---
title: "The Captain’s Daughter · Капитанская дочка"
author: "Alexander Pushkin"
translator: "T. Keane"
title_ru: "Капитанская дочка"
author_ru: "Александр Пушкин"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 7 of 15
url: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/7/
cite: "Alexander Pushkin, tr. T. Keane, The Captain’s Daughter · Капитанская дочка, section 7. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/7/"
---

# The Captain’s Daughter · Капитанская дочка

*Alexander Pushkin, tr. T. Keane*

Russian: Капитанская дочка, Александр Пушкин

A young officer, a snowstorm, a stranger in a hare-skin coat who turns out to be Pugachev: Pushkin’s novel of honour and rebellion, in Russian, English and French.

> English: “The Omitted Chapter” (Pushkin’s draft chapter, not translated by T. Keane), the chapter epigraphs and the closing “The Editor.” are a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 7. Chapter VII · The Assault · Приступ

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-captains-daughter/7/#p-N

[¶0] My head, my poor little head,
My head that has served so long!
My poor head has served
Full thirty years and three.
Ah, my poor head has earned
Neither gain nor joy,
Not a single kind word,
Nor any high rank;
All my poor head has earned
Is two tall posts,
A crossbeam of maple,
And a little noose of silk.
Folk song.

> Russian: Голова моя, головушка,
Голова послуживая!
Послужила моя головушка
Ровно тридцать лет и три года.
Ах, не выслужила головушка
Ни корысти себе, ни радости,
Как ни слова себе доброго
И ни рангу себе высокого;
Только выслужила головушка
Два высокие столбика,
Перекладинку кленовую,
Еще петельку шелковую.
Народная песня.

[¶1] That night I neither slept nor undressed. It was my intention to proceed early in the morning to the gate of the fortress through which Maria Ivanovna would have to pass, so that I might take leave of her for the last time. I felt within myself a great change; the agitation of my soul was far less burdensome to me than the melancholy into which I had lately fallen. With the grief of separation there was mingled a vague, but sweet hope, an impatient expectation of danger, a feeling of noble ambition. The night passed away imperceptibly. I was just about to leave the house when my door opened, and the corporal entered the room with the information that our Cossacks had quitted the fortress during the night, taking Youlai by force along with them, and that strange people were riding round the fortress. The thought that Maria Ivanovna would not be able to get away filled me with alarm. I hurriedly gave some orders to the corporal, and then hastened at once to the Commandant’s quarters.

> Russian: В эту ночь я не спал и не раздевался. Я намерен был отправиться на заре к крепостным воротам, откуда Марья Ивановна должна была выехать, и там проститься с нею в последний раз. Я чувствовал в себе великую перемену: волнение души моей было мне гораздо менее тягостно, нежели то уныние, в котором еще недавно был я погружен. С грустию разлуки сливались во мне и неясные, но сладостные надежды, и нетерпеливое ожидание опасностей, и чувства благородного честолюбия. Ночь прошла незаметно. Я хотел уже выйти из дому, как дверь моя отворилась и ко мне явился капрал с донесением, что наши казаки ночью выступили из крепости, взяв насильно с собою Юлая, и что около крепости разъезжают неведомые люди. Мысль, что Марья Ивановна не успеет выехать, ужаснула меня; я поспешно дал капралу несколько наставлений и тотчас бросился к коменданту.

[¶2] Day had already begun to dawn. I was hurrying along the street when I heard someone call out my name. I stopped. “Where are you going?” said Ivan Ignatitch, overtaking me. “Ivan Kouzmitch is on the rampart, and he has sent me for you. Pougatch has come.” “Has Maria Ivanovna left the fortress?” I asked, with a trembling heart. “She was unable to do so,” replied Ivan Ignatitch; “the road to Orenburg is cut off and the fortress is surrounded. It is a bad look-out, Peter Andreitch.”

> Russian: Уж рассветало. Я летел по улице, как услышал, что зовут меня. Я остановился. «Куда вы? — сказал Иван Игнатьич, догоняя меня. — Иван Кузмич на валу и послал меня за вами. Пугач пришел». — «Уехала ли Марья Ивановна?» — спросил я с сердечным трепетом. «Не успела, — отвечал Иван Игнатьич: — дорога в Оренбург отрезана; крепость окружена. Плохо, Петр Андреич!».

[¶3] We made our way to the rampart, an elevation formed by nature and fortified by a palisade. The inhabitants of the fortress were already assembled there. The garrison stood drawn up under arms. The cannon had been dragged thither the day before. The Commandant was walking up and down in front of his little troop. The approach of danger had inspired the old warrior with unusual vigour. On the steppe, not very far from the fortress, about a score of men could be seen riding about on horseback. They seemed to be Cossacks, but among them were some Bashkirs, who were easily recognized by their hairy caps, and by their quivers. The Commandant walked along the ranks of his little army, saying to the soldiers: “Now, my children, let us stand firm to-day for our mother the Empress and let us show the whole world that we are brave people, and true to our oath.” The soldiers responded to his appeal with loud shouts. Shvabrin stood near me and attentively observed the enemy. The people riding about on the steppe, perceiving some movement in the fortress, gathered together in a group and began conversing among themselves. The Commandant ordered Ivan Ignatitch to point the cannon at them, and then applied the match to it with his own hand. The ball whistled over their heads, without doing any harm. The horsemen dispersed, galloping out of sight almost immediately, and the steppe was deserted.

> Russian: Мы пошли на вал, возвышение, образованное природой и укрепленное частоколом. Там уже толпились все жители крепости. Гарнизон стоял в ружье. Пушку туда перетащили накануне. Комендант расхаживал перед своим малочисленным строем. Близость опасности одушевляла старого воина бодростию необыкновенной. По степи, не в дальнем расстоянии от крепости, разъезжали человек двадцать верхами. Они, казалося, казаки, но между ими находились и башкирцы, которых легко можно было распознать по их рысьим шапкам и по колчанам. Комендант обошел свое войско, говоря солдатам: «Ну, детушки, постоим сегодня за матушку государыню и докажем всему свету, что мы люди бравые и присяжные!» Солдаты громко изъявили усердие. Швабрин стоял подле меня и пристально глядел на неприятеля. Люди, разъезжающие в степи, заметя движение в крепости, съехались в кучку и стали между собою толковать. Комендант велел Ивану Игнатьичу навести пушку на их толпу, и сам приставил фитиль. Ядро зажужжало и пролетело над ними, не сделав никакого вреда. Наездники, рассеясь, тотчас ускакали из виду, и степь опустела.

[¶4] At that moment Vassilissa Egorovna appeared upon the rampart, followed by Masha, who was unwilling to leave her. “Well,” said the Commandant’s wife, “how goes the battle? Where is the enemy?” “The enemy is not far off,” replied Ivan Kouzmitch. “God grant that all may go well!... Well, Masha, do you feel afraid?” “No, papa,” replied Maria Ivanovna; “I feel more afraid being at home alone.” Then she looked at me and made an effort to smile. I involuntarily grasped the hilt of my sword, remembering that I had received it from her hand the evening before—as if for the protection of my beloved. My heart throbbed. I imagined myself her champion. I longed to prove that I was worthy of her confidence, and waited impatiently for the decisive moment.

> Russian: Тут явилась на валу Василиса Егоровна и с нею Маша, не хотевшая отстать от нее. «Ну, что? — сказала комендантша. — Каково идет баталья? Где же неприятель?» — «Неприятель недалече, — отвечал Иван Кузмич. — Бог даст, всё будет ладно. Что, Маша, страшно тебе?» — «Нет, папенька, — отвечала Марья Ивановна; — дома одной страшнее». Тут она взглянула на меня и с усилием улыбнулась. Я невольно стиснул рукоять моей шпаги, вспомня, что накануне получил ее из ее рук, как бы на защиту моей любезной. Сердце мое горело. Я воображал себя ее рыцарем. Я жаждал доказать, что был достоин ее доверенности, и с нетерпением стал ожидать решительной минуты.

[¶5] All of a sudden some fresh bodies of mounted men made their appearance from behind an elevation situated about half a mile from the fortress, and soon the steppe was covered with crowds of persons armed with lances and quivers. Among them, upon a white horse, was a man in a red _caftan_, holding a naked sword in his hand; this was Pougatcheff himself. He stopped his horse, and the others gathered round him, and, in obedience to his order as it seemed, four men detached themselves from the crowd and galloped at full speed towards the fortress. We recognized among them some of our traitors. One of them held a sheet of paper above his head, while another bore upon the top of his lance the head of Youlai, which he threw over the palisade among us. The head of the poor Calmuck fell at the feet of the Commandant. The traitors cried out: “Do not fire! Come out and pay homage to the Czar. The Czar is here!” “Look out for yourselves!” cried Ivan Kouzmitch, “Ready, lads—fire!” Our soldiers fired a volley. The Cossack who held the letter staggered and fell from his horse; the others galloped back. I turned and looked at Maria Ivanovna. Terror-stricken by the sight of the bloodstained head of Youlai, and stunned by the din of the discharge, she seemed perfectly paralyzed. The Commandant called the corporal and ordered him to fetch the paper from the hands of the fallen Cossack. The corporal went out into the plain, and returned leading by the bridle the horse of the dead man. He handed the letter to the Commandant. Ivan Kouzmitch read it to himself and then tore it into pieces. In the meantime we could see the rebels preparing for the attack. Soon the bullets began to whistle about our ears, and several arrows fell close to us, sticking in the ground and in the palisade. “Vassilissa Egorovna!” said the Commandant; “women have no business here. Take Masha away; you see that the girl is more dead than alive.”

> Russian: В это время из-за высоты, находившейся в полверсте от крепости, показались новые конные толпы, и вскоре степь усеялась множеством людей, вооруженных копьями и сайдаками. Между ими на белом коне ехал человек в красном кафтане с обнаженной саблею в руке: это был сам Пугачев. Он остановился; его окружили, и, как видно, по его повелению, четыре человека отделились и во весь опор подскакали под самую крепость. Мы в них узнали своих изменников. Один из них держал под шапкою лист бумаги; у другого на копье воткнута была голова Юлая, которую, стряхнув, перекинул он к нам чрез частокол. Голова бедного калмыка упала к ногам коменданта. Изменники кричали: «Не стреляйте; выходите вон к государю. Государь здесь!» «Вот я вас! — закричал Иван Кузмич. — Ребята! стреляй!» Солдаты наши дали залп. Казак, державший письмо, зашатался и свалился с лошади; другие поскакали назад. Я взглянул на Марью Ивановну. Пораженная видом окровавленной головы Юлая, оглушенная залпом, она казалась без памяти. Комендант подозвал капрала и велел ему взять лист из рук убитого казака. Капрал вышел в поле и возвратился, ведя под уздцы лошадь убитого. Он вручил коменданту письмо. Иван Кузмич прочел его про себя и разорвал потом в клочки. Между тем мятежники видимо приготовлялись к действию. Вскоре пули начали свистать около наших ушей, и несколько стрел воткнулись около нас в землю и в частокол. «Василиса Егоровна! — сказал комендант. — Здесь не бабье дело; уведи Машу; видишь: девка ни жива ни мертва».

[¶6] Vassilissa Egorovna, tamed by the bullets, cast a glance at the steppe, where a great commotion was observable, and then turned round to her husband and said to him: “Ivan Kouzmitch, life and death are in the hands of God; bless Masha. Masha, come near to your father.”

> Russian: Василиса Егоровна, присмиревшая под пулями, взглянула на степь, на которой заметно было большое движение; потом оборотилась к мужу и сказала ему: «Иван Кузмич, в животе и смерти бог волен: благослови Машу. Маша, подойди к отцу».

[¶7] Masha, pale and trembling, approached Ivan Kouzmitch, knelt down before him, and bowed herself to the ground. The old Commandant made the sign of the cross over her three times, then raised her up, and kissing her, said in a voice of deep emotion: “Well, Masha, be happy. Pray to God; He will never forsake you. If you find a good man, may God give you love and counsel. Live together as your mother and I have lived. And now, farewell, Masha. Vassilissa Egorovna, take her away quickly.” Masha threw her arms round his neck and sobbed aloud. “Let us kiss each other also,” said the Commandant’s wife, weeping. “Farewell, my Ivan Kouzmitch. Forgive me if I have ever vexed you in any way!” “Farewell, farewell, little mother!” said the Commandant, embracing the partner of his joys and sorrows for so many years. “Come now, that is enough! Make haste home; and if you can manage it, put a _sarafan_ on Masha.” The Commandant’s wife walked away along with her daughter. I followed Maria Ivanovna with my eyes; she turned round and nodded her head to me. Ivan Kouzmitch then returned to us, and bestowed all his attention upon the enemy. The rebels gathered round their leader and suddenly dismounted from their horses. “Stand firm now,” said the Commandant, “the assault is going to begin.” At that moment frightful yells and cries rose in the air; the rebels dashed forward towards the fortress. Our cannon was loaded with grape-shot. The Commandant allowed them to come very close, and then suddenly fired again. The grape fell into the very midst of the crowd. The rebels recoiled and then dispersed on every side. Their leader alone remained facing us. He heaved his sword and seemed to be vehemently exhorting his followers to return to the attack. The shrieks and yells, which had ceased for a minute, were immediately renewed. “Now, lads!” said the Commandant; “open the gate, beat the drum, and let us make a sally. Forward, and follow me!”

> Russian: Маша, бледная и трепещущая, подошла к Ивану Кузмичу, стала на колени и поклонилась ему в землю. Старый комендант перекрестил ее трижды; потом поднял и, поцеловав, сказал ей изменившимся голосом: «Ну, Маша, будь счастлива. Молись богу: он тебя не оставит. Коли найдется добрый человек, дай бог вам любовь да совет. Живите, как жили мы с Василисой Егоровной. Ну, прощай, Маша. Василиса Егоровна, уведи же ее поскорее». (Маша кинулась ему на шею и зарыдала.) «Поцелуемся ж и мы, — сказала, заплакав, комендантша. — Прощай, мой Иван Кузмич. Отпусти мне, коли в чем я тебе досадила!» — «Прощай, прощай, матушка! — сказал комендант, обняв свою старуху. — Ну, довольно! Ступайте, ступайте — 307 — домой; да коли успеешь, надень на Машу сарафан». Комендантша с дочерью удалились. Я глядел вослед Марьи Ивановны; она оглянулась и кивнула мне головой. Тут Иван Кузмич оборотился к нам, и всё внимание его устремилось на неприятеля. Мятежники съезжались около своего предводителя и вдруг начали слезать с лошадей. «Теперь стойте крепко, — сказал комендант: — будет приступ…» В эту минуту раздался страшный визг и крики; мятежники бегом бежали к крепости. Пушка наша заряжена была картечью. Комендант подпустил их на самое близкое расстояние и вдруг выпалил опять. Картечь хватила в самую средину толпы. Мятежники отхлынули в обе стороны и попятились. Предводитель их остался один впереди… Он махал саблею и, казалось, с жаром их уговаривал… Крик и визг, умолкнувшие на минуту, тотчас снова возобновились. «Ну, ребята, — сказал комендант; — теперь отворяй ворота, бей в барабан. Ребята! вперед, на вылазку, за мною!»

[¶8] The Commandant, Ivan Ignatitch, and I were outside the wall of the fortress in a twinkling; but the timid garrison did not move. “Why do you hold back, my children?” cried Ivan Kouzmitch. “If we are to die, let us die doing our duty!” At that moment the rebels rushed upon us and forced an entrance into the fortress. The drum ceased to beat; the garrison flung down their arms. I was thrown to the ground, but I rose up and entered the fortress along with the rebels. The Commandant, wounded in the head, was surrounded by a crowd of the robbers, who demanded of him the keys. I was about to rush to his assistance, but several powerful Cossacks seized hold of me and bound me with their sashes, exclaiming: “Just wait a little while and see what you will get, you traitors to the Czar!” They dragged us through the streets; the inhabitants came out of their houses with bread and salt; the bells began to ring. Suddenly among the crowd a cry was raised that the Czar was in the square waiting for the prisoners to take their oath of allegiance to him. The throng pressed towards the market-place, and our captors dragged us thither also.

> Russian: Комендант, Иван Игнатьич и я мигом очутились за крепостным валом; но обробелый гарнизон не тронулся. «Что ж вы, детушки, стоите? — закричал Иван Кузмич. — Умирать, так умирать: дело служивое!» В эту минуту мятежники набежали на нас и ворвались в крепость. Барабан умолк; гарнизон бросил ружья; меня сшибли было с ног, но я встал и вместе с мятежниками вошел в крепость. Комендант, раненный в голову, стоял в кучке злодеев, которые требовали от него ключей. Я бросился было к нему на помощь: несколько дюжих казаков схватили меня и связали кушаками, приговаривая: «Вот ужо вам будет, государевым ослушникам!» Нас потащили по улицам; жители выходили из домов с хлебом и солью. Раздавался колокольный звон. Вдруг закричали в толпе, что государь на площади ожидает пленных и принимает присягу. Народ повалил на площадь; нас погнали туда же.

[¶9] Pougatcheff was seated in an armchair on the steps of the Commandant’s house. He was attired in an elegant Cossack _caftan_, ornamented with lace. A tall cap of sable, with gold tassels, came right down to his flashing eyes. His face seemed familiar to me. He was surrounded by the Cossack chiefs. Father Gerasim, pale and trembling, stood upon the steps with a cross in his hands, and seemed to be silently imploring mercy for the victims brought forward. In the square a gallows was being hastily erected. As we approached, the Bashkirs drove back the crowd, and we were brought before Pougatcheff. The bells had ceased ringing, and a deep silence reigned around. “Which is the Commandant?” asked the pretender. Our orderly stepped forward out of the crowd and pointed to Ivan Kouzmitch. Pougatcheff regarded the old man with a menacing look, and said to him: “How dared you oppose me—your emperor?” The Commandant, weakened by his wound, summoned ill his remaining strength and replied in a firm voice: “You are not my emperor; you are a robber and a pretender, that is what you are!” Pougatcheff frowned savagely and waved his white handkerchief. Several Cossacks seized the old captain and dragged him towards the gallows. Astride upon the cross-beam could be seen the mutilated Bashkir whom we had examined the day before. He held in his hand a rope, and a minute afterwards I saw poor Ivan Kouzmitch suspended in the air. Then Ivan Ignatitch was brought before Pougatcheff. “Take the oath of fealty,” said Pougatcheff to him, “to the Emperor Peter Fedorovitch!” “You are not our emperor,” replied Ivan Ignatitch, repeating the words of his captain; “you, uncle, are a robber and a pretender!” Pougatcheff again waved his handkerchief, and the good lieutenant was soon hanging near his old chief.

> Russian: Пугачев сидел в креслах на крыльце комендантского дома. На нем был красный казацкий кафтан, обшитый галунами. Высокая соболья шапка с золотыми кистями была надвинута на его сверкающие глаза. Лицо его показалось мне знакомо. Казацкие старшины окружали его. Отец Герасим, бледный и дрожащий, стоял у крыльца, с крестом в руках, и, казалось, молча умолял его за предстоящие жертвы. На площади ставили наскоро виселицу. Когда мы приближились, башкирцы разогнали народ и нас представили Пугачеву. Колокольный звон утих; настала глубокая тишина. «Который комендант?» — спросил самозванец. Наш урядник выступил из толпы и указал на Ивана Кузмича. Пугачев грозно взглянул на старика и сказал ему: «Как ты смел противиться мне, своему государю?» Комендант, изнемогая от раны, собрал последние силы и отвечал твердым голосом: «Ты мне не государь, ты вор и самозванец, слышь ты!» Пугачев мрачно нахмурился и махнул белым платком. Несколько казаков подхватили старого капитана и потащили к виселице. На ее перекладине очутился верхом изувеченный башкирец, которого допрашивали мы накануне. Он держал в руке веревку, и через минуту увидел я бедного Ивана Кузмича, вздернутого на воздух. Тогда привели к Пугачеву Ивана Игнатьича. «Присягай, — сказал ему Пугачев, — государю Петру Феодоровичу!» — «Ты нам не государь, — отвечал Иван Игнатьич, повторяя слова своего капитана. — Ты, дядюшка, вор и самозванец!» Пугачев махнул опять платком, и добрый поручик повис подле своего старого начальника.

[¶10] It was now my turn. I looked defiantly at Pougatcheff, prepared to repeat the answer of my brave comrades, when, to my inexpressible astonishment, I perceived, among the rebels, Shvabrin, his hair cut close, and wearing a Cossack _kaftan._ He stepped up to Pougatcheff and whispered a few words in his ear. “Let him be hanged!” said Pougatcheff, without even looking at me. The rope was thrown round my neck. I began to repeat a prayer to myself, expressing sincere repentance for all my sins, and imploring God to save all those who were dear to me. I was led beneath the gibbet. “Don’t be afraid, don’t be afraid,” said my executioners, wishing sincerely, perhaps, to encourage me. Suddenly I heard a cry: “Stop, villains! hold!” The executioners paused. I looked round. Savelitch was on his knees at the feet of Pougatcheff. “Oh, my father!” said my poor servant, “why should you wish for the death of this noble child? Let him go you will get a good ransom for him; if you want to make an example of somebody for the sake of terrifying others order me to be hanged—an old man!” Pougatcheff gave a sign, and I was immediately unbound and set at liberty. “Our father pardons you,” said the rebels who had charge of me. I cannot say that at that moment I rejoiced at my deliverance, neither will I say that I was sorry for it. My feelings were too confused. I was again led before the usurper and compelled to kneel down in front of him. Pougatcheff stretched out to me his sinewy hand. “Kiss his hand, kiss his hand!” exclaimed voices on every side of me. But I would have preferred the most cruel punishment to such contemptible degradation. “My little father, Peter Andreitch,” whispered Savelitch standing behind me and nudging my elbow, “do not be obstinate. What will it cost you? Spit and kiss the brig——pshaw! kiss his hand!” I did not move. Pougatcheff withdrew his hand, saying with a smile: “His lordship seems bewildered with joy. Lift him up!” I was raised to my feet and released. I then stood by to observe the continuation of the terrible comedy.

> Russian: Очередь была за мною. Я глядел смело на Пугачева, готовясь повторить ответ великодушных моих товарищей. Тогда, к неописанному моему изумлению, увидел я среди мятежных старшин Швабрина, обстриженного в кружок и в казацком кафтане. Он подошел к Пугачеву и сказал ему на ухо несколько слов. «Вешать его!» — сказал Пугачев, не взглянув уже на меня. Мне накинули на шею петлю. Я стал читать про себя молитву, принося богу искреннее раскаяние во всех моих прегрешениях и моля его о спасении всех близких моему сердцу. Меня притащили под виселицу. «Не бось, не бось», — повторяли мне губители, может быть и вправду желая меня ободрить. Вдруг услышал я крик: «Постойте, окаянные! погодите!..» Палачи остановились. Гляжу: Савельич лежит в ногах у Пугачева. «Отец родной! — говорил бедный дядька. — Что тебе в смерти барского дитяти? Отпусти его; за него тебе выкуп дадут; а для примера и страха ради вели повесить хоть меня старика!» Пугачев дал знак, и меня тотчас развязали и оставили. «Батюшка наш тебя милует», — говорили мне. В эту минуту не могу сказать, чтоб я обрадовался своему избавлению, не скажу, однако ж, чтоб я о нем и сожалел. Чувствования мои были слишком смутны. Меня снова привели к самозванцу и поставили перед ним на колени. Пугачев протянул мне жилистую свою руку. «Целуй руку, целуй руку!» — говорили около меня. Но я предпочел бы самую лютую казнь такому подлому унижению. «Батюшка Петр Андреич! — шептал Савельич, стоя за мною и толкая меня. — Не упрямься! что тебе стоит? плюнь да поцелуй у злод… (тьфу!) поцелуй у него ручку». Я не шевелился. Пугачев опустил руку, сказав с усмешкою: «Его благородие, знать, одурел от радости. Подымите его!» — Меня подняли и оставили на свободе. Я стал смотреть на продолжение ужасной комедии.

[¶11] The inhabitants began to take the oath of allegiance. They approached one after another, kissed the crucifix and then bowed to the usurper. Then came the turn of the soldiers of the garrison. The regimental barber, armed with his blunt scissors, cut off their hair. Then, after shaking their heads, they went and kissed the hand of Pougatcheff, who declared them pardoned, and then enrolled them among his followers. All this lasted for about three hours. At length Pougatcheff rose up from his armchair and descended the steps, accompanied by his chiefs. A white horse, richly caparisoned, was led forward to him. Two Cossacks took hold of him under the arms and assisted him into the saddle. He informed Father Gerasim that he would dine with him. At that moment a woman’s scream was heard. Some of the brigands were dragging Vassilissa Egorovna, with her hair dishevelled and her clothes half torn off her body, towards the steps. One of them had already arrayed himself in her gown. The others were carrying off beds, chests, tea-services, linen, and all kinds of furniture. “My fathers!” cried the poor old woman, “have pity upon me and let me go. Kind fathers! take me to Ivan Kouzmitch.” Suddenly she caught sight of the gibbet and recognized her husband. “Villains!” she cried, almost beside herself; “what have you done to him? My Ivan Kouzmitch! light of my life! brave soldier heart! Neither Prussian bayonets nor Turkish bullets have touched you; not in honourable fight have you yielded up your life; you received your death at the hand of a runaway galley-slave!” “Make the old witch hold her tongue!” said Pougatcheff. A young Cossack struck her on the head with his sabre, and she fell dead at the foot of the steps. Pougatcheff rode off; the crowd followed him.

> Russian: Жители начали присягать. Они подходили один за другим, целуя распятие и потом кланяясь самозванцу. Гарнизонные солдаты стояли тут же. Ротный портной, вооруженный тупыми своими ножницами, резал у них косы. Они, отряхиваясь, подходили к руке Пугачева, который объявлял им прощение и принимал в свою шайку. Всё это продолжалось около трех часов. Наконец Пугачев встал с кресел и сошел с крыльца в сопровождении своих старшин. Ему подвели белого коня, украшенного богатой сбруей. Два казака взяли его под руки и посадили на седло. Он объявил отцу Герасиму, что будет обедать у него. В эту минуту раздался женский крик. Несколько разбойников вытащили на крыльцо Василису Егоровну, растрепанную и раздетую донага. Один из них успел уже нарядиться в ее душегрейку. Другие таскали перины, сундуки, чайную посуду, белье и всю рухлядь. «Батюшки мои! — кричала бедная старушка. — Отпустите душу на покаяние. Отцы родные, отведите меня к Ивану Кузмичу». Вдруг она взглянула на виселицу и узнала своего мужа. "Злодеи! — закричала она в исступлении. — Что это вы с ним сделали? Свет ты мой, Иван Кузмич, удалая солдатская головушка! не тронули тебя ни штыки прусские, ни пули турецкие; не в честном бою положил ты свой живот, а сгинул от беглого каторжника! — «Унять старую ведьму!» — сказал Пугачев. Тут молодой казак ударил ее саблею по голове, и она упала мертвая на ступени крыльца. Пугачев уехал; народ бросился за ним. — 310 —