburg, to her godmother; there are plenty of soldiers and cannon there, and the walls are of stone. And I would advise you to go there with her; for although you are an old woman, think what might happen to you if the fortress should be taken by storm.”

> Russian: — Нет, Василиса Егоровна, — продолжал комендант, замечая, что слова его подействовали, может быть, в первый раз в его жизни. — Маше здесь оставаться не гоже. Отправим ее в Оренбург к ее крестной матери: там и войска и пушек довольно, и стена каменная. Да и тебе советовал бы с нею туда же отправиться; даром что ты старуха, а посмотри что с тобою будет, коли возьмут фортецию приступом.

[¶47] “Very well,” replied the Commandant’s wife; “let it be so: we will send Masha away. As for me, you need not trouble yourself about asking me to go; I will remain here. Nothing shall make me part from you in my old age to go and seek a lonely grave in a strange country. Together we have lived, together we will die.”

> Russian: — Добро, — сказала комендантша, — так и быть, отправим Машу. А меня и во сне не проси: не поеду. Нечего мне под старость лет расставаться с тобою да искать одинокой могилы на чужой сторонке. Вместе жить, вместе и умирать.

[¶48] “Well, you are right,” said the Commandant; “but let us not delay any longer. Go and get Masha ready for the journey. She must set out at daybreak to-morrow, and we shall let her have an escort, although we have not too many men in the fortress to be able to spare any of them. But where is Masha?”

> Russian: — И то дело, — сказал комендант. — Ну, медлить нечего. Ступай готовить Машу в дорогу. Завтра чем свет ее и отправим, да дадим ей и конвой, хоть людей лишних у нас и нет. Да где же Маша?

[¶49] “Along with Akoulina Pamphilovna,” replied the Commandant’s wife. “She fainted away when she heard of the capture of Nijniosern; I am afraid that she will be ill. Lord God of heaven, what have we lived to see!”

> Russian: — У Акулины Памфиловны, — отвечала комендантша. — Ей сделалось дурно, как услышала о взятии Нижнеозерной; боюсь, чтобы не занемогла. Господи владыко, до чего мы дожили!

[¶50] Vassilissa Egorovna went to prepare for her daughter’s departure. The consultation with the Commandant was then continued; but I no longer took any part in it, nor did I listen to anything that was said. Maria Ivanovna appeared at supper, her face pale and her eyes red with weeping. We supped in silence, and rose from the table sooner than usual; then taking leave of the family, we all returned to our respective quarters. But I intentionally forgot my sword, and went back for it: I had a presentiment that I should find Maria alone. True enough I met her in the doorway, and she handed me my sword. “Farewell, Peter Andreitch!” she said to me, with tears in her eyes; “they are going to send me to Orenburg. May you be well and happy. God may be pleased to ordain that we should see each other again; if not——” Here she burst out sobbing. I clasped her in my arms. “Farewell, my angel!” said I. “Farewell, my darling, my heart’s desire! Whatever may happen to me, rest assured that my last thought and last prayer shall be for you.” Masha still continued to weep, resting her head upon my breast. I kissed her fervently, and hastily quitted the room.

> Russian: Василиса Егоровна ушла хлопотать об отъезде дочери. Разговор у коменданта продолжался; но я уже в него не мешался и ничего не слушал. Марья Ивановна явилась к ужину бледная и заплаканная. Мы отужинали молча и встали из-за стола скорее обыкновенного; простясь со всем семейством, мы отправились по домам. Но я нарочно забыл свою шпагу и воротился за нею: я предчувствовал, что застану Марью Ивановну одну. В самом деле, она встретила меня в дверях и вручила мне шпагу. «Прощайте, Петр Андреич! — сказала она мне со слезами. —Меня посылают в Оренбург. Будьте живы и счастливы; может быть, господь приведет нас друг с другом увидеться; если же нет…» Тут она зарыдала. Я обнял ее. «Прощай, ангел мой, — сказал я, — прощай, моя милая, моя желанная! Что бы со мною ни было, верь, что последняя моя мысль и последняя молитва будет о тебе!» Маша рыдала, прильнув к моей груди. Я с жаром ее поцеловал и поспешно вышел из комнаты.