--- title: "The Queen of Spades · Пиковая дама" author: "Alexander Pushkin" translator: "T. Keane" title_ru: "Пиковая дама" author_ru: "Александр Пушкин" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 3 of 7 url: https://scriptura.si/works/pushkin-the-queen-of-spades/3/ cite: "Alexander Pushkin, tr. T. Keane, The Queen of Spades · Пиковая дама, section 3. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/pushkin-the-queen-of-spades/3/" --- # The Queen of Spades · Пиковая дама *Alexander Pushkin, tr. T. Keane* Russian: Пиковая дама, Александр Пушкин Three cards, an old countess and a young engineer who will do anything for her secret: Pushkin’s tale of gambling and madness, with Mérimée’s French. > English: the chapter epigraphs, which T. Keane did not translate, are a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026). ## 3. Chapter III Source: https://scriptura.si/works/pushkin-the-queen-of-spades/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/pushkin-the-queen-of-spades/3/#p-N [¶0] You write me, my angel, letters of four pages faster than I can read them. Correspondence. > Russian: Vous m’écrivez, mon ange, des lettres de quatre pages plus vite que je ne puis les lire. Переписка. [¶1] Lizaveta Ivanovna had scarcely taken off her hat and cloak, when the Countess sent for her and again ordered her to get the carriage ready. The vehicle drew up before the door, and they prepared to take their seats. Just at the moment when two footmen were assisting the old lady to enter the carriage, Lizaveta saw her Engineer standing close beside the wheel; he grasped her hand; alarm caused her to lose her presence of mind, and the young man disappeared—but not before he had left a letter between her fingers. She concealed it in her glove, and during the whole of the drive she neither saw nor heard anything. It was the custom of the Countess, when out for an airing in her carriage, to be constantly asking such questions as: “Who was that person that met us just now? What is the name of this bridge? What is written on that signboard?” On this occasion, however, Lizaveta returned such vague and absurd answers, that the Countess became angry with her. > Russian: Только Лизавета Ивановна успела снять капот и шляпу, как уже графиня послала за нею, и велела опять подавать карету. Они пошли садиться. В то самое время, как два лакея приподняли старуху и просунули в дверцы, Лизавета Ивановна у самого колеса увидела своего инженера; он схватил ее руку; она не могла опомниться от испугу, молодой человек исчез: письмо осталось в ее руке. Она спрятала его за перчатку, и во всю дорогу ничего не слыхала и не видала. Графиня имела обыкновение поминутно делать в карете вопросы: кто это с нами встретился? — как зовут этот мост? — что там написано на вывеске? Лизавета Ивановна на сей раз отвечала наобум и не в попад, и рассердила графиню. [¶2] “What is the matter with you, my dear?” she exclaimed. “Have you taken leave of your senses, or what is it? Do you not hear me or understand what I say?... Heaven be thanked, I am still in my right mind and speak plainly enough!” > Russian: — Что с тобою сделалось, мать моя! Столбняк ли на тебя нашел, что ли? Ты меня или не слышишь или не понимаешь?.. Слава богу, я не картавлю, и из ума еще не выжила! [¶3] Lizaveta Ivanovna did not hear her. On returning home she ran to her room, and drew the letter out of her glove: it was not sealed. Lizaveta read it. The letter contained a declaration of love; it was tender, respectful, and copied word for word from a German novel. But Lizaveta did not know anything of the German language, and she was quite delighted. > Russian: Лизавета Ивановна ее не слушала. Возвратясь домой, она побежала в свою комнату, вынула из-за перчатки письмо: оно было незапечатано. Лизавета Ивановна его прочитала. Письмо содержало в себе признание в любви: оно было нежно, почтительно и слово-в-слово взято из немецкого романа. Но Лизавета Ивановна по-немецки не умела и была очень им довольна. [¶4] For all that, the letter caused her to feel exceedingly uneasy. For the first time in her life she was entering into secret and confidential relations with a young man. His boldness alarmed her. She reproached herself for her imprudent behaviour, and knew not what to do. Should she cease to sit at the window and, by assuming an appearance of indifference towards him, put a check upon the young officer’s desire for further acquaintance with her? Should she send his letter back to him, or should she answer him in a cold and decided manner? There was nobody to whom she could turn in her perplexity, for she had neither female friend nor adviser.... At length she resolved to reply to him. > Russian: Однако принятое ею письмо беспокоило ее чрезвычайно. Впервые входила она в тайные, тесные сношения с молодым мужчиною. Его дерзость ужасала ее. Она упрекала себя в неосторожном поведении, и не знала, что делать: перестать ли сидеть у окошка, и невниманием охладить в молодом офицере охоту к дальнейшим преследованиям? — отослать ли ему письмо? — отвечать ли холодно и решительно? Ей не с кем было посоветоваться, у ней не было ни подруги, ни наставницы. Лизавета Ивановна решилась отвечать. [¶5] She sat down at her little writing-table, took pen and paper, and began to think. Several times she began her letter, and then tore it up: the way she had expressed herself seemed to her either too inviting or too cold and decisive. At last she succeeded in writing a few lines with which she felt satisfied. “I am convinced,” she wrote, “that your intentions are honourable, and that you do not wish to offend me by any imprudent behaviour, but our acquaintance must not begin in such a manner. I return you your letter, and I hope that I shall never have any cause to complain of this undeserved slight.” > Russian: Она села за письменный столик, взяла перо, бумагу, — и задумалась. Несколько раз начинала она свое письмо, — и рвала его: то выражения казались ей слишком снисходительными, то слишком жестокими. Наконец ей удалось написать несколько строк, которыми она осталась довольна. «Я уверена», писала она, «что вы имеете честные намерения, и что вы не хотели оскорбить меня необдуманным поступком; но знакомство наше не должно бы начаться таким образом. Возвращаю вам письмо ваше, и надеюсь, что не буду впредь иметь причины жаловаться на незаслуженное неуважение». [¶6] The next day, as soon as Hermann made his appearance, Lizaveta rose from her embroidery, went into the drawing-room, opened the ventilator and threw the letter into the street, trusting that the young officer would have the perception to pick it up. Hermann hastened forward, picked it up and then repaired to a confectioner’s shop. Breaking the seal of the envelope, he found inside it his own letter and Lizaveta’s reply. He had expected this, and he returned home, his mind deeply occupied with his intrigue. > Russian: На другой день, увидя идущего Германна, Лизавета Ивановна встала из-за пяльцев, вышла в залу, отворила форточку, и бросила письмо на улицу, надеясь на проворство молодого офицера. Германн подбежал, поднял его, и вошел в кандитерскую лавку. Сорвав печать, он нашел свое письмо, и ответ Лизаветы Ивановны. Он того и ожидал, и возвратился домой, очень занятый своей интригою. [¶7] Three days afterwards, a bright-eyed young girl from a milliner’s establishment brought Lizaveta a letter. Lizaveta opened it with great uneasiness, fearing that it was a demand for money, when suddenly she recognized Hermann’s handwriting. > Russian: Три дня после того, Лизавете Ивановне молоденькая, быстроглазая мамзель принесла записочку из модной лавки. Лизавета Ивановна открыла ее с беспокойством, предвидя денежные требования, и вдруг узнала руку Германна. [¶8] “You have made a mistake, my dear,” said she: “this letter is not for me.” > Russian: — Вы, душенька, ошиблись, — сказала она: — эта записка не ко мне. [¶9] “Oh, yes, it is for you,” replied the girl, smiling very knowingly. “Have the goodness to read it.” > Russian: — Нет, точно к вам! — отвечала смелая девушка, не скрывая лукавой улыбки. — Извольте прочитать! [¶10] Lizaveta glanced at the letter. Hermann requested an interview. > Russian: Лизавета Ивановна пробежала записку. Германн требовал свидания. [¶11] “It cannot be,” she cried, alarmed at the audacious request, and the manner in which it was made. “This letter is certainly not for me.” And she tore it into fragments. > Russian: — Не может быть! — сказала Лизавета Ивановна, испугавшись и поспешности требований, и способу, им употребленному. — Это писано верно не ко мне! — И разорвала письмо в мелкие кусочки. [¶12] “If the letter was not for you, why have you torn it up?” I said the girl. “I should have given it back to the person who sent it.” > Russian: — Коли письмо не к вам, зачем же вы его разорвали? — сказала мамзель: — я бы возвратила его тому, кто его послал. [¶13] “Be good enough, my dear,” said Lizaveta, disconcerted by this remark, “not to bring me any more letters for the future, and tell the person who sent you that he ought to be ashamed....” > Russian: — Пожалуйста, душенька! — сказала Лизавета Ивановна, вспыхнув от ее замечания: — вперед ко мне записок не носите. А тому, кто вас послал, скажите, что ему должно быть стыдно… [¶14] But Hermann was not the man to be thus put off. Every day Lizaveta received from him a letter, sent now in this way, now in that. They were no longer translated from the German. Hermann wrote them under the inspiration of passion, and spoke in his own language, and they bore full testimony to the inflexibility of his desire and the disordered condition of his uncontrollable imagination. Lizaveta no longer thought of sending them back to him: she became intoxicated with them and began to reply to them, and little by little her answers became longer and more affectionate. At last she threw out of the window to him the following letter: > Russian: Но Германн не унялся. Лизавета Ивановна каждый день получала от него письма, то тем, то другим образом. Они уже не были переведены с немецкого. Германн их писал, вдохновенный страстию, и говорил языком, ему свойственным: в них выражались и непреклонность его желаний, и беспорядок необузданного воображения. Лизавета Ивановна уже не думала их отсылать: она упивалась ими; стала на них отвечать, — и ее записки час от часу становились длиннее и нежнее. Наконец, она бросила ему в окошко следующее письмо: [¶15] “This evening there is going to be a ball at the Embassy. The Countess will be there. We shall remain until two o’clock. You have now an opportunity of seeing me alone. As soon as the Countess is gone, the servants will very probably go out, and there will be nobody left but the Swiss, but he usually goes to sleep in his lodge. Come about half-past eleven. Walk straight upstairs. If you meet anybody in the ante-room, ask if the Countess is at home. You will be told ‘No,’ in which case there will be nothing left for you to do but to go away again. But it is most probable that you will meet nobody. The maidservants will all be together in one room. On leaving the ante-room, turn to the left, and walk straight on until you reach the Countess’s bedroom. In the bedroom, behind a screen, you will find two doors: the one on the right leads to a cabinet, which the Countess never enters; the one on the left leads to a corridor, at the end of which is a little winding staircase; this leads to my room.” > Russian: — «Сегодня бал у ***ского посланника. Графиня там будет. Мы останемся часов до двух. Вот вам случай увидеть меня наедине. Как скоро графиня уедет, ее люди, вероятно, разойдутся, в сенях останется швейцар, но и он обыкновенно уходит в свою каморку. Приходите в половине двенадцатого. Ступайте прямо на лестницу. Коли вы найдете кого в передней, то вы спросите, дома ли графиня. Вам скажут нет, — и делать нечего. Вы должны будете воротиться. Но вероятно вы не встретите никого. Девушки сидят у себя, все в одной комнате. Из передней ступайте налево, идите всё прямо до графининой спальни. В спальне за ширмами увидите две маленькие двери: справа в кабинет, куда графиня никогда не входит: слева в коридор, и тут же узенькая витая лестница: она ведет в мою комнату». [¶16] Hermann trembled like a tiger, as he waited for the appointed time to arrive. At ten o’clock in the evening he was already in front of the Countess’s house. The weather was terrible; the wind blew with great violence; the sleety snow fell in large flakes; the lamps emitted a feeble light, the streets were deserted; from time to time a sledge, drawn by a sorry-looking hack, passed by, on the look-out for a belated passenger. Hermann was enveloped in a thick overcoat, and felt neither wind nor snow. At last the Countess’s carriage drew up. Hermann saw two footmen carry out in their arms the bent form of the old lady, wrapped in sable fur, and immediately behind her, clad in a warm mantle, and with her head ornamented with a wreath of fresh flowers, followed Lizaveta. The door was closed. The carriage rolled away heavily through the yielding snow. The porter shut the street-door; the windows became dark. Hermann began walking up and down near the deserted house; at length he stopped under a lamp, and glanced at his watch: it was twenty minutes past eleven. He remained standing under the lamp, his eyes fixed upon the watch, impatiently waiting for the remaining minutes to pass. At half-past eleven precisely, Hermann ascended the steps of the house, and made his way into the brightly-illuminated vestibule. The porter was not there. Hermann hastily ascended the staircase, opened the door of the ante-room and saw a footman sitting asleep in an antique chair by the side of a lamp. With a light firm step Hermann passed by him. The drawing-room and dining-room were in darkness, but a feeble reflection penetrated thither from the lamp in the ante-room. Hermann reached the Countess’s bedroom. Before a shrine, which was full of old images, a golden lamp was burning. Faded stuffed chairs and divans with soft cushions stood in melancholy symmetry around the room, the walls of which were hung with China silk. On one side of the room hung two portraits painted in Paris by Madame Lebrun. One of these represented a stout, red-faced man of about forty years of age in a bright-green uniform and with a star upon his breast; the other—a beautiful young woman, with an aquiline nose, forehead curls and a rose in her powdered hair. In the corners stood porcelain shepherds and shepherdesses, dining-room clocks from the workshop of the celebrated Lefroy, bandboxes, roulettes, fans and the various playthings for the amusement of ladies that were in vogue at the end of the last century, when Montgolfier’s balloons and Mesmer’s magnetism were the rage. Hermann stepped behind the screen. At the back of it stood a little iron bedstead; on the right was the door which led to the cabinet; on the left—the other which led to the corridor. He opened the latter, and saw the little winding staircase which led to the room of the poor companion.... But he retraced his steps and entered the dark cabinet. > Russian: Германн трепетал, как тигр, ожидая назначенного времени. В десять часов вечера он уж стоял перед домом графини. Погода была ужасная: ветер выл, мокрый снег падал хлопьями; фонари светились тускло; улицы были пусты. Изредка тянулся Ванька на тощей кляче своей, высматривая запоздалого седока. — Германн стоял в одном сюртуке, не чувствуя ни ветра, ни снега. Наконец графинину карету подали. Германн видел, как лакеи вынесли под руки сгорбленную старуху, укутанную в соболью шубу, и как вослед за нею, в холодном плаще, с головой, убранною свежими цветами мелькнула ее воспитанница. Дверцы захлопнулись. Карета тяжело покатилась по рыхлому снегу. Швейцар запер двери. Окна померкли. Германн стал ходить около опустевшего дома: он подошел к фонарю, взглянул на часы, — было двадцать минут двенадцатого. Он остался под фонарем, устремив глаза на часовую стрелку и выжидая остальные минуты. Ровно в половине двенадцатого Германн ступил на графинино крыльцо и взошел в ярко освещенные сени. Швейцара не было. Германн взбежал по лестнице, отворил двери в переднюю, и увидел слугу, спящего под лампой, в старинных, запачканных креслах. Легким и твердым шагом Германн прошел мимо его. Зала и гостиная были темны. Лампа слабо освещала их из передней. Германн вошел в спальню. Перед кивотом, наполненным старинными образами, теплилась золотая лампада. Полинялые штофные кресла и диваны с пуховыми подушками, с сошедшей позолотою, стояли в печальной симметрии около стен, обитых китайскими обоями. На стене висели два портрета, писанные в Париже m-me Lebrun. Один из них изображал мужчину лет сорока, румяного и полного, в светлозеленом мундире и со звездою; другой — молодую красавицу с орлиным носом, с зачесанными висками и с розою в пудренных волосах. По всем углам торчали фарфоровые пастушки, столовые часы работы славного Leroy, коробочки, рулетки, веера и разные дамские игрушки, изобретенные в конце минувшего столетия вместе с Монгольфьеровым шаром и Месмеровым магнетизмом. Германн пошел за ширмы. За ними стояла маленькая железная кровать; справа находилась дверь, ведущая в кабинет; слева, другая в коридор. Германн ее отворил, увидел узкую, витую лестницу, которая вела в комнату бедной воспитанницы… Но он воротился и вошел в темный кабинет. [¶17] The time passed slowly. All was still. The clock in the drawing-room struck twelve; the strokes echoed through the room one after the other, and everything was quiet again. Hermann stood leaning against the cold stove. He was calm; his heart beat regularly, like that of a man resolved upon a dangerous but inevitable undertaking. One o’clock in the morning struck; then two; and he heard the distant noise of carriage-wheels. An involuntary agitation took possession of him. The carriage drew near and stopped. He heard the sound of the carriage-steps’ being let down. All was bustle within the house. The servants were running hither and thither, there was a confusion of voices, and the rooms were lit up. Three antiquated chamber-maids entered the bedroom, and they were shortly afterwards followed by the Countess who, more dead than alive, sank into a Voltaire armchair. Hermann peeped through a chink. Lizaveta Ivanovna passed close by him, and he heard her hurried steps as she hastened up the little spiral staircase. For a moment his heart way assailed by something like a pricking of conscience, but the emotion was only transitory, and his heart became petrified as before. > Russian: Время шло медленно. Все было тихо. В гостиной пробило двенадцать; по всем комнатам часы одни за другими прозвонили двенадцать — все умолкло опять. Германн стоял, прислонясь к холодной печке. Он был спокоен; сердце его билось ровно, как у человека, решившегося на что-нибудь опасное, но необходимое. Часы пробили первый и второй час утра, — и он услышал дальний стук кареты. Невольное волнение овладело им. Карета подъехала и остановилась. Он услышал стук опускаемой подножки. В доме засуетились. Люди побежали, раздались голоса и дом осветился. В спальню вбежали три старые горничные, и графиня, чуть живая, вошла, и опустилась в вольтеровы кресла. Германн глядел в щёлку: Лизавета Ивановна прошла мимо его. Германн услышал ее торопливые шаги по ступеням ее лестницы. В сердце его отозвалось нечто похожее на угрызение совести, и снова умолкло. Он окаменел. [¶18] The Countess began to undress before her looking-glass. Her rose-bedecked cap was taken off, and then her powdered wig was removed from off her white and closely-cut hair. Hairpins fell in showers around her. Her yellow satin dress, brocaded with silver, fell down at her swollen feet Hermann was a witness of the repugnant mysteries of her toilette; at last the Countess was in her night-cap and dressing-gown, and in this costume, more suitable to her age, she appeared less hideous and deformed. > Russian: Графиня стала раздеваться перед зеркалом. Откололи с нее чепец, украшенный розами; сняли напудренный парик с ее седой и плотно остриженной головы. Булавки дождем сыпались около нее. Желтое платье, шитое серебром, упало к ее распухлым ногам. Германн был свидетелем отвратительных таинств ее туалета: наконец, графиня осталась в спальной кофте и ночном чепце: в этом наряде, более свойственном ее старости, она казалась менее ужасна и безобразна. [¶19] Like all old people in general, the Countess suffered from sleeplessness. Having undressed, she seated herself at the window in a Voltaire armchair and dismissed her maids. The candles were taken away, and once more the room was left with only one lamp burning in it. The Countess sat there looking quite yellow, mumbling with her flaccid lips and swaying to and fro. Her dull eyes expressed complete vacancy of mind, and, looking at her, one would have thought that the rocking of her body was not a voluntary action of her own, but was produced by the action of some concealed galvanic mechanism. > Russian: Как и все старые люди вообще, графиня страдала бессонницею. Раздевшись, она села у окна в вольтеровы кресла, и отослала горничных. Свечи вынесли, комната опять осветилась одною лампадою. Графиня сидела вся желтая, шевеля отвислыми губами, качаясь направо и налево. В мутных глазах ее изображалось совершенное отсутствие мысли; смотря на нее, можно было бы подумать, что качание страшной старухи происходило не от ее воли, но по действию скрытого гальванизма. [¶20] Suddenly the death-like face assumed an inexplicable expression. The lips ceased to tremble, the eyes became animated: before the Countess stood an unknown man. > Russian: Вдруг это мертвое лицо изменилось неизъяснимо. Губы перестали шевелиться, глаза оживились: перед графинею стоял незнакомый мужчина. [¶21] “Do not be alarmed, for Heaven’s sake, do not be alarmed!” said he in a low but distinct voice. “I have no intention of doing you any harm, I have only come to ask a favour of you.” > Russian: — Не пугайтесь, ради бога, не пугайтесь! — сказал он внятным и тихим голосом. — Я не имею намерения вредить вам; я пришел умолять вас об одной милости. [¶22] The old woman looked at him in silence, as if she had not heard what he had said. Hermann thought that she was deaf, and, bending down towards her ear, he repeated what he had said. The aged Countess remained silent as before. > Russian: Старуха молча смотрела на него и, казалось, его не слыхала. Германн вообразил, что она глуха, и наклонясь над самым ее ухом, повторил ей то же самое. Старуха молчала по-прежнему. [¶23] “You can insure the happiness of my life,” continued Hermann, “and it will cost you nothing. I know that you can name three cards in order——” > Russian: — Вы можете, — продолжал Германн, — составить счастье моей жизни, и оно ничего не будет вам стоить: я знаю, что вы можете угадать три карты сряду… [¶24] Hermann stopped. The Countess appeared now to understand what he wanted; she seemed as if seeking for words to reply. > Russian: Германн остановился. Графиня, казалось, поняла, чего от нее требовали; казалось, она искала слов для своего ответа. [¶25] “It was a joke,” she replied at last: “I assure you it was only a joke.” > Russian: — Это была шутка, — сказала она наконец: — клянусь вам! это была шутка! [¶26] “There is no joking about the matter,” replied Hermann angrily. “Remember Chaplitsky, whom you helped to win.” > Russian: — Этим нечего шутить, — возразил сердито Германн. — Вспомните Чаплицкого, которому помогли вы отыграться. [¶27] The Countess became visibly uneasy. Her features expressed strong emotion, but they quickly resumed their former immobility. > Russian: Графиня видимо смутилась. Черты ее изобразили сильное движение души, но она скоро впала в прежнюю бесчувственность. [¶28] “Can you not name me these three winning cards?” continued Hermann. > Russian: — Можете ли вы, — продолжал Германн, — назначить мне эти три верные карты? [¶29] The Countess remained silent; Hermann continued: > Russian: Графиня молчала; Германн продолжал: [¶30] “For whom are you preserving your secret? For your grandsons? They are rich enough without it; they do not know the worth of money. Your cards would be of no use to a spendthrift. He who cannot preserve his paternal inheritance, will die in want, even though he had a demon at his service. I am not a man of that sort; I know the value of money. Your three cards will not be thrown away upon me. Come!”... > Russian: — Для кого вам беречь вашу тайну? Для внуков? Они богаты и без того; они же не знают и цены деньгам. Моту не помогут ваши три карты. Кто не умеет беречь отцовское наследство, тот всё-таки умрет в нищете, несмотря ни на какие демонские усилия. Я не мот; я знаю цену деньгам. Ваши три карты для меня не пропадут. Ну!.. [¶31] He paused and tremblingly awaited her reply. The Countess remained silent; Hermann fell upon his knees. > Russian: Он остановился, и с трепетом ожидал ее ответа. Графиня молчала; Германн стал на колени. [¶32] “If your heart has ever known the feeling of love,” said he, “if you remember its rapture, if you have ever smiled at the cry of your new-born child, if any human feeling has ever entered into your breast, I entreat you by the feelings of a wife, a lover, a mother, by all that is most sacred in life, not to reject my prayer. Reveal to me your secret. Of what use is it to you?... May be it is connected with some terrible sin, with the loss of eternal salvation, with some bargain with the devil.... Reflect,—you are old; you have not long to live—I am ready to take your sins upon my soul. Only reveal to me your secret. Remember that the happiness of a man is in your hands, that not only I, but my children, and grandchildren will bless your memory and reverence you as a saint....” > Russian: — Если когда-нибудь, — сказал он, — сердце ваше знало чувство любви, если вы помните ее восторги, если вы хоть раз улыбнулись при плаче новорожденного сына, если что-нибудь человеческое билось когда-нибудь в груди вашей, то умоляю вас чувствами супруги, любовницы, матери, — всем, что ни есть святого в жизни — не откажите мне в моей просьбе! — откройте мне вашу тайну! — что вам в ней?.. Может быть, она сопряжена с ужасным грехом, с пагубою вечного блаженства, с дьявольским договором… Подумайте: вы стары; жить вам уже недолго, — я готов взять грех ваш на свою душу. Откройте мне только вашу тайну. Подумайте, что счастие человека находится в ваших руках; что не только я, но дети мои, внуки и правнуки благословят вашу память и будут ее чтить как святыню… [¶33] The old Countess answered not a word. > Russian: Старуха не отвечала ни слова. [¶34] Hermann rose to his feet. > Russian: Германн встал. [¶35] “You old hag!” he exclaimed, grinding his teeth, “then I will make you answer!” > Russian: — Старая ведьма! — сказал он, стиснув зубы: — так я ж заставлю тебя отвечать… [¶36] With these words he drew a pistol from his pocket. > Russian: С этим словом он вынул из кармана пистолет. [¶37] At the sight of the pistol, the Countess for the second time exhibited strong emotion. She shook her head and raised her hands as if to protect herself from the shot ... then she fell backwards and remained motionless. > Russian: При виде пистолета графиня во второй раз оказала сильное чувство. Она закивала головою, и подняла руку, как бы заслоняясь от выстрела… Потом покатилась навзничь… и осталась недвижима. [¶38] “Come, an end to this childish nonsense!” said Hermann, taking hold of her hand. “I ask you for the last time: will you tell me the names of your three cards, or will you not?” > Russian: — Перестаньте ребячиться, — сказал Германн, взяв ее руку. — Спрашиваю последний раз: хотите ли назначить мне ваши три карты? — да или нет? [¶39] The Countess made no reply. Hermann perceived that she was dead! > Russian: Графиня не отвечала. Германн увидел, что она умерла.