— It seems monsieur is decidedly for the maids.
— What would you have, madame? They are fresher.
Society Conversation.
— Il paraît que monsieur est décidément pour les suivantes.— Que voulez-vous, madame? Elles sont plus fraîches.Светский разговор.
The old Countess A—— was seated in her dressings room in front of her looking-glass. Three waiting maids stood around her. One held a small pot of rouge, another a box of hair-pins, and the third a tall cap with bright red ribbons. The Countess had no longer the slightest pretensions to beauty, but she still preserved the habits of her youth, dressed in strict accordance with the fashion of seventy years before, and made as long and as careful a toilette as she would have done sixty years previously. Near the window, at an embroidery frame, sat a young lady, her ward.
Старая графиня *** сидела в своей уборной перед зеркалом. Три девушки окружали ее. Одна держала банку румян, другая коробку со шпильками, третья высокий чепец с лентами огненного цвета. Графиня не имела ни малейшего притязания на красоту давно увядшую, но сохраняла все привычки своей молодости, строго следовала модам семидесятых годов, и одевалась так же долго, так же старательно, как и шестьдесят лет тому назад. У окошка сидела за пяльцами барышня, ее воспитанница.
“Good morning, grandmamma,” said a young officer, entering the room. “Bonjour, Mademoiselle Lise. Grandmamma, I want to ask you something.”
— Здравствуйте, grand' maman,- сказал, вошедши, молодой офицер. — Bon jour, mademoiselle Lise. Grand’maman, я к вам с просьбою.
“What is it, Paul?”
— Что такое, Paul?
“I want you to let me introduce one of my friends to you, and to allow me to bring him to the ball on Friday.”
— Позвольте вам представить одного из моих приятелей, и привезти его к вам в пятницу на бал.
“Bring him direct to the ball and introduce him to me there. Were you at B——’s yesterday?”
— Привези мне его прямо на бал, и тут мне его и представишь. Был ты вчерась у ***?
“Yes; everything went off very pleasantly, and dancing was kept up until five o’clock. How charming Eletskaia was!”
— Как же! очень было весело; танцевали до пяти часов. Как хороша была Елецкая!
“But, my dear, what is there charming about her? Isn’t she like her grandmother, the Princess Daria Petrovna? By the way, she must be very old, the Princess Daria Petrovna.”
— И, мой милый! Что в ней хорошего? Такова ли была ее бабушка, княгиня Дарья Петровна?.. Кстати: я чай она уж очень постарела, княгиня Дарья Петровна?
“How do you mean, old?” cried Tomsky thoughtlessly; “she died seven years ago.”
— Как, постарела? — отвечал рассеянно Томский: — она лет семь как умерла.
The young lady raised her head and made a sign to the young officer. He then remembered that the old Countess was never to be informed of the death of any of her contemporaries, and he bit his lips. But the old Countess heard the news with the greatest indifference.
Барышня подняла голову, и сделала знак молодому человеку. Он вспомнил, что от старой графини таили смерть ее ровесниц, и закусил себе губу. Но графиня услышала весть, для нее новую, с большим равнодушием.
“Dead!” said she; “and I did not know it. We were appointed maids of honour at the same time, and when we were presented to the Empress....”
— Умерла! — сказала она: — а я и не знала! Мы вместе были пожалованы во фрейлины, и когда мы представились, то государыня…
And the Countess for the hundredth time related to her grandson one of her anecdotes.
И графиня в сотый раз рассказала внуку свой анекдот.
“Come, Paul,” said she, when she had finished her story, “help me to get up. Lizanka, where is my snuff-box?”
— Ну, Paul, — сказала она потом: — теперь помоги мне встать. Лизанька, где моя табакерка?
And the Countess with her three maids went behind a screen to finish her toilette. Tomsky was left alone with the young lady.
И графиня со своими девушками пошла за ширмами оканчивать свой туалет. Томский остался с барышнею.
“Who is the gentleman you wish to introduce to the Countess?” asked Lizaveta Ivanovna in a whisper.
— Кого это вы хотите представить? — тихо спросила Лизавета Ивановна.
“Naroumoff. Do you know him?”
— Нарумова. Вы его знаете?
“No. Is he a soldier or a civilian?”
— Нет! Он военный, или статский?
“Is he in the Engineers?”
— Инженер?
“No, in the Cavalry. What made you think that he was in the Engineers?”
— Нет! кавалерист. А почему вы думали, что он инженер?
The young lady smiled, but made no reply.
Барышня засмеялась, и не отвечала ни слова.
“Paul,” cried the Countess from behind the screen, “send me some new novel, only pray don’t let it be one of the present day style.”
— Paul! — закричала графиня из-за ширмов: — пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних.
“What do you mean, grandmother?”
— Как это, grand’maman?
“That is, a novel, in which the hero strangles neither his father nor his mother, and in which there are no drowned bodies. I have a great horror of drowned persons.”
— То есть, такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери, и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!
“There are no such novels nowadays. Would you like a Russian one?”
— Таких романов нынче нет. Не хотите ли разве русских?
“Are there any Russian novels? Send me one, my dear, pray send me one!”
— А разве есть русские романы?.. Пришли, батюшка, пожалуйста пришли!
“Good-bye, grandmother: I am in a hurry.... Goodbye, Lizaveta Ivanovna. What made you think that Naroumoff was in the Engineers?”
— Простите, grand’maman: я спешу… Простите, Лизавета Ивановна! Почему же вы думали, что Нарумов инженер?
And Tomsky left the boudoir.
И Томский вышел из уборной.
Lizaveta Ivanovna was left alone: she laid aside her work and began to look out of the window. A few moments afterwards, at a corner house on the other side of the street, a young officer appeared. A deep blush covered her cheeks; she took up her work again and bent her head down over the frame. At the same moment the Countess returned completely dressed.
Лизавета Ивановна осталась одна: она оставила работу и стала глядеть в окно. Вскоре на одной стороне улицы из-за угольного дома показался молодой офицер. Румянец покрыл ее щеки: она принялась опять за работу, и наклонила голову над самой канвою. В это время вошла графиня, совсем одетая.
“Order the carriage, Lizaveta,” said she; “we will go out for a drive.”
— Прикажи, Лизанька, — сказала она, — карету закладывать, и поедем прогуляться.
Lizaveta arose from the frame and began to arrange her work.
Лизанька встала из-за пяльцев и стала убирать свою работу.
“What is the matter with you, my child, are you deaf?” cried the Countess. “Order the carriage to be got ready at once.”
— Что ты, мать моя! глуха, что ли! — закричала графиня. — Вели скорей закладывать карету.
“I will do so this moment,” replied the young lady, hastening into the ante-room.
— Сейчас! — отвечала тихо барышня, и побежала в переднюю.
A servant entered and gave the Countess some books from Prince Paul Alexandrovitch.
Слуга вошел, и подал графине книги от князя Павла Александровича.
“Tell him that I am much obliged to him,” said the Countess. “Lizaveta! Lizaveta! where are you running to?”
— Хорошо! Благодарить, — сказала графиня. — Лизанька, Лизанька! да куда ж ты бежишь?
“I am going to dress.”
— Одеваться.
“There is plenty of time, my dear. Sit down here. Open the first volume and read to me aloud.”
— Успеешь, матушка. Сиди здесь. Раскрой-ка первый том; читай вслух…
Her companion took the book and read a few lines.
Барышня взяла книгу, и прочла несколько строк.
“Louder,” said the Countess. “What is the matter with you, my child? Have you lost your voice? Wait—give me that footstool—a little nearer—that will do!”
— Громче! — сказала графиня. — Что с тобою, мать моя? с голосу спала, что ли?.. Погоди: подвинь мне скамеечку, ближе… ну! -
Lizaveta read two more pages. The Countess yawned.
Лизавета Ивановна прочла еще две страницы. Графиня зевнула.
“Put the book down,” said she: “what a lot of nonsense! Send it back to Prince Paul with my thanks.... But where is the carriage?”
— Брось эту книгу, — сказала она: — что за вздор! Отошли это князю Павлу, и вели благодарить… Да что ж карета?
“The carriage is ready,” said Lizaveta, looking out into the street.
— Карета готова, — сказала Лизавета Ивановна, взглянув на улицу.
“How is it that you are not dressed?” said the Countess: “I must always wait for you. It is intolerable, my dear!”
— Что ж ты не одета? — сказала графиня: — всегда надобно тебя ждать! Это, матушка, несносно.
Liza hastened to her room. She had not been there two minutes, before the Countess began to ring with all her might. The three waiting-maids came running in at one door and the valet at another.
Лиза побежала в свою комнату. Не прошло двух минут, графиня начала звонить изо всей мочи. Три девушки вбежали в одну дверь, а камердинер в другую.
“How is it that you cannot hear me when I ring for you?” said the Countess. “Tell Lizaveta Ivanovna that I am waiting for her.”
— Что это вас не докличешься? — сказала им графиня. — Сказать Лизавете Ивановне, что я ее жду.
Lizaveta returned with her hat and cloak on.
Лизавета Ивановна вошла в капоте и в шляпке.
“At last you are here!” said the Countess. “But why such an elaborate toilette? Whom do you intend to captivate? What sort of weather is it? It seems rather windy.”
— Наконец, мать моя! — сказала графиня. — Что за наряды! Зачем это?. . кого прельщать?.. А какова погода? — кажется, ветер.
“No, Your Ladyship, it is very calm,” replied the valet.
— Никак нет-с, ваше сиятельство! очень тихо-с! — отвечал камердинер.
“You never think of what you are talking about. Open the window. So it is: windy and bitterly cold. Unharness the horses. Lizaveta, we won’t go out—there was no need for you to deck yourself like that.”
— Вы всегда говорите наобум! Отворите форточку. Так и есть: ветер! и прехолодный! Отложить карету! Лизанька, мы не поедем нечего было наряжаться.
“What a life is mine!” thought Lizaveta Ivanovna.
— И вот моя жизнь! — подумала Лизавета Ивановна.
And, in truth, Lizaveta Ivanovna was a very unfortunate creature. “The bread of the stranger is bitter,” says Dante, “and his staircase hard to climb.” But who can know what the bitterness of dependence is so well as the poor companion of an old lady of quality? The Countess A—— had by no means a bad heart, but she was capricious, like a woman who had been spoilt by the world, as well as being avaricious and egotistical, like all old people who have seen their best days, and whose thoughts are with the past and not the present. She participated in all the vanities of the great world, went to balls, where she sat in a corner, painted and dressed in old-fashioned style, like a deformed but indispensable ornament of the ball-room; all the guests on entering approached her and made a profound bow, as if in accordance with a set ceremony, but after that nobody took any further notice of her. She received the whole town at her house, and observed the strictest etiquette, although she could no longer recognize the faces of people. Her numerous domestics, growing fat and old in her ante-chamber and servants’ hall, did just as they liked, and vied with each other in robbing the aged Countess in the most bare-faced manner. Lizaveta Ivanovna was the martyr of the household. She made tea, and was reproached with using too much sugar; she read novels aloud to the Countess, and the faults of the author were visited upon her head; she accompanied the Countess in her walks, and was held answerable for the weather or the state of the pavement. A salary was attached to the post, but she very rarely received it, although she was expected to dress like everybody else, that is to say, like very few indeed. In society she played the most pitiable rôle. Everybody knew her, and nobody paid her any attention. At balls she danced only when a partner was wanted, and ladies would only take hold of her arm when it was necessary to lead her out of the room to attend to their dresses. She was very self-conscious, and felt her position keenly, and she looked about her with impatience for a deliverer to come to her rescue; but the young men, calculating in their giddiness, honoured her with but very little attention, although Lizaveta Ivanovna was a hundred times prettier than the bare-faced and cold-hearted marriageable girls around whom they hovered. Many a time did she quietly slink away from the glittering but wearisome drawing-room, to go and cry in her own poor little room, in which stood a screen, a chest of drawers, a looking-glass and a painted bedstead, and where a tallow candle burnt feebly in a copper candle-stick.
В самом деле, Лизавета Ивановна была пренесчастное создание. Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца, а кому и знать горечь зависимости, как не бедной воспитаннице знатной старухи? Графиня ***, конечно, не имела злой души; но была своенравна, как женщина, избалованная светом, скупа и погружена в холодный эгоизм, как и все старые люди, отлюбившие в свой век и чуждые настоящему. Она участвовала во всех суетностях большого света, таскалась на балы, где сидела в углу, разрумяненная и одетая по старинной моде, как уродливое и необходимое украшение бальной залы; к ней с низкими поклонами подходили приезжающие гости, как по установленному обряду, и потом уже никто ею не занимался. У себя принимала она весь город, наблюдая строгий этикет и не узнавая никого в лицо. Многочисленная челядь ее, разжирев и поседев в ее передней и девичьей, делала, что хотела, наперерыв обкрадывая умирающую старуху. Лизавета Ивановна была домашней мученицею. Она разливала чай, и получала выговоры за лишний расход сахара; она вслух читала романы, и виновата была во всех ошибках автора; она сопровождала графиню в ее прогулках, и отвечала за погоду и за мостовую. Ей было назначено жалованье, которое никогда не доплачивали; а между тем требовали от нее, чтоб она одета была, как и все, то есть как очень немногие. В свете играла она самую жалкую роль. Все ее знали, и никто не замечал; на балах она танцевала только тогда, как не доставало vis-à-vis, и дамы брали ее под руку всякой раз, как им нужно было идти в уборную поправить что-нибудь в своем наряде. Она была самолюбива, живо чувствовала свое положение, и глядела кругом себя, — с нетерпением ожидая избавителя; но молодые люди, расчетливые в ветреном своем тщеславии, не удостоивали ее внимания, хотя Лизавета Ивановна была сто раз милее наглых и холодных невест, около которых они увивались. Сколько раз, оставя тихонько скучную и пышную гостиную, она уходила плакать в бедной своей комнате, где стояли ширмы, оклеенные обоями, комод, зеркальце и крашеная кровать, и где сальная свеча темно горела в медном шандале!
One morning—this was about two days after the evening party described at the beginning of this story, and a week previous to the scene at which we have just assisted—Lizaveta Ivanovna was seated near the window at her embroidery frame, when, happening to look out into the street, she caught sight of a young Engineer officer, standing motionless with his eyes fixed upon her window. She lowered her head and went on again with her work. About five minutes afterwards she looked out again—the young officer was still standing in the same place. Not being in the habit of coquetting with passing officers, she did not continue to gaze out into the street, but went on sewing for, a couple of hours, without raising her head. Dinner was announced. She rose up and began to put her embroidery away, but glancing casually out of the window, she perceived the officer again. This seemed to her very strange. After dinner she went to the window with a certain feeling of uneasiness, but the officer was no longer there—and she thought no more about him.
Однажды, — это случилось два дня после вечера, описанного в начале этой повести, и за неделю перед той сценой, на которой мы остановились, — однажды Лизавета Ивановна, сидя под окошком за пяльцами, нечаянно взглянула на улицу, и увидела молодого инженера, стоящего неподвижно и устремившего глаза к ее окошку. Она опустила голову и снова занялась работой; через пять минут взглянула опять, — молодой офицер стоял на том же месте. Не имея привычки кокетничать с прохожими офицерами, она перестала глядеть на улицу, и шила около двух часов, не приподнимая головы. Подали обедать. Она встала, начала убирать свои пяльцы, и, взглянув нечаянно на улицу, опять увидела офицера. Это показалось ей довольно странным. После обеда она подошла к окошку с чувством некоторого беспокойства, но уже офицера не было, — и она про него забыла…
A couple of days afterwards, just as she was stepping into the carriage with the Countess, she saw him again. He was standing close behind the door, with his face half-concealed by his fur collar, but his dark eyes sparkled beneath his cap. Lizaveta felt alarmed, though she knew not why, and she trembled as she seated herself in the carriage.
Дня через два, выходя с графиней садиться в карету, она опять его увидела. Он стоял у самого подъезда, закрыв лицо бобровым воротником: черные глаза его сверкали из-под шляпы. Лизавета Ивановна испугалась, сама не зная чего, и села в карету с трепетом неизъяснимым.
On returning home, she hastened to the window—the officer was standing in his accustomed place, with his eyes fixed upon her. She drew back, a prey to curiosity and agitated by a feeling which was quite new to her.
Возвратясь домой, она подбежала к окошку, — офицер стоял на прежнем месте, устремив на нее глаза: она отошла, мучась любопытством и волнуемая чувством, для нее совершенно новым.
From that time forward’ not a day passed without the young officer making his appearance under the window at the customary hour, and between him and her there was established a sort of mute acquaintance. Sitting in her place at work, she used to feel his approach; and raising her head, she would look at him longer and longer each day. The young man seemed to be very grateful to her: she saw with the sharp eye of youth, how a sudden flush covered his pale cheeks each time that their glances met. After about a week she commenced to smile at him....
С того времени не проходило дня, чтоб молодой человек, в известный час, не являлся под окнами их дома. Между им и ею учредились неусловленные сношения. Сидя на своем месте за работой, она чувствовала его приближение, — подымала голову, смотрела на него с каждым днем долее и долее. Молодой человек, казалось, был за то ей благодарен: она видела острым взором молодости, как быстрый румянец покрывал его бледные щеки всякой раз, когда взоры их встречались. Через неделю она ему улыбнулась…
When Tomsky asked permission of his grandmother the Countess to present one of his friends to her, the young girl’s heart beat violently. But hearing that Naroumoff was not an Engineer, she regretted that by her thoughtless question, she had betrayed her secret to the volatile Tomsky.
Когда Томский спросил позволения представить графине своего приятеля, сердце бедной девушки забилось. Но узнав, что Нарумов не инженер, а конногвардеец, она сожалела, что нескромным вопросом высказала свою тайну ветреному Томскому.
Hermann was the son of a German who had become a naturalized Russian, and from whom he had inherited a small capital. Being firmly convinced of the necessity of preserving his independence, Hermann did not touch his private income, but lived on his pay, without allowing himself the slightest luxury. Moreover, he was reserved and ambitious, and his companions rarely had an opportunity of making merry at the expense of his extreme parsimony. He had strong passions and an ardent imagination, but his firmness of disposition preserved him from the ordinary errors of young men. Thus, though a gamester at heart, he never touched a card, for he considered his position did not allow him—as he said—“to risk the necessary in the hope of winning the superfluous,” yet he would sit for nights together at the card table and follow with feverish anxiety the different turns of the game.
Германн был сын обрусевшего немца, оставившего ему маленький капитал. Будучи твердо убежден в необходимости упрочить свою независимость, Германн не касался и процентов, жил одним жалованьем, не позволял себе малейшей прихоти. Впрочем, он был скрытен и честолюбив, и товарищи его редко имели случай посмеяться над его излишней бережливостью. Он имел сильные страсти и огненное воображение, но твердость спасла его от обыкновенных заблуждений молодости. Так, например, будучи в душе игрок, никогда не брал он карты в руки, ибо расчитал, что его состояние не позволяло ему (как сказывал он) жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее, — а между тем, целые ночи просиживал за карточными столами, и следовал с лихорадочным трепетом за различными оборотами игры.
The story of the three cards had produced a powerful impression upon his imagination, and all night long he could think of nothing else. “If,” he thought to himself the following evening, as he walked along the streets of St. Petersburg, “if the old Countess would but reveal her secret to me! if she would only tell me the names of the three winning cards. Why should I not try my fortune? I must get introduced to her and win her favour—become her lover.... But all that will take time, and she is eighty-seven years old: she might be dead in a week, in a couple of days even!... But the story itself: can it really be true?... No! Economy, temperance and industry: those are my three winning cards; by means of them I shall be able to double my capital—increase it sevenfold, and procure for myself ease and independence.”
Анекдот о трех картах сильно подействовал на его воображение, и целую ночь не выходил из его головы. — Что, если, думал он на другой день вечером, бродя по Петербургу: что, если старая графиня откроет мне свою тайну! — или назначит мне эти три верные карты! Почему ж не попробовать своего счастия?.. Представиться ей, подбиться в ее милость, — пожалуй, сделаться ее любовником, — но на это всё требуется время — а ей восемьдесят семь лет, — она может умереть через неделю, — через два дня!.. Да и самый анекдот?.. Можно ли ему верить?.. Нет! расчет, умеренность и трудолюбие: вот мои три верные карты, вот что утроит, усемерит мой капитал, и доставит мне покой и независимость! -
Musing in this manner, he walked on until he found himself in one of the principal streets of St. Petersburg, in front of a house of antiquated architecture. The street was blocked with equipage; carriages one after the other drew up in front of the brilliantly illuminated doorway. At one moment there stepped out on to the pavement the well-shaped little foot of some young beauty, at another the heavy boot of a cavalry officer, and then the silk stockings and shoes of a member of the diplomatic world. Furs and cloaks passed in rapid succession before the gigantic porter at the entrance. Hermann stopped. “Who’s house is this?” he asked of the watchman at the corner.
Рассуждая таким образом, очутился он в одной из главных улиц Петербурга, перед домом старинной архитектуры. Улица была заставлена экипажами, кареты одна за другою катились к освещенному подъезду. Из карет поминутно вытягивались то стройная нога молодой красавицы, то гремучая ботфорта, то полосатый чулок и дипломатический башмак. Шубы и плащи мелькали мимо величавого швейцара. Германн остановился. — Чей это дом? — спросил он у углового будочника.
“The Countess A——’s,” replied the watchman.
— Графини ***, — отвечал будочник.
Hermann started. The strange story of the three cards again presented itself to his imagination. He began walking up and down before the house, thinking of its owner and her strange secret. Returning late to his modest lodging, he could not go to sleep for a long time, and when at last he did doze off, he could dream of nothing but cards, green tables, piles of banknotes and heaps of ducats. He played one card after the other, winning uninterruptedly, and then he gathered up the gold and filled his pockets with the notes. When he woke up late the next morning, he sighed over the loss of his imaginary wealth, and then sallying out into the town, he found himself once more in front of the Countess’s residence. Some unknown power seemed to have attracted him thither. He stopped and looked up at the windows. At one of these he saw a head with luxuriant black hair, which was bent down probably over some book or an embroidery frame. The head was raised. Hermann saw a fresh complexion and a pair of dark eyes. That moment decided his fate.
Германн затрепетал. Удивительный анекдот снова представился его воображению. Он стал ходить около дома, думая об его хозяйке и о чудной ее способности. Поздно воротился он в смиренный свой уголок; долго не мог заснуть, и, когда сон им овладел, ему пригрезились карты, зеленый стол, кипы ассигнаций и груды червонцев. Он ставил карту за картой, гнул углы решительно, выигрывал беспрестанно, и загребал к себе золото, и клал ассигнации в карман. Проснувшись уже поздно, он вздохнул о потере своего фантастического богатства, пошел опять бродить по городу, и опять очутился перед домом графини ***. Неведомая сила, казалось, привлекала его к нему. Он остановился, и стал смотреть на окна. В одном увидел он черноволосую головку, наклоненную, вероятно, над книгой или над работой. Головка приподнялась. Германн увидел свежее личико и черные глаза. Эта минута решила его участь.