---
title: "The Moor of Peter the Great · Арап Петра Великого"
author: "Alexander Pushkin"
translator: "T. Keane"
title_ru: "Арап Петра Великого"
author_ru: "Александр Пушкин"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
url: https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/
cite: "Alexander Pushkin, tr. T. Keane, The Moor of Peter the Great · Арап Петра Великого. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/"
---

# The Moor of Peter the Great · Арап Петра Великого

*Alexander Pushkin, tr. T. Keane*

Russian: Арап Петра Великого, Александр Пушкин

Pushkin’s unfinished novel about his great-grandfather, the African godson of Peter the Great, in Paris and at the Tsar’s court.

> English: the chapter epigraphs, which T. Keane did not translate, are a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## Contents

1. [Chapter I](https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/1.md)
2. [Chapter II](https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/2.md)
3. [Chapter III](https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/3.md)
4. [Chapter IV](https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/4.md)
5. [Chapter V](https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/5.md)
6. [Chapter VI](https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/6.md)
7. [Chapter VII](https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/7.md)

## 1. Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/1/#p-N

[¶0] By Peter’s iron will
Russia transfigured.
N. Yazykov.

> Russian: Железной волею Петра
Преображенная Россия.
Н. Языков.

[¶1] I am in Paris:
I have begun to live, not merely to breathe.
Dmitriev.
A Traveller’s Journal.

> Russian: Я в Париже:
Я начал жить, а не дышать.
Дмитриев.
Журнал путешественника.

[¶2] Among the number of young men sent abroad by Peter the Great for the acquisition of knowledge indispensable to a country in a state of transition, was his godson, the negro, Ibrahim. After being educated in the Military School at Paris, which he left with the rank of Captain of Artillery, he distinguished himself in the Spanish War of Succession, but having been severely wounded, he returned to Paris. The Emperor, in the midst of his extensive labours, never ceased to inquire after his favourite and he always received flattering accounts of his progress and conduct. Peter was exceedingly pleased with him, and more than once requested him to return to Russia, but Ibrahim was in no hurry. He excused himself under various pretexts: now it was his wound, now it was a wish to complete his education, now a want of money; and Peter indulgently complied with his wishes, begged him to take care of his health, thanked him for his zeal in the pursuit of knowledge, and although extremely parsimonious in his own expenses, he did not spare his exchequer when his favourite was concerned, and the ducats were generally accompanied by fatherly advice and words of admonition.

> Russian: В числе молодых людей, отправленных Петром Великим в чужие края, для приобретения сведений, необходимых государству преобразованному, находился его крестник, арап Ибрагим. Он обучался в парижском военном училище, выпущен был капитаном артиллерии, отличился в Испанской войне и, тяжело раненный, возвратился в Париж. Император посреди обширных своих трудов не преставал осведомляться о своем любимце и всегда получал лестные отзывы насчет его успехов и поведения. Петр был очень им доволен и неоднократно звал его в Россию, но Ибрагим не торопился. Он отговаривался различными предлогами, то раною, то желанием усовершенствовать свои познания, то недостатком в деньгах, и Петр снисходительствовал его просьбам, просил его заботиться о своем здоровии, благодарил за ревность к учению и, крайне бережливый в собственных своих расходах, не жалел для него своей казны, присовокупляя к червонцам отеческие советы и предостерегательные наставления.

[¶3] According to the testimony of all historical accounts, nothing could be compared with the frivolity, folly and luxury of the French of that period. The last years of the reign of Louis the Fourteenth, remarkable for the strict piety, gravity, and decorum of the court, had left no traces behind. The Duke of Orleans, uniting many brilliant qualities with vices of every kind, unfortunately did not possess the slightest shadow of hypocrisy. The orgies of the Palais Royal were no secret in Paris; the example was infectious. At that time Law appeared upon the scene; greed for money was united to the thirst for pleasure and dissipation; estates were squandered, morals perished, Frenchmen laughed and calculated, and the kingdom fell to pieces to the music of satirical vaudevilles.

> Russian: По свидетельству всех исторических записок ничто не могло сравниться с вольным легкомыслием, безумством и роскошью французов того времени. Последние годы царствования Людовика XIV, ознаменованные строгой набожностию двора, важностию и приличием, не оставили никаких следов. Герцог Орлеанский, соединяя многие блестящие качества с пороками всякого рода, к несчастию, не имел и тени лицемерия. Оргии Пале-Рояля не были тайною для Парижа; пример был заразителен. На ту пору явился Law; алчность к деньгам соединилась с жаждою наслаждений и рассеянности; имения исчезали; нравственность гибла; французы смеялись и рассчитывали, и государство распадалось под игривые припевы сатирических водевилей.

[¶4] In the meantime society presented a most remarkable picture. Culture and the desire for amusement brought all ranks together. Wealth, amiability, renown, talent, even eccentricity—everything that satisfied curiosity or promised amusement, was received with the same indulgence. Literature, learning and philosophy forsook their quiet studies and appeared in the circles of the great world to render homage to fashion and to obey its decrees. Women reigned, but no longer demanded adoration. Superficial politeness was substituted for the profound respect formerly shown to them. The pranks of the Duke de Richelieu, the Alcibiades of modern Athens, belong to history, and give an idea of the morals of that period. “Temps fortuné, marqué par la licence,
Où la folie, agitant son grelot,
D’un pied leger parcourt toute la France,
Où nul mortel ne daigne être dévot,
Où l’on fait tout excepté pénitence.”

> Russian: Между тем общества представляли картину самую занимательную. Образованность и потребность веселиться сблизили все состояния. Богатство, любезность, слава, таланты, самая странность, всё, что подавало пищу любопытству или обещало удовольствие, было принято с одинаковой благосклонностью. Литература, ученость и философия оставляли тихий свой кабинет и являлись в кругу большого света угождать моде, управляя ее мнениями. Женщины царствовали, но уже не требовали обожания. Поверхностная вежливость заменила глубокое почтение. Проказы герцога Ришелье, Алкивиада новейших Афин, принадлежат истории и дают понятие о нравах сего времени.

[¶5] Happy time, marked by licence,
When Folly, shaking her bells,
Runs light-footed through all France,
When no mortal deigns to be devout,
When one does everything but penance.

> Russian: Temps fortuné, marqué par la licence,
Où la folie, agitant son grelot,
D’un pied léger parcourt toute la France,
Où nul mortel ne daigne être dévot,
Où l’on fait tout excepté pénitence.

[¶6] The appearance of Ibrahim, his bearing, culture and natural intelligence excited general attention in Paris. All the ladies were anxious to see “le négre du Czar” at their houses, and vied with each other in their attentions towards him. The Regent invited him more than once to his merry evening parties; he assisted at the suppers animated by the youth of Arouet, the old age of Chaulieu, and the conversations of Montesquieu and Fontenelle. He did not miss a single ball, fête or first representation, and he gave himself up to the general whirl with all the ardour of his years and nature. But the thought of exchanging these delights, these brilliant amusements for the simplicity of the Petersburg Court was not the only thing that dismayed Ibrahim; other and stronger ties bound him to Paris. The young African was in love.

> Russian: Появление Ибрагима, его наружность, образованность и природный ум возбудили в Париже общее внимание. Все дамы желали видеть у себя le Nègre du czar и ловили его наперехват; регент приглашал его не раз на свои веселые вечера; он присутствовал на ужинах, одушевленных молодостию Аруэта и старостию Шолье, разговорами Монтескье и Фонтенеля; не пропускал ни одного бала, ни одного праздника, ни одного первого представления, и предавался общему вихрю со всею пылкостию своих лет и своей породы. Но мысль променять это рассеяние, эти блестящие забавы на суровую простоту Петербургского двора не одна ужасала Ибрагима. Другие сильнейшие узы привязывали его к Парижу. Молодой африканец любил.

[¶7] The Countess L——, although no longer in the first bloom of youth, was still renowned for her beauty. On leaving the convent at the age of seventeen, she was married to a man whom she had not succeeded in loving, and who later on did not take the trouble to gain her love. Report assigned several lovers to her, but thanks to the indulgent views entertained by the world, she enjoyed a good reputation, for nobody was able to reproach her with any ridiculous or scandalous adventure. Her house was one of the most fashionable, and the best Parisian society made it their rendezvous. Ibrahim was introduced to her by young Merville, who was generally looked upon as her latest lover,—and who did all in his power to obtain credit for the report.

> Russian: Графиня D., уже не в первом цвете лет, славилась еще своею красотою. Семнадцати лет, при выходе ее из монастыря, выдали ее за человека, которого она не успела полюбить и который впоследствии никогда о том не заботился. Молва приписывала ей любовников, но по снисходительному уложению света она пользовалась добрым именем, ибо нельзя было упрекнуть ее в каком-нибудь смешном или соблазнительном приключенье. Дом ее был самый модный. У ней соединялось лучшее парижское общество. Ибрагима представил ей молодой Мервиль, почитаемый вообще последним ее любовником, что и старался он дать почувствовать всеми способами.

[¶8] The Countess received Ibrahim politely, but without any particular attention: this made him feel flattered. Generally the young negro was regarded in the light of a curiosity; people used to surround him and overwhelm him with compliments and questions—and this curiosity, although concealed by a show of graciousness, offended his vanity. The delightful attention of women, almost the sole aim of our exertions, not only afforded him no pleasure, but even filled him with bitterness and indignation. He felt that he was for them a kind of rare beast, a peculiar creature, accidentally brought into the world, but having with it nothing in common. He even envied people who remained unnoticed, and considered them fortunate in their insignificance.

> Russian: Графиня приняла Ибрагима учтиво, но безо всякого особенного внимания; это польстило ему. Обыкновенно смотрели на молодого негра как на чудо, окружали его, осыпали приветствиями и вопросами, и это любопытство, хотя и прикрытое видом благосклонности, оскорбляло его самолюбие. Сладостное внимание женщин, почти единственная цель наших усилий, не только не радовало его сердца, но даже исполняло горечью и негодованием. Он чувствовал, что он для них род какого-то редкого зверя, творенья особенного, чужого, случайно перенесенного в мир, не имеющий с ним ничего общего. Он даже завидовал людям, никем не замеченным, и почитал их ничтожество благополучием.

[¶9] The thought, that nature had not created him for the inspiring of a passion, emancipated him from self-assertion and vain pretensions, and added a rare charm to his behaviour towards women. His conversation was simple and dignified; he found great favour in the eyes of the Countess L——, who had grown tired of the pronounced jests and pointed insinuations of French wit. Ibrahim frequently visited her. Little by little she became accustomed to the young negro’s appearance, and even began to find something agreeable in that curly head, that stood out so black in the midst of the powdered perukes in her reception-room (Ibrahim had been wounded in the head, and wore a bandage instead of a peruke). He was twenty-seven years of age, and was tall and slender, and more than one beauty glanced at him with a feeling more flattering than simple curiosity. But the prejudiced Ibrahim either did not observe anything of this or merely looked upon it as coquetry. But when his glances met those of the Countess, his distrust vanished. Her eyes expressed such winning kindness, her manner towards him was so simple, so unconstrained, that it was impossible to suspect her of the least shadow of coquetry or raillery.

> Russian: Мысль, что природа не создала его для взаимной страсти, избавила его от самонадеянности и притязаний самолюбия, что придавало редкую прелесть обращению его с женщинами. Разговор его был прост и важен; он понравился графине D., которой надоели вечные шутки и тонкие намеки французского остроумия. Ибрагим часто бывал у ней. Мало-помалу она привыкла к наружности молодого негра и даже стала находить что-то приятное в этой курчавой голове, чернеющей посреди пудреных париков ее гостиной. (Ибрагим был ранен в голову и вместо парика носил повязку.) Ему было двадцать семь лет от роду; он был высок и строен, и не одна красавица заглядывалась на него с чувством более лестным, нежели простое любопытство, но предубежденный Ибрагим или ничего не замечал, или видел одно кокетство. Когда же взоры его встречались со взорами графини, недоверчивость его исчезала. Ее глаза выражали такое милое добродушие, ее обхождение с ним было так просто, так непринужденно, что невозможно было в ней подозревать и тени кокетства или насмешливости.

[¶10] The thought of love had not entered his head, but to see the Countess each day had become a necessity to him. He tried to meet her everywhere, and every meeting with her seemed an unexpected favour from heaven. The Countess guessed his feelings before he himself did. There is no denying that a love, which is without hope and which demands nothing, touches the female heart more surely than all the devices of the libertine. In the presence of Ibrahim, the Countess followed all his movements, listened to every word that he said; without him she became thoughtful, and fell into her usual absence of mind. Merville was the first to observe this mutual inclination, and he congratulated Ibrahim. Nothing inflames love so much as the approving observations of a bystander: love is blind, and, having no trust in itself, readily grasps hold of every support. Merville’s words roused Ibrahim. The possibility of possessing the woman that he loved had never till then occurred to his mind; hope suddenly dawned upon his soul; he fell madly in love. In vain did the Countess, alarmed by the ardour of his passion, wish to combat his vehemence with friendly warnings and wise counsels, she herself was beginning to waver....

> Russian: Любовь не приходила ему на ум, — а уже видеть графиню каждый день было для него необходимо. Он повсюду искал ее встречи, и встреча с нею казалась ему каждый раз неожиданной милостию неба. Графиня, прежде чем он сам, угадала его чувства. Что ни говори, а любовь без надежд и требований трогает сердце женское вернее всех расчетов обольщения. В присутствии Ибрагима графиня следовала за всеми его движениями, вслушивалась во все его речи; без него она задумывалась и впадала в обыкновенную свою рассеянность… Мервиль первый заметил эту взаимную склонность и поздравил Ибрагима. Ничто так не воспламеняет любви, как ободрительное замечание постороннего. Любовь слепа и, не доверяя самой себе, торопливо хватается за всякую опору. Слова Мервиля пробудили Ибрагима. Возможность обладать любимой женщиной доселе не представлялась его воображению; надежда вдруг озарила его душу; он влюбился без памяти. Напрасно графиня, испуганная исступлению его страсти, хотела противуставить ей увещания дружбы и советы благоразумия, она сама ослабевала. Неосторожные вознаграждения быстро следовали одно за другим. И наконец, увлеченная силою страсти, ею же внушенной, изнемогая под ее влиянием, она отдалась восхищенному Ибрагиму…

[¶11] Nothing is hidden from the eyes of the observing world. The Countess’s new inclination was soon known by everybody. Some ladies were amazed at her choice; to many it seemed quite natural. Some laughed; others regarded her conduct as unpardonably indiscreet. In the first intoxication of passion, Ibrahim and the Countess observed nothing, but soon the equivocal jokes of the men and the sarcastic observations of the women began to reach their ears. Ibrahim’s cold and serious manner had hitherto protected him from such attacks; he bore them with impatience, and knew not how to retaliate. The Countess, accustomed to the respect of the world, could not calmly bear to see herself an object of calumny and ridicule. With tears in her eyes she complained to Ibrahim, now bitterly reproaching him, now imploring him not to defend her, lest by some useless brawl she should be completely ruined.

> Russian: Ничто не скрывается от взоров наблюдательного света. Новая связь графини стала скоро всем известна. Некоторые дамы изумлялись ее выбору, многим казался он очень естественным. Одни смеялись, другие видели с ее стороны непростительную неосторожность. В первом упоении страсти Ибрагим и графиня ничего не замечали, но вскоре двусмысленные шутки мужчин и колкие замечания женщин стали до них доходить. Важное и холодное обращение Ибрагима доселе ограждало его от подобных нападений; он выносил их нетерпеливо и не знал, чем отразить. Графиня, привыкшая к уважению света, не могла хладнокровно видеть себя предметом сплетней и насмешек. Она то со слезами жаловалась Ибрагиму, то горько упрекала его, то умоляла за нее не вступаться, чтоб напрасным шумом не погубить ее совершенно.

[¶12] A new circumstance tended to make her position still more difficult: the result of imprudent love began to be noticeable. The Countess in despair informed Ibrahim of the matter. Consolation, advice, proposals—all were exhausted and all rejected. The Countess saw that her ruin was inevitable, and in despair awaited it.

> Russian: Новое обстоятельство еще более запутало ее положение. Обнаружилось следствие неосторожной любви. Утешения, советы, предложения — все было истощено и все отвергнуто. Графиня видела неминуемую гибель и с отчаянием ожидала ее.

[¶13] As soon as the condition of the Countess became known, gossip began again with renewed vigour; sentimental women gave vent to exclamations of horror; and epigrams were disseminated with reference to her husband, who alone in all Paris knew nothing and suspected nothing.

> Russian: Как скоро положение графини стало известно, толки начались с новою силою. Чувствительные дамы ахали от ужаса; мужчины бились об заклад, кого родит графиня: белого ли, или черного ребенка. Эпиграммы сыпались насчет ее мужа, который один во всем Париже ничего не знал и ничего не подозревал.

[¶14] The fatal moment approached. The condition of the Countess was terrible. Ibrahim visited her every day. He saw her mental and physical strength gradually giving way. Her tears and her terror were renewed every moment Measures were hastily taken. Means were found for getting the Count out of the way. The doctor arrived. Two days before this a poor woman had been persuaded to resign into the hands of strangers her new-born infant; for this a confidential person was sent. Ibrahim was in the room adjoining the bedchamber where lay the unhappy Countess.... Suddenly he heard the weak cry of a child—and, unable to repress his delight, he rushed into the Countess’s room.... A black baby lay upon the bed at her feet. Ibrahim approached it. His heart beat violently. He blessed his son with a trembling hand. The Countess smiled faintly and stretched out to him her feeble hand, but the doctor, fearing that the excitement might be too great for the patient, dragged Ibrahim away from her bed. The new-born child was placed in a covered basket, and carried out of the house by a secret staircase. Then the other child was brought in, and its cradle placed in the bedroom. Ibrahim took his departure, feeling very ill at ease. The Count was expected. He returned late, heard of the happy deliverance of his wife, and was much gratified. In this way the public, which had been expecting a great scandal, was deceived in its hope, and was compelled to console itself with slandering. Everything resumed its usual course. But Ibrahim felt that there would have to be a change in his lot, and that sooner or later his relations with the Countess would come to the knowledge of her husband. In that case, whatever might happen, the ruin of the Countess was inevitable. Ibrahim loved passionately and was passionately loved in return, but the Countess was wilful and light-minded; it was not the first time that she had loved. Disgust, and even hatred might replace in her heart the most tender feelings. Ibrahim already foresaw the moment of her coolness. Hitherto he had not known jealousy, but with dread he now felt a presentiment of it; he thought that the pain of separation would be less distressing, and he resolved to break off the unhappy connection, leave Paris, and return to Russia, whither Peter and a vague sense of duty had been calling him for a long time.

> Russian: Роковая минута приближалась. Состояние графини было ужасно. Ибрагим каждый день был у нее. Он видел, как силы душевные и телесные постепенно в ней исчезали. Ее слезы, ее ужас возобновлялись поминутно. Наконец она почувствовала первые муки. Меры были приняты наскоро. Графа нашли способ удалить. Доктор приехал. Два дня перед сим уговорили одну бедную женщину уступить в чужие руки новорожденного своего младенца; за ним послали поверенного. Ибрагим находился в кабинете близ самой спальни, где лежала несчастная графиня. Не смея дышать, он слышал ее глухие стенанья, шепот служанки и приказанья доктора. Она мучилась долго. Каждый стон ее раздирал его душу; каждый промежуток молчания обливал его ужасом… вдруг он услыхал слабый крик ребенка и, не имея силы удержать своего восторга, бросился в комнату графини — черный младенец лежал на постеле в ее ногах. Ибрагим к нему приближился. Сердце его билось сильно. Он благословил сына дрожащею рукою. Графиня слабо улыбнулась и протянула ему слабую руку… но доктор, опасаясь для больной слишком сильных потрясений, оттащил Ибрагима от ее постели. Новорожденного положили в крытую корзину и вынесли из дому по потаенной лестнице. Принесли другого ребенка и поставили его колыбель в спальне роженицы. Ибрагим уехал немного успокоенный. Ждали графа. Он возвратился поздно, узнал о счастливом разрешении супруги и был очень доволен. Таким образом публика, ожидавшая соблазнительного шума, обманулась в своей надежде и была принуждена утешаться единым злословием. Все вошло в обыкновенный порядок. Но Ибрагим чувствовал, что судьба его должна была перемениться и что связь его рано или поздно могла дойти до сведения графа D. В таком случае, что бы ни произошло, погибель графини была неизбежна. Он любил страстно и так же был любим; но графиня была своенравна и легкомысленна. Она любила не в первый раз. Отвращение, ненависть могли заменить в ее сердце чувства самые нежные. Ибрагим предвидел уже минуту ее охлаждения; доселе он не ведал ревности, но с ужасом ее предчувствовал; он воображал, что страдания разлуки должны быть менее мучительны, и уже намеревался разорвать несчастную связь, оставить Париж и отправиться в Россию, куда давно призывали его и Петр и темное чувство собственного долга.

## 2. Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/2/#p-N

[¶0] Beauty does not so caress,
Joy does not so delight,
The mind is not so frivolous,
I am not so content…
Tormented by the wish for honours,
I hear the call of glory’s noise!
Derzhavin.

> Russian: Не сильно нежит красота,
Не столько восхищает радость,
Не столько легкомыслен ум,
Не столько я благополучен...
Желанием честей размучен.
Зовет, я слышу, славы шум!
Державин.

[¶1] Days, months passed, and the enamoured Ibrahim could not resolve to leave the woman that he had seduced. The Countess grew more and more attached to him. Their son was being brought up in a distant province. The slanders of the world were beginning to subside, and the lovers began to enjoy greater tranquillity, silently remembering the past storm and endeavouring not to think of the future.

> Russian: Дни, месяцы проходили, и влюбленный Ибрагим не мог решиться оставить им обольщенную женщину. Графиня час от часу более к нему привязывалась. Сын их воспитывался в отдаленной провинции. Сплетни света стали утихать, и любовники начинали наслаждаться большим спокойствием, молча помня минувшую бурю и стараясь не думать о будущем.

[¶2] One day Ibrahim was in the lobby of the Duke of Orleans’ residence. The Duke, passing by him, stopped, and handing him a letter, told him to read it at his leisure. It was a letter from Peter the First. The Emperor, guessing the true cause of his absence, wrote to the Duke that he had no intention of compelling Ibrahim, that he left it to his own free will to return to Russia or not, but that in any case he would never abandon his former foster-child. This letter touched Ibrahim to the bottom of his heart. From that moment his resolution was taken. The next day he informed the Regent of his intention to set out immediately for Russia. “Reflect upon what you are going to do,” said the Duke to him: “Russia is not your native country. I do not think that you will ever again see your torrid home, but your long residence in France has made you equally a stranger to the climate and the ways of life of semi-civilized Russia. You were not born a subject of Peter. Listen to my advice: take advantage of his magnanimous permission, remain in France, for which you have already shed your blood, and rest assured that here your services and talents will not remain unrewarded.” Ibrahim thanked the Duke sincerely, but remained firm in his resolution. “I feel very sorry,” said the Regent: “but perhaps you are right.” He promised to let him retire from the French service, and wrote a full account of the matter to the Czar.

> Russian: Однажды Ибрагим был у выхода герцога Орлеанского. Герцог, проходя мимо его, остановился и вручил ему письмо, приказав прочесть на досуге. Это было письмо Петра Первого. Государь, угадывая истинную причину его отсутствия, писал герцогу, что он ни в чем неволить Ибрагима не намерен, что предоставляет его доброй воле возвратиться в Россию или нет, но что во всяком случае он никогда не оставит прежнего своего питомца. Это письмо тронуло Ибрагима до глубины сердца. С той минуты участь его была решена. На другой день он объявил регенту свое намерение немедленно отправиться в Россию. «Подумайте о том, что делаете, — сказал ему герцог, — Россия не есть ваше отечество; не думаю, чтоб вам когда-нибудь удалось опять увидеть знойную вашу родину; но ваше долговременное пребывание во Франции сделало вас равно чуждым климату и образу жизни полудикой России. Вы не родились подданным Петра. Поверьте мне: воспользуйтесь его великодушным позволением. Останьтесь во Франции, за которую вы уже проливали свою кровь, и будьте уверены, что и здесь ваши заслуги и дарования не останутся без достойного вознаграждения». Ибрагим искренно благодарил герцога, но остался тверд в своем намерении. «Жалею, — сказал ему регент, — но, впрочем, вы правы». Он обещал ему отставку и написал обо всем русскому царю.

[¶3] Ibrahim was soon ready for the journey. On the eve of his departure he spent the evening as usual at the house of the Countess L——. She knew nothing. Ibrahim had not the courage to inform her of his intention. The Countess was calm and cheerful. She several times called him to her and joked about his thoughtfulness. After supper the guests departed. The Countess, her husband, and Ibrahim were left alone in the parlour. The unhappy man would have given everything in the world to have been left alone with her; but Count L—— seemed to have seated himself so comfortably beside the fire, that it appeared useless to hope that he would leave the room. All three remained silent. “_Bonne nuit!_” said the Countess at last. A pang passed through Ibrahim’s heart, and he suddenly felt all the horrors of parting. He stood motionless. “_Bonne nuit, messieurs!_” repeated the Countess. Still he remained motionless.... At last his eyes became dim, his head swam round, and he could scarcely walk out of the room. On reaching home, he wrote, almost unconsciously, the following letter:

> Russian: Ибрагим скоро собрался в дорогу. Накануне своего отъезда провел он, по обыкновению, вечер у графини D. Она ничего не знала; Ибрагим не имел духа ей открыться. Графиня была спокойна и весела. Она несколько раз подзывала его к себе и шутила над его задумчивостью. После ужина все разъехались. Остались в гостиной графиня, ее муж да Ибрагим. Несчастный отдал бы все на свете, чтоб только остаться с нею наедине; но граф D., казалось, расположился у камина так спокойно, что нельзя было надеяться выжить его из комнаты. Все трое молчали. «Bonne nuit», — сказала наконец графиня. Сердце Ибрагима стеснилось и вдруг почувствовало все ужасы разлуки. Он стоял неподвижно. «Bonne nuit, messieurs», — повторила графиня. Он все не двигался… наконец глаза его потемнели, голова закружилась, он едва мог выйти из комнаты. Приехав домой, он почти в беспамятстве написал следующее письмо:

[¶4] “I am going away, dear Leonora; I am leaving you for ever. I am writing to you, because I have not the strength to inform you otherwise.

> Russian: «Я еду, милая Леонора, оставляю тебя навсегда. Пишу тебе, потому что не имею сил иначе с тобою объясниться.

[¶5] “My happiness could not continue: I have enjoyed it against fate and nature. You must have ceased to love me; the enchantment must have vanished. This thought has always pursued me, even in those moments when I have seemed to forget everything, when at your feet I have been intoxicated by your passionate self-denial, by your unbounded tenderness.... The thoughtless world unmercifully runs down that which it permits in theory; its cold irony sooner or later would have vanquished you, would have humbled your ardent soul, and at last you would have become ashamed of your passion.... What would then have become of me? No, it were better that I should die, better that I should leave you before that terrible moment.

> Russian: Счастие мое не могло продолжиться. Я наслаждался им вопреки судьбе и природе. Ты должна была меня разлюбить; очарование должно было исчезнуть. Эта мысль меня всегда преследовала, даже в те минуты, когда, казалось, забывал я все, когда у твоих ног упивался я твоим страстным самоотвержением, твоею неограниченною нежностию… Легкомысленный свет беспощадно гонит на самом деле то, что дозволяет в теории: его холодная насмешливость, рано или поздно, победила бы тебя, смирила бы твою пламенную душу и ты наконец устыдилась бы своей страсти… что было б тогда со мною? Нет! лучше умереть, лучше оставить тебя прежде ужасной этой минуты…

[¶6] “Your tranquillity is dearer to me than everything: you could not enjoy it while the eyes of the world were fixed upon you. Think of all that you have suffered, all your wounded self-love, all the tortures of fear; remember the terrible birth of our son. Think: ought I to expose you any longer to such agitations and dangers? Why should I endeavour to unite the fate of such a tender, beautiful creature to the miserable fate of a negro, of a pitiable being, scarce worthy of the name of man?

> Russian: Твое спокойствие мне всего дороже: ты не могла им наслаждаться, пока взоры света были на нас устремлены. Вспомни все, что ты вытерпела, все оскорбления самолюбия, все мучения боязни; вспомни ужасное рождение нашего сына. Подумай: должен ли я подвергать тебя долее тем же волнениям и опасностям? Зачем силиться соединить судьбу столь нежного, столь прекрасного создания с бедственной судьбою негра, жалкого творения, едва удостоенного названия человека?

[¶7] “Farewell, Leonora; farewell, my dear and only friend. I am leaving you, I am leaving the first and last joy of my life. I have neither fatherland nor kindred; I am going to Russia, where my utter loneliness will be a consolation to me. Serious business, to which from this time forth I devote myself, if it will not stifle, will at least divert painful recollections of the days of rapture and bliss.... Farewell, Leonora! I tear myself away from this letter, as if from your embrace. Farewell, be happy, and think sometimes of the poor negro, of your faithful Ibrahim.”

> Russian: Прости, Леонора, прости, милый, единственный друг. Оставляя тебя, оставляю первые и последние радости моей жизни. Не имею ни отечества, ни ближних. Еду в печальную Россию, где мне отрадою будет мое совершенное уединение. Строгие занятия, которым отныне предаюсь, если не заглушат, то по крайней мере будут развлекать мучительные воспоминания о днях восторгов и блаженства… Прости, Леонора — отрываюсь от этого письма, как будто из твоих объятий; прости, будь счастлива — и думай иногда о бедном негре, о твоем верном Ибрагиме».

[¶8] That same night he set out for Russia.

> Russian: В ту же ночь он отправился в Россию.

[¶9] The journey did not seem to him as terrible as he had expected. His imagination triumphed over the reality. The further he got from Paris, the more vivid and nearer rose up before him the objects he was leaving for ever.

> Russian: Путешествие не показалось ему столь ужасно, как он того ожидал. Воображение его восторжествовало над существенностию. Чем более удалялся он от Парижа, тем живее, тем ближе представлял он себе предметы, им покидаемые навек.

[¶10] Before he was aware of it he had crossed the Russian frontier. Autumn had already set in, but the postilions, in spite of the bad state of the roads, drove him with the speed of the wind, and on the seventeenth day of his journey he arrived at Krasnoe Selo, through which at that time the high road passed.

> Russian: Нечувствительным образом очутился он на русской границе. Осень уже наступала. Но ямщики, несмотря на дурную дорогу, везли его с быстротою ветра, и в семнадцатый день своего путешествия прибыл он утром в Красное Село, чрез которое шла тогдашняя большая дорога.

[¶11] It was still a distance of twenty-eight versts to Petersburg. While the horses were being changed, Ibrahim entered the post-house. In a corner, a tall man, in a green _caftan_ and with a clay pipe in his mouth, was leaning with his elbows upon the table reading the “Hamburg Gazette,” Hearing somebody enter, he raised his head. “Ah, Ibrahim!” he exclaimed, rising from the bench. “How do you do, godson?” Ibrahim recognized Peter, and in his delight was about to rush towards him, but he respectfully paused. The Emperor approached, embraced him and kissed him upon the forehead. “I was informed of your coming,” said Peter, “and set off to meet you. I have been waiting for you here since yesterday.” Ibrahim could not find words to express his gratitude. “Let your carriage follow on behind us,” continued the Emperor, “and you take your place by my side and ride along with me.” The Czar’s carriage was driven up; he took his seat with Ibrahim, and they set off at a gallop. In about an hour and a half they reached Petersburg. Ibrahim gazed with curiosity at the new-born city which had sprung up at the beck of his master. Bare banks, canals without quays, wooden bridges everywhere testified to the recent triumph of the human will over the hostile elements. The houses seemed to have been built in a hurry. In the whole town there was nothing magnificent but the Neva, not yet ornamented with its granite frame, but already covered with warships and merchant vessels. The imperial carriage stopped at the palace, i.e., at the Tsaritsin Garden. On the steps Peter was met by a woman of about thirty-five years of age, handsome, and dressed in the latest Parisian fashion. Peter kissed her and, taking Ibrahim by the hand, said: “Do you recognize my godson, Katinka? I beg you to love and favour him as formerly.” Catherine fixed on him her dark piercing eyes, and stretched out her hand to him in a friendly manner. Two young beauties, tall, slender, and fresh as roses, stood behind her and respectfully approached Peter. “Liza,” said he to one of them, “do you remember the little negro who stole my apples for you at Oranienbaum? Here he is; I introduce him to you.” The Grand Duchess laughed and blushed. They went into the dining-room. In expectation of the Emperor the table had been laid. Peter sat down to dinner with all his family, and invited Ibrahim to sit down with them. During the course of the dinner the Emperor conversed with him on various subjects, questioned him about the Spanish war, the internal affairs of France and the Regent, whom he liked, although he blamed him for many things. Ibrahim possessed an exact and observant mind. Peter was very pleased with his replies. He recalled to mind some features of Ibrahim’s childhood, and related them with such good-humour and gaiety, that nobody could have suspected this kind and hospitable host to be the hero of Poltava, the powerful and terrible reformer of Russia.

> Russian: Оставалось двадцать восемь верст до Петербурга. Пока закладывали лошадей, Ибрагим вошел в ямскую избу. В углу человек высокого росту, в зеленом кафтане, с глиняною трубкою во рту, облокотясь на стол, читал гамбургские газеты. Услышав, что кто-то вошел, он поднял голову. «Ба! Ибрагим? — закричал он, вставая с лавки. — Здорово, крестник!» Ибрагим, узнав Петра, в радости к нему было бросился, но почтительно остановился. Государь приближился, обнял его и поцеловал в голову. «Я был предуведомлен о твоем приезде, — сказал Петр, — и поехал тебе навстречу. Жду тебя здесь со вчерашнего дня». Ибрагим не находил слов для изъявления своей благодарности. «Вели же, — продолжал государь, — твою повозку везти за нами; а сам садись со мною и поедем ко мне». Подали государеву коляску. Он сел с Ибрагимом, и они поскакали. Чрез полтора часа они приехали в Петербург. Ибрагим с любопытством смотрел на новорожденную столицу, которая подымалась из болота по манию самодержавия. Обнаженные плотины, каналы без набережной, деревянные мосты повсюду являли недавнюю победу человеческой воли над супротивлением стихий. Дома казались наскоро построены. Во всем городе не было ничего великолепного, кроме Невы, не украшенной еще гранитною рамою, но уже покрытой военными и торговыми судами. Государева коляска остановилась у дворца так называемого Царицына сада. На крыльце встретила Петра женщина лет тридцати пяти, прекрасная собою, одетая по последней парижской моде. Петр поцеловал ее в губы и, взяв Ибрагима за руку, сказал: «Узнала ли ты, Катенька, моего крестника: прошу любить и жаловать его по-прежнему». Екатерина устремила на него черные, проницательные глаза и благосклонно протянула ему ручку. Две юные красавицы, высокие, стройные, свежие как розы стояли за нею и почтительно приближились к Петру. «Лиза, — сказал он одной из них, — помнишь ли ты маленького арапа, который для тебя крал у меня яблоки в Ораньенбауме? вот он: представляю тебе его». Великая княжна засмеялась и покраснела. Пошли в столовую. В ожидании государя стол был накрыт. Петр со всем семейством сел обедать, пригласив и Ибрагима. Во время обеда государь с ним разговаривал о разных предметах, расспрашивал его о Испанской воине, о внутренних делах Франции, о регенте, которого он любил, хотя и осуждал в нем многое. Ибрагим отличался умом точным и наблюдательным. Петр был очень доволен его ответами; он вспомнил некоторые черты Ибрагимова младенчества и рассказывал их с таким добродушием и веселостью, что никто в ласковом и гостеприимном хозяине не мог бы подозревать героя полтавского, могучего и грозного преобразователя России.

[¶12] After dinner the Emperor, according to the Russian custom, retired to rest. Ibrahim remained with the Empress and the Grand Duchesses. He tried to satisfy their curiosity, described the Parisian way of life, the holidays that were kept there, and the changeable fashions. In the meantime, some of the persons belonging to the Emperor’s suite had assembled in the palace. Ibrahim recognized the magnificent Prince Menshikoff, who, seeing the negro conversing with Catherine, cast an arrogant glance at him; Prince Jacob Dolgorouky, Peter’s stern counsellor; the learned Bruce, who had acquired among the people the name of the “Russian Faust”; the young Ragouzinsky, his former companion, and others who had come to bring reports to the Emperor and to await his orders.

> Russian: После обеда государь, по русскому обыкновению, пошел отдохнуть. Ибрагим остался с императрицей и с великими княжнами. Он старался удовлетворить их любопытству, описывал образ парижской жизни, тамошние праздники и своенравные моды. Между тем некоторые из особ, приближенных к государю, собралися во дворец. Ибрагим узнал великолепного князя Меншикова, который, увидя арапа, разговаривающего c Екатериной, гордо на него покосился; князя Якова Долгорукого, крутого советника Петра; ученого Брюса, прослывшего в народе русским Фаустом; молодого Рагузинского, бывшего своего товарища, и других пришедших к государю с докладами и за приказаниями.

[¶13] In about two hours’ time the Emperor appeared. “Let us see,” said he to Ibrahim, “if you have forgotten your old duties. Take a slate and follow me.” Peter shut himself up in his work-room and busied himself with state affairs. He worked in turns with Bruce, with Prince Dolgorouky, and with General Police-master Devier, and dictated to Ibrahim several ukases and decisions. Ibrahim could not help feeling astonished at the quickness and firmness of his understanding, the strength and pliability of his powers of observation, and the variety of his occupations. When the work was finished, Peter drew out a pocket-book in order to see if all that he had proposed to do that day had been accomplished. Then, issuing from the work-room, he said to Ibrahim: “It is late; no doubt you are tired,—sleep here to-night, as you used to do in the old times; to-morrow I will wake you.”

> Russian: Государь вышел часа через два. «Посмотрим, — сказал он Ибрагиму, — не позабыл ли ты своей старой должности. Возьми-ка аспидную доску да ступай за мною». Петр заперся в токарне и занялся государственными делами. Он по очереди работал с Брюсом, с князем Долгоруким, с генерал-полицмейстером Девиером и продиктовал Ибрагиму несколько указов и решений. Ибрагим не мог надивиться быстрому и твердому его разуму, силе и гибкости внимания и разнообразию деятельности. По окончанию трудов Петр вынул карманную книжку, дабы справиться, все ли им предполагаемое на сей день исполнено. Потом, выходя из токарни, сказал Ибрагиму: «Уж поздно; ты, я чай, устал: ночуй здесь, как бывало в старину. Завтра я тебя разбужу».

[¶14] Ibrahim, on being left alone, could hardly collect his thoughts. He found himself in Petersburg; he saw again the great man, near whom, not yet knowing his worth, he had passed his childhood. Almost with regret he confessed to himself that the Countess L——, for the first time since their separation, had not been his sole thought during the whole of the day. He saw that the new mode of life which awaited him,—the activity and constant occupation,—would revive his soul, wearied by passion, idleness and secret grief. The thought of being a fellow-worker with the great man, and, in conjunction with him, of influencing the fate of a great nation, aroused within him for the first time the noble feeling of ambition. In this disposition of mind he lay down upon the camp bed prepared for him, and then the usual dreams carried him back to far-off Paris, to the arms of his dear Countess.

> Russian: Ибрагим, оставшись наедине, едва мог опомниться. Он находился в Петербурге, он видел вновь великого человека, близ которого, еще не зная ему цены, провел он свое младенчество. Почти с раскаянием признавался он в душе своей, что графиня D., в первый раз после разлуки, не была во весь день единственной его мыслию. Он увидел, что новый образ жизни, ожидающий его, деятельность и постоянные занятия могут оживить его душу, утомленную страстями, праздностию и тайным унынием. Мысль быть сподвижником великого человека и совокупно с ним действовать на судьбу великого народа возбудила в нем в первый раз благородное чувство честолюбия. В сем расположении духа он лег в приготовленную для него походную кровать, и тогда привычное сновидение перенесло его в дальний Париж в объятия милой графини.

## 3. Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/3/#p-N

[¶0] As clouds in the sky,
So thoughts in us change their light shape:
What we love today, tomorrow we hate.
V. Küchelbecker.

> Russian: Как облака на небе,
Так мысли в нас меняют легкий образ,
Что любим днесь, то завтра ненавидим.
В. Кюхельбекер.

[¶1] The next morning, Peter, according to his promise, awoke Ibrahim and congratulated him on his elevation to the rank of Captain-lieutenant of the Grenadier company of the Preobrajensky Regiment, in which he himself was Captain. The courtiers surrounded Ibrahim, each in his way trying to flatter the new favourite. The haughty Prince Menshikoff pressed his hand in a friendly manner; Sheremetieff inquired after his Parisian acquaintances, and Golovin invited him to dinner. Others followed the example of the latter, so that Ibrahim received invitations for at least a whole month.

> Russian: На другой день Петр по своему обещанию разбудил Ибрагима и поздравил его капитан-лейтенантом бомбардирской роты Преображенского полка, в коей он сам был капитаном. Придворные окружили Ибрагима, всякий по-своему старался обласкать нового любимца. Надменный князь Меншиков дружески пожал ему руку. Шереметев осведомился о своих парижских знакомых, а Головин позвал обедать. Сему последнему примеру последовали и прочие, так что Ибрагим получил приглашений по крайней мере на целый месяц.

[¶2] Ibrahim now began to lead a monotonous but busy life, consequently did not feel at all dull. From day to day he became more attached to the Emperor, and was better able to estimate his lofty soul. To follow the thoughts of a great man is a very interesting study. Ibrahim saw Peter in the Senate disputing with Boutourlin and Dolgorouky, in the Admiralty College discussing the naval power of Russia; in his hours of leisure he saw him with Feophan, Gavril Boujinsky, and Kopievitch, examining translations from foreign publications, or visiting the manufactory of a merchant, the workshop of a mechanic, or the study of some learned man. Russia presented to Ibrahim the appearance of a huge workshop, where machines alone move, where each workman, subject to established rules, is occupied with his own particular business. He felt within himself that he ought to work at his own bench also, and endeavour to regret as little as possible the gaieties of his Parisian life. But it was more difficult for him to drive from his mind that other dear recollection: he often thought of the Countess L——, and pictured to himself her just indignation, her tears and her grief.... But sometimes a terrible thought oppressed him: the seductions of the great world, a new tie, another favourite—he shuddered; jealousy began to set his African blood in a ferment, and hot tears were ready to roll down his swarthy face.

> Russian: Ибрагим проводил дни однообразные, но деятельные — следственно, не знал скуки. Он день ото дня более привязывался к государю, лучше постигал его высокую душу. Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная. Ибрагим видал Петра в сенате, оспориваемого Бутурлиным и Долгоруким, разбирающего важные запросы законодательства, в адмиралтейской коллегии утверждающего морское величие России, видел его с Феофаном, Гавриилом Бужинским и Копиевичем, в часы отдохновения рассматривающего переводы иностранных публицистов или посещающего фабрику купца, рабочую ремесленника и кабинет ученого. Россия представлялась Ибрагиму огромной мастеровою, где движутся одни машины, где каждый работник, подчиненный заведенному порядку, занят своим делом. Он почитал и себя обязанным трудиться у собственного станка и старался как можно менее сожалеть об увеселениях парижской жизни. Труднее было ему удалить от себя другое, милое воспоминание: часто думал он о графине D., воображал ее справедливое негодование, слезы и уныние… но иногда мысль ужасная стесняла его грудь: рассеяние большого света, новая связь, другой счастливец — он содрогался; ревность начинала бурлить в африканской его крови, и горячие слезы готовы были течь по его черному лицу.

[¶3] One morning he was sitting in his study, surrounded by business papers, when suddenly he heard a loud greeting in French. Ibrahim turned round quickly, and young Korsakoff, whom he had left in Paris in the whirl of the great world, embraced him with joyful exclamations. “I have only just arrived,” said Korsakoff, “and I have come straight to you. All our Parisian acquaintances send their greetings to you, and regret your absence. The Countess L ordered me to summon you to return without fail, and here is her letter to you.” Ibrahim seized it with a trembling hand and looked at the well-known handwriting of the address, not daring to believe, his eyes. “How glad I am,” continued Korsakoff, “that you have not yet died of ennui in this barbarous Petersburg! What do people do here? How do they occupy themselves? Who is your tailor? Have they established an opera?” Ibrahim absently replied that probably the Emperor was just then at work in the dockyard. Korsakoff laughed. “I see,” said he, “that you do not want me just now; some other time we will have a long chat together; I am now going to pay my respects to the Emperor.” With these words he turned on his heel and hastened out of the room.

> Russian: Однажды утром сидел он в своем кабинете, окруженный деловыми бумагами, как вдруг услышал громкое приветствие на французском языке; Ибрагим с живостью оборотился, и молодой Корсаков, которого он оставил в Париже, в вихре большого света, обнял его с радостными восклицаниями. «Я сей час только приехал, — сказал Корсаков, — и прямо прибежал к тебе. Все наши парижские знакомые тебе кланяются, жалеют о твоем отсутствии; графиня D. велела звать тебя непременно, и вот тебе от нее письмо». Ибрагим схватил его с трепетом и смотрел на знакомый почерк надписи, не смея верить своим глазам. «Как я рад, — продолжал Корсаков, — что ты еще не умер со скуки в этом варварском Петербурге! что здесь делают, чем занимаются? кто твой портной? заведена ли у вас хоть опера?» Ибрагим в рассеянии отвечал, что, вероятно, государь работает теперь на корабельной верфи. Корсаков засмеялся. «Вижу, — сказал он, — что тебе теперь не до меня; в другое время наговоримся досыта; еду представляться государю». С этим словом он перевернулся на одной ножке и выбежал из комнаты.

[¶4] Ibrahim, left alone, hastily opened the letter. The Countess tenderly complained to him, reproaching him with dissimulation and distrustfulness. “You say,” wrote she, “that my tranquillity is dearer to you than everything in the world. Ibrahim, if this were the truth, would you have brought me to the condition to which I was reduced by the unexpected news of your departure? You were afraid that I might have detained you. Be assured that, in spite of my love, I should have known how to sacrifice it for your happiness and for what you consider your duty.” The Countess ended the letter with passionate assurances of love, and implored him to write to her, if only now and then, even though there should be no hope of their ever seeing each other again.

> Russian: Ибрагим, оставшись наедине, поспешно распечатал письмо. Графиня нежно ему жаловалась, упрекая его в притворстве и недоверчивости. «Ты говоришь, — писала она, — что мое спокойствие дороже тебе всего на свете: Ибрагим! если б это была правда, мог ли бы ты подвергнуть меня состоянию, в которое привела меня нечаянная весть о твоем отъезде? Ты боялся, чтоб я тебя не удержала; будь уверен, что, несмотря на мою любовь, я умела бы ею пожертвовать твоему благополучию и тому, что почитаешь ты своим долгом». Графиня заключала письмо страстными уверениями в любви и заклинала его хоть изредка ей писать, если уже не было для них надежды снова свидеться когда-нибудь.

[¶5] Ibrahim read this letter through twenty times, kissing the priceless lines-with rapture. He was burning with impatience to hear something about the Countess, and he was just preparing to set out for the Admiralty, hoping to find Korsakoff still there, when the door opened, and Korsakoff himself appeared once more. He had already paid his respects to the Emperor, and as was usual with him, he seemed very well satisfied with himself. _“Entre nous,”_ he said to Ibrahim, “the Emperor is a very strange man. Just fancy, I found him in a sort of linen under-vest, on the mast of a new ship, whither I was compelled to climb with my dispatches. I stood on the rope ladder, and had not sufficient room to make a suitable bow, and so I became completely confused, a thing that had never happened to me in my life before. However, when the Emperor had read my letter, he looked at me from head to foot, and no doubt was agreeably struck by the taste and splendour of my attire; at any rate he smiled and invited me to to-day’s assembly. But I am a perfect stranger in Petersburg; during the course of my six years’ absence I have quite forgotten the local customs; pray be my mentor; come with me and introduce me.” Ibrahim agreed to do so, and hastened to turn the conversation to a subject that was more interesting to him. “Well, and how about the Countess L——” “The Countess? Of course, at first she was very much grieved on account of your departure; then, of course, little by little, she grew reconciled and took unto herself a new lover: do you know whom? The long-legged Marquis R——. Why do you show the whites of your negro eyes in that manner? Does it seem strange to you? Don’t you know that lasting grief is not in human nature, particularly in feminine nature? Think over this well, while I go and rest after my journey, and don’t forget to come and call for me.”

> Russian: Ибрагим двадцать раз перечел это письмо, с восторгом целуя бесценные строки. Он горел нетерпением услышать что-нибудь об графине и собрался ехать в адмиралтейство, надеясь там застать еще Корсакова, но дверь отворилась, и сам Корсаков явился опять; он уже представлялся государю — и по своему обыкновению казался очень собою доволен. «Entre nous, — сказал он Ибрагиму, — государь престранный человек; вообрази, что я застал его в какой-то холстяной фуфайке, на мачте нового корабля, куда принужден я был карабкаться с моими депешами. Я стоял на веревочной лестнице и не имел довольно места, чтоб сделать приличный реверанс, и совершенно замешался, что отроду со мной не случалось. Однако ж государь, прочитав бумаги, посмотрел на меня с головы до ног и, вероятно, был приятно поражен вкусом и щегольством моего наряда; по крайней мере он улыбнулся и позвал меня на сегодняшнюю ассамблею. Но я в Петербурге совершенный чужестранец, во время шестилетнего отсутствия я вовсе позабыл здешние обыкновения, пожалуйста будь моим ментором, заезжай за мной и представь меня». Ибрагим согласился и спешил обратить разговор к предмету, более для него занимательному. «Ну, что графиня D.?» — «Графиня? она, разумеется, сначала очень была огорчена твоим отъездом; потом, разумеется, мало-помалу утешилась и взяла себе нового любовника; знаешь кого? длинного маркиза R.; что же ты вытаращил свои арапские белки? или все это кажется тебе странным; разве ты не знаешь, что долгая печаль не в природе человеческой, особенно женской; подумай об этом хорошенько, а я пойду, отдохну с дороги; не забудь же за мною заехать».

[¶6] What feelings filled the soul of Ibrahim? Jealousy? Rage? Despair? No, but a deep, oppressing sorrow. He repeated to himself: “I foresaw it, it had to happen.” Then he opened the Countess’s letter, read it again, hung his head and wept bitterly. He wept for a long time. The tears relieved his heart. Looking at the clock, he perceived that it was time to set out. Ibrahim would have been very glad to stay away, but the assembly was a matter of duty, and the Emperor strictly demanded the presence of his retainers. He dressed himself and started out to call for Korsakoff.

> Russian: Какие чувства наполнили душу Ибрагима? ревность? бешенство? отчаянье? нет; но глубокое, стесненное уныние. Он повторял себе: «Это я предвидел, это должно было случиться». Потом открыл письмо графини, перечел его снова, повесил голову и горько заплакал. Он плакал долго. Слезы облегчили его сердце. Посмотрев на часы, увидел он, что время ехать. Ибрагим был бы очень рад избавиться, но ассамблея была дело должностное, и государь строго требовал присутствия своих приближенных. Он оделся и поехал за Корсаковым.

[¶7] Korsakoff was sitting in his dressing-gown, reading a French book. “So early?” he said to Ibrahim, on seeing him. “Pardon me,” the latter replied; “it is already half-past five, we shall be late; make haste and dress and let us go.” Korsakoff started up and rang the bell with all his might; the servants came running in, and he began hastily to dress, himself. His French valet gave him shoes with red heels, blue velvet breeches, and a red _caftan_ embroidered with spangles. His peruke was hurriedly powdered in the antechamber and brought in to him. Korsakoff placed it upon his cropped head, asked for his sword and gloves, turned round about ten times before the glass, and then informed Ibrahim that he was ready. The footmen handed them their bearskin cloaks, and they set out for the Winter Palace.

> Russian: Корсаков сидел в шлафорке, читая французскую книгу. «Так рано», — сказал он Ибрагиму, увидя его. «Помилуй, — отвечал тот, — уж половина шестого; мы опоздаем; скорей одевайся и поедем». Корсаков засуетился, стал звонить изо всей мочи; люди сбежались; он стал поспешно одеваться. Француз-камердинер подал ему башмаки с красными каблуками, голубые бархатные штаны, розовый кафтан, шитый блестками; в передней наскоро пудрили парик, его принесли. Корсаков всунул в него стриженую головку, потребовал шпагу и перчатки, раз десять перевернулся перед зеркалом и объявил Ибрагиму, что он готов. Гайдуки подали им медвежие шубы, и они поехали в Зимний дворец.

[¶8] Korsakoff overwhelmed Ibrahim with questions: Who was the greatest beauty in Petersburg? Who was supposed to be the best dancer? Which dance was just then the rage? Ibrahim very reluctantly gratified his curiosity. Meanwhile they reached the palace. A great number of long sledges, old-fashioned carriages, and gilded coaches already stood on the lawn. Near the steps were crowded coachmen in liveries and moustaches; running footmen glittering with tinsel and feathers, and bearing staves; hussars, pages, and clumsy servants loaded with the cloaks and muffs of their masters—a train indispensable according to the notions of the gentry of that time. At the sight of Ibrahim, a general murmur arose: “The negro, the negro, the Czar’s negro!” He hurriedly conducted Korsakoff through this motley crowd. The Court lackey opened wide the doors to them, and they entered the hall. Korsakoff was dumfounded.... In the large room, illuminated by tallow candles, which burnt dimly amidst clouds of tobacco smoke, magnates with blue ribbons across their shoulders, ambassadors, foreign merchants, officers of the Guards in green uniforms, ship-masters in jackets and striped trousers, moved backwards and forwards in crowds to the uninterrupted sound of the music of wind instruments. The ladies sat against the walls, the young ones being decked out in all the splendour of the prevailing fashion. Gold and silver glittered upon their dresses; out of monstrous farthingales their slender forms rose like flower stalks; diamonds sparkled in their ears, in their long curls, and around their necks. They glanced gaily about to the right and to the left, waiting for their cavaliers and for the dancing to begin. The elderly ladies craftily endeavoured to combine the new style of dress with that of the past; their caps were made to resemble the small sable head-dress of the Empress Natalia Kirilovna, and their gowns and mantles recalled the _sarafan_ and _doushegreika_. They seemed to take part in these newly introduced amusements more with astonishment than pleasure, and cast looks of resentment at the wives and daughters of the Dutch skippers, who, in dimity skirts and red jackets, knitted their stockings and laughed and chatted among themselves as if they were at home. Observing new arrivals, a servant approached them with beer and glasses on a tray. Korsakoff was completely bewildered. “_Que diable est ce que tout cela?_” he said in a whisper to Ibrahim. Ibrahim could not repress a smile. The Empress and the Grand Duchesses, dazzling in their beauty and their attire, walked through the rows of guests, conversing affably with them. The Emperor was in another room. Korsakoff, wishing to show himself to him, with difficulty succeeded in pushing his way thither through the constantly moving crowd. In this room were chiefly foreigners, solemnly smoking their clay pipes and drinking out of earthenware jugs. On the tables were bottles of beer and wine, leather pouches with tobacco, glasses of punch, and some chessboards. At one of these Peter was playing at chess with a broad-shouldered English skipper. They zealously saluted one another with whiffs of tobacco smoke, and the Emperor was so occupied with an unexpected move that had been made by his opponent, that he did not observe Korsakoff, as he smirked and capered about them. Just then a stout gentleman, with a large bouquet upon his breast, rushed hurriedly into the room and announced in a loud voice that the dancing had commenced, and immediately retired. A large number of the guests followed him, Korsakoff being among the number.

> Russian: Корсаков осыпал Ибрагима вопросами, кто в Петербурге первая красавица? кто славится первым танцовщиком? какой танец нынче в моде? Ибрагим весьма неохотно удовлетворял его любопытству. Между тем они подъехали ко дворцу. Множество длинных саней, старых колымаг и раззолоченных карет стояло уже на лугу. У крыльца толпились кучера в ливрее и в усах, скороходы, блистающие мишурою, в перьях и с булавами, гусары, пажи, неуклюжие гайдуки, навьюченные шубами и муфтами своих господ: свита необходимая, по понятиям бояр тогдашнего времени. При виде Ибрагима поднялся между ними общий шепот: «Арап, арап, царский арап!» Он поскорее провел Корсакова сквозь эту пеструю челядь. Придворный лакей отворил им двери настичь, и они вошли в залу. Корсаков остолбенел… В большой комнате, освещенной сальными свечами, которые тускло горели в облаках табачного дыму, вельможи с голубыми лентами через плечо, посланники, иностранные купцы, офицеры гвардии в зеленых мундирах, корабельные мастера в куртках и полосатых панталонах толпою двигались взад и вперед при беспрерывном звуке духовой музыки. Дамы сидели около стен; молодые блистали всею роскошию моды. Золото и серебро блистало на их робах; из пышных фижм возвышалась, как стебель, их узкая талия; алмазы блистали в ушах, в длинных локонах и около шеи. Они весело повертывались направо и налево, ожидая кавалеров и начала танцев. Барыни пожилые старались хитро сочетать новый образ одежды с гонимою стариною: чепцы сбивались на соболью шапочку царицы Натальи Кириловны, а робронды и мантильи как-то напоминали сарафан и душегрейку. Казалось, они более с удивлением, чем с удовольствием, присутствовали на сих нововведенных игрищах и с досадою косились на жен и дочерей голландских шкиперов, которые в канифасных юбках и в красных кофточках вязали свой чулок, между собою смеясь и разговаривая как будто дома. Корсаков не мог опомниться. Заметя новых гостей, слуга подошел к ним с пивом и стаканами на подносе. «Que diable est-ce que tout cela?», — спрашивал Корсаков вполголоса у Ибрагима. Ибрагим не мог не улыбнуться. Императрица и великие княжны, блистая красотою и нарядами, прохаживались между рядами гостей, приветливо с ними разговаривая. Государь был в другой комнате. Корсаков, желая ему показаться, насилу мог туда пробраться сквозь беспрестанно движущуюся толпу. Там сидели большею частию иностранцы, важно покуривая свои глиняные трубки и опорожнивая глиняные кружки. На столах расставлены были бутылки пива и вина, кожаные мешки с табаком, стаканы с пуншем и шахматные доски. За одним из сих столов Петр играл в шашки с одним широкоплечим английским шкипером. Они усердно салютовали друг друга залпами табачного дыма, и государь так был озадачен нечаянным ходом своего противника, что не заметил Корсакова, как он около их ни вертелся. В это время толстый господин, с толстым букетом на груди, суетливо вошел, объявил громогласно, что танцы начались, — и тотчас ушел; за ним последовало множество гостей, в том числе и Корсаков.

[¶9] An unexpected scene filled him with astonishment. Along the whole length of the ball-room, to the sound of the most mournful music, the ladies and gentlemen stood in two rows facing each other; the gentlemen bowed low, the ladies curtsied still lower, first to the front, then to the right, then to the left, then again to the front, again to the right, and so on. Korsakoff, gazing at this peculiar style of amusement, opened wide his eyes and bit his lips. The curtseying and bowing continued for about half an hour; at last they ceased, and the stout gentleman with the bouquet announced that the ceremonial dances were ended, and ordered the musicians to play a minuet. Korsakoff felt delighted, and prepared-to shine. Among the young ladies was one in particular whom he was greatly charmed with. She was about sixteen years of age, was richly dressed, but with taste, and sat near an elderly gentleman of stern and dignified appearance. Korsakoff approached her and asked her to do him the honour of dancing with him. The young beauty looked at him in confusion, and did not seem to know what to say to him. The gentleman sitting near her frowned still more. Korsakoff awaited her decision, but the gentleman with the bouquet came up to him, led him to the middle of the room, and said in a pompous manner: “Sir, you have done wrong. In the first place, you approached this young person without making the three necessary reverences to her, and in the second place, you took upon yourself to choose her, whereas, in the minuet that right belongs to the lady, and not to the gentleman. On that account you must be severely, punished, that is to say, you must drain the goblet of the Great Eagle.” Korsakoff grew more and more astonished. In a moment the guests surrounded him, loudly demanding the immediate fulfilment of the law. Peter, hearing the laughter and the cries, came out of the adjoining room, as he was very fond of being present in person at such punishments. The crowd divided before him, and he entered the circle, where stood the culprit and before him the marshal of the Court holding in his hands a huge goblet filled with malmsey wine. He was trying in vain to persuade the offender to comply willingly with the law. “Aha!” said Peter, seeing Korsakoff: “you are caught, my friend. Come now, monsieur, drink up and no frowning about it.” There was no help for it: the poor beau, without pausing to take breath, drained the goblet to the dregs and returned it to the marshal. “Hark you, Korsakoff,” said Peter to him: “those breeches of yours are of velvet, such as I myself do not wear, and I am far richer than you. That is extravagance; take care that I do not fall out with you.” Hearing this reprimand, Korsakoff wished to make his way out of the circle, but he staggered and almost fell, to the indescribable delight of the Emperor and all the merry company. This episode not only did not spoil the unison and interest of the principal performance, but even enlivened it. The gentlemen began to scrape and bow, and the ladies to curtsey and knock their heels with great zeal, and this time without paying the least attention to the time of the music. Korsakoff could not take part in the general gaiety. The lady, whom he had chosen, by the order of her father, Gavril Afanassievitch Rjevsky, approached Ibrahim, and, dropping her blue eyes, timidly gave him her hand. Ibrahim danced the minuet with her and led her back to her former place, then sought out Korsakoff, led him out of the ball-room, placed him in the carriage and drove home. On the way Korsakoff began to mutter in an incoherent manner: “Accursed assembly!... accursed goblet of the Great Eagle!”... but he soon fell into a sound sleep, and knew not how he reached home, nor how he was undressed and put into bed: and he awoke the next day with a headache, and with a dim recollection of the scraping, the curtseying, the tobacco-smoke, the gentleman with the bouquet, and the goblet of the Great Eagle.

> Russian: Неожиданное зрелище его поразило. Во всю длину танцевальной залы, при звуке самой плачевной музыки, дамы и кавалеры стояли в два ряда друг против друга; кавалеры низко кланялись, дамы еще ниже приседали, сперва прямо против себя, потом поворотясь направо, потом налево, там опять прямо, опять направо и так далее. Корсаков, смотря на сие затейливое препровождение времени, таращил глаза и кусал себе губы. Приседания и поклоны продолжались около получаса; наконец они прекратились, и толстый господин с букетом провозгласил, что церемониальные танцы кончились, и приказал музыкантам играть менуэт. Корсаков обрадовался и приготовился блеснуть. Между молодыми гостьями одна в особенности ему понравилась. Ей было около шестнадцати лет, она была одета богато, но со вкусом, и сидела подле мужчины пожилых лет, виду важного и сурового. Корсаков к ней разлетелся и просил сделать честь пойти с ним танцевать. Молодая красавица смотрела на него с замешательством и, казалось, не знала, что ему сказать. Мужчина, сидевший подле нее, нахмурился еще более. Корсаков ждал ее решения, но господин с букетом подошел к нему, отвел на средину залы и важно сказал: «Государь мой, ты провинился: во-первых, подошед к сей молодой персоне, не отдав ей три должные реверанса; а во-вторых, взяв на себя самому ее выбрать, тогда как в менуэтах право сие подобает даме, а не кавалеру; сего ради имеешь ты быть весьма наказан, именно должен выпить кубок большого орла». Корсаков час от часу более дивился. В одну минуту гости его окружили, шумно требуя немедленного исполнения закона. Петр, услыша хохот и сии крики, вышел из другой комнаты, будучи большой охотник лично присутствовать при таковых наказаниях. Перед ним толпа раздвинулась, и он вступил в круг, где стоял осужденный и перед ним маршал ассамблеи с огромным кубком, наполненным мальвазии. Он тщетно уговаривал преступника добровольно повиноваться закону. «Ага, — сказал Петр, увидя Корсакова, — попался, брат, изволь же, мосье, пить и не морщиться». Делать было нечего. Бедный щеголь, не переводя духу, осушил весь кубок и отдал его маршалу. «Послушай, Корсаков, — сказал ему Петр, — штаны-то на тебе бархатные, каких и я не ношу, а я тебя гораздо богаче. Это мотовство; смотри, чтоб я с тобой не побранился». Выслушав сей выговор, Корсаков хотел выйти из кругу, но зашатался и чуть не упал, к неописанному удовольствию государя и всей веселой компании. Сей эпизод не только не повредил единству и занимательности главного действия, но еще оживил его. Кавалеры стали шаркать и кланяться, а дамы приседать и постукивать каблучками с большим усердием и уж вовсе не наблюдая каданса. Корсаков не мог участвовать в общем веселии. Дама, им выбранная, по повелению отца своего, Гаврилы Афанасьевича, подошла к Ибрагиму и, потупя голубые глаза, робко подала ему руку. Ибрагим протанцевал с нею менуэт и отвел ее на прежнее место; потом, отыскав Корсакова, вывел его из залы, посадил в карету и повез домой. Дорогою Корсаков сначала невнятно лепетал: «Проклятая ассамблея!.. проклятый кубок большого орла!..» — но вскоре заснул крепким сном, не чувствовал, как он приехал домой, как его раздели и уложили; и проснулся на другой день с головною болью, смутно помня шарканья, приседания, табачный дым, господина с букетом и кубок большого орла.

## 4. Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/4/#p-N

[¶0] Not quickly did our forebears dine,
Not quickly did they pass around
The ladles and the silver cups
Of foaming beer and wine.
Ruslan and Lyudmila.

> Russian: Не скоро ели предки наши,
Не скоро двигались кругом
Ковши, серебряные чаши
С кипящим пивом и вином.
Руслан и Людмила.

[¶1] I must now introduce the gracious reader to Gavril Afanassievitch Rjevsky. He was descended from an ancient noble family, possessed vast estates, was hospitable, loved falconry, and had a large number of domestics,—in a word, he was a genuine Russian nobleman. To use his own expression, he could not endure the German spirit, and he endeavoured to preserve in his home the ancient customs that were so dear to him. His daughter was in her seventeenth year. She had lost her mother while she was yet in her infancy, and she had been brought up in the old style, that is to say, she was surrounded by governesses, nurses, playfellows, and maidservants, was able to embroider in gold, and could neither read nor write. Her father, notwithstanding his dislike to everything foreign, could not oppose her wish to learn German dances from a captive Swedish officer, living in their house. This deserving dancing-master was about fifty years of age; his right foot had been shot through at Narva, and consequently he was not very well suited for minuets and courantes, but the left executed with wonderful ease and agility the most difficult steps. His pupil did honour to his teaching. Natalia Gavrilovna was celebrated for being the best dancer at the assemblies, and this was partly the cause of the mistake made by Korsakoff, who came the next day to apologize to Gavril Afanassievitch; but the airiness and elegance of the young fop did not find favour in the eyes of the proud noble, who wittily nicknamed him the French monkey.

> Russian: Теперь должен я благосклонного читателя познакомить с Гаврилою Афанасьевичем Ржевским. Он происходил от древнего боярского рода, владел огромным имением, был хлебосол, любил соколиную охоту; дворня его была многочисленна. Словом, он был коренной русский барин, по его выражению, не терпел немецкого духу и старался в домашнем быту сохранить обычаи любезной ему старины. Дочери его было семнадцать лет от роду. Еще ребенком лишилась она матери. Она была воспитана по-старинному, то есть окружена мамушками, нянюшками, подружками и сенными девушками, шила золотом и не знала грамоты; отец ее, несмотря на отвращение свое от всего заморского, не мог противиться ее желанию учиться пляскам немецким у пленного шведского офицера, живущего в их доме. Сей заслуженный танцмейстер имел лет пятьдесят от роду, правая нога была у него прострелена под Нарвою и потому была не весьма способна к менуэтам и курантам, зато левая с удивительным искусством и легкостию выделывала самые трудные па. Ученица делала честь ее стараниям. Наталья Гавриловна славилась на ассамблеях лучшею танцовщицей, что и было отчасти причиною проступку Корсакова, который на другой день приезжал извиняться перед Гаврилою Афанасьевичем; но ловкость и щегольство молодого франта не понравились гордому боярину, который и прозвал его остроумно французской обезьяною.

[¶2] It was a holiday. Gavril Afanassievitch expected some relatives and friends. In the ancient hall a long table was laid. The guests arrived with their wives and daughters, who had at last been set free from domestic imprisonment by the decree of the Emperor and by his own example. Natalia Gavrilovna carried round to each guest a silver tray laden with golden cups, and each man, as he drained his, regretted that the kiss, which it was customary to receive on such occasions in the olden times, had gone out of fashion. They sat down to table. In the first place, next to the host, sat his father-in-law, Prince Boris Alexeievitch Likoff, a boyar of seventy years of age; the other guests ranged themselves according to the antiquity of their family, thus recalling the happy times when respect for age was observed. The men sat on one side, the women on the other. At the end of the table, the housekeeper in her old-fashioned costume—a little woman of thirty, affected and wrinkled—and the captive dancing-master, in his faded blue uniform, occupied their accustomed places. The table, which was covered with a large number of dishes, was surrounded by an anxious crowd of domestics, among whom was distinguishable the house-steward, with his severe look, big paunch and lofty immobility. The first few minutes of dinner were devoted entirely to the productions of our old cookery; the noise of plates and the rattling of spoons alone interrupted the general silence. At last the host, seeing that the time had arrived for amusing the guests with agreeable conversation, turned round and asked: “But where is Ekemovna? Summon her hither.” Several servants were about to rush off in different directions, but at that moment an old woman, painted white and red, decorated with flowers and tinsel, in a silk gown with a low neck, entered, singing and dancing. Her appearance produced general satisfaction.

> Russian: День был праздничный. Гаврила Афанасьевич ожидал несколько родных и приятелей. В старинной зале накрывали длинный стол. Гости съезжались с женами и дочерьми, наконец освобожденными от затворничества домашнего указами государя и собственным его примером. Наталья Гавриловна поднесла каждому гостю серебряный поднос, уставленный золотыми чарочками, и каждый выпил свою, жалея, что поцелуй, получаемый в старину при таком случае, вышел уж из обыкновения. Пошли за стол. На первом месте, подле хозяина, сел тесть его, князь Борис Алексеевич Лыков, семидесятилетний боярин; прочие гости, наблюдая старшинство рода и тем поминая счастливые времена местничества, сели — мужчины по одной стороне, женщины по другой; на конце заняли свои привычные места: барская барыня в старинном шушуне и кичке; карлица, тридцатилетняя малютка, чопорная и сморщенная, и пленный швед в синем поношенном мундире. Стол, уставленный множеством блюд, был окружен суетливой и многочисленной челядью, между которою отличался дворецкий строгим взором, толстым брюхом и величавой неподвижностию. Первые минуты обеда посвящены были единственно на внимание к произведениям старинной нашей кухни, звон тарелок и деятельных ложек возмущал один общее безмолвие. Наконец, хозяин, видя, что время занять гостей приятною беседою, оборотился и спросил: «А где же Екимовна? Позвать ее сюда». Несколько слуг бросились было в разные стороны, но в ту же минуту старая женщина, набеленная и нарумяненная, убранная цветами и мишурою, в штофном робронде, с открытой шеей и грудью, вошла припевая и подплясывая. Ее появление произвело общее удовольствие.

[¶3] “Good-day, Ekemovna,” said Prince Likoff: “how do you do?”

> Russian: — Здравствуй, Екимовна, — сказал князь Лыков, — каково поживаешь?

[¶4] “Quite well and happy, gossip: still singing and dancing and looking out for sweethearts.”

> Russian: — Подобру-поздорову, кум: поючи да пляшучи, женишков поджидаючи.

[¶5] “Where have you been, fool?” asked the host.

> Russian: — Где ты была, дура? — спросил хозяин.

[¶6] “Decorating myself, gossip, for the dear guests, for this holy day, by order of the Czar, by command of my master, to be a laughing-stock for everybody after the German manner.”

> Russian: — Наряжалась, кум, для дорогих гостей, для божия праздника, по царскому наказу, по боярскому приказу, на смех всему миру, по немецкому маниру.

[¶7] At these words there arose a loud burst of laughter, and the fool took her place behind the host’s chair.

> Russian: При сих словах поднялся громкий хохот, и дура стала на свое место, за стулом хозяина.

[¶8] “A fool talks nonsense, but sometimes speaks the truth,” said Tatiana Afanassievna, the eldest sister of the host, and for whom he entertained great respect. “As a matter of fact, the present fashion must seem ridiculous in the eyes of everybody. But since you, gentlemen, have shaved off your beards and put on short _caftans_, it is, of course, useless to talk about women’s rags, although it is really a pity about the _sarafan_, the maiden’s ribbons, and the _povoinik_! It is pitiable and at the same time laughable, to see the beauties of to-day: their hair frizzed like tow, greased and covered with French powder; the waist drawn in to such a degree, that it is almost on the point of breaking in two; their petticoats are distended with hoops, so that they have to enter a carriage sideways; to go through a door they are obliged to stoop down; they can neither stand, nor sit, nor breathe—real martyrs, the poor doves!”

> Russian: — А дура-то врет, врет, да и правду соврет, — сказала Татьяна Афанасьевна, старшая сестра хозяина, сердечно им уважаемая. — Подлинно, нынешние наряды на смех всему миру. Коли уж и вы, батюшки, обрили себе бороду и надели кургузый кафтан, так про женское тряпье толковать, конечно, нечего: а, право, жаль сарафана, девичьей ленты и повойника. Ведь посмотреть на нынешних красавиц, и смех и жалость: волоски-то взбиты, что войлок, насалены, засыпаны французской мукою, животик перетянут так, что еле не перервется, исподницы напялены на обручи: в колымагу садятся бочком; в двери входят — нагибаются. Ни стать, ни сесть, ни дух перевести — сущие мученицы, мои голубушки.

[¶9] “Oh, little mother Tatiana Afanassievna!” said Kirila Petrovitch T——, a former governor of Riazan, where he acquired three thousand serfs and a young wife, both by somewhat dishonourable means, “as far as I am concerned, my wife may do as she pleases, and wear what she likes, provided that she does not order new dresses every month and throw away the former ones that are nearly new. In former times the grandmother’s _sarafan_ formed part of the granddaughter’s dowry, but nowadays all that is changed: the dress, that the mistress wears to-day, you will see the servant wearing to-morrow. What is to be done? It is the ruin of the Russian nobility, alas!” At these words he sighed and looked at his Maria Ilienishna, who did not seem at all to like either his praises of the past or his disparagement of the latest customs. The other young ladies shared her displeasure, but they remained silent, for modesty was then considered an indispensable attribute in young women.

> Russian: — Ох, матушка Татьяна Афанасьевна, — сказал Кирила Петрович Т., бывший в Рязани воевода, где нажил себе три тысячи душ и молодую жену, то и другое с грехом пополам. — По мне жена как хочешь одевайся: хоть кутафьей, хоть болдыханом; только б не каждый месяц заказывала себе новые платья, а прежние бросала новешенькие. Бывало, внучке в приданое доставался бабушкин сарафан, а нынешние робронды — поглядишь — сегодня на барыне, а завтра на холопке. Что делать? разорение русскому дворянству! беда, да и только. — При сих словах он со вздохом посмотрел на свою Марью Ильиничну, которой, казалось, вовсе не нравились ни похвалы старине, ни порицания новейших обычаев. Прочие красавицы разделяли ее неудовольствие, но молчали, ибо скромность почиталась тогда необходимой принадлежностию молодой женщины.

[¶10] “And who is to blame?” said Gavril Afanassievitch, filling a tankard with an effervescing beverage. “Isn’t it our own fault? The young women play the fool, and we encourage them.”

> Russian: — А кто виноват, — сказал Гаврила Афанасьевич, напеня кружку кислых щей. — Не мы ли сами? Молоденькие бабы дурачатся, а мы им потакаем.

[¶11] “But what can we do, when our wishes are not consulted?” replied Kirila Petrovitch. “One would be glad to shut his wife up in an attic, but with beating of drums she is summoned to appear at the assemblies. The husband goes after the whip, but the wife after dress. Oh, those assemblies! The Lord has sent them upon us as a punishment for our sins.”

> Russian: — А что нам делать, коли не наша воля? — возразил Кирила Петрович. — Иной бы рад был запереть жену в тереме, а ее с барабанным боем требуют на ассамблею; муж за плетку, а жена за наряды. Ох, уж эти ассамблеи! наказал нас ими господь за прегрешения наши.

[¶12] Maria Ilienishna sat as if upon needles; her tongue itched to speak. At last she could restrain herself no longer, and turning to her husband, she asked him with an acid smile, what he found wrong in the assemblies. “This is what I find wrong in them,” replied the provoked husband: “since the time when they commenced, husbands have been unable to manage their wives; wives have forgotten the words of the Apostle: ‘Let the wife reverence her husband’; they no longer busy themselves about domestic affairs, but about new dresses; they do not think of how to please their husbands, but how to attract the attention of frivolous officers. And is it becoming, Madame, for a Russian lady to associate with German smokers and their work-women? And was ever such a thing heard of, as dancing and talking with young men till far into the night? It would be all very well if it were with relatives, but with strangers, with people that they are totally unacquainted with!”

> Russian: Марья Ильинична сидела как на иголках; язык у нее так и свербел; наконец она не вытерпела и, обратясь к мужу, спросила его с кисленькой улыбкою, что находит он дурного в ассамблеях? — А то в них дурно, — отвечал разгоряченный супруг, — что с тех пор, как они завелись, мужья не сладят с женами. Жены позабыли слово апостольское: жена да убоится своего мужа; хлопочут не о хозяйстве, а об обновах; не думают, как бы мужу угодить, а как бы приглянуться офицерам-вертопрахам. Да и прилично ли, сударыня, русской боярыне или боярышне находиться вместе с немцами-табачниками да с их работницами? Слыхано ли дело, до ночи плясать и разговаривать с молодыми мужчинами? и добро бы еще с родственниками, а то с чужими, с незнакомыми.

[¶13] “I would say just a word, but there is a wolf not far off,” said Gavril Afanassievitch, frowning. “I confess that these assemblies are not to my liking: before you know where you are, you knock against some drunkard, or are made drunk yourself to become the laughing-stock of others. Then you must keep your eyes open lest some good-for-nothing fellow should act the fool with your daughter; the young men nowadays are so spoilt, that they cannot be worse. Look, for example, at the son of the late Evgraf Sergeievitch Korsakoff, who at the last assembly made so much noise about Natasha, that it brought the blood to my cheeks. The next day I see somebody driving straight into my courtyard; I thought to myself, who in the name of Heaven is it, can it be Prince Alexander Danilovitch? But no: it was Ivan Evgrafovitch! He could not stop at the gate and make his way on foot to the steps, not he! He flew in, bowing and chattering, the Lord preserve us! The fool Ekemovna mimics him very amusingly: by the way, fool, give us an imitation of the foreign monkey.”

> Russian: — Сказал бы словечко, да волк недалечко, — сказал, нахмурясь, Гаврила Афанасьевич. — А признаюсь — ассамблеи и мне не по нраву: того и гляди, что на пьяного натолкнешься, аль и самого на смех пьяным напоят. Того и гляди, чтоб какой-нибудь повеса не напроказил чего с дочерью; а нынче молодежь так избаловалась, что ни на что не похоже. Вот, например, сын покойного Евграфа Сергеевича Корсакова на прошедшей ассамблее наделал такого шуму с Наташей, что привел меня в краску. На другой день, гляжу, катят ко мне прямо на двор; я думал, кого-то бог несет — уж не князя ли Александра Даниловича? Не тут-то было: Ивана Евграфовича! небось не мог остановиться у ворот да потрудиться пешком дойти до крыльца — куды! влетел! расшаркался, разболтался!.. Дура Екимовна уморительно его передразнивает; кстати: представь, дура, заморскую обезьяну.

[¶14] The fool Ekemovna seized hold of a dish-cover, placed it under her arm like a hat, and began twisting, scraping, and bowing in every direction, repeating: “monsieur ... mamselle ... assemble ... pardon.” General and prolonged laughter again testified to the delight of the guests.

> Russian: Дура Екимовна схватила крышку с одного блюда, взяла под мышку будто шляпу и начала кривляться, шаркать и кланяться во все стороны, приговаривая: «мусье… мамзель… ассамблея… пардон». Общий и продолжительный хохот снова изъявил удовольствие гостей.

[¶15] “Just like Korsakoff,” said old Prince Likoff, wiping away the tears of laughter, when calmness was again restored. “But why conceal the fact? He is not the first, nor will he be the last, who has returned from abroad to holy Russia a buffoon. What do our children learn there? To scrape with their feet, to chatter God knows in what gibberish, to treat their elders with disrespect, and to dangle after other men’s wives. Of all the young people who have been educated abroad (the Lord forgive me!) the Czar’s negro most resembles a man.” “Oh, Prince,” said Tatiana Afanassievna: “I have seen him, I have seen him quite close: what a frightful muzzle he has! He quite terrified me!” “Of course,” observed Gavril Afanassievitch: “he is a sober, decent man, and not a mere weathercock.... But who is it that has just driven through the gate into the courtyard? Surely it cannot be that foreign monkey again? Why do you stand gaping there, beasts?” he continued, turning to the servants: “run and stop him from coming in, and for the future....”

> Russian: — Ни дать ни взять — Корсаков, — сказал старый квязь Лыков, отирая слезы смеха, когда спокойствие мало-помалу восстановилось. — А что греха таить? Не он первый, не он последний воротился из неметчины на святую Русь скоморохом. Чему там научаются наши дети? Шаркать, болтать бог весть на каком наречии, не почитать старших да волочиться за чужими женами. Изо всех молодых людей, воспитанных в чужих краях (прости господи), царский арап всех более на человека походит. — Конечно, — заметил Гаврила Афанасьевич, — человек он степенный и порядочный, не чета ветрогону… Это кто еще въехал в ворота на двор? Уж не опять ли обезьяна заморская? Вы что зеваете, скоты? — продолжал он, обращаясь к слугам, — бегите, отказать ему; да чтоб и впредь…

[¶16] “Old beard, are you dreaming?” interrupted Ekemovna the fool, “or are you blind? It is the imperial sledge—the Czar has come.”

> Russian: — Старая борода, не бредишь ли? — прервала дура Екимовна. — Али ты слеп: сани-то государевы, царь приехал.

[¶17] Gavril Afanassievitch rose hastily from the table; everybody rushed to the window, and sure enough they saw the Emperor ascending the steps, leaning on the shoulder of his servant. A great confusion arose. The host rushed to meet Peter; the servants ran hither and thither as if they had gone crazy; the guests became alarmed; some even thought how they might hasten home as quickly as possible. Suddenly the thundering voice of Peter resounded in the ante-room; all became silent, and the Czar entered, accompanied by his host, who was beside himself with joy. “Good day, gentlemen!” said Peter, with a cheerful countenance. All made a profound bow. The sharp eyes of the Czar sought out in the crowd the young daughter of the host; he called her to him. Natalia Gavrilovna advanced boldly enough, but she blushed not only to the ears but even to the shoulders. “You grow more beautiful every day,” said the Emperor to her, and according to his usual custom he kissed her upon the head; then turning to the guests, he added: “I have disturbed you? You were dining? Pray sit down again, and give me some aniseed brandy, Gavril Afanassievitch.” The host rushed to the stately house-steward, snatched from his hand a tray, filled a golden goblet himself, and gave it with a bow to the Emperor. Peter drank the brandy, ate a biscuit, and for the second time requested the guests to continue their dinner. All resumed their former places, except the dwarf and the housekeeper, who did not dare to remain at a table honoured by the presence of the Czar. Peter sat down by the side of the host and asked for some soup. The Emperor’s servant gave him a wooden spoon mounted with ivory, and a knife and fork with green bone handles, for Peter never used any other knives, forks and spoons but his own. The dinner, which a moment before had been so noisy and merry, was now continued in silence and constraint. The host, through respect and delight, ate nothing; the guests also stood upon ceremony and listened with respectful attention, as the Emperor discoursed in German with the captive Swede about the campaign of 1701. The fool Ekemovna, several times questioned by the Emperor, replied with a sort of timid coldness, which, be it remarked, did not at all prove her natural stupidity. At last the dinned came to an end. The Emperor rose, and after him all the guests. “Gavril Afanassievitch!” he said to the host: “I want to say a word with you alone;” and, taking him by the arm, he led him into the parlour and locked the door. The guests remained in the dining-room, talking in whispers about the unexpected visit, and, afraid of being indiscreet, they soon dispersed one after another, without thanking the host for his hospitality. His father-in-law, daughter, and sister conducted them very quietly to the door, and remained alone in the dining-room, awaiting the issue of the Emperor.

> Russian: Гаврила Афанасьевич встал поспешно из-за стола; все бросились к окнам; и в самом деле увидели государя, который всходил на крыльцо, опираясь на плечо своего денщика. Сделалась суматоха. Хозяин бросился навстречу Петра; слуги разбегались как одурелые, гости перетрусились, иные даже думали, как бы убраться поскорее домой. Вдруг в передней раздался громозвучный голос Петра, все утихло, и царь вошел в сопровождении хозяина, оторопелого от радости. «Здорово, господа», — сказал Петр с веселым лицом. Все низко поклонились. Быстрые взоры царя отыскали в толпе молодую хозяйскую дочь; он подозвал ее. Наталья Гавриловна приближилась довольно смело, но покраснев не только по уши, а даже по плеча. «Ты час от часу хорошеешь», — сказал ей государь и по своему обыкновению поцеловал ее в голову; потом, обратясь к гостям: «Что же? Я вам помешал. Вы обедали; прошу садиться опять, а мне, Гаврила Афанасьевич, дай-ка анисовой водки». Хозяин бросился к величавому дворецкому, выхватил из рук у него поднос, сам наполнил золотую чарочку и подал ее с поклоном государю. Петр, выпив, закусил кренделем и вторично пригласил гостей продолжать обед. Все заняли свои прежние места, кроме карлицы и барской барыни, которые не смели оставаться за столом, удостоенным царским присутствием. Петр сел подле хозяина и спросил себе щей. Государев денщик подал ему деревянную ложку, оправленную слоновой костью, ножик и вилку с зелеными костяными черенками, ибо Петр никогда не употреблял другого прибора, кроме своего. Обед, за минуту пред сим шумно оживленный веселием и говорливостию, продолжался в тишине и принужденности. Хозяин, из почтения и радости, ничего не ел, гости также чинились и с благоговением слушали, как государь по-немецки разговаривал с пленным шведом о походе 1701 года. Дура Екимовна, несколько раз вопрошаемая государем, отвечала с какою-то робкой холодностию, что (замечу мимоходом) вовсе не доказывало природной ее глупости. Наконец обед кончился. Государь встал, за ним и все гости. «Гаврила Афанасьевич! — сказал он хозяину: — Мне нужно с тобою поговорить наедине», — и, взяв его под руку, увел в гостиную и запер за собою дверь. Гости остались в столовой, шепотом толкуя об этом неожиданном посещении, и, опасаясь быть нескромными, вскоре разъехались один за другим, не поблагодарив хозяина за его хлеб-соль. Тесть его, дочь и сестра провожали их тихонько до порогу и остались одни в столовой, ожидая выхода государева.

## 5. Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/5/#p-N

[¶0] I’ll find a wife for you,
Or I’m no miller.
Ablesimov,
in the opera The Miller.

> Russian: Я тебе жену добуду
Иль я мельником не буду.
Аблесимов,
в опере Мельник.

[¶1] About half an hour afterwards the door opened and Peter issued forth. With a dignified inclination of the head he replied to the threefold bow of Prince Likoff, Tatiana Afanassievna and Natasha, and walked straight out into the ante-room. The host handed him his red cloak, conducted him to the sledge, and on the steps thanked him once more for the honour he had shown him. Peter drove off.

> Russian: Чрез полчаса дверь отворилась, и Петр вышел. Важным наклонением головы ответствовал он на тройной поклон князя Лыкова, Татьяны Афанасьевны и Наташи и пошел прямо в переднюю. Хозяин подал ему красный его тулуп, проводил его до саней и на крыльце еще благодарил за оказанную честь. Петр уехал.

[¶2] Returning to the dining-room, Gavril Afanassievitch seemed very much troubled; he angrily ordered the servants to clear the table as quickly as possible, sent Natasha to her own room, and, informing his sister and father-in-law that he must talk with them, he led them into the bedroom, where he usually rested after dinner. The old Prince lay down upon the oak bed; Tatiana Afanassievna sat down in the old silk-lined armchair, and placed her feet upon the footstool; Gavril Afanassievitch locked the doors, sat down upon the bed at the feet of Prince Likoff, and in a low voice began:

> Russian: Возвратясь в столовую, Гаврила Афанасьевич казался очень озабочен. Сердито приказал он слугам скорее сбирать со стола, отослал Наташу в ее светлицу и, объявив сестре и тестю, что ему нужно с ними поговорить, повел их в опочивальню, где обыкновенно отдыхал он после обеда. Старый князь лег на дубовую кровать, Татьяна Афанасьевна села на старинные штофные кресла, придвинув под ноги скамеечку; Гаврила Афанасьевич запер все двери, сел на кровать в ногах князя Лыкова и начал вполголоса следующий разговор:

[¶3] “It was not for nothing that the Emperor paid me a visit to-day: guess what he wanted to talk to me about.”

> Russian: — Недаром государь ко мне пожаловал; угадайте, о чем он изволил со мною беседовать?

[¶4] “How can we know, brother?” said Tatiana Afanassievna.

> Russian: — Как нам знать, батюшка-братец, — сказала Татьяна Афанасьевна.

[¶5] “Has the Czar appointed you to some government?” said his father-in-law:—“it is quite time enough that he did so. Or has he offered an embassy to you? Why not? That need not mean being a mere secretary—distinguished people are sent to foreign monarchs.”

> Russian: — Не приказал ли тебе царь ведать какое-либо воеводство? — сказал тесть. — Давно пора. Али предложил быть в посольстве? что же? ведь и знатных людей — не одних дьяков посылают к чужим государям.

[¶6] “No,” replied his son-in-law, frowning. “I am a man of the old school, and our services nowadays are of no use, although, perhaps, an orthodox Russian nobleman is worth more than these modern upstarts, bakers and heathens. But this is a different matter altogether.”

> Russian: — Нет, — отвечал зять, нахмурясь. — Я человек старого покроя, нынче служба наша не нужна, хоть, может быть, православный русский дворянин стоит нынешних новичков, блинников да басурманов, — но это статья особая.

[¶7] “Then what is it, brother?” said Tatiana Afanassievna. “Why was he talking with you for such a long time? Can it be that you are threatened with some misfortune? The Lord save and defend us!”

> Russian: — Так о чем же, братец, — сказала Татьяна Афанасьевна, — изволил он так долго с тобою толковать? Уж не беда ли какая с тобою приключилась? Господь упаси и помилуй!

[¶8] “No misfortune, certainly, but I confess that it is a matter for reflection.”

> Russian: — Беда не беда, а признаюсь, я было призадумался.

[¶9] “Then what is it, brother? What is the matter about?”

> Russian: — Что же такое, братец? о чем дело?

[¶10] “It is about Natasha: the Czar came to ask for her hand.”

> Russian: — Дело о Наташе: царь приезжал ее сватать.

[¶11] “God be thanked!” said Tatiana Afanassievna, crossing herself. “The maiden is of a marriageable age, and as the matchmaker is, so must the bridegroom be. God give them love and counsel, the honour is great. For whom does the Czar ask her hand?”

> Russian: — Слава богу, — сказала Татьяна Афанасьевна, перекрестясь. — Девушка на выданье, а каков сват, таков и жених, — дай бог любовь да совет, а чести много. За кого же царь ее сватает?

[¶12] “H’m!” exclaimed Gavril Afanassievitch: “for whom? That’s just it for whom!”

> Russian: — Гм, — крякнул Гаврила Афанасьевич, — за кого? то-то, за кого.

[¶13] “Who is it, then?” repeated Prince Likoff, already beginning to doze off to sleep.

> Russian: — А за кого же? — повторил князь Лыков, начинавший уже дремать.

[¶14] “Guess,” said Gavril Afanassievitch.

> Russian: — Отгадайте, — сказал Гаврила Афанасьевич.

[¶15] “My dear brother,” replied the old lady: “how can we guess? There are a great number of marriageable men at Court, each of whom would be glad to take your Natasha for his wife. Is it Dolgorouky?”

> Russian: — Батюшка-братец, — отвечала старушка, — как нам угадать? мало ли женихов при дворе: всякий рад взять за себя твою Наташу. Долгорукий, что ли?

[¶16] “No, it is not Dolgorouky.”

> Russian: — Нет, не Долгорукий.

[¶17] “God be with him: he is too overbearing. Schein? Troekouroff?”

> Russian: — Да и бог с ним: больно спесив. Шеин, Троекуров?

[¶18] “No, neither the one nor the other.”

> Russian: — Нет, ни тот ни другой.

[¶19] “I do not care for them either; they are flighty, and too much imbued with the German spirit. Well, is it Miloslavsky?”

> Russian: — Да и мне они не по сердцу: ветрогоны, слишком понабрались немецкого духу. Ну так Милославский?

[¶20] “No, not he.”

> Russian: — Нет, не он.

[¶21] “God be with him, he is rich and stupid. Who then? Eletsky? Lvoff? It cannot be Ragouzinsky? I cannot think of anybody else. For whom, then, does the Czar want Natasha?”

> Russian: — И бог с ним: богат да глуп. Что же? Елецкий? Львов? нет? неужто Рагузинский? Воля твоя: ума не приложу. Да за кого ж царь сватает Наташу?

[¶22] “For the negro Ibrahim.”

> Russian: — За арапа Ибрагима.

[¶23] The old lady uttered a cry and clasped her hands. Prince Likoff raised his head from the pillow, and with astonishment repeated: “For the negro Ibrahim?”

> Russian: Старушка ахнула и сплеснула руками. Князь Лыков приподнял голову с подушек и с изумлением повторил: «За арапа Ибрагима!»

[¶24] “My dear brother!” said the old lady in a tearful voice: “do not destroy your dear child, do not deliver poor little Natasha into the clutches of that black devil.”

> Russian: — Батюшка-братец, — сказала старушка слезливым голосом, — не погуби ты своего родимого дитяти, не дай ты Наташеньки в когти черному диаволу.

[¶25] “How?” replied Gavril Afanassievitch: “refuse the Emperor, who promises in return to bestow his favour upon us and all our house.”

> Russian: — Но как же, — возразил Гаврила Афанасьевич, — отказать государю, который за то обещает нам свою милость, мне и всему нашему роду?

[¶26] “What!” exclaimed the old Prince, who was now wide awake: “Natasha, my granddaughter, to be married to a bought negro.”

> Russian: — Как, — воскликнул старый князь, у которого сон совсем прошел, — Наташу, внучку мою, выдать за купленного арапа!

[¶27] “He is not of common birth,” said Gavril Afanassievitch: “he is the son of a negro Sultan. The Mussulmen took him prisoner and sold him in Constantinople, and our ambassador bought him and presented him to the Czar. The negro’s eldest brother came to Russia with a considerable ransom and——”

> Russian: — Он роду не простого, — сказал Гаврила Афанасьевич, — он сын арапского салтана. Басурмане взяли его в плен и продали в Цареграде, а наш посланник выручил и подарил его царю. Старший брат арапа приезжал в Россию с знатным выкупом и…

[¶28] “We have heard the story of Bova Korolevitch and Erouslana Lazarevitch.” “My dear Gavril Afanassievitch!” interrupted the old lady, “tell us rather how you replied to the Emperor’s proposal.”

> Russian: — Батюшка, Гаврила Афанасьевич, — перервала старушка, — слыхали мы сказку про Бову-королевича да Еруслана Лазаревича. Расскажи-тко нам лучше, как отвечал ты государю на его сватание.

[¶29] “I said that we were under his authority, and that it was our duty to obey him in all things.”

> Russian: — Я сказал, что власть его с нами, а наше холопье дело повиноваться ему во всем.

[¶30] At that moment a noise was heard behind the door. Gavril Afanassievitch went to open it, but felt some obstruction. He pushed against it with increased force, the door opened, and they saw Natasha lying in a swoon upon the blood-stained floor. Her heart sank within her, when the Emperor shut himself up with her father; some presentiment whispered to her that the matter concerned her, and when Gavril Afanassievitch ordered her to withdraw, saying that he wished to speak to her aunt and grandfather, she could not resist the instinct of feminine curiosity, stole quietly along through the inner rooms to the bedroom door, and did not miss a single word of the whole terrible conversation; when she heard her father’s last words, the poor girl lost consciousness, and falling, struck her head against an iron-bound chest, in which was kept her dowry.

> Russian: В эту минуту за дверью раздался шум. Гаврила Афанасьевич пошел отворить ее, но, почувствовав сопротивление, он сильно ее толкнул, дверь отворилась — и увидели Наташу, в обмороке простертую на окровавленном полу. Сердце в ней замерло, когда государь заперся с ее отцом. Какое-то предчувствие шепнуло ей, что дело касается до нее, и когда Гаврила Афанасьевич отослал ее, объявив, что должен говорить ее тетке и деду, она не могла противиться влечению женского любопытства, тихо через внутренние покои подкралась к дверям опочивальни и не пропустила ни одного слова из всего ужасного разговора; когда же услышала последние отцовские слова, бедная девушка лишилась чувств и, падая, расшибла голову о кованый сундук, где хранилось ее приданое.

[¶31] The servants hastened to the spot; Natasha was lifted up, carried to her own room, and placed in bed. After a little time she regained consciousness, opened her eyes, but recognized neither father nor aunt. A violent fever set in; she spoke in her delirium about the Czar’s negro, about marriage, and suddenly cried in a plaintive and piercing voice: “Valerian, dear Valerian, my life, save me! there they are, there they are....” Tatiana Afanassievna glanced uneasily at her brother, who turned pale, bit his lips, and silently left the room. He returned to the old Prince, who, unable to mount the stairs, had remained below.

> Russian: Люди сбежались; Наташу подняли, понесли в ее светлицу и положили на кровать. Через несколько времени она очнулась, открыла глаза, но не узнала ни отца, ни тетки. Сильный жар обнаружился, она твердила в бреду о царском арапе, о свадьбе — и вдруг закричала жалобным и пронзительным голосом: «Валериан, милый Валериан, жизнь моя! спаси меня: вот они, вот они!..» Татьяна Афанасьевна с беспокойством взглянула на брата, который побледнел, закусил губы и молча вышел из светлицы. Он возвратился к старому князю, который, не могши взойти на лестницу, оставался внизу.

[¶32] “How is Natasha?” asked he.

> Russian: — Что Наташа? — спросил он.

[¶33] “Very bad,” replied the grieved father: “worse than I thought; she is delirious, and raves about Valerian.”

> Russian: — Худо, — отвечал огорченный отец, — хуже, чем я думал: она в беспамятстве бредит Валерианом.

[¶34] “Who is this Valerian?” asked the anxious old man. “Can it be that orphan, the archer’s son, whom you brought up in your house?”

> Russian: — Кто этот Валериан? — спросил встревоженный старик. — Неужели тот сирота, стрелецкий сын, что воспитывался у тебя в доме?

[¶35] “The same, to my misfortune!” replied Gavril Afanassievitch. “His father, at the time of the rebellion, saved my life, and the devil induced me to take the accursed young wolf into my house. When, two years ago, he was enrolled in the regiment at his own request, Natasha, on taking leave of him, shed bitter tears, and he stood as if petrified. This seemed suspicious to me, and I spoke about it to my sister. But since that time Natasha has never mentioned his name, and nothing whatever has been heard of him. I thought that she had forgotten him, but it is evident that such is not the case. But it is decided: she shall marry the negro.”

> Russian: — Он сам, — отвечал Гаврила Афанасьевич, — на беду мою, отец его во время бунта спас мне жизнь, и черт меня догадал принять в свой дом проклятого волчонка. Когда, тому два году, по его просьбе, записали его в полк, Наташа, прощаясь с ним, расплакалась, а он стоял как окаменелый. Мне показалось это подозрительным, и я говорил о том сестре. Но с тех пор Наташа о нем не упоминала, а про него не было ни слуху, ни духу. Я думал, она его забыла; ан, видно, нет. Решено: она выйдет за арапа.

[¶36] Prince Likoff did not contradict him: it would have been useless. He returned home; Tatiana Afanassievna remained by the side of Natasha’s bed; Gavril Afanassievitch, having sent for the doctor, locked himself in his room, and in his house all was still and sad.

> Russian: Князь Лыков не противуречил: это было бы напрасно. Он поехал домой; Татьяна Афанасьевна осталась у Наташиной постели; Гаврила Афанасьевич, послав за лекарем, заперся в своей комнате, и в его доме все стало тихо и печально.

[¶37] The unexpected proposal astonished Ibrahim quite as much as Gavril Afanassievitch. This is how it happened. Peter, being engaged in business with Ibrahim, said to him:

> Russian: Неожиданное сватовство удивило Ибрагима по крайней мере столь же, как и Гаврилу Афанасьевича. Вот как это случилось: Петр, занимаясь делами с Ибрагимом, сказал ему:

[¶38] “I perceive, my friend, that you are downhearted; speak frankly, what is it you want?” Ibrahim assured the Emperor that he was very well satisfied with his lot, and wished for nothing better.

> Russian: — Я замечаю, брат, что ты приуныл; говори прямо: чего тебе недостает? — Ибрагим уверил государя, что он доволен своей участию и лучшей не желает.

[¶39] “Good,” said the Emperor: “if you are dull without any cause, I know how to cheer you up.”

> Russian: — Добро, — сказал государь, — если ты скучаешь безо всякой причины, так я знаю, чем тебя развеселить.

[¶40] At the conclusion of the work, Peter asked Ibrahim:

> Russian: По окончанию работы Петр спросил Ибрагима:

[¶41] “Do you like the young lady with whom you danced the minuet at the last assembly?”

> Russian: — Нравится ли тебе девушка, с которой ты танцевал минавет на прошедшей ассамблее?

[¶42] “She is very charming, Your Majesty, and seems to be a good and modest girl.”

> Russian: — Она, государь, очень мила и, кажется, девушка скромная и добрая.

[¶43] “Then I shall take it upon myself to make you better acquainted with her. Would you like to marry her?”

> Russian: — Так я ж тебя с нею познакомлю покороче. Хочешь ли ты на ней жениться?

[¶44] “I, Your Majesty?”

> Russian: — Я, государь?..

[¶45] “Listen, Ibrahim: you are a man alone in the world, without birth and kindred, a stranger to everybody, except myself. Were I to die to-day, what would become of you to-morrow, my poor negro? You must get settled while there is yet time, find support in new ties, become connected by marriage with the Russian nobility.”

> Russian: — Послушай, Ибрагим, ты человек одинокий, без роду и племени, чужой для всех, кроме одного меня. Умри я сегодня, завтра что с тобою будет, бедный мой арап? Надобно тебе пристроиться, пока есть еще время; найти опору в новых связях, вступить в союз с русским боярством.

[¶46] “Your Majesty, I am happy under your protection, and in the possession of your favour. God grant that I may not survive my Czar and benefactor—I wish for nothing more; but even if I had any idea of getting married, would the young lady and her relations consent? My appearance——”

> Russian: — Государь, я счастлив покровительством и милостями вашего величества. Дай мне бог не пережить своего царя и благодетеля, более ничего не желаю; но если б и имел в виду жениться, то согласятся ли молодая девушка и ее родственники? моя наружность…

[¶47] “Your appearance? What nonsense! A clever fellow like you, too! A young girl must obey the will of her parents, and we will see what old Gavril Rjevsky will say, when I myself will be your matchmaker.” With these words the Emperor ordered his sledge, and left Ibrahim sunk in deep reflection.

> Russian: — Твоя наружность! какой вздор! чем ты не молодец? Молодая девушка должна повиноваться воле родителей, а посмотрим, что скажет старый Гаврила Ржевский, когда я сам буду твоим сватом? — При сих словах государь велел подавать сани и оставил Ибрагима, погруженного в глубокие размышления.

[¶48] “Get married?” thought the African: “why not? Am I to be condemned to pass my life in solitude, and not know the greatest pleasure and the most sacred duties of man, just because I was born beneath the torrid zone? I cannot hope to be loved: a childish objection! Is it possible to believe in love? Does it then exist in the frivolous heart of woman? As I have renounced for ever such alluring errors, I must devote my attention to ideas of a more practical nature. The Emperor is right: I must think of my future. Marriage with the young Rjevsky will connect me with the proud Russian nobility, and I shall cease to be a sojourner in my new fatherland. From my wife I shall not require love: I shall be satisfied with her fidelity; and her friendship I will acquire by constant tenderness, confidence and devotion.”

> Russian: «Жениться! — думал африканец, — зачем же нет? ужели суждено мне провести жизнь в одиночестве и не знать лучших наслаждений и священнейших обязанностей человека потому только, что я родился под пятнадцатым градусом? Мне нельзя надеяться быть любимым: детское возражение! разве можно верить любви? разве существует она в женском, легкомысленном сердце? Отказавшись навек от милых заблуждений, я выбрал иные обольщения — более существенные. Государь прав: мне должно обеспечить будущую судьбу мою. Свадьба с молодою Ржевскою присоединит меня к гордому русскому дворянству, и я перестану быть пришельцем в новом моем отечестве. От жены я не стану требовать любви, буду довольствоваться ее верностию, а дружбу приобрету постоянной нежностию, доверенностию и снисхождением».

[¶49] Ibrahim, according to his usual custom, wished to occupy himself with work, but his imagination was too excited. He left the papers and went for a stroll along the banks of the Neva. Suddenly he heard the voice of Peter; he looked round and saw the Emperor, who, dismissing his sledge, advanced towards him with a beaming countenance. “It is all settled, my friend!” said Peter, taking him by the arm: “I have affianced you. To-morrow, go and visit your father-in-law, but see that you humour his boyar pride: leave the sledge at the gate, go through the courtyard on foot, talk to him about his services and distinctions, and he will be perfectly charmed with you.... And now,” continued he, shaking his cudgel, “lead me to that rogue Danilitch, with whom I must confer about his recent pranks.”

> Russian: Ибрагим, по своему обыкновению, хотел заняться делом, но воображение его слишком было развлечено. Он оставил бумаги и пошел бродить по невской набережной. Вдруг услышал он голос Петра; оглянулся и увидел государя, который, отпустив сани, шел за ним с веселым видом. «Все, брат, кончено, — сказал Петр, взяв его под руку. — Я тебя сосватал. Завтра поезжай к своему тестю; но смотри, потешь его боярскую спесь; оставь сани у ворот; пройди через двор пешком; поговори с ним о его заслугах, о знатности — и он будет от тебя без памяти. А теперь, — продолжал он, потряхивая дубинкою, — заведи меня к плуту Данилычу, с которым надо мне переведаться за его новые проказы».

[¶50] Ibrahim thanked Peter heartily for his fatherly solicitude on his account, accompanied him as far as the magnificent palace of Prince Menshikoff, and then returned home.

> Russian: Ибрагим, сердечно отблагодарив Петра за его отеческую заботливость о нем, довел его до великолепных палат князя Меншикова и возвратился домой.

## 6. Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/6/#p-N

[¶0] Dimly burnt the lamp before the glass case in which glittered the gold and silver frames of the sacred images. The flickering light faintly illuminated the curtained bed and the little table set out with labelled medicine-bottles. Near the stove sat a servant-maid at her spinning-wheel, and the subdued noise of the spindle was the only sound that broke the silence of the room.

> Russian: Тихо теплилась лампада перед стеклянным кивотом, в коем блистали золотые и серебряные оклады наследственных икон. Дрожащий свет ее слабо озарял занавешенную кровать и столик, уставленный склянками с ярлыками. У печки сидела служанка за самопрялкою, и легкий шум ее веретена прерывал один тишину светлицы.

[¶1] “Who is there?” asked a feeble voice. The servant-maid rose immediately, approached the bed, and gently raised the curtain. “Will it soon be daylight?” asked Natalia.

> Russian: — Кто здесь? — произнес слабый голос. Служанка встала тотчас, подошла к кровати и тихо приподняла полог. — Скоро ли рассветет? — спросила Наталья.

[¶2] “It is already midday,” replied the maid.

> Russian: — Теперь уже полдень, — отвечала служанка.

[¶3] “Oh, Lord of Heaven! and why is it so dark?”

> Russian: — Ах боже мой, отчего же так темно?

[¶4] “The shutters are closed, miss.”

> Russian: — Окна закрыты, барышня.

[¶5] “Help me to dress quickly.”

> Russian: — Дай же мне поскорее одеваться.

[¶6] “You must not do so, miss; the doctor has forbidden it.” “Am I ill then? How long have I been so?”

> Russian: — Нельзя, барышня, дохтур не приказал. — Разве я больна? давно ли?

[¶7] “About a fortnight.” “Is it possible? And it seems to me as if it were only yesterday that I went to bed....”

> Russian: — Вот уж две недели. — Неужто? а мне казалось, будто я вчера только легла…

[¶8] Natasha became silent; she tried to collect her scattered thoughts. Something had happened to her, but what it was she could not exactly remember. The maid stood before her, awaiting her orders. At that moment a dull noise was heard below.

> Russian: Наташа умолкла; она старалась собрать рассеянные мысли. Что-то с нею случилось, но что именно? не могла вспомнить. Служанка все стояла перед нею, ожидая приказанья. В это время раздался снизу глухой шум.

[¶9] “What is that?” asked the invalid.

> Russian: — Что такое? — спросила больная.

[¶10] “The gentlemen have finished dinner,” replied the maid: “they are rising from the table. Tatiana Afanassievna will be here presently.”

> Russian: — Господа откушали, — отвечала служанка; — встают из-за стола. Сейчас придет сюда Татьяна Афанасьевна.

[¶11] Natasha seemed pleased at this; she waved her feeble hand. The maid dropped the curtain and seated herself again at the spinning-wheel.

> Russian: Наташа, казалось, обрадовалась; она махнула слабою рукою. Служанка задернула занавес и села опять за самопрялку.

[¶12] A few minutes afterwards, a head in a broad white cap with dark ribbons appeared in the doorway and asked in a low voice:

> Russian: Через несколько минут из-за двери показалась голова в белом широком чепце с темными лентами, и спросили вполголоса:

[¶13] “How is Natasha?”

> Russian: — Что Наташа?

[¶14] “How do you do, auntie?” said the invalid in a faint voice, and Tatiana Afanassievna hastened towards her.

> Russian: — Здравствуй, тетушка, — сказала тихо больная; и Татьяна Афанасьевна к ней поспешила.

[¶15] “The young lady has regained consciousness,” said the maid, carefully drawing a chair to the side of the bed. The old lady, with tears in her eyes, kissed the pale, languid face of her niece, and sat down beside her. Just behind her came a German doctor in a black _caftan_ and learned wig. He felt Natalia’s pulse, and announced in Latin, and then in Russian, that the danger was over. He asked for paper and ink, wrote out a new prescription, and departed. The old lady rose, kissed Natalia once more, and immediately hurried down with the good news to Gavril Afanassievitch.

> Russian: — Барышня в памяти, — сказала служанка, осторожно придвигая кресла. Старушка со слезами поцеловала бледное, томное лицо племянницы и села подле нее. Вслед за нею немец-лекарь, в черном кафтане и в ученом парике, вошел, пощупал у Наташи пульс и объявил по-латыни, а потом и по-русски, что опасность миновалась. Он потребовал бумаги и чернильницы, написал новый рецепт и уехал, а старушка встала и, снова поцеловав Наталью, с доброю вестию тотчас отправилась вниз к Гавриле Афанасьевичу.

[¶16] In the parlour, in uniform, with sword by his side and hat in his hand, sat the Czar’s negro, respectfully talking with Gavril Afanassievitch. Korsakoff, stretched out upon a soft couch, was listening to their conversation, and teasing a venerable greyhound. Becoming tired of this occupation, he approached the mirror, the usual refuge of the idle, and in it he saw Tatiana Afanassievna, who through the doorway was making unnoticed signs to her brother.

> Russian: В гостиной, в мундире при шпаге, с шляпою в руках, сидел царский арап, почтительно разговаривая с Гаврилою Афанасьевичем. Корсаков, растянувшись на пуховом диване, слушал их рассеянно и дразнил заслуженную борзую собаку; наскуча сим занятием, он подошел к зеркалу, обыкновенному прибежищу его праздности, и в нем увидел Татьяну Афанасьевну, которая из-за двери делала брату незамечаемые знаки.

[¶17] “Someone is calling you, Gavril Afanassievitch,” said Korsakoff, turning round to him and interrupting Ibrahim’s speech. Gavril Afanassievitch immediately went to his sister and closed the door behind him.

> Russian: — Вас зовут, Гаврила Афанасьевич, — сказал Корсаков, обратясь к нему и перебив речь Ибрагима. Гаврила Афанасьевич тотчас пошел к сестре и притворил за собою дверь.

[¶18] “I am astonished at your patience,” said Korsakoff to Ibrahim. “For a full hour you have been listening to a lot of nonsense about the antiquity of the Likoff and Rjevsky families, and have even added your own moral observations! In your place _j’aurais planté là_ the old babbler and all his race, including Natalia Gavrilovna, who is an affected girl, and is only pretending to be ill—_une petite santé._ Tell me candidly: do you really love this little _mijaurée?_” “No,” replied Ibrahim: “I am certainly not going to marry, out of love, but out of prudence, and then only if she has no decided aversion to me.” “Listen, Ibrahim,” said Korsakoff, “follow my advice this time; in truth, I am more discreet than I seem. Get this foolish idea out of your head—don’t marry. It seems to me that your bride has no particular liking for you. Do not a few things happen in this world? For instance: I am certainly not a very bad sort of fellow myself, but yet it has happened to me to deceive husbands, who, by the Lord, were in no way worse than me. And you yourself ... do you remember our Parisian friend, Count L—-? There is no dependence to be placed upon a woman’s fidelity; happy is he who can regard it with indifference. But you!... With your passionate, pensive and suspicious nature, with your flat nose, thick lips, and shaggy head, to rush into all the dangers of matrimony!....”

> Russian: — Дивлюсь твоему терпению, — сказал Корсаков Ибрагиму. — Битый час слушаешь ты бредни о древности рода Лыковых и Ржевских и еще присовокупляешь к тому свои нравоучительные примечания! На твоем месте j’aurais planté là старого враля и весь его род, включая тут же и Наталию Гавриловну, которая жеманится, притворяется больной, une petite santé… Скажи по совести, ужели ты влюблен в эту маленькую mijaurée? Послушай, Ибрагим, последуй хоть раз моему совету; право, я благоразумнее, чем кажусь. Брось эту блажную мысль. Не женись. Мне сдается, что твоя невеста никакого не имеет особенного к тебе расположения. Мало ли что случается на свете? Например: я, конечно, собою не дурен, но случалось, однако ж, мне обманывать мужей, которые были, ей-богу, ничем не хуже моего. Ты сам… помнишь нашего парижского приятеля, графа D.? Нельзя надеяться на женскую верность; счастлив, кто смотрит на это равнодушно! Но ты!.. С твоим ли пылким, задумчивым и подозрительным характером, с твоим сплющенным носом, вздутыми губами, с этой шершавой шерстью бросаться во все опасности женитьбы?..

[¶19] “I thank you for your friendly advice,” interrupted Ibrahim coldly; “but you know the proverb: ‘It is not your duty to rock other people’s children.’”

> Russian: — Благодарю за дружеский совет, — перервал холодно Ибрагим, — но знаешь пословицу: не твоя печаль чужих детей качать…

[¶20] “Take care, Ibrahim,” replied Korsakoff, laughing, “that you are not called upon some day to prove the truth of that proverb in the literal sense of the word.”

> Russian: — Смотри, Ибрагим, — отвечал, смеясь, Корсаков, — чтоб тебе после не пришлось эту пословицу доказывать на самом деле, в буквальном смысле.

[¶21] Meanwhile the conversation in the next room became very heated.

> Russian: Но разговор в другой комнате становился горяч.

[¶22] “You will kill her,” the old lady was saying: “she cannot bear the sight of him.”

> Russian: — Ты уморишь ее, — говорила старушка. — Она не вынесет его виду.

[¶23] “But judge for yourself,” replied her obstinate brother. “For a fortnight he has been coming here as her bridegroom, and during that time he has not once seen his bride. He may think at last that her illness is a mere invention and that we are only seeking to gain time in order to rid ourselves of him in some way. And what will the Czar say? He has already sent three times to ask after the health of Natalia. Do as you like, but I have no intention of quarrelling with him.”

> Russian: — Но посуди ты сама, — возражал упрямый брат. — Вот уж две недели ездит он женихом, а до сих пор не видал невесты. Он наконец может подумать, что ее болезнь пустая выдумка, что мы ищем только как бы время продлить, чтоб как-нибудь от него отделаться. Да что скажет и царь? Он уж и так три раза присылал спросить о здоровье Натальи. Воля твоя — а я ссориться с ним не намерен.

[¶24] “My Lord God!” said Tatiana Afanassievna: “what will become of the poor child! At least let me go and prepare her for such a visit.” Gavril Afanassievitch consented, and then returned, to the parlour.

> Russian: — Господи боже мой, — сказала Татьяна Афанасьевна, — что с нею, бедною, будет? По крайней мере пусти меня приготовить ее к такому посещению. — Гаврила Афанасьевич согласился и возвратился в гостиную.

[¶25] “Thank God!” said he to Ibrahim: “the danger is over. Natalia is much better. Were it not that I do not like to leave my dear guest Ivan Evgrafovitch here alone, I would take you upstairs to have a glimpse of your bride.”

> Russian: — Слава богу, — сказал он Ибрагиму, — опасность миновалась. Наталье гораздо лучше; если б не совестно было оставить здесь одного дорогого гостя, Ивана Евграфовича, то я повел бы тебя вверх взглянуть на свою невесту.

[¶26] Korsakoff congratulated Gavril Afanassievitch, asked him not to be uneasy on his account, assured him that he was compelled to go at once, and rushed out into the hall, without allowing his host to accompany him.

> Russian: Корсаков поздравил Гаврилу Афанасьевича, просил не беспокоиться, уверил, что ему необходимо ехать, и побежал в переднюю, не допуская хозяина проводить себя.

[¶27] Meanwhile Tatiana Afanassievna hastened to prepare the invalid for the appearance of the terrible guest. Entering the room, she sat down breathless by the side of the bed, and took Natasha by the hand; but before she, was able to utter a word, the door opened. Natasha asked: “Who has come in?” The old lady turned faint. Gavril Afanassievitch drew back the curtain, looked coldly at the sick girl, and asked how she was. The invalid wanted to smile at him, but could not. Her father’s stern look struck her, and unease took possession of her. At that moment it seemed to her that someone was standing at the head of her bed. She raised her head with an effort and suddenly recognized the czar’s negro. Then she remembered everything, and the horror of the future presented itself before her. But exhausted nature received no perceptible shock. Natasha dropped her head down again upon the pillow and closed her eyes,... her heart beat painfully within her. Tatiana Afanassievna made a sign to her brother that the invalid wanted to go to sleep, and all quitted the room very quietly, except the maid, who resumed her seat at the spinning-wheel.

> Russian: Между тем Татьяна Афанасьевна спешила приготовить больную к появлению страшного гостя. Вошед в светлицу, она села, задыхаясь, у постели, взяла Наташу за руку, но не успела еще вымолвить слова, как дверь отворилась. Наташа спросила: кто пришел. Старушка обмерла и онемела. Гаврила Афанасьевич отдернул занавес, холодно посмотрел на больную и спросил, какова она? Больная хотела ему улыбнуться, но не могла. Суровый взгляд отца ее поразил, и беспокойство овладело ею. В это время показалось, что кто-то стоял у ее изголовья. Она с усилием приподняла голову и вдруг узнала царского арапа. Тут она вспомнила все, весь ужас будущего представился ей. Но изнуренная природа не получила приметного потрясения. Наташа снова опустила голову на подушку и закрыла глаза… сердце в ней билось болезненно. Татьяна Афанасьевна подала брату знак, что больная хочет уснуть, и все вышли потихоньку из светлицы, кроме служанки, которая снова села за самопрялку.

[¶28] The unhappy beauty opened her eyes, and no longer seeing anybody by her bedside, called the maid and sent her for the nurse. But at that moment a round, old creature like a ball, rolled up to her bed. Lastotchka (for so nurse was called) with all the speed of her short legs, had followed Gavril Afanassievitch and Ibrahim up the stairs, and concealed herself behind the door, in accordance to the promptings of that curiosity which is inborn in the fair sex. Natasha, seeing her, sent the maid away, and the nurse sat down upon a stool by the bedside.

> Russian: Несчастная красавица открыла глаза и, не видя уже никого около своей постели, подозвала служанку и послала ее за карлицею. Но в ту же минуту круглая, старая крошка как шарик подкатилась к ее кровати. Ласточка (так называлась карлица) во всю прыть коротеньких ножек, вслед за Гаврилою Афанасьевичем и Ибрагимом, пустилась вверх по лестнице и притаилась за дверью, не изменяя любопытству, сродному прекрасному полу. Наташа, увидя ее, выслала служанку, и карлица села у кровати на скамеечку.

[¶29] Never had so small a body contained within itself so much energy of soul. She intermeddled in everything, knew everything, and busied herself about everything. By cunning and insinuating ways she had succeeded in gaining the love of her masters, and the hatred of all the household, which she controlled in the most arbitrary manner. Gavril Afanassievitch listened to her reports, complaints, and petty requests. Tatiana Afanassievna constantly asked her opinion, followed her advice, and Natasha had the most unbounded affection for her, and confided to her all the thoughts, all the emotions of her sixteen-year old heart.

> Russian: Никогда столь маленькое тело не заключало в себе столь много душевной деятельности. Она вмешивалась во все, знала все, хлопотала обо всем. Хитрым и вкрадчивым умом умела она приобрести любовь своих господ и ненависть всего дома, которым управляла самовластно. Гаврила Афанасьевич слушал ее доносы, жалобы и мелочные просьбы; Татьяна Афанасьевна поминутно справлялась с ее мнениями и руководствовалась ее советами; а Наташа имела к ней неограниченную привязанность и доверяла ей все свои мысли, все движения шестнадцатилетнего своего сердца.

[¶30] “Do you know, Lastotchka,” said she, “my father is going to marry me to the negro.”

> Russian: — Знаешь, Ласточка? — сказала она, — батюшка выдает меня за арапа.

[¶31] The nurse sighed deeply, and her wrinkled face became still more wrinkled.

> Russian: Карлица вздохнула глубоко, и сморщенное лицо ее сморщилось еще более.

[¶32] “Is there no hope?” continued Natasha: “Will my father not take pity upon me?”

> Russian: — Разве нет надежды, — продолжала Наташа, — разве батюшка не сжалится надо мною?

[¶33] The nurse shook her cap.

> Russian: Карлица тряхнула чепчиком.

[¶34] “Will not my grandfather or my aunt intercede for me?”

> Russian: — Не заступятся ли за меня дедушка али тетушка?

[¶35] “No, miss; during your illness the negro succeeded in bewitching everybody. The master is out of his mind about him, the Prince raves about him alone, and Tatiana Afanassievna says it a pity that he is a negro, as a better bridegroom we could not wish for.”

> Russian: — Нет, барышня. Арап во время твоей болезни всех успел заворожить. Барин от него без ума, князь только им и бредит, а Татьяна Афанасьевна говорит: жаль, что арап, а лучшего жениха грех нам и желать.

[¶36] “My God, my God!” moaned poor Natasha.

> Russian: — Боже мой, боже мой! — простонала бедная Наташа.

[¶37] “Do not grieve, my pretty one,” said the nurse, kissing her feeble hand. “If you are to marry the negro, you will have your own way in everything. Nowadays it is not as it was in the olden times: husbands no longer keep their wives under lock and key; they say the negro is rich; your house will be like a full cup—you will lead a merry life.”

> Russian: — Не печалься, красавица наша, — сказала карлица, целуя ее слабую руку. — Если уж и быть тебе за арапом, то все же будешь на своей воле. Нынче не то, что в старину; мужья жен не запирают: арап, слышно, богат; дом у вас будет как полная чаша, заживешь припеваючи…

[¶38] “Poor Valerian!” said Natasha, but so softly that the nurse could only guess what she said, as she did not hear the words.

> Russian: — Бедный Валериан! — сказала Наташа, но так тихо, что карлица могла только угадать, а не слышать эти слова.

[¶39] “That is just it, miss,” said she, mysteriously lowering her voice; “if you thought less of the archer’s orphan you would not rave about him in your illness, and your father would not be angry.”

> Russian: — То-то барышня, — сказала она, таинственно понизив голос, — кабы ты меньше думала о стрелецком сироте, так бы в жару о нем не бредила, а батюшка не гневался б.

[¶40] “What!” said the alarmed Natasha: “I have raved about Valerian? And my father heard it? And my father is angry?” “That is just the misfortune,” replied the nurse. “Now if you were to ask him not to marry you to the negro he would think that Valerian was the cause. There is nothing to be done; submit to the will of your parents, for what is to be will be.”

> Russian: — Что? — сказала испуганная Наташа, — я бредила Валерианом, батюшка слышал, батюшка гневается! — То-то и беда, — отвечала карлица. — Теперь, если ты будешь просить его не выдавать тебя за арапа, так он подумает, что Валериан тому причиною. Делать нечего: уж покорись воле родительской, а что будет то будет.

[¶41] Natasha did not reply. The thought that the secret of her heart was known to her father, produced a powerful effect upon her imagination. One hope alone remained, the hope to die before the completion of the odious marriage. This thought consoled her. Weak and sad at heart she resigned herself to her fate.

> Russian: Наташа не возразила ни слова. Мысль, что тайна ее сердца известна отцу ее, сильно подействовала на ее воображение. Одна надежда ей оставалась: умереть прежде совершения ненавистного брака. Эта мысль ее утешила. Слабой и печальной душой покорилась она своему жребию.

## 7. Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-moor-of-peter-the-great/7/#p-N

[¶0] In the house of Gavril Afanassievitch, to the right vestibule, was a narrow room with one window. There stood a simple bed covered with a woollen counter. In front of the bed was a small deal table, on which a candle was burning, and some sheets of music lay. On the wall hung an old blue uniform and its contemporary, a three-cornered hat; above it, fastened by three nails hung a rude picture representing Charles XII. on horseback. The notes of a flute resounded through this humble mansion. The captive dancing-master, its lonely occupant in night-cap and nankeen dressing-gown, was relieving the dulness of a winter’s evening, by playing some old Swedish marches. After devoting two whole hours to this exercise, the Swede took his flute to pieces, placed it in a box and began to undress....

> Russian: В доме Гаврилы Афанасьевича из сеней направо находилась тесная каморка с одним окошечком. В ней стояла простая кровать, покрытая байковым одеялом, а пред кроватью еловый столик, на котором горела сальная свеча и лежали открытые ноты. На стене висел старый синий мундир и его ровесница, треугольная шляпа; над нею тремя гвоздиками прибита была лубочная картина, изображающая Карла XII верхом. Звуки флейты раздавались в этой смиренной обители. Пленный танцмейстер, уединенный ее житель, в колпаке и в китайчатом шлафорке, услаждал скуку зимнего вечера, наигрывая старинные шведские марши, напоминающие ему веселое время его юности. Посвятив целые два часа на сие упражнение, швед разобрал свою флейту, вложил ее в ящик и стал раздеваться. В это время защелка двери его приподнялась, и красивый молодой человек высокого росту, в мундире, вошел в комнату. Удивленный швед встал испуганно. — Ты не узнал меня, Густав Адамыч, — сказал молодой посетитель тронутым голосом, — ты не помнишь мальчика, которого учил ты шведскому артикулу, с которым ты чуть не наделал пожара в этой самой комнатке, стреляя из детской пушечки. Густав Адамыч пристально всматривался… — Э-э-э, — вскричал он наконец, обнимая его, — сдарофо, тофно ли твой сдесь. Садись, твой тобрий повес, погофорим. .........................