---
title: "China and Europe"
author: "Vladimir Solovyov"
translator: "S. Alexander Laurent"
title_ru: "Китай и Европа"
author_ru: "Владимир Соловьёв"
languages: [en, ru]
shelf: "LCI editions"
section: 1 of 10
url: https://scriptura.si/works/solovyov-china-europe/1/
cite: "Vladimir Solovyov, tr. S. Alexander Laurent, China and Europe, section 1. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/solovyov-china-europe/1/"
---

# China and Europe

*Vladimir Solovyov, tr. S. Alexander Laurent*

Russian: Китай и Европа, Владимир Соловьёв

East, West and the meaning of history.

## 1. Introduction

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-china-europe/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-china-europe/1/#p-N

[¶0] While the centenary of the ‘great revolution’ was being celebrated in Paris with much noise and splendour, an event took place at the other end of the Old World that attracted little notice, yet was no less important in its consequences than Louis XVI’s convocation of the Estates-General. The Chinese government took a firm decision to equip its country with the material instruments of European civilisation. On 27 August of last year, 1889, the Emperor issued a decree in which, recognising that railways make an essential contribution to the prosperity of the state and to its great power, he ordered construction to begin on a railway between Peking and Hankou (1,500 versts). Reading this news brought to mind a meeting of the Paris Geographical Society at which I happened to be present about a year and a half ago. The speakers were a most varied company: French geographers and Egyptologists, Dutch and Portuguese travellers, a central African Black man in a snow-white clergyman’s cravat, and a learned Italian monk in secular dress. The French paid compliments both to themselves and to their guests. The Dutchman and the Portuguese argued bitterly over which of their two nations was the greatest in the world; the ‘reverend’ Black man, declaring that the black race represented the poetic and feminine element in humanity, modestly conceded first place in historical progress to the whites. But the true hero of the evening was neither a white man nor a black man, but a yellow man: China’s military attaché in Paris and a contributor to the Revue des deux mondes, the well-known General Chen Ki-tong. In this whole crowd, whose faces were of different colours but whose European clothes were all of one colour, he alone had kept his national costume. All the more striking, then, was his speech, delivered in the purest Parisian idiom, without the slightest trace of a foreign accent. The speech seemed to contain nothing but witty empty talk; it was accompanied by general, approving laughter and called forth a loud ovation. Like everyone else, I laughed at the yellow general’s witticisms and marvelled at the purity and fluency of his French. Yet at the same time I was deeply struck by the weighty meaning concealed beneath this apparently frivolous chatter. Before me stood a representative of an alien, hostile world that was advancing upon us more and more. Unintentionally, and perhaps without his own awareness, his words expressed an entire creed that he shared with a mass of four hundred million people.

> Russian: В то время, как в Париже праздновалось с шумом и блеском столетие "великой революции", на другом конце Старого Света произошло событие, мало замеченное, но по последствиям своим не менее важное, чем созвание Etats generaux Людовиком XVI. Китайское правительство приняло твердое решение усвоить своей стране материальные орудия европейской цивилизации. 27 августа минувшего 1889 года богдыхан издал декрет, в котором, признавая, что железные дороги существенно способствуют процветанию государства и его важному могуществу, повелел приступить к постройке рельсовой линии между Пекином и Ханькоу (1.500 верст). При чтении этого известия мне вспомнилось одно заседание Парижского географического общества, на котором я случайно присутствовал года полтора тому назад. Состав ораторов был самый разнообразный; тут выступали французские географы и египтологи, голландские и португальские путешественники, средне-африканский негр в белоснежном пасторском галстуке и ученый итальянский монах в светском костюме. Французы говорили комплименты и себе и своим гостям. Голландец и Португалец ожесточенно поспорили о том, которая из этих двух нации есть величайшая в мире, "достопочтенный" негр, заявив, что черная раса представляет поэтический и женственный элемент в человечестве, скромно уступил белым первое место в историческом прогрессе. Но настоящим героем вечера был не белый и не черный, а желтый человек: китайский военный агент в Париже и сотрудник Revue des deux mondes – известный генерал Чен-ки-тонг. Во всей этой толпе с разноцветными лицами, но с одноцветною европейской одеждой он один сохранил свой национальный наряд. Тем поразительнее была его речь, произнесенная на чистейшем парижском говоре, без малейших следов иностранного акцента. Речь эта, содержавшая, по-видимому, только остроумное пустословие, сопровождалась всеобщим одобрительным смехом и вызвала шумную овацию. Я, как и все, смеялся остротам желтого генерала и удивлялся чистоте и бойкости его французской речи. Но вместе с тем я был глубоко поражен полновесным смыслом, скрывавшимся под этою на вид легкомысленною болтовней. Предо мною был представитель чужого, враждебного и все более и более надвигающегося на нас мира. В его словах ненамеренно и, быть может, незаметно для него самого, высказывалось целое исповедание, общее ему с четырехсотмиллионною народною массой.

[¶1] ‘We are willing and able to take from you everything we need, all the techniques of your intellectual and material culture; but we shall adopt none of your beliefs, none of your ideas, not even any of your tastes. We love only ourselves and respect only strength. We have no doubts about our strength: it is more enduring than yours. You exhaust yourselves in ceaseless experiments, while we shall use the fruits of those experiments to strengthen ourselves. We rejoice in your progress, but we have neither the need nor the inclination to take an active part in it: you yourselves are preparing the means that we shall use to subjugate you.’ Such was the meaning of what this Chinese man was saying, and the Europeans greeted him with the same frivolous enthusiasm with which the Jews of the Maccabean age first greeted the Romans. Yet there are intelligent and knowledgeable people in Europe too who watch, attentively and apprehensively, the menacing cloud advancing from the Far East.

> Russian: "Мы готовы и способны взять от вас все, что нам нужно, всю технику вашей умственной и материальной культуры, но ни одного вашего верования, ни одной вашей идеи и даже ни одного вашего вкуса мы не усвоим. Мы любим только себя и уважаем только силу. В своей силе мы не сомневаемся: она прочнее вашей. Вы истощаетесь в непрерывных опытах, а мы воспользуемся плодами этих опытов для своего усиления. Мы радуемся вашему прогрессу, но принимать в нем активное участие у нас нет ни надобности, ни охоты: вы сами приготовляете средства, которые мы употребим для того, чтобы покорить вас". Таков был смысл того, что говорил этот Китаец, и Европейцы приветствовали его с таким же легкомысленным восторгом, с каким Иудеи маккавейской эпохи впервые приветствовали Римлян. Есть, однако, и в Европе умные и знающие люди, которые смотрят со вниманием и опасением на грозную тучу, надвигающуюся с дальнего Востока.

[¶2] ‘It may be said without exaggeration,’ writes the well-known Albert Réville, the gifted author of many works on the history of religions, in the first chapter of his latest book, La Religion Chinoise, ‘it may be said without exaggeration that at present there are only two civilisations in the world: ours and the Chinese. Ours is the development, in new forms, of ancient Graeco-Roman culture. From the standpoint of civilisation, present-day America and Australia are merely extensions of Europe. Muslim civilisation, once so brilliant, has been struck by incurable sterility and is gradually surrendering all its possessions to the Europeans. As for India, she sleeps, numbed by her oppressive and voluptuous dream, and is destined to awaken only through the stimulus of her distant western kinsmen. Japan, which owes its civilisation to China, has decisively gone over to ours. There remains Chinese civilisation, with its three or four hundred million representatives, extraordinarily vital, fully alert, and capable through its expansion of arousing our apprehensions.’

> Russian: "Можно сказать без преувеличения, – так пишет известный Альберт Ревилль, талантливый автор многих сочинений по истории религий, в первой главе своего последнего труда La Religion Chinoise, – можно сказать без преувеличения, что в настоящее время в мире существуют только две цивилизации – наша и китайская. Наша есть развитие в новых формах древней греко-римской культуры. Нынешняя Америка и Австралия с точки зрения цивилизации суть лишь продолжение Европы. Мусульманская цивилизация, одно время столь блестящая, поражена неизлечимым бесплодием и постепенно отдает европейцам все свои владения. Что касается Индии, она спит, оцепенев в своей тягостной и сладострастной грезе, и ей суждено проснуться лишь от возбуждений со стороны ее дальних западных родичей. Япония, обязанная Китаю своею цивилизацией, решительно перешла на сторону нашей. Остается китайская цивилизация со своими тремя или четырьмя стами миллионов представителей, чрезвычайно жизненная, совершенно бодрая и своим расширением способная возбудить наши опасения".

[¶3] ‘Certainly, our western Aryan race at present surpasses China in its power of expansion and assimilation. The inferior races that it conquers must submit or disappear. Its spread, especially over the last three centuries, seems something of a miracle; its superior science, the boldness of its genius and its irresistible weapons appear to assure it exclusive possession of the globe in the fairly near future. And so it would be, were it not for China.’

> Russian: "Конечно, наша западно-арийская раса в настоящее время превосходит Китай силой расширения и ассимиляции. Низшие расы, которые она захватывает, должны подчиниться или исчезнуть. Особенно в последние три века ее распространение представляется каким-то чудом, ее высшая наука, смелость ее гения, ее непреоборимое оружие, по-видимому, обеспечивают ей исключительное обладание земным шаром в довольно близком времени. Так оно и было бы, если бы не Китай".

[¶4] ‘Already in British Malacca, in the Dutch Indies and in Australia the number of Chinese settlers increases each year … The movement has spread to California, and in all these regions the Chinese man takes root with all his Chinese ways, his industrious habits, his sobriety, thrift, tenacity in acquiring possessions, his family spirit, his desperate indifference to everything that interests and stirs us, and above all his impermeability to the ideas, customs and way of life of the surrounding population. We are still only at the beginning of this movement, yet in the United States the question is already arising whether the white and yellow races can exist on the same soil …’

> Russian: "Уж в английской Малакке, в нидерландской Индии, в Австралии число китайских поселенцев возрастает с каждым годом ... Движение распространилось на Калифорнию, и во всех этих областях китаец укореняется со всею своею китайщиной, со своими трудолюбивыми привычками, свою трезвостью, бережливостью, своим упорством в приобретении, своим семейственным духом, своим отчаянным равнодушием ко всему, что нас интересует и волнует, и главное со своею непроницаемостью для идей, для нравов, для образа жизни окружающего населения. Мы еще только в начале этого движения, а в Соединенных Штатах уже возникает вопрос, возможно ли существование белой и желтой расы на одной почве..."

[¶5] ‘The Chinese man feels, thinks and reasons differently from us. He has a very high opinion of himself and of his civilisation. In this he resembles us. But although usually courteous and polite, and far more submissive to force than we are, he deeply despises us, and in his eyes we are no more than coarse barbarians.’ Réville then points to the well-known fact that European workers cannot withstand competition from Chinese workers, who have fewer demands and greater endurance; and also to the fact that, owing to the extreme uncleanliness of the Chinese and their peculiar notions of hygiene and medicine, Chinese settlements inevitably become centres of epidemics of every kind.

> Russian: "Китаец чувствует, мыслит, рассуждает иначе, чем мы. Он имеет очень высокое понятие о себе и о своей цивилизации. В этом он похож на нас. Но хотя обыкновенно учтивый и вежливый, гораздо более нас смиренный пред силой, он глубоко нас презирает и в его глазах мы не более как грубые варвары". Далее Ревилль указывает на тот общеизвестный факт, что европейские рабочие не выдерживают конкуренции китайских, менее требовательных и более выносливых, а также на то, что, вследствие крайней нечистоплотности китайцев и их своеобразных понятий о гигиене и медицине, китайские поселения становятся неизбежно очагами всяких эпидемий.

[¶6] But all these dangers of the yellow race’s private and peaceful invasion are negligible in comparison with the impending growth of the Middle Empire’s state and military power as the Chinese adopt all the latest advances in European technology. This adoption, long held back by the nation’s conservative spirit, is now becoming obligatory under the imperial decree mentioned above, which declared not only railways, but by implication all other acquisitions of European culture of a similar kind, useful and necessary for strengthening and developing Chinese power. In the military administration, certain reforms on European lines began several years ago, and Réville is quite wrong to treat the present Chinese army with contempt. There is no doubt that the gunpowder invented by the Chinese themselves is no good; but alas, they are beginning to use European gunpowder. The memory of how a few Anglo-French battalions brought a campaign to an end at a stroke by taking the imperial residence belongs to a past that is gone for ever. In the latest Tonkin war it was no longer battalions but entire French divisions that could not get the better of the Chinese forces, which consisted to a considerable extent of irregular troops. The French consoled themselves by bringing down Mr Ferry and his ministry, while the Chinese, as though frightened by their unfamiliar and unexpected success, hastened to conclude a peace favourable to the defeated. Nevertheless, the fact remains that, with the first, still very incomplete and imperfect introduction of European weaponry into the Chinese army, it is already becoming capable of holding its own against the Europeans. And although this fact again speaks in favour of western culture, which supplies the Chinese too with the means of fighting, it does nothing to diminish the practical danger. Since 1884, moreover, besides reforming its land forces, China has already managed to create for itself a fairly substantial fleet, comprising four squadrons with eighty-six ships (nine of them ironclads), carrying about five hundred guns and more than seven thousand crewmen, as Mr Venyukov reports on the basis of reliable English sources. In any case, Réville himself, although he has no faith in China’s military success, expects nothing good from the future collision of the two cultures.

> Russian: Но все эти опасности частного и мирного нашествия желтой расы ничтожны в сравнении с предстоящим развитием государственного и военного могущества Срединной Империи вследствие усвоения китайцами всех новейших усовершенствований европейской техники. Это усвоение, которое долго задерживалось консервативным духом нации, ныне становится обязательным в силу вышеупомянутого императорского декрета, объявившего не одни только железные дороги, но тем самым и все прочие однородные приобретения европейской культуры полезными и необходимыми для укрепления и развития китайского могущества. В военном ведомстве некоторые преобразования на европейский лад начались уже несколько лет тому назад, и Ревилль совершенно напрасно относится с пренебрежением к нынешней китайской армии. Несомненно, что порох, выдуманный самими Китайцами, никуда не годится, но увы! они начинают пользоваться европейским. Воспоминание о том, как несколько англо-французских батальонов разом покончили кампанию, взяв императорскую резиденцию, принадлежит безвозвратному прошлому. В последнюю тонкинскую войну уже не батальоны, а целые дивизии французов не могли сладить с китайскими силами, которые в значительной мере состояли из иррегулярных войск. Французы утешились низвержением г. Ферри и его министерства, а Китайцы, как будто испугавшись своей непривычной и неожиданной удачи, поспешили заключить мир, выгодный для побежденных. Тем не менее остается тот факт, что при первом весьма неполном и несовершенном введении европейского вооружения в китайскую армию она уже становится способною меряться с Европейцами. И если этот факт говорит опять-таки в пользу западной культуры, снабжающей и Китайцев средствами для борьбы, то практическая опасность от этого нисколько не уменьшается. А после 1884 года, помимо преобразований в сухопутном войске, Китай уже успел создать себе (как об этом сообщает г. Венюков по достоверным английским источникам) довольно значительный флот, имеющий в четырех эскадрах 86 судов (из коих 9 броненосцев) и на них около 500 орудий и более 7.000 человек экипажа. Впрочем, сам Ревилль, хотя и не верит в военные успехи Китая, не ожидает, однако, ничего хорошего от будущего столкновения двух культур.

[¶7] From a Christian standpoint, we are not permitted to see in any people whatsoever, and therefore not in the Chinese either, enemies against whom only violent means should be employed. What may arouse our antipathies and apprehensions is not the Chinese people themselves, with their distinctive character, but only that which separates this people from the rest of humanity, makes their way of life exclusive and, in that exclusiveness, false. European culture’s external victory over China can be lasting and desirable only on condition of an inward overcoming of Chinese ways, that is, of the historical principle on which the restricted and exclusive structure of Chinese life rests. For such an inward overcoming, we must first know China not merely in the details of its historical past and its present everyday life, but in that age-old moral and social foundation which constitutes both its strength and its limitation. We find a very interesting and timely attempt to study China from precisely this most essential standpoint in a recently published work by the Russian sinologist Mr Georgievsky, The Principles of China’s Life.

> Russian: С христианской точки зрения нам непозволительно видеть в каком бы то ни было народе, следовательно, и в Китайцах, врагов, против которых нужно употреблять лишь средства насилия. Наши антипатии и опасения может возбуждать не сам китайский народ с его своеобразным характером, а только то, что разобщает этот народ с прочим человечеством, что делает его жизненный строи исключительным и в этой исключительности ложным. Внешняя победа европейской культуры над Китаем может быть прочною и желательною лишь под условием внутреннего преодоления китайщины, т.е. того исторического начала, на котором основан ограниченный и исключительный строй китайской жизни. А для такого внутреннего преодоления прежде всего необходимо знать Китай не в одних только подробностях его исторического прошлого и его современного быта, а в той вековечной нравственно-социальной основе, которая составляет и его силу и его ограниченность. Весьма интересный и современный опыт изучения Китая именно с этой самой существенной стороны находим мы в недавно вышедшем труде русского синолога, г. Георгиевского, Принципы жизни Китая.

[¶8] Enthusiasm for an ideal, even a Chinese one, is a beautiful and rare quality in a scholar today. And Mr Georgievsky’s enthusiasm could be dangerous to readers only if this respected scholar were the sole European who knew the Chinese language and writing and had lived in China. But with so many specialists who disagree with one another, we have ample opportunity to establish the objective truth. At present, Russian sinologists and their more numerous western European counterparts are divided into two approximately equal camps: admirers and opponents of Chinese ways. Thus the non-specialist is obliged to rely more on the factual findings of sinology than on sinologists’ conclusions and judgements. The material for the present essay has been supplied by the Chinese sources accessible to me in translations into European languages, together with several recent authoritative works on China. My task is not to describe how the Chinese have lived and now live, but to explain what they live by and what they live for: in a word, to explain the Chinese ideal.

> Russian: Увлечение идеалом, хотя бы и китайским, есть прекрасная и редкая черта в современном ученом. А для читателей энтузиазм г. Георгиевского мог бы быть опасен только в том случае, если б этот почтенный ученый был единственным Европейцем, знающим китайский язык и письменность и жившим в Китае. Но при множестве специалистов, разногласящих между собою, у нас есть достаточная возможность выяснить объективную истину. В настоящее время, как русские, так и более многочисленные западноевропейские синологи разделяются на два приблизительно равные лагеря поклонников и противников китайщины. Таким образом, не-специалисту поневоле приходится белее пользоваться положительными данными синологии, нежели выводами и оценками синологов. Материалом предлагаемого очерка послужили доступные мне (в переводах на европейские языки) китайские источники, а также несколько новейших авторитетных сочинений о Китае. Задача моя состоит не в описании того, как жили и живут Китайцы, а в объяснении того, чем и во что они живут, т.е. одним словом, в объяснении китайского идеала.

### Section I

[¶10] The principle of paternal authority. – The probable origin of the Chinese nation. – The cult of ancestors. – Ancestors as disposers of marriages.

> Russian: Принцип отеческой власти. – Вероятное происхождение китайской нации. – Культ предков. – Предки как распорядители браков.

[¶11] Both private life and the structure of the state, and religion, and the moral world-view of the Chinese – all this has grown and developed out of one common root, out of the family principle, or more precisely out of the absolutism of paternal authority. Thanks to an unshakeable fidelity to this principle, the "hundred-family" clan of the "black-heads", which came down in prehistoric times out of Mongolia along the Yellow River, was able, growing into a nation four hundred million strong, not to lose the character of a single, closely knit and homogeneous family. The whole complex political organisation of present-day China is regarded by the Chinese themselves merely as a concentric extension of paternal authority: the village elder is the father of his village, the district chief the father of his district, the governor the father of his province, and finally the Bogdikhan the father of the whole middle kingdom, of the whole innumerable posterity of the "hundred families".

> Russian: И частный быт, и государственный строй, и религия, и нравственное миросозерцание Китайцев, все это выросло и развилось из одного общего корня, из семейного начала, или точнее из абсолютизма отеческой власти. Благодаря непоколебимой верности этому началу "стосемеиныи" клан "черноголовых", спустившийся в доисторические времена из Монголии вниз по Желтой Реке, мог, разрастаясь в четырехсотмиллионный народ, не утратить характера единой тесно-сплоченной и однородной семьи. Вся сложная политическая организация нынешнего Китая рассматривается самими Китайцами лишь как концентрическое расширение отцовской власти: сельский староста есть отец своего села, окружной начальник – отец своего округа, губернатор – отец своей провинции и наконец богдыхан – отец всего срединного царства, всего бесчисленного потомства "ста семейств".

[¶12] It may be supposed with full probability that the very principle which down to this day determines the whole Chinese order of life was also the primary cause of the emergence of China itself as a distinct nation. In all probability the progenitors of the Chinese people were those Mongols who, first among their fellow tribesmen, passed from the disorderly promiscuity of the sexes and the matriarchy connected with it to permanent marriage and definite family groups, in which the naturally dominant significance belongs to the father. Such an essential change in the order of life must inevitably have produced a hostile separation of the "hundred families" from the rest of the Mongol population, and then their forced emigration. And the easiest way for them to move was along the valley of the Hoang-ho to the south-east, where the Chinese state was founded. Be that as it may, from the most ancient times of which historical reports have reached us down to the present, the unchanging foundation of the Chinese order of life is unconditional patriarchy.

> Russian: Можно с полною вероятностию предположить, что то начало, которое доселе определяет собою весь китайский строй жизни, что оно же было и первичною причиной самого возникновения Китая, как особой нации. По всей вероятности, родоначальниками китайского народа стали те Монголы, которые первые среди своих соплеменников перешли от беспорядочного смешения полов и связанной с ним матриархии к постоянному браку и определенным семейным группам, где естественно господствующее значение принадлежит отцу. Такая существенная перемена в быте непременно должна была произвести враждебное выделение "ста семейств" из остального монгольского населения, а затем и вынужденную их эмиграцию. А двинуться им всего легче было по долине Гоан-го к юго-востоку, где и основалось китайское государство. Как бы то ни было, с древнейших времен, о которых дошли до нас исторические известия, и доныне неизменною основой китайского жизненного строя является безусловная патриархия.

[¶13] "In spite of polygamy," says Réville, "in spite of many causes of dissolution, the Chinese family remains cohesive and solid. Consequently this solidity does not rest here, as in other countries, upon the exclusive and approximately equal union of father and mother. It is founded above all upon the sacred character of paternal authority." The mother enjoys only a reflection of that authority and borrows from the husband her rights over the children. "The generally acknowledged duty of filial obedience, in so far as it relates to the father, attains in China, one may say, an absolute significance".

> Russian: "Несмотря на многоженство, – говорит Ревилль, – несмотря на многие причины разложения, китайская семья остается сплоченною и прочною. Значит, эта прочность не опирается здесь, как в других странах, на исключительном и приблизительно равноправном союзе отца и матери. Она основывается прежде всего на священном характере отеческой власти". Мать пользуется только отражением этой власти и от мужа заимствует свои права над детьми. "Общепризнанная обязанность сыновнего повиновения, насколько она относится к отцу, достигает в Китае, можно сказать, абсолютного значения".

[¶14] The personality of the son is, as it were, abolished by the personality of the parent throughout the whole time of the latter's life. But even after his death the relation in principle does not change. The father of the family, who possesses full authority over his children, himself acknowledges over himself the plenary authority of the deceased parent, and through him of the whole ascending series of ancestors. The foundation of every virtue and of every order is filial piety, and true filial piety is that which relates not to the living fathers only but to the dead as well. Thus the true Chinaman, at no age and in no position, enjoys personal independence and individual initiative, and can never act of himself, – he only fulfils the will of his ancestors; he always and in everything depends upon his ancestral past. By this past, in the Chinese conception, there is wholly determined also the most important event of human life, the very condition of its future. "Marriage," it is said in the Li-chi, "is contracted in order that a man may be able rightly to serve the departed ancestors and continue his race". If the aim of marriage generally relates to the ancestors, then in each individual case of marriage the chief role must belong to the ancestors of bridegroom and bride. And so it still is, as may be seen from the ordinary wedding ritual of the Chinese.

> Russian: Личность сына как бы упраздняется личностью родителя во все время жизни последнего. Но и после его смерти отношение в принципе не изменяется. Отец семейства, обладающий полнотой власти над своими детьми, сам признает над собою полновластие умершего родителя и чрез него всего восходящего ряда предков. Основание всякой добродетели и всякого порядка есть сыновнее благочестие, а настоящее сыновнее благочестие есть то, которое относится не к живым только, но и к умершим отцам. Таким образом, истинный Китаец ни в каком возрасте и положении не пользуется личною самостоятельностью и индивидуальным почином, никогда не может действовать от себя, – он только исполняет волю предков, он всегда и во всем зависит от своего родового прошлого. Этим прошлым по китайскому понятию всецело определяется и важнейшее событие человеческой жизни, самое условие ее будущности. "Брак, – говорится в ли-цзи, – заключается для того, чтобы человеку быть в состоянии правильно служить усопшим предкам и продолжать свой род". Если цель брака вообще относится к предкам, то и в каждом отдельном случае бракосочетания главная роль должна принадлежать предкам жениха и невесты. Так оно и есть доселе, как это видно из обычного свадебного ритуала Китайцев.

[¶15] The ceremony of contracting marriage consists of two main parts: match-making (na-tsai) and the sending of gifts (na-pi); and both relate properly to the ancestors. Na-tsai is performed in this manner. The father of the bridegroom, accompanied by his whole household, betakes himself to the domestic temple of the ancestors, carrying on a platter a letter to the father of the bride, which is laid upon the sacrificial table; he then brings sacrifices to the ancestors with the observance of various ceremonies, brings down the spirits upon these sacrifices by means of incantations and prayers with many genuflexions and bows, and then makes the following report: "On such-and-such a year, month and day, I, a respectful descendant, name stated, venture to bring to the knowledge of my venerable departed great-great-grandsire, name stated (the nearer ancestors up to and including the parents are likewise named), the following: my son, so-and-so, having reached the age of majority and not yet having entered into marriage, is to take to wife the daughter of such-and-such a one; reverently offering you wine and fruits, I respectfully inform you that today the na-tsai and the inquiry concerning the name of the bride are being performed." After the concluding prayer the letter is taken from the sacrificial table and, as approved by the ancestors, is sent with a messenger to the father of the bride, who with similar ceremonies reports it to his own ancestors and sends a reply, which is again reported to the ancestors of the bridegroom, of whom there is then inquired by means of divination the auspicious day for the celebration of the marriage. In the second ceremony, na-pi, the gifts sent by the father of the bridegroom to the father of the bride are presented to the ancestors of the former before dispatch and to the ancestors of the latter on receipt, with special reports and prayers. With the same reports and prayers there is accompanied also the final consent of the father of the bride to the conclusion of the marriage on the appointed day.

> Russian: Обряд заключения брака состоит из двух главных частей: сватовства (на-цай) и отправления даров (на-би); и то и другое относится собственно к предкам. На-цай совершается таким образом. Отец жениха, сопровождаемый всем своим семейством, отправляется в домашний храм предков, неся на блюде письмо к отцу невесты, которое кладется на жертвенный стол, затем приносит предкам жертвы с соблюдением различных церемоний, низводит духов на эти жертвы посредством заклинаний и молитвословий со многими коленопреклонениями и поклонами, и затем делает такой доклад: "Такого-то года, месяца и числа я, почтительный потомок, имя рек, осмеливаюсь довести до сведения достопочтенного усопшего прапрадеда моего, имя рек (также поименовываются и ближайшие предки до родителей включительно), следующее: сын мой, такой-то, достигший совершеннолетнего возраста и еще не сочетавшийся браком, имеет взять себе в жены дочь такого-то; с благоговением предлагая вам вино и плоды, почтительно уведомляю вас, что сегодня совершается на-цай и вопрошение об имени невесты". После заключительного молебствия письмо берется с жертвенного стола и, как одобренное предками, отправляется с посланным к отцу невесты, который с подобными же церемониями докладывает его своим предкам и отправляет ответ, опять докладываемый предкам жениха, у которых затем осведомляются посредством гадания о счастливом дне для совершения брака. Во втором обряде, на-би, дары, посылаемые отцом жениха отцу невесты, представляются предкам первого пред отправлением и предкам второго по получении при особых докладах и молебствиях. Такими же докладами и молебствиями сопровождается и окончательное согласие отца невесты на заключение брака в назначенный день.

[¶16] "As regards na-tsai," says Mr Georgievsky, "its meaning is perfectly clear: since it is the ancestors of the bridegroom who are interested in the marriage, it is they who conduct the business negotiations with the ancestors of the bride, while the parents of the contracting parties play the role only of intermediaries, and the future spouses play no role at all – their business is to carry out holily what shall be commanded by the ancestors. But what then does na-pi mean? Why is the sending of gifts clothed in such solemnity and announced in the domestic temples? And why, indeed, are gifts sent at all? The answer to these questions will follow of itself if we take into consideration both the aim of marriage and the attitude towards it of the two families. The ancestors of the bridegroom, with a view to securing their own posthumous well-being, desire that their race should not die out and that their descendants living upon the earth should have children; for the ancestors, consequently, it is very important to obtain for the bridegroom a bride from another clan. The ancestors of the bride reason differently; what profit is it to them if their great-granddaughter becomes the wife of a man of another family-name? For they will lose in her a servant, and that is all; having suffered a certain loss in offerings, they will have to diminish their contentment beyond the grave. The chances, then, are unequal: one set of ancestors gains, and gains a great deal, the other loses. In order that the advantage of one side should not entail losses for the other, it is necessary to compensate that other side with such a quantity of useful objects as it loses in letting the maiden out of its house. It is clear that in the most ancient times brides were acquired in no other way than by purchase, and since the owners of every kind of property were considered to be first of all the ancestors of the families, it was they who carried on the bargaining among themselves: the ancestors of the bridegroom acquired the maiden, the ancestors of the bride received useful objects as her price. In this consists the original meaning of the sending of gifts".

> Russian: "Что касается на-цай, – говорит г. Георгиевский, – то смысл его совершенно понятен: так как в браке заинтересованы предки жениха, то они и ведут деловые переговоры с предками невесты, причем родители брачущихся играют роль только посредников, а будущие супруги не играют никакой роли – их дело свято исполнять то, что будет приказано предками. Но что же означает на-би? Почему посылка даров облекается такою торжественностью и объявляется в домашних храмах? Да и зачем посылаются дары? Ответ на эти вопросы сам собою получится, если мы примем во внимание как цель брака, так и отношение к нему обеих семей. Предки жениха, в видах обеспечения собственного посмертного благоденствия, желают, чтоб их род не угасал и чтобы живущие на земле их потомки имели детей; для предков, следовательно, весьма важно приобрести жениху невесту из другого рода. Предки невесты рассуждают иначе; что им за выгода, если их правнучка сделается женой чужефамильца? ведь они потеряют в ней служанку – и только, потерпев некоторый ущерб в приношениях, должны будут умалить свое загробное довольство. Шансы, значит, неравные: одни предки выигрывают, и очень много, другие проигрывают. Чтобы выгода для одной стороны не влекла за собою убытки для другой, необходимо вознаградить эту другую сторону таким количеством полезных предметов, какое теряет она, выпуская девицу из своего дома. Ясно, что в древнейшие времена невесты приобретались не иначе, как куплей, и так как хозяевами всякой собственности считались прежде всего предки семейств, то они и вели между собою торг: предки жениха приобретали девицу, предки невесты получали полезные предметы как ее стоимость. В этом заключается первоначальный смысл отправления даров".

[¶17] This view is confirmed, among other things, by the ceremony by which the newly wedded woman, on the third day after the marriage, is personally handed over to the charge of her new ancestors, that is, the ancestors of her husband. The whole family assembles in the domestic temple of the ancestors before the tablets bearing their names, and after the customary ceremonies and sacrifices all kneel down, and the master of the house pronounces the following prayerful report: "My own son, name stated, has on such-and-such a day entered into lawful marriage, – and his young wife, name stated, I venture hereby to present to the view of the ancestors. I reverently beseech you to turn upon her a gracious attention and to bless her with happiness and length of days, to preserve her (new) home and kinsfolk and to gladden her with the sight of a most numerous offspring. Whereof I humbly make report".

> Russian: Такой взгляд подтверждается, между прочим, и тем обрядом, которым новобрачная на третий день после брака лично передается в ведение своих новых предков, т.е. предков мужа. Все семейство собирается в домашнем храме предков пред таблицами с их именами и после обычных церемоний и жертвоприношений все становятся на колени, и хозяин произносит следующий молитвенный доклад: "Мой родной сын, имя рек, вступил такого-то числа в законный брак, – и его молодую жену, имя рек, осмеливаюсь представить при сем на воззрение предков. Благоговейно умоляю обратить на нее милостивое внимание и благословить ее счастием и долгоденствием, хранить ее (новый) дом и родственников и возвеселить ее видением многочисленнейшего потомства. О чем смиренно доношу".

### Section II

[¶19] Sacrifices to ancestors. – Cannibalism and human sacrifices in China.

> Russian: Жертвы предкам. – Каннибализм и человеческие жертвы в Китае.

[¶20] The unconditional power of the past over the present and the future, the dominion of the dead over the living, is expressed most manifestly in those sacrifices by which posterity buys from the ancestors the right to exist. The cult of ancestors, which was once a fundamental element in the religion and life of all peoples, has in China alone preserved down to this day its predominant religious and social significance. Naturally, for modern educated Chinese, with all their respect for this cult, it has become, generally speaking, merely a pious fiction, a symbolic expression of general ideas concerning the dependence of the present upon the past, the unconditional obligatoriness of filial piety, which is not abolished even by death, and the sanctity of tradition and of things ancient. On such a view the sacrifices to ancestors themselves are a courteous remembrance of them and at the same time the performance of an ancient rite which sanctifies and spiritualises the family union. Such was not the original character of this cult. In China, as everywhere, the primeval sacrifices were predominantly human sacrifices: the dead devoured the living. "It is necessary to take into consideration," says Mr Georgievsky, "that in China cannibalism is still not infrequently practised: when a man kills his enemy, on the field of battle or in a private quarrel, he opens up the corpse, takes out the heart and the liver and devours them; this is done, on the one hand, for the acquisition of greater courage, and on the other, for the satisfaction of the feeling of hostility. (In the famous Chinese novels San-kochzhi and Shchui-khu-Chzhuan, as also in the drama Chzhao-li-zhan-fei, there are not a few indications that in China there have been lovers of feasting on human flesh not only in time of war but in time of peace as well.) If living men behave thus towards their slain enemies, the departed behave no differently in regard to the latter, – they too are not averse to regaling themselves upon heart and liver. To sacrifice to the departed at the grave the heart of his slain enemy is considered proper not only by common folk but sometimes even by the government itself: under the emperor Chia-ch'ing, in the eighteenth year of the present century already, it happened that an official was poisoned by three of his servants; when the crime came to light, the emperor ordered the murderers to be brought to the grave of the deceased and hewn in pieces, and the heart to be taken out and offered to the dead man as a special sacrifice".

> Russian: Безусловная власть прошедшего над настоящим и будущим, господство умерших над живыми, всего явственнее выражаются в тех жертвах, которыми потомки покупают у предков право на существование. Культ предков, бывший некогда основным элементом в религии и жизни всех народов, только в одном Китае доселе сохранил за собою преобладающее значение религиозное и бытовое. Разумеется, для современных образованных Китайцев, при всем их уважении к этому культу, он стал, вообще говоря, лишь благочестивою фикцией, символическим выражением общих идей о зависимости настоящего от прошлого, о безусловной обязательности сыновнего благочестия, не упраздняемого и смертью, о святости предания и старины. При таком взгляде самые жертвы предкам суть учтивое о них воспоминание и вместе с тем исполнение древнего обряда, освящающего и одухотворяющего семейный союз. Не таков был изначальный характер этого культа. В Китае, как и везде, первобытные жертвы были по преимуществу жертвы человеческие: умершие пожирали живых. "Необходимо принять во внимание, – говорит г. Георгиевский, – что в Китае и до сих пор нередко практикуется людоедство: когда человек убьет своего врага, на поле битвы или в частной ссоре, он раскрывает его труп, вынимает сердце и печень и поедает их; это делается, с одной стороны, для приобретения большей храбрости, а с другой, для удовлетворения чувству враждебности. (В знаменитых китайских романах Сань-гочжи и Щуй-ху-Чжуань, а также в драме Чжао-ли-жан-фэй есть не мало указаний на то, что в Китае бывали любители лакомиться человеческим мясом не только во время войны, но и в мирное время). Если так поступают живые люди со своими убитыми врагами, то в отношении последних не иначе ведут себя и усопшие, – и они не прочь полакомиться сердцем и печенью. Жертвовать усопшему на могиле сердце его убитого врага находят приличным не только простолюдины, но иногда и само правительство: при императоре Цзя-цине в восемнадцатом году нынешнего уже столетия случилось, что один чиновник был отравлен тремя своими слугами; когда преступление обнаружилось, император приказал привести убийц к могиле усопшего и изрубить их на куски, а сердце вынуть и как специальную жертву предложить покойнику".

[¶21] But the offering to the dead man of his enemy or his murderer in sacrifice is an exceptional case. There is no doubt that in China, as everywhere, there were human sacrifices of a more general and constant character. Above all, the true head of the family who survived the death of his parent could in no better way express his pious devotion to the representative of the ancestral past than by sacrificing to him the representative of the ancestral future – his eldest son, provided only there was another son to whom the succession in the family's service of the ancestors could pass. Direct historical testimonies to the existence in China of the custom of sacrificing first-born children have not reached us, but apart from the correspondence with the religions of other peoples there are in the field of sinology indirect indications of such a custom; thus, for example, the eldest son has been given by the Chinese the name chzhun-tszy, which means "son of the grave". Mr Georgievsky adduces yet another highly curious indirect testimony concerning the offering in sacrifice, if not of the first-born, then generally of someone of the younger generation of the family, of the grandchildren of the deceased, although in this case the worthy sinologist does not point out and apparently does not notice the original meaning of the data he reports. "The conviction, still widely prevalent in China," says Mr Georgievsky, "that the soul of a dead man can enter into the body of a living one, fully explains to us that form of the cult of ancestors which is considered the most ancient for positive Chinese history. Whenever in the mho it was proper to bring sacrifices and to worship the spirit of a departed ancestor, one of his kinsmen (usually a grandson, or, failing him, another member of the family) arrayed himself in the ceremonial garments of the deceased, appeared as his representative and acted in his name. This representative of the dead man was called [——], which means properly corpse, dead man." – "It must not be thought in this connection," adds Mr Georgievsky, "that the shi, having clothed himself in the garments of the deceased, served only to remind the living members of the family of their dead parent, grandfather, great-grandfather and so on. – No: when he ate, drank, delighted himself with the sounds of music or with dances, everyone was convinced that all this was done not by the shi but by the spirit of the departed which had entered into him, – here there was no place for any allegorism; on the contrary, there was the most complete reality". Subsequently, instead of a living man, wooden statues, silk dolls, and finally straw effigies and paper images came to serve for the ritual embodiment of the ancestor. But why should these substitutions have been needed if the embodiment of the ancestor in the descendant was, as Mr Georgievsky supposes, merely temporary and for the shi himself entirely harmless? Why did so conservative and pious a people as the Chinese renounce this innocent but expressive form of the cult and replace it with others less serious? But if we recall the corresponding facts in other religious countries, for example in Mexico, it will become clear that the identification of a higher being with one of its worshippers is by no means a harmless spiritualistic phenomenon. Evidently the ancestor entered into the descendant he favoured not in order to abandon him, but in order to take him with him into the other world, that is, in other words, he was a victim doomed to the spirit he represented, and that is why he was called beforehand "corpse" or "dead man". And afterwards, when, with the development of civilisation and thanks to the action of a whole series of moral philosophers, manners had been so far softened that human sacrifices as a constant form of the cult became impossible, the Chinese necessarily had recourse to various substitutions, and instead of living men began to place soulless objects at the disposal of the ancestors.

> Russian: Но принесение умершему в жертву его врага или убийцы есть случай исключительный. Несомненно, что в Китае, как и повсюду, были человеческие жертвы более общего и постоянного характера. Прежде всего настоящий глава семьи, остающийся в живых по смерти своего родителя, ничем лучше не мог выразить своей благочестивой преданности представителю родового прошлого, как принося ему в жертву представителя родовой будущности – своего старшего сына, если только был другой сын, к которому могло перейти преемство семейного служения предкам. Прямых исторических свидетельств о существовании в Китае обычая приносить в жертву первенцев до нас не дошло, но помимо соответствия с религиями других народов есть и в области синологии косвенные указания на такой обычай; так, например, старшему сыну присвоено Китайцами название чжун-цзы, что значит "сын могилы". Г. Георгиевский приводит еще другое весьма любопытное косвенное свидетельство о принесении в жертву, если не первенца, то вообще кого-нибудь из молодого поколения семьи, из внуков умершего, хотя в этом случае почтенный синолог не указывает и, по-видимому, не замечает первоначального смысла сообщаемых им данных. "До сих пор широко распространенное в Китае убеждение, – говорит г. Георгиевский, – что душа умершего человека может вселяться в тело живого, вполне объясняет нам ту форму культа предков, которая для положительной китайской истории считается древнейшею. Всякий раз, как в мхо следовало приносить жертвы и поклоняться духу усопшего предка, один из его родственников (обыкновенно внук, а за неимением такового и другой член семейства) облачался в парадные одежды покойного, являлся его представителем и действовал его именем. Этот представитель умершего назывался или, что значит собственно труп, мертвец". – "Не следует при этом думать, – прибавляет г. Георгиевский, – что ши, облекшийся в одежды усопшего, служил только к тому, чтобы напоминать живым членам семейства об их умершем родителе, деде, прадеде и пр. – нет: когда он ел, пил, услаждался звуками музыки или танцами, то всякий был убежден, что все это делает не или, а вселившийся в него дух покойника, – тут не было места какому-нибудь аллегоризму, напротив, была самая полная реальность". Впоследствии вместо живого человека для ритуального воплощения предка стали служить деревянные статуи, шелковые куклы, наконец соломенные чучелы и бумажные изображения. Но зачем бы понадобились эти замены, если воплощение предка в потомке было, как полагает г. Георгиевский, лишь временным и для самого или совершенно безвредным? Почему такой консервативный и благочестивый народ, как Китайцы, отказался от этой невинной, но выразительной формы культа и заменил его другими менее серьезными. Но если вспомнить соответствующие факты в других религиозных странах, напр, в Мексике, то станет ясно, что отождествление высшего существа с одним из его поклонников вовсе не есть безобидное спиритическое явление. Очевидно, предок вселялся в излюбленного им потомка не для того, чтоб его покинуть, а для того, чтобы взять его с собою на тот свет, т.е., другими словами, или был обреченная жертва представляемому им духу, почему и назывался заранее "трупом" или "мертвецом". А затем, когда, с развитием цивилизации и благодаря действию целого ряда моральных философов, нравы настолько смягчились, что человеческие жертвы, как постоянная форма культа, сделались невозможными, Китайцы по необходимости прибегли к различным заменам и вместо живых людей стали предоставлять в распоряжение предков бездушные предметы.

[¶22] Nevertheless, the offering in sacrifice to the dead of such human beings as have no independent significance in family and social life, such as widows and servants, persisted in China until a very late time, for which there are direct and positive historical indications. The custom of burying wives alive with their dead husbands undoubtedly existed in China at an epoch not very remote. With the emperor of the 4th dynasty, Ch'in-shih-huang-ti (209 B.C.), all his wives who had no children were buried. He built himself an enormous vault in Mount Li, 720,000 workmen labouring for 37 years; this vault was lit by inextinguishable lamps, in which the burning was maintained by human fat. If the emperors of the 5th (the first Han) dynasty (which came to an end at the beginning of our era) did not follow the example of Ch'in-shih-huang-ti, nevertheless, in satisfying the immemorial requirements, albeit softened in form, they established the rule by which the childless wives of the head of the empire were, upon his death, to move out of the harem to live within the bounds of the enclosure surrounding the tomb of their sovereign. As for the wives of commoners, in China they very often, without any outside prompting, agree voluntarily to end their lives and to be buried with their departed husbands. The biographies of such wives, who bear the name li-fu, that is, the valiant, are numerous in Chinese literature. Only in the last century, in 1729, was an imperial decree issued declaring that to such voluntary martyrs no special honours would henceforth be rendered.

> Russian: Впрочем, принесение в жертву умершим таких человеческих существ, которые в семейном и общественном быту не имеют самостоятельного значения, каковы вдовы и слуги, сохранилось в Китае до весьма позднего времени, на что имеются прямые и положительные исторические указания. Обычай заживо погребать жен с их умершими мужьями, несомненно, существовал в Китае в эпоху не очень отдаленную. С императором 4-й династии Цинь-ши-хуан-ди (209 г. до Р.Х.) были похоронены все его жены, не имевшие детей. Он устроил себе огромный склеп в горе Ли, причем трудились 720000 рабочих в течение 37 лет; этот склеп освещался неугасаемыми лампами, в которых горение поддерживалось человеческим жиром. Если императоры 5-й (первой ханьской) династии (прекратившейся в начале нашей эры) не следовали примеру Цинь-ши-хуан-ди, то тем не менее, удовлетворяя исконным требованиям, хотя и смягченным по форме, установили правило, по которому бездетные жены главы империи, по его смерти, должны были переселяться из гарема на жительство в пределы ограды, окружающей могилу их повелителя. Что касается жен простолюдинов, то в Китае они весьма нередко, безо всякого постороннего побуждения, соглашаются добровольно кончить свою жизнь и быть погребенными со своими усопшими мужьями. Биографии таких жен, носящих название ли-фу, т.е. доблестных, многочисленны в китайской литературе. Только в прошлом столетии в 1729 г. был издан императорский указ, объявлявший, что таким добровольным мученицам не будет более воздаваемо никаких особых почестей.

[¶23] If the departed had had servants in his lifetime, then they too, according to the sense of the most ancient views, must follow their master into the grave … With the Ch'in prince Wu-kung (660 B.C.) 66 persons were buried, and with Mu-kung (620 B.C.), a prince of the same domain, 177 persons. When the coffin of the (above-mentioned) emperor Ch'in-shih-huang-ti was placed in the burial chamber, all the craftsmen who were finishing the construction of the tomb were driven into it and walled up. When the T'ang emperor Li-shih-min died (in 650 A.D.), 14 Tatar princes who were at the court expressed the wish to be buried with their departed sovereign … When the beloved wife of the emperor Shun-chih (1644–1672 A.D.) died, he ordered 30 persons to be killed at her grave. This last piece of information shows that compulsory human sacrifices, though unconditionally abolished for the whole of China in 972 A.D., nevertheless continued to exist down to the seventeenth century; and in the opinion of some they survive to the present day. Thus de Groot, the author of one of the most authoritative recent works on China, asserts that the dynasty now reigning continues to adhere to the custom, upon the death of each of its members, of putting to death a certain number of people so that they may serve the deceased. He likewise reports the curious fact that during the Anglo-French expedition of 1860 a Manchu military commander, dangerously wounded at Palikao, ordered the captured French missionary and English officer to be beheaded, so as to enjoy their company in the next world.

> Russian: Если усопший при жизни имел слуг, то и они, по смыслу древнейших воззрений, должны следовать в могилу за своим господином ... С циньским князем У-гуном (660 г. до Р.Х.) было погребено 66 человек, а с Му-гу-ном (620 г. до Р.Х.), князем того же удела – 177 человек. Когда гроб (упомянутого) императора Цинь-ши-хуан-ди был поставлен в могильную комнату, то в нее загнали всех мастеров, оканчивавших устройство могилы, и замуровали их. Когда скончался танский император Ли-ши-мин (в 650 г. по Р.Х.), то 14 татарских князей, находившихся при дворе, выразили желание быть погребенными с усопшим повелителем ... Когда у императора Шунь-чжи (1644-1672 гг. по Р.Х.) умерла его любимая жена, то он приказал убить на ее могиле 30 человек. Это последнее известие показывает, что принудительные человеческие жертвоприношения, безусловно отмененные для всего Китая в 972 г. по Р.Х., тем не менее продолжали существовать до XVII века; а по мнению некоторых, они сохраняются и до настоящего времени. Так, де-Гроот, автор одного из самых авторитетных новейших сочинений о Китае, утверждает, что ныне царствующая династия продолжает держаться обычая при смерти каждого из своих членов умерщвлять известное число людей, чтоб они могли служить умершему. Он же сообщает любопытный факт, что во время англо-французской экспедиции 1860 г. один маньчжурский военачальник, опасно раненный при Паликао, велел обезглавить взятых в плен французского миссионера и английского офицера, чтобы пользоваться их обществом на том свете.