I’ll find a wife for you,
Or I’m no miller.
Ablesimov,
in the opera The Miller.
Я тебе жену добудуИль я мельником не буду.Аблесимов,в опере Мельник.
About half an hour afterwards the door opened and Peter issued forth. With a dignified inclination of the head he replied to the threefold bow of Prince Likoff, Tatiana Afanassievna and Natasha, and walked straight out into the ante-room. The host handed him his red cloak, conducted him to the sledge, and on the steps thanked him once more for the honour he had shown him. Peter drove off.
Чрез полчаса дверь отворилась, и Петр вышел. Важным наклонением головы ответствовал он на тройной поклон князя Лыкова, Татьяны Афанасьевны и Наташи и пошел прямо в переднюю. Хозяин подал ему красный его тулуп, проводил его до саней и на крыльце еще благодарил за оказанную честь. Петр уехал.
Returning to the dining-room, Gavril Afanassievitch seemed very much troubled; he angrily ordered the servants to clear the table as quickly as possible, sent Natasha to her own room, and, informing his sister and father-in-law that he must talk with them, he led them into the bedroom, where he usually rested after dinner. The old Prince lay down upon the oak bed; Tatiana Afanassievna sat down in the old silk-lined armchair, and placed her feet upon the footstool; Gavril Afanassievitch locked the doors, sat down upon the bed at the feet of Prince Likoff, and in a low voice began:
Возвратясь в столовую, Гаврила Афанасьевич казался очень озабочен. Сердито приказал он слугам скорее сбирать со стола, отослал Наташу в ее светлицу и, объявив сестре и тестю, что ему нужно с ними поговорить, повел их в опочивальню, где обыкновенно отдыхал он после обеда. Старый князь лег на дубовую кровать, Татьяна Афанасьевна села на старинные штофные кресла, придвинув под ноги скамеечку; Гаврила Афанасьевич запер все двери, сел на кровать в ногах князя Лыкова и начал вполголоса следующий разговор:
“It was not for nothing that the Emperor paid me a visit to-day: guess what he wanted to talk to me about.”
— Недаром государь ко мне пожаловал; угадайте, о чем он изволил со мною беседовать?
“How can we know, brother?” said Tatiana Afanassievna.
— Как нам знать, батюшка-братец, — сказала Татьяна Афанасьевна.
“Has the Czar appointed you to some government?” said his father-in-law:—“it is quite time enough that he did so. Or has he offered an embassy to you? Why not? That need not mean being a mere secretary—distinguished people are sent to foreign monarchs.”
— Не приказал ли тебе царь ведать какое-либо воеводство? — сказал тесть. — Давно пора. Али предложил быть в посольстве? что же? ведь и знатных людей — не одних дьяков посылают к чужим государям.
“No,” replied his son-in-law, frowning. “I am a man of the old school, and our services nowadays are of no use, although, perhaps, an orthodox Russian nobleman is worth more than these modern upstarts, bakers and heathens. But this is a different matter altogether.”
— Нет, — отвечал зять, нахмурясь. — Я человек старого покроя, нынче служба наша не нужна, хоть, может быть, православный русский дворянин стоит нынешних новичков, блинников да басурманов, — но это статья особая.
“Then what is it, brother?” said Tatiana Afanassievna. “Why was he talking with you for such a long time? Can it be that you are threatened with some misfortune? The Lord save and defend us!”
— Так о чем же, братец, — сказала Татьяна Афанасьевна, — изволил он так долго с тобою толковать? Уж не беда ли какая с тобою приключилась? Господь упаси и помилуй!
“No misfortune, certainly, but I confess that it is a matter for reflection.”
— Беда не беда, а признаюсь, я было призадумался.
“Then what is it, brother? What is the matter about?”
— Что же такое, братец? о чем дело?
“It is about Natasha: the Czar came to ask for her hand.”
— Дело о Наташе: царь приезжал ее сватать.
“God be thanked!” said Tatiana Afanassievna, crossing herself. “The maiden is of a marriageable age, and as the matchmaker is, so must the bridegroom be. God give them love and counsel, the honour is great. For whom does the Czar ask her hand?”
— Слава богу, — сказала Татьяна Афанасьевна, перекрестясь. — Девушка на выданье, а каков сват, таков и жених, — дай бог любовь да совет, а чести много. За кого же царь ее сватает?
“H’m!” exclaimed Gavril Afanassievitch: “for whom? That’s just it for whom!”
— Гм, — крякнул Гаврила Афанасьевич, — за кого? то-то, за кого.
“Who is it, then?” repeated Prince Likoff, already beginning to doze off to sleep.
— А за кого же? — повторил князь Лыков, начинавший уже дремать.
“Guess,” said Gavril Afanassievitch.
— Отгадайте, — сказал Гаврила Афанасьевич.
“My dear brother,” replied the old lady: “how can we guess? There are a great number of marriageable men at Court, each of whom would be glad to take your Natasha for his wife. Is it Dolgorouky?”
— Батюшка-братец, — отвечала старушка, — как нам угадать? мало ли женихов при дворе: всякий рад взять за себя твою Наташу. Долгорукий, что ли?
“No, it is not Dolgorouky.”
— Нет, не Долгорукий.
“God be with him: he is too overbearing. Schein? Troekouroff?”
— Да и бог с ним: больно спесив. Шеин, Троекуров?
“No, neither the one nor the other.”
— Нет, ни тот ни другой.
“I do not care for them either; they are flighty, and too much imbued with the German spirit. Well, is it Miloslavsky?”
— Да и мне они не по сердцу: ветрогоны, слишком понабрались немецкого духу. Ну так Милославский?
“No, not he.”
— Нет, не он.
“God be with him, he is rich and stupid. Who then? Eletsky? Lvoff? It cannot be Ragouzinsky? I cannot think of anybody else. For whom, then, does the Czar want Natasha?”
— И бог с ним: богат да глуп. Что же? Елецкий? Львов? нет? неужто Рагузинский? Воля твоя: ума не приложу. Да за кого ж царь сватает Наташу?
“For the negro Ibrahim.”
— За арапа Ибрагима.
The old lady uttered a cry and clasped her hands. Prince Likoff raised his head from the pillow, and with astonishment repeated: “For the negro Ibrahim?”
Старушка ахнула и сплеснула руками. Князь Лыков приподнял голову с подушек и с изумлением повторил: «За арапа Ибрагима!»
“My dear brother!” said the old lady in a tearful voice: “do not destroy your dear child, do not deliver poor little Natasha into the clutches of that black devil.”
— Батюшка-братец, — сказала старушка слезливым голосом, — не погуби ты своего родимого дитяти, не дай ты Наташеньки в когти черному диаволу.
“How?” replied Gavril Afanassievitch: “refuse the Emperor, who promises in return to bestow his favour upon us and all our house.”
— Но как же, — возразил Гаврила Афанасьевич, — отказать государю, который за то обещает нам свою милость, мне и всему нашему роду?
“What!” exclaimed the old Prince, who was now wide awake: “Natasha, my granddaughter, to be married to a bought negro.”
— Как, — воскликнул старый князь, у которого сон совсем прошел, — Наташу, внучку мою, выдать за купленного арапа!
“He is not of common birth,” said Gavril Afanassievitch: “he is the son of a negro Sultan. The Mussulmen took him prisoner and sold him in Constantinople, and our ambassador bought him and presented him to the Czar. The negro’s eldest brother came to Russia with a considerable ransom and——”
— Он роду не простого, — сказал Гаврила Афанасьевич, — он сын арапского салтана. Басурмане взяли его в плен и продали в Цареграде, а наш посланник выручил и подарил его царю. Старший брат арапа приезжал в Россию с знатным выкупом и…
“We have heard the story of Bova Korolevitch and Erouslana Lazarevitch.” “My dear Gavril Afanassievitch!” interrupted the old lady, “tell us rather how you replied to the Emperor’s proposal.”
— Батюшка, Гаврила Афанасьевич, — перервала старушка, — слыхали мы сказку про Бову-королевича да Еруслана Лазаревича. Расскажи-тко нам лучше, как отвечал ты государю на его сватание.
“I said that we were under his authority, and that it was our duty to obey him in all things.”
— Я сказал, что власть его с нами, а наше холопье дело повиноваться ему во всем.
At that moment a noise was heard behind the door. Gavril Afanassievitch went to open it, but felt some obstruction. He pushed against it with increased force, the door opened, and they saw Natasha lying in a swoon upon the blood-stained floor. Her heart sank within her, when the Emperor shut himself up with her father; some presentiment whispered to her that the matter concerned her, and when Gavril Afanassievitch ordered her to withdraw, saying that he wished to speak to her aunt and grandfather, she could not resist the instinct of feminine curiosity, stole quietly along through the inner rooms to the bedroom door, and did not miss a single word of the whole terrible conversation; when she heard her father’s last words, the poor girl lost consciousness, and falling, struck her head against an iron-bound chest, in which was kept her dowry.
В эту минуту за дверью раздался шум. Гаврила Афанасьевич пошел отворить ее, но, почувствовав сопротивление, он сильно ее толкнул, дверь отворилась — и увидели Наташу, в обмороке простертую на окровавленном полу. Сердце в ней замерло, когда государь заперся с ее отцом. Какое-то предчувствие шепнуло ей, что дело касается до нее, и когда Гаврила Афанасьевич отослал ее, объявив, что должен говорить ее тетке и деду, она не могла противиться влечению женского любопытства, тихо через внутренние покои подкралась к дверям опочивальни и не пропустила ни одного слова из всего ужасного разговора; когда же услышала последние отцовские слова, бедная девушка лишилась чувств и, падая, расшибла голову о кованый сундук, где хранилось ее приданое.
The servants hastened to the spot; Natasha was lifted up, carried to her own room, and placed in bed. After a little time she regained consciousness, opened her eyes, but recognized neither father nor aunt. A violent fever set in; she spoke in her delirium about the Czar’s negro, about marriage, and suddenly cried in a plaintive and piercing voice: “Valerian, dear Valerian, my life, save me! there they are, there they are....” Tatiana Afanassievna glanced uneasily at her brother, who turned pale, bit his lips, and silently left the room. He returned to the old Prince, who, unable to mount the stairs, had remained below.
Люди сбежались; Наташу подняли, понесли в ее светлицу и положили на кровать. Через несколько времени она очнулась, открыла глаза, но не узнала ни отца, ни тетки. Сильный жар обнаружился, она твердила в бреду о царском арапе, о свадьбе — и вдруг закричала жалобным и пронзительным голосом: «Валериан, милый Валериан, жизнь моя! спаси меня: вот они, вот они!..» Татьяна Афанасьевна с беспокойством взглянула на брата, который побледнел, закусил губы и молча вышел из светлицы. Он возвратился к старому князю, который, не могши взойти на лестницу, оставался внизу.
“How is Natasha?” asked he.
— Что Наташа? — спросил он.
“Very bad,” replied the grieved father: “worse than I thought; she is delirious, and raves about Valerian.”
— Худо, — отвечал огорченный отец, — хуже, чем я думал: она в беспамятстве бредит Валерианом.
“Who is this Valerian?” asked the anxious old man. “Can it be that orphan, the archer’s son, whom you brought up in your house?”
— Кто этот Валериан? — спросил встревоженный старик. — Неужели тот сирота, стрелецкий сын, что воспитывался у тебя в доме?
“The same, to my misfortune!” replied Gavril Afanassievitch. “His father, at the time of the rebellion, saved my life, and the devil induced me to take the accursed young wolf into my house. When, two years ago, he was enrolled in the regiment at his own request, Natasha, on taking leave of him, shed bitter tears, and he stood as if petrified. This seemed suspicious to me, and I spoke about it to my sister. But since that time Natasha has never mentioned his name, and nothing whatever has been heard of him. I thought that she had forgotten him, but it is evident that such is not the case. But it is decided: she shall marry the negro.”
— Он сам, — отвечал Гаврила Афанасьевич, — на беду мою, отец его во время бунта спас мне жизнь, и черт меня догадал принять в свой дом проклятого волчонка. Когда, тому два году, по его просьбе, записали его в полк, Наташа, прощаясь с ним, расплакалась, а он стоял как окаменелый. Мне показалось это подозрительным, и я говорил о том сестре. Но с тех пор Наташа о нем не упоминала, а про него не было ни слуху, ни духу. Я думал, она его забыла; ан, видно, нет. Решено: она выйдет за арапа.
Prince Likoff did not contradict him: it would have been useless. He returned home; Tatiana Afanassievna remained by the side of Natasha’s bed; Gavril Afanassievitch, having sent for the doctor, locked himself in his room, and in his house all was still and sad.
Князь Лыков не противуречил: это было бы напрасно. Он поехал домой; Татьяна Афанасьевна осталась у Наташиной постели; Гаврила Афанасьевич, послав за лекарем, заперся в своей комнате, и в его доме все стало тихо и печально.
The unexpected proposal astonished Ibrahim quite as much as Gavril Afanassievitch. This is how it happened. Peter, being engaged in business with Ibrahim, said to him:
Неожиданное сватовство удивило Ибрагима по крайней мере столь же, как и Гаврилу Афанасьевича. Вот как это случилось: Петр, занимаясь делами с Ибрагимом, сказал ему:
“I perceive, my friend, that you are downhearted; speak frankly, what is it you want?” Ibrahim assured the Emperor that he was very well satisfied with his lot, and wished for nothing better.
— Я замечаю, брат, что ты приуныл; говори прямо: чего тебе недостает? — Ибрагим уверил государя, что он доволен своей участию и лучшей не желает.
“Good,” said the Emperor: “if you are dull without any cause, I know how to cheer you up.”
— Добро, — сказал государь, — если ты скучаешь безо всякой причины, так я знаю, чем тебя развеселить.
At the conclusion of the work, Peter asked Ibrahim:
По окончанию работы Петр спросил Ибрагима:
“Do you like the young lady with whom you danced the minuet at the last assembly?”
— Нравится ли тебе девушка, с которой ты танцевал минавет на прошедшей ассамблее?
“She is very charming, Your Majesty, and seems to be a good and modest girl.”
— Она, государь, очень мила и, кажется, девушка скромная и добрая.
“Then I shall take it upon myself to make you better acquainted with her. Would you like to marry her?”
— Так я ж тебя с нею познакомлю покороче. Хочешь ли ты на ней жениться?
“I, Your Majesty?”
— Я, государь?..
“Listen, Ibrahim: you are a man alone in the world, without birth and kindred, a stranger to everybody, except myself. Were I to die to-day, what would become of you to-morrow, my poor negro? You must get settled while there is yet time, find support in new ties, become connected by marriage with the Russian nobility.”
— Послушай, Ибрагим, ты человек одинокий, без роду и племени, чужой для всех, кроме одного меня. Умри я сегодня, завтра что с тобою будет, бедный мой арап? Надобно тебе пристроиться, пока есть еще время; найти опору в новых связях, вступить в союз с русским боярством.
“Your Majesty, I am happy under your protection, and in the possession of your favour. God grant that I may not survive my Czar and benefactor—I wish for nothing more; but even if I had any idea of getting married, would the young lady and her relations consent? My appearance——”
— Государь, я счастлив покровительством и милостями вашего величества. Дай мне бог не пережить своего царя и благодетеля, более ничего не желаю; но если б и имел в виду жениться, то согласятся ли молодая девушка и ее родственники? моя наружность…
“Your appearance? What nonsense! A clever fellow like you, too! A young girl must obey the will of her parents, and we will see what old Gavril Rjevsky will say, when I myself will be your matchmaker.” With these words the Emperor ordered his sledge, and left Ibrahim sunk in deep reflection.
— Твоя наружность! какой вздор! чем ты не молодец? Молодая девушка должна повиноваться воле родителей, а посмотрим, что скажет старый Гаврила Ржевский, когда я сам буду твоим сватом? — При сих словах государь велел подавать сани и оставил Ибрагима, погруженного в глубокие размышления.
“Get married?” thought the African: “why not? Am I to be condemned to pass my life in solitude, and not know the greatest pleasure and the most sacred duties of man, just because I was born beneath the torrid zone? I cannot hope to be loved: a childish objection! Is it possible to believe in love? Does it then exist in the frivolous heart of woman? As I have renounced for ever such alluring errors, I must devote my attention to ideas of a more practical nature. The Emperor is right: I must think of my future. Marriage with the young Rjevsky will connect me with the proud Russian nobility, and I shall cease to be a sojourner in my new fatherland. From my wife I shall not require love: I shall be satisfied with her fidelity; and her friendship I will acquire by constant tenderness, confidence and devotion.”
«Жениться! — думал африканец, — зачем же нет? ужели суждено мне провести жизнь в одиночестве и не знать лучших наслаждений и священнейших обязанностей человека потому только, что я родился под пятнадцатым градусом? Мне нельзя надеяться быть любимым: детское возражение! разве можно верить любви? разве существует она в женском, легкомысленном сердце? Отказавшись навек от милых заблуждений, я выбрал иные обольщения — более существенные. Государь прав: мне должно обеспечить будущую судьбу мою. Свадьба с молодою Ржевскою присоединит меня к гордому русскому дворянству, и я перестану быть пришельцем в новом моем отечестве. От жены я не стану требовать любви, буду довольствоваться ее верностию, а дружбу приобрету постоянной нежностию, доверенностию и снисхождением».
Ibrahim, according to his usual custom, wished to occupy himself with work, but his imagination was too excited. He left the papers and went for a stroll along the banks of the Neva. Suddenly he heard the voice of Peter; he looked round and saw the Emperor, who, dismissing his sledge, advanced towards him with a beaming countenance. “It is all settled, my friend!” said Peter, taking him by the arm: “I have affianced you. To-morrow, go and visit your father-in-law, but see that you humour his boyar pride: leave the sledge at the gate, go through the courtyard on foot, talk to him about his services and distinctions, and he will be perfectly charmed with you.... And now,” continued he, shaking his cudgel, “lead me to that rogue Danilitch, with whom I must confer about his recent pranks.”
Ибрагим, по своему обыкновению, хотел заняться делом, но воображение его слишком было развлечено. Он оставил бумаги и пошел бродить по невской набережной. Вдруг услышал он голос Петра; оглянулся и увидел государя, который, отпустив сани, шел за ним с веселым видом. «Все, брат, кончено, — сказал Петр, взяв его под руку. — Я тебя сосватал. Завтра поезжай к своему тестю; но смотри, потешь его боярскую спесь; оставь сани у ворот; пройди через двор пешком; поговори с ним о его заслугах, о знатности — и он будет от тебя без памяти. А теперь, — продолжал он, потряхивая дубинкою, — заведи меня к плуту Данилычу, с которым надо мне переведаться за его новые проказы».
Ibrahim thanked Peter heartily for his fatherly solicitude on his account, accompanied him as far as the magnificent palace of Prince Menshikoff, and then returned home.
Ибрагим, сердечно отблагодарив Петра за его отеческую заботливость о нем, довел его до великолепных палат князя Меншикова и возвратился домой.