---
title: "China and Europe"
author: "Vladimir Solovyov"
translator: "S. Alexander Laurent"
title_ru: "Китай и Европа"
author_ru: "Владимир Соловьёв"
languages: [en, ru]
shelf: "LCI editions"
section: 6 of 10
url: https://scriptura.si/works/solovyov-china-europe/6/
cite: "Vladimir Solovyov, tr. S. Alexander Laurent, China and Europe, section 6. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/solovyov-china-europe/6/"
---

# China and Europe

*Vladimir Solovyov, tr. S. Alexander Laurent*

Russian: Китай и Европа, Владимир Соловьёв

East, West and the meaning of history.

## 6. Section VII

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-china-europe/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-china-europe/6/#p-N

[¶0] The predominance of ritualism in Confucian morality. – The absence of "the extremes of altruism". – The saying about the man who fell into a well.

> Russian: Преобладание ритуализма в конфуциевой морали. – Отсутствие "крайностей альтруизма". – Изречение об упавшем в колодезь.

[¶1] Spreading in concentric circles from the domestic hearth to the throne of the father of the fatherland, filial piety constitutes the essential content of Confucian, that is, of all-Chinese morality. And the necessary form of this morality is given in the system of rites or ceremonies (in Chinese – li). If Confucius said: "I reduce all things to one principle", meaning by this filial piety, he also said: "Oh, how great is the law of duty for the virtuous man! It is a boundless ocean! … Oh, how abundant and vast it is! It comprises three hundred rites of the first category and three thousand rites of the second category". A stranger to every mystical element, to every inspiration, Confucianism demands of man not a spiritual rebirth, not an inward change of his whole disposition, but the observance of a definite system of rules, established once and for all, determining his visible relations to all the social circles among which he lives, beginning with the family. The sage said: "If you do not know the rites or laws regulating social relations, then you have nothing by which your conduct might be determined and established". And what he meant by this, rites or ceremonies in the proper sense, is evident from the following passage in the book the Li-chi edited by him (or Li-king – the book of rites): "If one does not observe the rites established from of old, or the more so abolish them, then everything will be thrown into confusion and disorders will arise. Abolish the marriage rites – there will be no spouses, and debauchery with all its crimes will develop; abolish the rite of drinking wine (at the sacrificial offerings), the distinction between elders and juniors will be lost, disputes and fights will occur; abolish the rites of burial and of the (grave-side) sacrifices, – children will not care for their deceased parents, and will cease to serve the living as well; abolish the rite of pin-tsing – the distinction between the sovereign and the officials will disappear, the appanage princes will act wilfully, oppressions and violences will arise". And therefore: "Look at nothing contrary to the rites; listen to nothing contrary to the rites; speak nothing contrary to the rites; do nothing contrary to the rites".

> Russian: Распространяясь концентрическими кругами от домашнего очага до престола отца отечества, сыновнее благочестие составляет существенное содержание конфуцианской, т.е. общекитайской нравственности. А необходимая форма этой нравственности дана в системе обрядов или церемоний (по-китайски – ли). Если Конфуций сказал: "Я свожу все к одному началу", разумея под этим сыновнее благочестие, то он же сказал: "О, как велик закон долга для добродетельного человека! Это океан безбрежный! ... О, как он обилен и обширен! Он заключает в себе триста обрядов первой категории и три тысячи обрядов второй категории". Чуждое всякого мистического элемента, всякого вдохновения, конфуцианство требует от человека не духовного возрождения, не внутренней перемены всего настроения, а соблюдения известной, раз навсегда учрежденной, системы правил, определяющих его видимые отношения ко всем общественным кругам, среди которых он живет, начиная с семьи. Мудрец сказал: "Если не знаешь обрядов или законов, регулирующих общественные отношения, то у тебя нет ничего, чем бы определялось и устанавливалось твое поведение". А что он разумел под этим, обряды или церемонии в собственном смысле, это видно из следующего места в редактированной им книге Ли-цзи (или Ли-кинг – книга обрядов): "Если не соблюдать издревле установленных обрядов, или тем более отменить их, то все перемешается и возникнут нестроения. Уничтожьте брачные обряды – не будет супругов и разовьется разврат со всеми его преступлениями; уничтожьте обряд питья вина (при жертвоприношениях), потеряется различие между старшими и младшими, произойдут споры и драки; уничтожьте обряды погребения и (примогильных) жертв, – дети не будут заботиться об усопших родителях, да и живым служить перестанут; уничтожьте обряд пин-цзин – исчезнет различие между государем и чиновниками, удельные князья будут своевольничать, возникнут притеснения и насилия". А потому: "Не смотрите ни на что в противность обрядам; не слушайте ничего в противность обрядам; не говорите ничего в противность обрядам; не делайте ничего в противность обрядам".

[¶2] The immoderate predominance of ritual imparts to the moral constitution of the Chinese a mechanical character and at the same time leaves the chief national vices untouched. In the teachings of Confucius, with all the repeated, exaggerated display of the entire importance of rites and ceremonies, we shall not find a single word in condemnation of mendacity and cruelty. The prevailing ritualism, which accustoms men to replace the substance by the semblance, even promotes the development of hypocrisy and mendacity. As for cruelty, there are against it no motives of principle whatever in Chinese (Confucian) morality, which recognises only definite duties in relation to this or that kind of people, and by no means in relation to people in general. Mr Georgievsky himself admits as much, despite all his enthusiasm for Chineseness. Here is how he characterises the moral world-view of the people he loves best: "Man must place the final goal of his being in his own personal well-being (the highest, theoretical egoism); but the attainment of the goal is possible only in the case when in practice man proves to be least of all an egoist in relation to those around him, beginning with his own parents. Man must be imbued with love first of all towards his own parents; having established himself in love towards his parents, man will find it necessary and will be able to love people who are strangers to him as well. These are the general foundations of morality that are indicated by Confucian philosophy. According to this philosophy man must not be a narrowly one-sided practical egoist, and must not fall into the extremes of altruism either, – man must bear in mind that he can attain the fullness of the highest, principled egoism only by way of altruistic self-limitation. To the Confucian the Christian requirement is alien, according to which we must, believing in God, love Him, and loving Him, love all men as ourselves, – the morality of Confucianism is in its foundation utilitarian-philosophical (the best preservation of man's subjectivity is possible only with the best relations of his to all that is objective); this morality, originally indicated by theory, gradually penetrated the spirit of the Chinese people, became practically realisable, and in a long series of centuries, establishing itself more and more, turned from a theoretical morality into, so to speak, an instinctively cultural one. Confucianism brings man's relations to men under five categories: the relations of man to his father, to his brothers (and other kinsmen), to his wife, to his friends (by whom are understood first of all the members of one society, company, guild, etc.), to his sovereign (as the representative of the state). At the foundation of these relations, positively utilitarian in the essence of Confucian philosophy, lies man's striving after his personal well-being: pietas erga parentes makes man establish himself in primary love, primary justice and primary activity, and thus secures for him social well-being in life; in his brothers and other kinsmen man has, on the one hand, a touchstone for his social qualities, and on the other a support in case of various kinds of life's adversities and vicissitudes; by conjugal love and fidelity is guaranteed the best satisfaction of man's sexual instinct; the sincerity and firmness of friendship with those persons with whom a man has occasion to be in business relations impart to the latter solidity and stability; devotion and service to the sovereign, as the representative of the state, are necessary for man (as a citizen and, in particular, as an official) because by them he promotes the well-being of that fatherland in which he himself lives with his parents, wife, children and kinsmen. As regards the relative importance of the categories indicated, the Chinaman knows no transition from the general to the particular, – he looks upon the first category as the most important of all, takes it as the primary foundation, and from it, in concentric order, develops the remaining categories, holding that a man who does not love his parents cannot love his brothers, and that one who does not love his parents and brothers cannot love his wife, his friends and his fatherland. For the Chinaman who enters upon social life and establishes his relations to people of the circle outside the family, there is no occasion to waver in the choice of guiding foundations, since they are given ready-made: on the one hand, to the members of society man must, for positively utilitarian ends, for his personal well-being, relate in the best possible manner, displaying his love, justice and activity; on the other – man must bear in mind that his kinsmen, and first of all his parents, have a preferential right to his goodwill and to its all-round manifestations, – the interests of friends, in case of a choice, should be sacrificed to the interests of kinsmen in general and of parents in particular … The Chinese are strangers to universal love for humanity, – they (with rare exceptions) are unacquainted with Christianity, do not follow Buddhism, which preaches universal altruism in the name of contempt for life, and attach no value to the doctrine of Mo-tzu, understanding that this doctrine hangs in mid-air. Having no foundations for universal love, the Chinese consider it theoretically untenable, and practically, in the sense of the concentric sequence of relations (parents, clan, society, fatherland, humanity), unattainable for man; they think that a separate individual can be a universal altruist only in the case when he has neglected the preliminary duties in relation to his parents (clan, society, fatherland) and has made a leap into the void. Not being imbued with universal love, and placing the goal of his life in personal well-being, the Chinaman feels an inner contentment, since he bears in mind that the attainment of this well-being is conditioned by the correlatively conjoined well-being of the objects (parents, kinsmen, wife, friends, fellow-citizens). To the Chinaman it is incomprehensible that one could count all men as one's brothers and love them as oneself; incomprehensible also is that one could recognise human dignity in all men; by man he understands only the cultural, social man, and he regards individuals who have lost their human qualities (?) and have left the social order (criminals, beggars, etc.) as nothing other than animals, and noxious ones at that".

> Russian: Непомерное преобладание обрядности придает нравственному строю Китайцев механический характер и вместе с тем оставляет нетронутыми главные национальные пороки. В поучениях Конфуция при многократном преувеличенном выставлении всей важности обрядов и церемоний мы не найдем ни одного слова в осуждение лживости и жестокости. Преобладающий ритуализм, приучающий заменять сущность видимостью, даже способствует развитию лицемерия и лживости. Что же касается до жестокости, то против нее нет никаких принципиальных мотивов в китайской (конфуцианской) морали, признающей только определенные обязанности относительно того или другого рода людей, а никак не относительно людей вообще. В этом признается и сам г. Георгиевский, несмотря на все свое увлечение китаизмом. Вот как он характеризует нравственное миросозерцание излюбленного им народа: "Конечную цель своего бытия человек должен полагать в своем личном благоденствии (высший, теоретический эгоизм); но достижение цели возможно только в том случае, когда практически человек будет являться всего менее эгоистом в отношении окружающих, начиная со своих родителей. Человек должен проникнуться любовью прежде всего к своим родителям; утвердившись в любви к родителям, человек найдет необходимым и сумеет полюбить и чуждых себе людей. Вот те общие основы нравственности, которые указываются конфуцианскою философией. По этой философии человек не должен быть узко-односторонним практическим эгоистом, не должен впадать и в крайности альтруизма, – человек должен памятовать, что достигнуть полноты высшего, принципиального эгоизма он может только путем альтруистического самоограничения. Конфуцианцу чуждо христианское требование, по которому нам необходимо, веруя в Бога, любить Его, и любя Его, любить всех людей, как самих себя, – нравственность конфуциализма в основе своей утилитарно-философская (наилучшее сохранение субъективности человека возможно только при наилучших отношениях его ко всему объективному); эта нравственность, первоначально указанная теорией, постепенно проникала дух Китайского народа, сделалась практически осуществляемою и в длинном ряде веков, утверждаясь все более и более, из теоретической превратилась, так сказать, в инстинктивно-культурную. Конфуцианство подводит отношения человека к людям под пять категорий: отношения человека к его отцу, к братьям (и другим родственникам), к жене, к друзьям (под которыми разумеются первее всего члены одного общества, компании, цеха и т.п.), к государю (как представителю государства). В основе этих отношений, по существу конфуцианской философии – позитивно-утилитарных, лежит стремление человека к его личному благоденствию: pietas erga parentes заставляет человека утверждаться в перволюбви, первосправедливости и первоактивности и таким образом обеспечивает ему социальное благоденствие в жизни; в братьях и других родственниках человек имеет, с одной стороны, пробный камень для своих социальных качеств, а с другой – поддержку на случай разного рода житейских невзгод и превратностей; супружескою любовью и верностью гарантируется наилучшее удовлетворение полового инстинкта человека; искренность и твердость дружбы с теми лицами, с которыми человеку приходится быть в деловых сношениях, придают последним солидность и устойчивость; преданность и служение государю, как представителю государства, необходимы для человека (как гражданина и, в особенности, как чиновника) потому, что ими он содействует благоденствию того отечества, в котором сам живет со своими родителями, женой, детьми и родственниками. Что касается относительной важности указанных категорий, то Китаец не знает перехода от общего к частному, – он смотрит на первую категорию, как на самую главнейшую, берет ее за первооснову и из нее уже в концентрическом порядке развивает остальные категории, полагая, что человек, не любя своих родителей, не может любить своих братьев, не любя родителей и братьев, не может любить жены, друзей и отечества. Китайцу, вступающему в жизнь общественную и устанавливающему свои отношения к людям внесемейного круга, не приходится колебаться в выборе руководящих основ, так как они даются уже готовыми: с одной стороны, к членам общества человек, для целей позитивно-утилитарных, для своего личного благоденствия, должен относиться наилучшим образом, проявляя свою любовь, справедливость и активность; с другой – человек должен памятовать, что его родственники и первее всего родители имеют предпочтительное право на его приязнь и ее всесторонние проявления, – интересы друзей, в случае выбора, следует приносить в жертву интересам родственников вообще и родителей в особенности ... Китайцам чужда универсальная любовь к человечеству, – они (за редкими исключениями) не знакомы с христианством, не следуют буддизму, проповедующему универсальный альтруизм во имя презрения к жизни, не придают цены доктрине Мо-цзы, понимая, что эта доктрина держится на весу. Не имея основ для универсальной любви, Китайцы считают ее теоретически несостоятельною, а практически, в смысле концентрической последовательности отношений (родители, род, общество, отечество, человечество) – недостижимою для человека; они думают, что отдельный индивидуум может являться универсальным альтруистом только в том случае, когда он пренебрег предварительными обязанностями в отношении родителей (рода, общества, отечества) и сделал скачок в пустоту. Не проникаясь универсальною любовью и полагая цель своей жизни в личном благоденствии, Китаец чувствует внутреннее довольство, так как памятует, что достижение этого благоденствия обусловлено коррелятивно сопряженным благоденствием объектов (родителей, родственников, жены, друзей, сограждан). Kитайцу непонятна возможность считать всех людей своими братьями и любить их, как самого себя, непонятна также возможность признавать за всеми людьми человеческое достоинство; под человеком он разумеет только культурного, социального человека и относится к индивидуумам, утратившим свои человеческие качества (?) и вышедшим из социального строя (преступникам, нищим и т.п.), не иначе как к животным, притом же вредным".

[¶3] "What is each individual Chinaman? – Mr Georgievsky asks further. – He is a Confucian in theory (most often), and in practice (almost always) he is a man who places the goal of his life in personal earthly well-being and makes use, for the attainment of the goal, of filial piety as the fundamental means, conditioning all other means. Confucian philosophy holds sway over the minds of the Chinese, and the latter are perfectly at one among themselves in their fundamental views on life and its content. Units homogeneous in their moral essence are the organic ingredients of groups formed upon three different foundations; every Chinaman is closely bound, first, with those persons who constitute the circle of his kinship (determined by the degrees of mourning), secondly, with the members of that corporation (artel, company, society, etc.) to which he belongs by his occupations, thirdly, with the inhabitants of his village, small town, city, township, etc.".

> Russian: "Что такое каждый отдельный Китаец? – спрашивает далее г. Георгиевский. – Это конфуцианец в теории (всего чаще) и на практике (почти всегда) это человек, полагающий цель своей жизни в личном земном благоденствии и пользующийся для достижения цели сыновним благочестием, как средством основным, обусловливающим все другие средства. Конфуцианская философия владеет умами Китайцев, и эти последние совершенно солидарны между собою в коренных взглядах на жизнь и ее содержание. Однородные по своему нравственному существу единицы являются органическими ингредиентами групп, формирующихся на трех различных основаниях; каждый Китаец тесно связан, во-первых, с теми лицами, которые составляют круг его родства (определяемого степенями траура), во-вторых, с членами той корпорации (артели, компании, общества и т.п.), к которой он принадлежит по своим занятиям, в-третьих, с жителями своей деревни, местечка, города, волости и т.д.".

[¶4] "If a Chinaman, through insufficiency of self-determination or through inability to be a law unto himself, begins to display anti-social qualities and to direct his will to activity that might disturb the harmony of the life of the group, then the members of the latter immediately take measures so that the evil be destroyed or at least not spread beyond the limits of what is possible for them to control. In China both the government and society treat criminals very strictly; no special care is bestowed on the preservation of the life and health of the latter, – the Chinese remove the anti-social members of society, not ennobled by humaneness (!) and culture, with the same zeal with which they root out weeds in the cornfields".

> Russian: "Если Китаец, по недостаточности самоопределения или по неуменью быть законом для самого себя, начинает обнаруживать противосоциальные качества и направлять свою волю на деятельность, могущую нарушить гармонию жизни группы, то члены последней немедленно принимают меры к тому, чтобы зло было уничтожено или, по крайней мере, не распространялось за пределы возможного для них контроля. В Китае и правительство, и общество весьма строго относятся к преступникам, о сохранении жизни и здоровья последних не прилагается особенных забот, – Китайцы устраняют противосоциальных, не облагороженных гуманноcтью (!) и культурой членов общества с таким же рвением, с каким искореняют сорные травы на хлебных полях".

[¶5] Treating criminals and beggars as weeds, the Chinese, brought up by Confucius, are strangers to "the extremes of altruism" (in Mr Georgievsky's excellent expression) also in relation to people who have not left the social order but have only fallen into accidental misfortune. Repugnant to them is not only the idea of universal love but also the idea of self-sacrifice in general; their morality is limited not only in the extent of its object but also in the degree of its demands. To risk one's life for the salvation of one's neighbour is, according to the teaching of Confucius, madness.

> Russian: Относясь к преступникам и к нищим как к сорной траве, Китайцы, воспитанные Конфуцием, чужды "крайностей альтруизма" (по прекрасному выражению г. Георгиевского) также и относительно людей, не вышедших из социального строя, а только впавших в случайное несчастье. Им противна не только идея универсальной любви, но и идея самопожертвования вообще; их нравственность ограничена не только по объему своего предмета, но и по степени своих требований. Рисковать своею жизнью для спасения своего ближнего есть, по учению Конфуция, безумие.

[¶6] "Tsai-ngo put this question: "If a man filled with the virtue of humaneness hears that someone has fallen into a well, will he display the virtue of humaneness if he rushes to save the drowning man?" The sage answered: "Why should he act thus? In such a case the superior man must withdraw; he must not rush after the drowning man; he must not be mistaken as to the extent of the moral duty, which by no means obliges him to lose his life (for the salvation of another), which would be contrary to the principles of reason".

> Russian: "Цай-нго сделал такой вопрос: "Если муж, исполненный добродетели человеколюбия, услышит, что кто-то упал в колодезь, проявит ли он добродетель человеколюбия, если бросится спасать утопающего?" Мудрец отвечал: "Зачем станет он так действовать? В таком случае муж превосходный должен удалиться; он не должен бросаться за утопающим; ему не следует ошибаться относительно объема нравственного долга, который вовсе не обязывает его терять жизнь (для спасения другого), что было бы противно началам разума".

[¶7] Egoism tempered by prudence, limited (partly instinctively, partly by force) by solidarity with those social groups on which the fate of the individual person really and obviously depends – such is the moral world-view of the Chinese. In this they remain true to their general principle. Recognising absolute truth only in the past, in that which is given, they must reject the demands of universal love and solidarity, which constitute the ideal of the future.

> Russian: Эгоизм, умеряемый благоразумием, ограничиваемый (частью инстинктивно, частью насильственно) солидарностью с теми общественными группами, от которых реально и очевидно зависит судьба отдельного лица – вот нравственное миросозерцание Китайцев. В этом они остаются верны своему общему началу. Признавая абсолютную истину только в прошедшем, в том, что дано, они должны отвергать требования универсальной любви и солидарности, которые составляют идеал будущего.

### Section VIII

[¶9] An assessment of the Chinese ideal. – Its fundamental truth. – The narrowness of Chinese culture. – The insufficiency of the official religion for the Chinese themselves. – Taoism and Chinese Buddhism.

> Russian: Оценка китайского идеала. – Его основная истина. – Ограниченность китайской культуры. – Недостаточность официальной религии для самих Китайцев. – Даосизм и китайский буддизм.

[¶10] The Chinese not only dreamed, like all other peoples, of the golden age of a far-off past; they strove in every way to continue this golden age without interruption, giving over themselves all authority to the past alone, renouncing creative thought, renouncing independent initiative, suppressing in themselves every dream of a new and better future. To preserve unchangingly the order of life received from the ancestors and to hand it on to the generations to come, adding nothing and taking nothing away – such is the essence of Chinese wisdom, unconditionally conservative and traditional, or, to put it in Russian, Old-Belief. The Chinese acknowledge perfection only in that which has already come to pass; religion and morality merge for them into a single cult of an order once for all given and established. The dead – from a deceased father or grandfather up to and including the hundred heavenly spirits – these are the true object of private and public religion; the veneration of elders, the living representatives of the traditional order – from the father of a family up to and including the Bogdikhan – this is the foundation of personal and social morality. On this unshakeable foundation there was established from of old a harmonious hierarchical order, embracing all the relations of life and secured by a complex system of rites (Li). To acknowledge this order in deed, to observe these rites with exactness – this is all that the Chinese require of themselves for their personal and national well-being. To be just, one must add that although the Confucian philosophy (at least its most recent interpretations) does, as we have seen, reduce the conservative Chinese ideal to the principle of theoretical egoism, yet in the popular mass the realisation of this ideal presupposes the presence of social and moral (altruistic) instincts and feelings, independently of any utilitarian considerations. Service to ancestors and elders cannot be performed by all as a duty if there is no attachment to these ancestors and elders. In China there is a whole extensive literature which extols filial devotion and perpetuates the historical examples of this devotion, reaching to a completely disinterested self-sacrifice. And the service of departed ancestors was for the model Chinaman not merely the performance of an obligatory rite, but was joined with corresponding feelings of the soul, the intensity of which reached to visible communion with the object of the cult or, if you will, to hallucinations. This is what we read about this in the book the Li-Ki: "The pious son (before the sacrifice to the departed ancestors) exercises himself in abstinence, outward and inward. On the days of the fast he recalls the whole life of his departed ones, calls to mind their countenances and smiles, the expressions of their faces and their speech, thinks of their intentions and plans, brings to his memory all that gladdened them and pleased them. Having thus spent three days of the fast, he sees with his own eyes those for whose sake he fasted. On the day of the sacrifice itself, when he enters the domestic temple of the ancestors, he sees his departed parents sitting in their places. Turning round and coming up to the door, he reverently hearkens to their familiar voice; going out through the door and hearing sighs, he recognises the sound of their sighs. Therefore the piety of the ancient sovereigns was expressed in this, that they always kept before their eyes the image of their departed parents, listened to their voice, never forgot their heart's desires and intentions. With such supreme love the ancestors manifest their presence; with such supreme reverence they appear as standing before him … When Wên-wang offered sacrifices, he served the dead as the living, he thought of the departed as though he himself would no longer wish to live".

> Russian: Китайцы не только грезили, подобно всем другим народам, о золотом веке далекого прошлого; они всячески старались продолжать непрерывно этот золотой век, отдавая над собою всю власть одному прошедшему, отказываясь от творческой мысли, от самодеятельного почина, подавляя в себе всякую мечту о новом лучшем будущем. Неизменно сохранять жизненный строй, полученный от предков, и передавать его грядущим поколениям, ничего не прибавляя и не убавляя, – вот сущность китайской мудрости безусловно консервативной и традиционной, или по-русски – староверческой. Китайцы признают совершенство только в том, что уже совершилось; религия и нравственность сливаются для них в одном культе раз навсегда данного, установленного порядка. Умершие – от покойного отца или деда и до ста небесных духов включительно – вот истинный предмет частной и публичной религии; почитание старших, живых представителей традиционного порядка – от отца семейства до богдыхана включительно – вот основание личной и общественной нравственности. На этой непоколебимой основе установился издревле стройный иерархический порядок, обнимающий все жизненные отношения и закрепленный сложною системой обрядов (Ли). Признавать на деле этот порядок, соблюдать в точности эти обряды – вот все, что требуют от себя Китайцы для своего личного и национального благополучия. Чтобы быть справедливым, нужно прибавить, что хотя конфуциева философия (по крайней мере ее новейшие толкования) и возводит, как мы видели, консервативный китайский идеал к принципу теоретического эгоизма, но в народной массе осуществление этого идеала предполагает присутствие социально-нравственных (альтруистических) инстинктов и чувств, независимо от всяких утилитарных соображений. Служение предкам и старшим не может исполняться всеми как обязанность, если нет привязанности к этим предкам и старшим. В Китае есть целая обширная литература, которая прославляет сыновнюю преданность и увековечивает исторические примеры этой преданности, доходящей до совершенно бескорыстного самопожертвования. И служение умершим предкам не было для образцового Китайца только исполнением обязательного обряда, а соединялось с соответствующими душевными чувствами, которых напряженность доходила до видимого общения с предметом культа или, если угодно, до галлюцинаций. Вот что об этом читаем в книге Ли-Ки: "Благочестивый сын (пред жертвоприношением умершим предкам) упражняется в воздержании, внешнем и внутреннем. В дни поста он вспоминает все житье своих покойников, припоминает их мины и улыбки, выражения их лица и речи, думает об их намерениях и планах, приводит себе на память все, что их радовало и нравилось им. Проведя таким образом три дня поста, он видит воочию тех, ради кого постился. В день самого жертвоприношения, когда он входит в домашний храм предков, он видит покойных родителей, сидящих на своих местах. Оборачиваясь и подходя к двери, он с почтением внимает их знакомому голосу; выйдя в дверь и слыша вздохи, он узнает звук их вздохов. Поэтому благочестие древних государей выражалось в том, что они всегда держали пред глазами образ своих покойных родителей, прислушивались к их голосу, никогда не забывали их сердечных желаний и намерений. При такой высочайшей любви предки являют свое присутствие; при таком высочайшем почитании они являются предстоящими ... Когда Вэн-Ван приносил жертвы, он служил мертвым как живым, он помышлял об умерших так, как бы не желал больше жить".

[¶11] If, on the one hand, the Chinese ideal, wholly turned back to the past, presupposes in the Chinese people a special feeling of heartfelt attachment to the ancestors, then, on the other hand, this feeling itself developed and strengthened thanks to the conscious affirmation and legal establishment of the Old-Belief ideal: it educated the Chinese in their peculiar altruism. The success of this education should not, of course, be exaggerated. The emperor Wên-wang, and likewise those exemplary sons of whom we are told in the edifying little books specially devoted to filial piety, constituted and still constitute a rare exception (otherwise they would not have found their way into the Chinese calendar of saints). In most cases the patriarchal order is maintained not so much by tender feelings as by cruel criminal punishments. Mr Georgievsky himself conscientiously enumerates the abundant strokes of the bamboo and the various kinds of capital punishment to which, by law, Chinese men and Chinese women who have violated their family duties are liable. But we shall not linger, in assessing the Chinese ideal, over the particular reality that does not correspond to it; let us turn to the essence of this ideal itself and to the general results which the Chinese nation has attained under its age-long influence.

> Russian: Если, с одной стороны, китайский идеал, весь обращенный назад к прошедшему, предполагает в китайском народе особенное чувство душевной привязанности к предкам, с другой стороны, само это чувство развивалось и укреплялось, благодаря сознательному утверждению и узаконению староверческого идеала: он воспитывал Китайцев в их своеобразном альтруизме. Успешность этого воспитания, конечно, не следует преувеличивать. Император Вэн-Ван, а равно и те примерные сыновья, о которых рассказывается в назидательных книжках, специально посвященных сыновнему благочестию, составляли и составляют редкое исключение (иначе они и не попали бы в китайские святцы). В большинстве случаев патриархальный порядок поддерживается не столько нежными чувствами, сколько жестокими уголовными карами. Сам г. Георгиевский добросовестно перечисляет обильные палочные удары и разнообразные смертные казни, которым повинны по закону Китайцы и Китаянки, нарушившие свои семейные обязанности. Но мы не будем останавливаться, для оценки китайского идеала, на частной действительности, ему не соответствующей; обратимся к сущности самого этого идеала и к общим результатам, которых под его многовековым воздействием достигла китайская нация.

[¶12] The Old-Belief Chinese ideal, taken in itself, contains the foundation of all truth and of all morality. The past has, first of all, rights over us. We do not ourselves begin our life, we receive it from that which was before us; we owe it to the past, to the ancestors. Without the recognition of this dependence and without the payment of our debt to the past, we have in conscience no right to live. To preserve the link with the departed ancestors and to serve them is, without doubt, the first duty of the living. The only question is: how best to fulfil this duty? Is it enough for this to preserve unchangingly that which obtained in the time of the ancestors, is it enough by means of sacrifices to enter with the departed into a more or less fictitious communion of the senses and by means of divinations to inform oneself of their more or less fictitious will? And, first of all, is it possible, and is it worth while, to preserve without change that which has necessarily undergone the terrible change called death? But, without prejudging the question of principle, let us first assess the Chinese faith historically, by its fruits.

> Russian: Сам по себе староверческий китайский идеал содержит основание всякой истины и всякой нравственности. Прошедшее прежде всего имеет на нас права. Мы не сами начинаем свою жизнь, мы получаем ее от того, что было прежде нас; мы обязаны ею прошедшему, предкам. Без признания этой зависимости и без уплаты нашего долга прошлому, мы по совести не имеем права жить. Сохранять связь с умершими предками и служить им есть, без сомнения, первая обязанность живущих. Спрашивается только, как наилучшим образом исполнять эту обязанность? Достаточно ли для этого сохранять неизменно то, что было при предках, достаточно ли посредством жертв вступать с покойниками в более или менее фиктивное чувственное общение и посредством гаданий осведомляться об их более или менее фиктивной воле? И, во-первых, возможно ли и стоит ли сохранять без изменения то, что по необходимости подверглось страшному изменению, называемому смертью? Но, не предрешая принципиального вопроса, оценим сначала китайскую веру исторически, по плодам ее.

[¶13] The historical fruits of the Chinese world-view we have outlined come down, mainly, to three general facts. The first of these facts speaks in favour of the Chinese ideal, the second against it, and the third, though still less favourable to the Chinese ideal, at the same time gives a good opinion of the Chinese themselves, not allowing one to see in them men finally petrified in traditional ritualism. The first fact is the strength and solidity, unparalleled in history, of the Chinese national and state body. Whereas other nations that lived apart like China have either long since lost their independence, becoming an easy prey of foreigners, like India, or have vanished altogether even in the ethnographic sense, like the ancient Mexicans and Peruvians, – China not only preserved without any detriment, in the course of three or four thousand years, her national and political distinctness, but also extended her influence over neighbouring tribes, absorbed them into her state organism, and at the present time people who are least of all well-disposed towards the Middle Empire are compelled to set the Chinese and European cultures side by side as equal in strength, if not in value. The admirers of China rightly point to her longevity as an important advantage; they are right too in this, that the advantage is not accidental but genuinely earned by the Chinese. Having laid at the foundation of their national life the commandment: honour thy father, they rightly received the reward promised for this: that it shall be well with thee, and thou shalt be long-lived upon the earth. In honouring the dead above all, the Chinese proved to be the most tenacious of peoples; by the fulfilment of the first fundamental duty China secured for herself the first fundamental good – long life; in acknowledging her dependence on the past, she consolidated her present national independence.

> Russian: Исторические плоды очерченного нами китайского миросозерцания сводятся, главным образом, к трем общим фактам. Первый из этих фактов говорит в пользу китайского идеала, второй – против него, а третий, хотя еще менее благоприятен для китайского идеала, но вместе с тем дает доброе понятие о самих Китайцах, не позволяя видеть в них людей окончательно закаменевших в традиционной обрядности. Первый факт – это беспримерная в истории крепость и прочность китайского национально-государственного тела. В то время, как другие нации, жившие особняком, подобно Китаю, или давно потеряли свою самостоятельность, становясь легкою добычей чужестранцев, как Индия, или вовсе исчезли даже в смысле этнографическом, как древние Мексиканцы и Перуанцы, – Китай не только сохранил без всякого ущерба в течение трех или четырех тысяч лет свою национальную и политическую самобытность, но и распространил свое влияние на соседние племена, вобрал их в свой государственный организм, и в настоящее время люди, всего менее благосклонные к Срединной империи, вынуждены сопоставлять китайскую и европейскую культуры, как равносильные, если и не равноценные. Поклонники Китая справедливо указывают на его долговечность, как на важное преимущество; они правы и в том, что это преимущество не случайное, а действительно заслуженное Китайцами. Положив в основу своей национальной жизни заповедь: чти отца твоего, они по праву получили и обещанную за это награду: благо ти будет и долголетен будеши на земли. Более всего почитая умерших, Китайцы оказались самым живучим народом; исполнением первой основной обязанности Китай обеспечил себе первое основное благо – долговечную жизнь; признавая свою зависимость от прошедшего, он упрочил свою настоящую национальную самостоятельность.

[¶14] The gift of earthly well-being and long life undoubtedly testifies in fact in favour of the Chinese principle of life. But alongside this there remains another equally undoubted fact, namely that Chinese culture, with all its solidity and material fullness, has proved spiritually barren and useless to the rest of humanity. It is good for the Chinese themselves, but it has given the world not a single great idea and not a single enduring and unconditionally valuable creation in any domain. The Chinese are a big people, but not a great one. In this people there have been no great men either. The sole exception is Lao-tzu. But while marvelling at the bold and original turns of his thought, one should not forget that everything essential in that thought was expressed with no less boldness, but with greater clarity and fullness, by the Indian mystics, the authors of the Upanishads and the Bhagavadgita. – Chinese literature is enormous, but of its character and worth one may judge by the specimens that have been translated into European languages: with the exception of a few truly poetic songs and tales, such as are found among all peoples, even quite uncultured ones, everything else is devoid of any aesthetic significance and can have only a historical and ethnographic interest. The Chinese drama belongs to that "natural-conversational genre" which was introduced into Russian literature by Kuzma Prutkov and into Western European literature by Ibsen. Just as little artistic creation has manifested itself in the Chinese novel; the presumed unsatisfactoriness of translations as regards belles-lettres can only soften, but not essentially alter, our assessment. But even this softening circumstance does not exist for those domains of spiritual activity where the question of language plays no role at all. Thus it is indisputable that in music, in painting, and also in positive science the Chinese have stopped at the lowest, elementary stages, although in certain cases they have displayed a great capacity for minute work. As for the properly Chinese, Confucian philosophy, it contains only practical worldly wisdom ad usum Sinensium, that is, in essence a preaching of moderation and punctiliousness, not infrequently reaching to the truths of M. de la Palisse.

> Russian: Дар земного благополучия и долголетия, несомненно, свидетельствует фактически в пользу китайского жизненного принципа. Но рядом с этим остается другой столь же несомненный факт, именно, что китайская культура, при всей своей прочности и материальной полноте, оказалась духовно бесплодною и для прочего человечества бесполезною. Она хороша для самих Китайцев, но не дала миру ни одной великой идеи и ни одного вековечного и безусловно-ценного творения ни в какой области. Китайцы народ большой, но не великий. В этом народе не было и великих людей. Единственное исключение – Лао-цзы. Но удивляясь смелым и своеобразным оборотам его мысли, не следует забывать, что все существенное в этой мысли было высказано с не меньшею смелостью, но с большею ясностью и полнотою индийскими мистиками, авторами Упанишад и Багаватгиты. – Китайская литература громадна, но о характере и достоинстве ее можно судить по тем образцам, которые переведены на европейские языки: за исключением нескольких истинно-поэтических песен и сказок, какие бывают у всех народов, даже совсем некультурных, все прочее лишено всякого эстетического значения и может иметь только исторический и этнографический интерес. Китайская драма принадлежит к тому "естественно-разговорному роду", который внесен в русскую литературу Кузьмою Прутковым, а в западноевропейскую – Ибсеном. Так же мало художественного творчества проявилось и в китайском романе; предполагаемая относительно изящной литературы неудовлетворительность переводов может только смягчить, но не изменить существенно нашей оценки. Но и этого смягчающего обстоятельства не существует для тех областей духовной деятельности, где вопрос о языке не играет никакой роли. Так бесспорно, что в музыке, живописи, а также и в положительной науке Китайцы остановились на низших, элементарных ступенях, хотя в некоторых случаях и обнаружили большую способность к мелкой работе. Что касается до собственно китайской, конфуцианской философии, то она содержит только практическую житейскую мудрость ad usum Sinensium, т.е., в сущности проповедь умеренности и аккуратности, доходящую нередко до истин господина де-ля-Палисса.

[¶15] However, there is no need for us to denounce, from the Christian and European point of view, the narrowness of Chinese life and thought, and to point out the impossibility for the human spirit of being finally satisfied with those limits of moderation and prudence within which the Chinese ideal is confined. The unsoundness of these limits is best exposed by the Chinese themselves, who in whole masses strain to break out, at least in their personal existence, beyond the bounds of the rational-moral order and equilibrium of Chinese life. Some do this physically, stupefying themselves with opium, which gives them a fantastically boundless life instead of that moderate reality to which they are condemned in a sober state. Others turn to more spiritual means, which are offered them by the ministers of two mystical religions – Taoism and Buddhism – alien to the properly Chinese, that is, Confucian ideal. This search by the Chinese for other paths of life away from their official, national and state religion is that third general fact which testifies against the Chinese ideal and at the same time in favour of the Chinese themselves.

> Russian: Впрочем, нам нет надобности обличать с христианской и европейской точки зрения ограниченность китайской жизни и мысли и указывать на невозможность для человеческого духа удовлетвориться окончательно теми пределами умеренности и благоразумия, в которые заключен китайский идеал. Несостоятельность этих пределов лучше всего обличается самими Китайцами, которые целыми массами порываются выйти, по крайней мере в своем личном существовании, из границ рассудочно-нравственного порядка и равновесия китайской жизни. Одни делают это физически, одуряя себя опиумом, который дает им фантастически-беспредельную жизнь вместо той умеренной действительности, на которую они обречены в трезвом состоянии. Другие обращаются к более духовным средствам, которые им предлагают служители двух мистических религий – даосизма и буддизма – чуждых собственно китайского, т.е. конфуцианского идеала. Это искание Китайцами других путей жизни в стороне от их официальной, национально-государственной религии и есть тот третий, общий факт, который свидетельствует против китайского идеала и вместе с тем в пользу самих Китайцев.

[¶16] The followers of the Taoist religion link themselves with Lao-tzu and with his teaching concerning the tao (dao is another pronunciation of the same word). And indeed this religion issued from the school of the disciples of the old mystic, who materialised the ideas of their teacher. Lao-tzu, as we know, understood by the tao the absolute indistinction of all things, or the universal principle of being in a state of pure potentiality, unmanifested and not acting. The Taoists seek in the dao the secret of eternal and blessed life, unchanging and all-embracing – something in the nature of the philosopher's stone or the elixir of life. But, probably because it is impossible to attain the complete possession of this great secret, the Taoist monks have changed it into small coin and live by sorcery, quack-healing and the trade in various magic nostrums. At the same time they are the servants of a great multitude of gods, of whom, of course, the author of the Tao-te-king thought least of all. In essence present-day Taoism is merely a renewal, in more complex forms, of that primordial religion of uncultured peoples (chiefly of the Mongol race) which is known under the general name of shamanism. The Chinese, like their other fellow-tribesmen, were originally shamanists, and after their separation into a distinct nation and state shamanism survived as the religious subsoil in the life and consciousness of the simple people. The cult of familial ancestors, to say nothing of state ancestors, could by no means have been originally the religion of the Chinese. In the primordial state of sexual anarchy and promiscuity, when no one could know his living father, no one could serve departed ancestors either; their cult evidently presupposes an organised patriarchal family. The true object of the sorcerous shamanist cult was likewise spirits, but not the spirits of ancestors, rather spirits of indeterminate rank, in which the character of deceased men was mixed and fused with the character of the elemental forces of nature, which moreover not infrequently appeared in the form of animals (zoomorphism). This is only natural; for in the life of the savage the half-conscious instincts of soul and body so far predominate over rational cerebral activity, his existence is so fused with the phenomena of surrounding nature, on which he wholly depends, and personal self-consciousness is so weakly developed in him, that he is altogether incapable of drawing a definite line between the human spirit and the elemental spirit, and he finds the most intense expression of natural life not in man but in the animal.

> Russian: Последователи даосийской религии связывают себя с Лао-цзы и с его учением о тао (дао – другое произношение того же слова). И действительно, эта религия вышла из школы учеников старого мистика, материализовавших идеи своего учителя. Лао-цзы, как мы знаем, разумел под тао абсолютное безразличие всего, или всеобщее начало бытия в состоянии чистой потенции, не проявленное и не действующее. Даосийцы ищут в дао тайну вечной и блаженной жизни неизменной и всеобъемлющей – нечто в роде философского камня или жизненного эликсира. Но, вероятно, за невозможностью достигнуть всецелого обладания этою великою тайной, даосийские монахи разменяли ее на мелочи и промышляют колдовством, знахарством и торговлей разными волшебными снадобьями. Вместе с тем они суть служители великого множества богов, о которых, конечно, менее всего думал автор Тао-те-кинга. В сущности нынешний даосизм есть лишь возобновление в более сложных формах той первобытной религии некультурных народов (преимущественно монгольской расы), которая известна под общим названием шаманства. Китайцы, как и прочие их соплеменники, были первоначально шаманистами, а после их выделения в особую нацию и государство шаманство сохранилось как религиозная подпочва в жизни и сознании простого народа. Культ предков семейных, не говоря уже о государственных, никак не мог быть первоначально религией Китайцев. В первобытном состоянии половой анархии и смешения, когда никто не мог знать своего живого отца, никто не мог служить и умершим предкам, их культ, очевидно, предполагает организованную патриархальную семью. Настоящим предметом колдовского шаманского культа были также духи, но не духи предков, а духи неопределенного звания, у которых характер умерших людей смешивался и сливался с характером стихийных сил природы, являвшихся притом нередко в образе животных (зооморфизм). Это и естественно; ибо в жизни дикаря полусознательные, душевно-телесные инстинкты настолько преобладают над рассудочною мозговою деятельностью, его существование настолько сливается с явлениями окружающей природы, от которой он всецело зависит, и личное самосознание в нем так слабо развито, что он вовсе не в состоянии проводить определенную черту между духом человеческим и духом стихийным, а наиболее интенсивное выражение природной жизни он находит не в человеке, а в животном.

[¶17] The Taoist gods are the same indefinitely elemental spirits of shamanism, only more fixed in the human image. The character of the cult likewise remains essentially shamanist, that is, sorcerous or magical. Sinologists sometimes express their surprise that the subtle abstract speculations of Lao-tzu degenerated among his followers into crude sorcery. But there is here a certain inward justice, though not without irony. We know that Lao-tzu preached a turning back and was a determined enemy of cultural progress, on the principled ground that the true path of life, the tao, is absolute emptiness and indistinction, whereas all cultural progress is conditioned by the differentiation and complication of life. He preached this more in words, being himself an enlightened thinker and a cultured man. But ideas have their own real logic, and by virtue of that logic the Taoists carry out in deed the words of the old teacher, having returned to the simplest elemental religion of uncultured peoples, where the human spirit is not distinguished from the material forces of nature, and conscious activity is replaced by passive magical communion with beings of a lower order.

> Russian: Даосийские боги суть те же неопределенно-стихийные духи шаманства, только более фиксированные в человеческом образе. Характер культа также остается существенно шаманским, т.е. колдовским или магическим. Синологи выражают иногда свое удивление тому, что тонкие отвлеченные умозрения Лао-цзы выродились у его последователей в грубое колдовство. Но тут есть некоторая внутренняя справедливость, хотя и нелишенная иронии. Мы знаем, что Лао-цзы проповедывал возвращение назад и был решительным врагом культурного прогресса на том принципиальном основании, что истинный путь жизни, тао, есть абсолютная пустота и безразличие, тогда как всякий культурный прогресс обусловлен различением и усложнением жизни. Он проповедывал это более на словах, сам будучи просвещенным, мыслителем и культурным человеком. Но идеи имеют свою реальную логику, и в силу такой логики даосийцы исполняют на деле слова старого учителя, вернувшись к простейшей стихийной религии некультурных народов, где человеческий дух не различается от материальных сил природы, и сознательная деятельность заменяется пассивным магическим общением с существами низшего порядка.

[¶18] The masses of the Chinese, who have recourse from time to time to Taoism, seek in it that which the state-established ritual religion cannot give them – miraculous help in the calamities of life and free communion with powers not of this world. The Taoist monks, despised by the learned officialdom as superstitious folk and charlatans, possessing no official position in the state, are dear to the people precisely for this unofficial character of theirs, as men who have by vocation given themselves to the religious work, and do not perform it as one of the appurtenances of state service. But the religious need of the Chinese people was not satisfied by Taoism either, which helps by its sorcery in the calamities of the present life, but knows as little as the official religion of the life to come. With an answer to the higher religious questions, left aside both by Confucianism and by Taoism, Buddhism came from India to China in the middle of the first century of our era and took there a firm, though not a dominant, position. Of course, Chinese Buddhism is not that which Shâkya-muni preached and which has been preserved in the Tripitaka; between them there exists approximately the same relation as we have seen between present-day Taoism and the proper teaching of Lao-tzu, set forth in the Tao-te-king.

> Russian: Массы Китайцев, прибегающие время от времени к даосизму, ищут в нем того, чего не может дать им казенная обрядовая религия – чудесной помощи в бедствиях жизни и свободного общения с нездешними силами. Даосийские монахи, презираемые ученым чиновничеством, как суеверы и шарлатаны, не имеющие никакого официального положения в государстве, дороги народу именно этим своим неофициальным характером, как люди, по призванию отдавшие себя религиозному делу, а не исполняющие его как одну из принадлежностей государственной службы. Но религиозная потребность китайского народа не удовлетворилась и даосизмом, который помогает своим колдовством в бедствиях настоящей жизни, но так же мало, как и официальная религия, знает о жизни будущей. С ответом на высшие религиозные вопросы, оставленные в стороне и конфуцианством и даосизмом, явился из Индии в Китай в половине первого века нашей эры буддизм и занял там прочное, хотя и не господствующее положение. Конечно, китайский буддизм не есть тот, который проповедывал Шакъя-муни и который сохранился в трипитаке; между ними существует приблизительно такое же отношение, какое мы видели между нынешним даосизмом и собственным учением Лао-цзы, изложенным в Тао-те-кинге.

[¶19] Original Indian Buddhism may be reduced to three main ideas: over the measureless host of the Indian gods it exalted the man Buddha, a god by his own act, who by his own exploit wins for himself the significance of an absolute supreme being; to the infinite series of wanderings beyond the grave it set a limit by the ideal of unconditional rest – nirvana; finally, having pointed out to all men a common path of salvation in the extinction of the will and in a gentle attitude towards all that lives, Buddhism at one stroke dealt a blow both at the ritualism of the Brahmin religion with its complex system of sacrifices and prayers, and at the external physical asceticism of the Indian saints and ascetics, and at the principled denial of rights to the lower castes. – But while rising above the national religion of India, Buddhism did not, however, deny its positive foundations. In placing Buddha above all the gods, it thereby acknowledged their existence, confirmed the reality of polytheism, assigning it only a secondary place; in seeking ways for the cessation of the wanderings beyond the grave, Buddhism testified to its belief in the world beyond the grave with all its distinctions; finally, in attaching particular importance to the fulfilment of the moral law, the religion of Buddha did not deny material worship of God either; it even presented the Asian East with a new cult of various relics – on a scale hitherto unprecedented. It is known that the profession of faith of the orthodox Buddhist came to be expressed already from early times in a brief formula: I believe in Buddha, I believe in the religious law (dharma), I believe in the church (sangha). Thus the new religion was by no means limited to moral teaching alone, but contained within itself the seeds of positive religious beliefs, which were not slow to develop. The Chinese found in Buddhism a positive religion, richer in mystical content and at the same time more ideal and more moral than Confucianism and Taoism. In present-day Chinese Buddhism there is especially developed the belief in several personal divine beings of both sexes (modifications of Buddha with forgetfulness of the original idea) and in a world beyond the grave with a hell, a purgatory and a heaven in countless subdivisions. Buddhist monks enjoy greater respect than Taoist ones. The principle preached by them (though but little realised in practice) of moral asceticism and a gentle attitude towards all creatures has perhaps softened to some degree the chief defects of the Chinese national character: practical materialism and cruelty.

> Russian: Первоначальный индийский буддизм может быть сведен к трем главным идеям: над безмерным полчищем индийских богов он вознес человека самобога Будду, собственным подвигом добывающего себе значения абсолютного верховного существа; бесконечному ряду загробных скитаний он положил предел идеалом безусловного покоя – нирваны; наконец, указав общий для всех людей путь спасения в погашении воли и в кротком отношении ко всему живущему, буддизм разом наносил удар и ритуализму браминской религии с ее сложною системой жертв и молений, и внешнему физическому аскетизму индийских святых и подвижников, и принципиальному бесправию низших каст. – Но возвышаясь над национальною религией Индии, буддизм не отрицал, однако, ее положительных основ. Ставя Будду выше всех богов, он тем самым признавал их существование, подтверждал действительность многобожия, отводя ему только второстепенное место; изыскивая пути для прекращения загробных скитаний, буддизм свидетельствовал о своей вере в загробный мир со всеми его различиями; наконец, придавая особую важность исполнению нравственного закона, религия Будды не отрицала и материального богопочитания, она даже подарила азиатскому Востоку новый культ различных реликвий – в небывалых дотоле размерах. Известно, что исповедание правоверного буддиста уже с ранних времен стало выражаться в краткой формуле: верую в Будду, верую в религиозный закон (дарму), верую в церковь (самгу). Таким образом, новая религия вовсе не ограничивалась одним нравоучением, а содержала в себе семена положительных религиозных верований, которые и не замедлили развиться. Китайцы нашли в буддизме положительную религию, более богатую мистическим содержанием и вместе с тем более идеальную и нравственную, чем конфуцианство и даосизм. В нынешнем китайском буддизме особенно развита вера в нескольких личных божественных существ обоего пола (видоизменения Будды с забвением первоначальной идеи) и в загробный мир с адом, чистилищем и раем в бесчисленных подразделениях. Буддийские монахи пользуются большим уважением, нежели даосийские. Проповедуемый ими (хотя и мало осуществляемый на деле) принцип нравственного аскетизма и кроткого отношения ко всем тварям, быть может, смягчил до некоторой степени главные недостатки китайского национального характера: практический материализм и жестокость.