---
title: "Three Conversations"
author: "Vladimir Solovyov"
translator: "Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent"
title_ru: "Три разговора"
author_ru: "Владимир Соловьёв"
languages: [en, ru]
shelf: "LCI editions"
url: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/
cite: "Vladimir Solovyov, tr. Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent, Three Conversations. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/"
---

# Three Conversations

*Vladimir Solovyov, tr. Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent*

Russian: Три разговора, Владимир Соловьёв

War, progress and the end of history, ending in the Short Tale of the Antichrist.

> Russian: В. С. Соловьёв, «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории» (1900).

> English: Alexander Bakshy’s translation, War, Progress, and the End of History, including a Short Story of the Anti-Christ: Three Discussions (London: University of London Press, Hodder & Stoughton, 1915), modernised by S. Alexander Laurent.

## Contents

1. [Dedication](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/1.md)
2. [Author’s preface](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/2.md)
3. [First Conversation · 1 of 5](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/3.md)
4. [First Conversation · 2 of 5](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/4.md)
5. [First Conversation · 3 of 5](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/5.md)
6. [First Conversation · 4 of 5](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/6.md)
7. [First Conversation · 5 of 5](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/7.md)
8. [Second Conversation · 1 of 5](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/8.md)
9. [Second Conversation · 2 of 5](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/9.md)
10. [Second Conversation · 3 of 5](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/10.md)
11. [Second Conversation · 4 of 5](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/11.md)
12. [Second Conversation · 5 of 5](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/12.md)
13. [Third Conversation · 1 of 6](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/13.md)
14. [Third Conversation · 2 of 6](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/14.md)
15. [Third Conversation · 3 of 6](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/15.md)
16. [Third Conversation · 4 of 6](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/16.md)
17. [Third Conversation · 5 of 6](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/17.md)
18. [Third Conversation · 6 of 6](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/18.md)
19. [A Short Story of the Antichrist](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/19.md)
20. [Closing conversation](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/20.md)
21. [Nemesis](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/21.md)
22. [Russia in a Hundred Years](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/22.md)
23. [Literature or Truth?](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/23.md)
24. [Christ Is Risen!](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/24.md)
25. [The Woman Question](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/25.md)
26. [Two Currents](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/26.md)
27. [The Significance of Dogma](https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/27.md)

## 1. Dedication

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/1/#p-N

[¶0] To the departed friends of my early years
Nikolai Mikhailovich Lopatin
and Alexander Alexandrovich Sokolov

> Russian: Посвящается ушедшим друзьям ранних лет

Николаю Михайловичу Лопатину

и Александру Александровичу Соколову

## 2. Author’s preface

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/2/#p-N

[¶0] Is evil simply a natural deficiency, an imperfection that disappears on its own as good grows? Or is it a real power that rules our world through temptation, so that we need a foothold in another order of being to fight it successfully? This vital question can be fully examined and resolved only within a complete system of metaphysics. I began this work for those who are able and inclined to philosophical contemplation,  but I also felt how important the question of evil is to everyone. About two years ago, a particular change in my inner life, which I need not discuss here, gave me a strong and lasting desire to illuminate, in a vivid and accessible way, the main aspects of this question that concern us all. For a long time I could not find a suitable form for my purpose. Then, while abroad in the spring of 1899, the first conversation took shape all at once, and I wrote it in a few days. After returning to Russia, I wrote the other two dialogues. This literary form thus emerged naturally as the simplest expression of what I wanted to say. The form of a casual drawing-room conversation makes it clear enough that readers should expect neither a scientific or philosophical study nor a religious sermon. My purpose is more apologetic and polemical: as vividly as I could, I wanted to bring out those living aspects of Christian truth connected with the question of evil that have been obscured from various sides, especially lately.

> Russian: Есть ли зло только естественный недостаток, несовершенство, само собою исчезающее с ростом добра, или оно есть действительная сила, посредством соблазнов владеющая нашим миром, так что для успешной борьбы с нею нужно иметь точку опоры в ином порядке бытия? Этот жизненный вопрос может отчетливо исследоваться и решаться лишь в целой метафизической системе. Начав работать над этим для тех, кто способен и склонен к умозрению, я, однако, чувствовал, насколько вопрос о зле важен для всех. Около двух лет тому назад особая перемена в душевном настроении, о которой здесь нет надобности распространяться, вызвала во мне сильное и устойчивое желание осветить наглядным и общедоступным образом те главные стороны в вопросе о зле, которые должны затрагивать всякого. Долго я не находил удобной формы для исполнения своего замысла. Но весною 1899 года, за границей, разом сложился и в несколько дней написан первый разговор об этом предмете, а затем, по возвращении в Россию, написаны и два другие диалога. Так сама собою явилась эта словесная форма как простейшее выражение для того, что я хотел сказать. Этою формою случайного светского разговора уже достаточно ясно указывается, что здесь не нужно искать ни научно-философского исследования, ни религиозной проповеди. Моя задача здесь скорее апологетическая и полемическая: я хотел, насколько мог, ярко выставить связанные с вопросом о зле жизненные стороны христианской истины, на которые с разных сторон напускается туман, особенно в последнее время. Author note 1

[¶1] Many years ago I read about a new religion that had arisen somewhere in Russia's eastern provinces. Its followers called themselves ‘hole-drillers’ or ‘hole-worshippers’. They drilled a medium-sized hole in the wall of a peasant's house, in some dark corner, put their lips to it, and repeatedly cried: ‘My house, my hole, save me!’ Never, I think, had an object of worship been simplified to such an extreme. Yet although deifying an ordinary peasant's house and a hole made in its wall by human hands was an obvious error, it was an honest error. These people were wildly deluded, but they deceived no one. They called the house a house and correctly called the opening drilled in its wall a hole.

> Russian: Много лет тому назад прочел я известие о новой религии, возникшей где-то в восточных губерниях. Эта религия, последователи которой назывались вертидырниками или дыромоляями, состояла в том, что, просверлив в каком-нибудь темном углу в стене избы дыру средней величины, эти люди прикладывали к ней губы и много раз настойчиво повторяли: «Изба моя, дыра моя, спаси меня!». Никогда еще, кажется, предмет богопочитания не достигал такой крайней степени упрощения. Но если обоготворение обыкновенной крестьянской избы и простого, человеческими руками сделанного отверстия в ее стене есть явное заблуждение, то должно сказать, что это было заблуждение правдивое: эти люди дико безумствовали, но никого не вводили в заблуждение; про избу они так и говорили: изба, и место, просверленное в ее стене, справедливо называли дырой.

[¶2] But the religion of the hole-worshippers soon underwent ‘evolution’ and ‘transformation’. In its new form it retained the same weakness of religious thought and narrowness of philosophical interest, the same earthbound realism, but lost its former honesty. Their house now became ‘the Kingdom of God on earth’, and their hole ‘the new Gospel’. Worst of all, the new evangelists did everything they could to conceal or talk away the essential difference between this sham Gospel and the real one, a difference as great as that between a hole drilled in a log and a whole, living tree.

> Russian: Но религия дыромоляев скоро испытала «эволюцию» и подверглась «трансформации». И в новом своем виде она сохранила прежнюю слабость религиозной мысли и узость философских интересов, прежний приземистый реализм, но утратила прежнюю правдивость, своя изба получила теперь название «царства Божия на земле», а дыра стала называться «новым евангелием», и, что всего хуже, различие между этим мнимым евангелием и настоящим, различие совершенно такое же, как между просверленною в бревне дырой и живым и целым деревом,— это существенное различие новые евангелисты всячески старались и замолчать и заговорить.

[¶3] Of course, I am not claiming a direct historical or ‘genetic’ connection between the original sect of hole-worshippers and the preaching of a sham Kingdom of God and a sham Gospel. That is irrelevant to my simple purpose: to show vividly the essential identity of the two ‘teachings’, with the moral difference I have noted. Their identity lies in the purely negative and empty character of both ‘worldviews’. The ‘educated’ hole-worshippers call themselves Christians rather than hole-worshippers, and call their preaching the Gospel. But Christianity without Christ, and a Gospel, a message of good, without the good worth proclaiming, namely a real resurrection into the fullness of blessed life, are as empty as a hole drilled in a peasant's house. There would be no need to discuss this if a counterfeit Christian flag were not being flown over the rationalist hole, tempting and confusing so many of these ‘little ones’. People who think, and quietly maintain, that Christ is outdated and superseded, or that he never existed and is a myth invented by the Apostle Paul, nevertheless insist on calling themselves ‘true Christians’ and cloak their preaching of emptiness in altered Gospel language. Indifference and condescending dismissal are no longer appropriate. Systematic falsehood poisons the moral atmosphere, and the public conscience loudly demands that a bad deed be called by its real name. The proper task of polemic here is to expose an actual deception rather than refute an imaginary religion.

> Russian: Я, конечно, не утверждаю прямой исторической или «генетической» связи между первоначальною сектой дыромоляев и проповедью мнимого царства Божия и мнимого евангелия. Это и не важно для моего простого намерения: наглядно показать {существенное тождество двух «учений» — с тем нравственным различием, которое я отметил. А тождество здесь — в чистой отрицательности и бессодержательности обоих «мировоззрений». Хотя «интеллигентные» дыромоляи и называют себя не дыромоляями, а христианами и проповедь свою называют евангелием, но христианство без Христа — и евангелие, то есть благая весть, без того блага, о котором стоило бы возвещать, именно без действительного воскресения в полноту блаженной жизни,— есть такое же пустое место, как и обыкновенная дыра, просверленная в крестьянской избе. Обо всем этом можно было бы и не говорить, если бы над рационалистическою дырой не ставилось поддельного христианского флага, соблазняющего и сбивающего с толку множество малых сих. Когда люди, думающие и потихоньку утверждающие, что Христос устарел, превзойден или что его вовсе не было, что это — миф, выдуманный апостолом Павлом, вместе с тем упорно продолжают называть себя «истинными христианами» и проповедь своего пустого места прикрывать переиначенными евангельскими словами, тут уже равнодушие и снисходительное пренебрежение более не у места: ввиду заражения нравственной атмосферы систематическою ложью общественная совесть громко требует, чтобы дурное дело было названо своим настоящим именем. Истинная задача полемики здесь — не опровержение мнимой религии, а обнаружение действительного обмана.

[¶4] This deception has no excuse. Between me, the author of three works banned by ecclesiastical censorship, and these publishers of many books, pamphlets and leaflets abroad, there can be no serious question of external obstacles to complete frankness on these matters. The restrictions on religious freedom that remain in our country are one of my deepest sorrows. I see and feel how harmful and burdensome these external restraints are, both to those who endure them and, above all, to the Christian cause in Russia, and therefore to the Russian people and the Russian state.

> Russian: Этот обман не имеет извинения. Между мною как автором трех сочинений, запрещенных духовною цензурою, и этими издателями многих заграничных книг, брошюр и листков не может быть серьезного вопроса о внешних препятствиях для полной откровенности по этим предметам. Остающиеся у нас ограничения религиозной свободы — одна из самых больших для меня сердечных болей, потому что я вижу и чувствую, насколько все эти внешние стеснения вредны и тягостны не только для тех, кто им подвергается, но главным образом для христианского дела в России, а следовательно, для русского народа, а следовательно, и для русского государства,

[¶5] But no external circumstances can prevent a conscientious person with firm convictions from stating them fully. If this cannot be done at home, it can be done abroad. Who makes more use of that possibility than the preachers of a sham Gospel when practical questions of politics and religion are at stake? On the central question of principle, one need not even go abroad to avoid insincerity and falsification. No Russian censorship requires people to profess convictions they do not hold, pretend to believe what they do not believe, or love and honour what they despise and hate. To maintain an honest attitude towards the historical Person and his work, these preachers of emptiness had only to ‘ignore’ him in Russia. Strangely enough, they use neither the freedom to remain silent that they have at home nor the freedom to speak that they have abroad. In both places they prefer to declare their allegiance to Christ's Gospel. In both they refuse to reveal their real attitude towards the founder of Christianity, either by a decisive word or an eloquent silence: that he is entirely alien to them, serves no purpose for them, and only stands in their way.

> Russian: Но никакое внешнее положение не может помешать убежденному и добросовестному человеку высказать до конца свое убеждение. Нельзя это сделать дома — можно за границей, да и кто же более проповедников мнимого евангелия пользуется этою возможностью, когда дело идет о прикладных вопросах политики и религии? А по главному, принципиальному вопросу для воздержания от неискренности и фальши не нужно и за границу ехать, ведь никакая русская цензура не требует заявлять такие убеждения, которых не имеешь, притворяться верящим в то, во что не веришь, любящим и чтущим то, что презираешь и ненавидишь. Чтобы держать себя добросовестно по отношению к известному историческому Лицу и Его делу, от проповедников пустоты требовалось в России только одно: умалчивать об этом Лице, «игнорировать» Его. Но какая странность! Эти люди не хотят пользоваться по этому предмету ни свободой молчания у себя дома, ни свободой слова за границей. И здесь, и там они предпочитают наружно примыкать к Христову Евангелию, и здесь, и там они не хотят ни прямо — решительным словом, ни косвенно — красноречивым умолчанием — правдиво показать свое настоящее отношение к Основателю христианства, именно что Он им совсем чужд, ни на что не нужен и составляет для них только помеху.

[¶6] From their point of view, what they preach is self-evident, desirable and a means of salvation for everyone. Their ‘truth’ stands on its own. If a particular historical person happens to agree with it, so much the better for him; that gives him no special authority in their eyes, especially since he said and did much that they regard only as a ‘stumbling block’ and ‘folly’.

> Russian: С их точки зрения, то, что они проповедуют, само по себе понятно, желательно и спасительно для всякого. Их «истина» держится сама на себе, и, если известное историческое лицо с нею согласно, тем лучше для него, но это никак еще не может дать ему значение высшего авторитета для них, особенно когда то же самое лицо говорило и делало много такого, что для них есть и «соблазн», и «безумие».

[¶7] Suppose that, in their human weakness, these moralists feel an irresistible need to support their convictions with some historical authority as well as their own ‘reason’. Why not look in history for a more suitable representative? One has long awaited such recognition: the founder of the widespread Buddhist religion. He really did preach what they require: non-resistance, dispassion, inactivity, sobriety, and so on. Even without martyrdom, he managed to give his religion a ‘brilliant career’. The sacred Buddhist books really do proclaim emptiness; only some simplification of detail would be needed to make them fully agree with this new doctrine. By contrast, Jewish and Christian Scripture is filled and permeated with a positive spiritual content that rejects both ancient and modern emptiness. To attach this doctrine to any passage in the Gospel or the Prophets, one must forcibly tear that passage from its natural connection with the book as a whole and its context. The Buddhist sutras, on the other hand, offer whole masses of suitable teachings and legends, with nothing in their spirit opposed to the new teaching. By replacing the ‘rabbi from Galilee’ with the hermit of the Shakya tribe, these sham Christians would lose nothing important and gain something very valuable, at least in my eyes: the possibility of thinking honestly and with some consistency, even in error. But they do not want this…

> Russian: Если даже по немощи человеческой эти люди испытывают неодолимую потребность опереть свои убеждения кроме собственного «разума» на какой-нибудь исторический авторитет, то отчего бы им не поискать в истории другого, более для них подходящего? Да и есть такой давно готовый — основатель широко распространенной буддийской религии. Он ведь действительно проповедовал то, что им нужно: непротивление, бесстрастие, неделание, трезвость и Т. д., и ему удалось даже без мученичества «сделать блестящую карьеру» для своей религии, священные книги буддистов действительно возвещают пустоту, и для полного их согласования с новою проповедью того же предмета потребовалось бы только детальное упрощение; напротив того, Священное Писание евреев и христиан наполнено и насквозь проникнуто положительным духовным содержанием, отрицающим и древнюю и новую пустоту, чтобы привязать ее проповедь к какому-нибудь евангельскому или пророческому изречению, необходимо всеми неправдами разорвать связь этого изречения и с целою книгой, и с ближайшим контекстом,— тогда как буддийские сутты дают сплошными массами подходящие поучения и легенды, и ничего нет в этих книгах по существу или по духу противного новой проповеди. Заменив для нее «галилейского раввина» отшельником из рода шакьев, мнимые христиане ничего действительного не потеряли бы, а выиграли бы нечто очень важное — по крайней мере на мой взгляд — возможность быть и при заблуждении добросовестно мыслящими и в некоторой мере последовательными. Но они этого не захотят… Author note 2

[¶8] The emptiness of this new ‘religion’ and its logical contradictions are too obvious. On that side of the question, I have therefore confined myself, in the Third Conversation, to a brief but complete statement of its self-contradictory propositions, which could hardly tempt anyone beyond the hopeless type represented by my Prince. If I can open anyone's eyes to the other side of the question, and make a deceived but living soul feel the full moral falsity of this death-dealing doctrine, my book's polemical purpose will be achieved.

> Russian: Бессодержательность вероучения новой «религии» и ее логические противоречия слишком бросаются в глаза, и с этой стороны мне пришлось только (в третьем разговоре) представить краткий, но полный перечень положений, очевидно уничтожающих друг друга и едва ли прельщающих кого-нибудь вне такого отпетого типа, как мой князь. Но если бы мне удалось раскрыть чьи-нибудь глаза на другую сторону дела и, дать почувствовать иной обманувшейся, но живой душе всю нравственную фальшь этого мертвящего учения в его совокупности — полемическая цель этой книжки была бы достигнута.

[¶9] I firmly believe, however, that exposing a falsehood without reservation, even if it has no immediate beneficial effect on anyone, remains a measure of spiritual hygiene in society, besides fulfilling the author's duty. It brings useful results in both the present and the future.

> Russian: Впрочем, я глубоко убежден, что слово обличения неправды, до конца договоренное, если бы оно и совсем ни на кого сейчас же не произвело доброго действия, все-таки есть, сверх субъективного исполнения нравственного долга для говорящего, еще и духовно-ощутительная санитарная мера в жизни целого общества, существенно полезная ему и в настоящем, и для будущего.

[¶10] Alongside the polemical purpose of these dialogues, I have a positive aim: to present the struggle against evil and the meaning of history from three different viewpoints. The first rests on a religious understanding of everyday life characteristic of the past. It appears chiefly in the General's speeches in the First Conversation. The second expresses the ideas of culture and progress prevalent in our time. The Politician states and defends it, especially in the Second Conversation. The third is unconditionally religious and will show its decisive significance in the future. It appears in Mr. Z's speeches in the Third Conversation and in Father Pansophius's story. I personally accept this last viewpoint without reservation. But I fully recognise the relative truth in the other two, which is why I could express the General's and the Politician's opposing arguments with equal fairness. The higher, absolute truth does not exclude or reject the conditions that prepare its realisation; it justifies them, gives them meaning and sanctifies them. If, from one viewpoint, world history is God's judgment of the world, die Weltgeschichte ist das Weltgericht, then it is a long and complex contest or lawsuit between good and evil historical forces. To reach a final resolution, this contest requires both a determined struggle for existence between those forces and their fuller inner development, hence their peaceful development, within the common forms of culture. In the light of the higher truth, both the General and the Politician are therefore right, and I could sincerely adopt the position of either. Only the principle of evil and falsehood itself is absolutely wrong; the means of fighting it, whether the soldier's sword or the diplomat's pen, are not. We must judge these weapons by their actual usefulness in the circumstances and regard whichever better serves the cause of good as the better one. Metropolitan St. Alexis, pleading peacefully for the Russian princes at the Tatar Horde, and St. Sergius, blessing Dmitry of the Don's arms against that same Horde, both served the same cause of good, which finds expression in many different forms.

> Russian: С полемическою задачею этих диалогов связана у меня положительная: представить вопрос о борьбе против зла и о смысле истории с трех различных точек зрения, из которых одна, религиозно-бытовая, принадлежащая прошедшему, выступает особенно в первом разговоре, в речах генерала; другая, культурно-прогрессивная, господствующая в настоящее время, высказывается и защищается политиком, особенно во втором разговоре, и третья, безусловно-религиозная, которой еще предстоит проявить свое решающее значение в будущем, указана в третьем разговоре в рассуждениях г[-на] Z и в повести отца Пансофия. Хотя сам я окончательно стою на последней точке зрения, но признаю относительную правду и за двумя первыми и потому мог с одинаковым беспристрастием передавать противоположные рассуждения и заявления политика и генерала. Высшая безусловная истина не исключает и не отрицает предварительных условий своего проявления, а оправдывает, осмысливает и освящает их.. Если с известной точки зрения всемирная история есть всемирный суд Божий — die Weltgeschichte ist das Weltgericht, то ведь в понятие такого суда входит долгая и сложная тяжба (процесс) между добрыми и злыми историческими силами, а эта тяжба для окончательного решения с одинаковою необходимостью предполагает и напряженную борьбу за существование между этими силами, и наибольшее их внутреннее, следовательно, мирное развитие в общей культурной среде. Поэтому и генерал, и политик перед светом высшей истины оба правы, и я совершенно искренно становился на точку зрения и того и другого. Безусловно неправо только само начало зла и лжи, а не такие способы борьбы с ним, как меч воина или перо дипломата: эти орудия должны оцениваться по своей действительной целесообразности в данных условиях, и каждый раз то из них лучше, которого приложение уместнее, то есть успешнее, служит добру. И св. Алексий, митрополит, когда мирно председательствовал за русских князей в Орде, и Сергий преподобный, когда благословил оружие Дмитрия Донского против той же Орды, были одинаково служителями одного и того же добра — многочастного и многообразного.

[¶11] These conversations about evil, and about armed and peaceful ways of fighting it, had to end with a definite account of evil's last and most extreme manifestation in history, its brief triumph and final destruction. At first I treated this subject in dialogue, like the other parts, with the same touches of humour. But criticism from friends convinced me that this approach was unsuitable in two ways. The interruptions and interpolations required by dialogue weakened the narrative interest; and the conversational, especially humorous, tone did not fit the subject's religious importance. I accepted these criticisms and changed the form of the Third Conversation. It now includes an uninterrupted reading of ‘A Short Story of the Antichrist’ from a manuscript left by a deceased monk. The story, which had earlier been given as a public lecture, caused considerable bewilderment and confused comment, both publicly and in the press. The main reason seems simple: insufficient knowledge of what Scripture and church tradition say about the Antichrist. These sources provide all his main features: his inner significance as a religious impostor who gains the dignity of the Son of God by ‘seizing’ it rather than through spiritual endeavour; his connection with a false prophet and wonder-worker who seduces people through real and false miracles; his obscure and peculiarly sinful origin; his acquisition of world monarchy through an evil power; and the general course and end of his activity. Other characteristic details of him and his false prophet occur in the same sources: bringing fire down from heaven, killing Christ's two witnesses, exposing their bodies in the streets of Jerusalem, and so on. To connect the events and make the narrative vivid, I needed details drawn partly from historical considerations and partly from imagination. I attached no serious importance to the latter, such as the world-magician's half-spiritualist, half-conjuring tricks with underground voices and fireworks. I think I was entitled to expect my ‘critics’ to take the same attitude. The other, very important element, the characterisation of the three confessions personified at the ecumenical council, could be noticed and appreciated only by those familiar with church history and life.

> Russian: Эти «разговоры» о зле, о военной и мирной борьбе с ним должны были закончиться определенным указанием на последнее, крайнее проявление зла в истории, представлением его краткого торжества и решительного падения. Первоначально этот предмет был мною изложен в той же разговорной форме, как и все предыдущее, и с такою же примесью шутки. Но дружеская критика убедила меня, что такой способ изложения здесь вдвойне неудобен: во-первых, потому, что требуемые диалогом перерывы и вставочные замечания мешают возбужденному интересу рассказа, а во-вторых, потому, что житейский, и в особенности шутливый, тон разговора не соответствует религиозному значению предмета. Найдя это справедливым, я изменил редакцию третьего разговора, вставив в него сплошное чтение «краткой повести об антихристе» из рукописи умершего монаха. Эта повесть (предварительно прочтенная мною публично) вызвала и в обществе, и в печати немало недоумений и перетолкований, главная причина которых очень проста: недостаточное знакомство у нас с показаниями Слова Божия и церковного предания об антихристе. Внутреннее значение антихриста как религиозного самозванца, «хищением», а не духовным подвигом добывающего себе достоинства Сына Божия, связь его с лжепророком-тавматургом, обольщающим людей действительными и ложными чудесами, темное и специально греховное происхождение самого антихриста, действием злой силы приобретающего свое внешнее положение всемирного монарха, общий ход и конец его деятельности вместе с некоторыми частными чертами, характерными для него и для его лжепророка, например, «сведение огня с неба», убиение двух свидетелей Христовых, выставление их тел на улицах Иерусалима и т. д.,— все это находится в Слове Божием и в древнейшем предании. Для связи событий, а также для наглядности рассказа требовались подробности или основанные на исторических соображениях, или подсказанные воображением. Чертам последнего рода — каковы полуспиритические, полуфокуснические проделки всемирного мага с подземными голосами, с фейерверком и т. п.— я, разумеется, не придавал серьезного значения и, кажется, вправе был ждать от «критиков» своих такого же отношения к этому предмету. Что касается до другого, весьма существенного — характеристики трех олицетворенных исповеданий на вселенском соборе,— она могла быть замечена и оценена лишь теми, кто не чужд церковной истории и жизни.

[¶12] The false prophet's character in Revelation, and his explicitly stated purpose of deceiving people for the Antichrist's benefit, require me to give him various feats of magic and conjuring. We know for certain dass sein Hauptwerk ein Feuerwerk sein wird, that his masterpiece will be a fireworks display: ‘And he doeth great wonders, so that he maketh fire come down from heaven on the earth in the sight of men’ (Revelation 13:13). We cannot know its magical and mechanical techniques in advance. We can only be sure that in two or three centuries they will have advanced far beyond their present state. I do not presume to judge what such progress will make possible for such a wonder-worker. Certain concrete features and details in my story serve only to illustrate essential and securely established relationships, so that these do not remain bare schemes. In everything I say about Pan-Mongolism and an Asian invasion of Europe, the essential must likewise be distinguished from the details. But even the main event here does not possess the absolute certainty that belongs to the Antichrist's future appearance and fate, and those of his false prophet. Nothing in this account of Mongolian-European relations is taken directly from Holy Scripture, although much has sufficient points of support there. Broadly speaking, it is a series of conjectures about probabilities based on factual considerations. Personally, I think this probability approaches certainty, and others more important than I do also. For narrative continuity, I had to supply various details about the coming Mongolian storm. I do not vouch for them, and I tried to use them sparingly. What mattered to me was to make the coming terrible collision of two worlds more concrete, and thereby show vividly the urgent need for peace and sincere friendship among Europe's nations.

> Russian: Данный в Откровении характер лжепророка и прямо указанное там назначение его — морочить людей в пользу антихриста — требуют приписать ему всякие проделки колдовского и фокуснического свойства. Достоверно известно, dass sein Hauptwerk ein Feuerwerk sein wird: «И творит знамения великие, так что и огонь заставляет нисходить с неба на землю перед лицом людей» (Апокал. XIII, 13). Магическая и механическая техника этого дела не может быть нам заранее известна, и можно только быть уверенным, что через два или три века она уйдет очень далеко от теперешней, а что именно при таком прогрессе возможно будет для такого чудодея,— об этом я не берусь судить. Некоторые конкретные черты и подробности моей повести допущены только в смысле наглядных пояснений к существенным и достоверным отношениям, чтобы не оставлять их голыми схемами. Во всем том, что говорится у меня о панмонголизме и азиатском нашествии на Европу, также следует различать существенное от подробностей. Но и самый главный факт здесь не имеет, конечно, той безусловной достоверности, какая принадлежит будущему явлению и судьбе антихриста и его лжепророка. В истории монгольско-европейских отношений ничто не взято прямо из Св. Писания, хотя многое имеет здесь достаточно точек опоры. В общем эта история есть ряд основанных на фактических данных соображений вероятности. Лично я думаю, что эта вероятность близка к достоверности, и не одному мне так кажется, а и другим, более важным лицам… Для связности повествования пришлось придать этим соображениям о грядущей монгольской грозе разные подробности, за которые я, разумеется, не стою и которыми старался не злоупотреблять. Важно для меня было реальнее определить предстоящее страшное столкновение двух миров — и тем самым наглядно пояснить настоятельную необходимость мира и искренней дружбы между европейскими нациями.

[¶13] Although I consider an end to war in general impossible before the final catastrophe, I see the closest friendship and peaceful cooperation among all Christian peoples and states as a possible, necessary and morally binding way to save the Christian world from absorption by lower elements.

> Russian: Если прекращение войны вообще я считаю невозможным раньше окончательной катастрофы, то в теснейшем сближении и мирном сотрудничестве всех христианских народов и государств я вижу не только возможный, но необходимый и нравственно обязательный путь спасения для христианского мира от поглощения его низшими стихиями.

[¶14] To avoid lengthening and complicating my story, I left another prediction out of the conversations. I will say a few words about it here. I think the success of Pan-Mongolism will be prepared by the stubborn, exhausting struggle some European states will have to wage against an awakened Islam in Western Asia and in Northern and Central Africa. The secret and tireless activity of the religious-political Senussi brotherhood plays a greater role here than people usually suppose. Its guiding significance for the movements of contemporary Islam resembles that of the Tibetan brotherhood of Kelans in Lhasa, with its Indian, Chinese and Japanese branches, for movements in the Buddhist world. I am far from unconditionally hostile to Buddhism, still less to Islam. But there are already more than enough people willing to avert their eyes from the present and coming situation without my joining them.

> Russian: Чтобы не удлинять и не осложнять своего рассказа, я выпустил из текста разговоров другое предвидение, о котором скажу здесь два слова. Мне кажется, что успех пан-монголизма будет заранее облегчен тою упорною и изнурительною борьбою, которую некоторым европейским государствам придется выдержать против пробудившегося Ислама в Западной Азии, Северной и Средней Африке. Большую, чем обыкновенно думают, роль играет здесь тайная и неустанная деятельность религиозно-политического братства Сенусси, имеющего для движений современного мусульманства такое же руководящее значение, какое в движениях буддийского мира принадлежит тибетскому братству Келанов в Хлассе с его индийскими, китайскими и японскими разветвлениями. Я далек от безусловной вражды к буддизму и тем более к исламу, но отводить глаза от существующего и грядущего положения дел — слишком много охотников и без меня. Author note 3

[¶15] The historical forces ruling the mass of humanity still have to collide and intermingle before a new head grows on this beast that tears itself apart: the world-unifying power of the Antichrist. He will ‘speak great and lofty words’ and cast a glittering covering of good and truth over the mystery of utter lawlessness at its final revelation, to seduce, as Scripture says, even the elect, if possible, into the great apostasy. My highest purpose in writing this little book was to reveal in advance this deceptive mask, beneath which an evil abyss lies hidden.

> Russian: Историческим силам, царящим над массой человечества, еще предстоит столкнуться и перемешаться, прежде чем на этом раздирающем себя звере вырастет новая голова — всемирно-объединяющая власть антихриста, который «будет говорить громкие и высокие слова» и набросит блестящий покров добра и правды на тайну крайнего беззакония в пору ее конечного проявления, чтобы — по слову Писания — даже и избранных, если возможно, соблазнить к великому отступлению. Показать заранее эту обманчивую личину, под которой скрывается злая бездна, было моим высшим замыслом, когда я писал эту книжку.

[¶16] To the three conversations I have added a series of short articles published in 1897 and 1898 in the newspaper Rus’. Some of these articles are among the most successful things I have ever written. In their content, they supplement and explain the main ideas of the three conversations.

> Russian: К трем разговорам я прибавил ряд небольших статей, напечатанных в 1897 и 1898 гг. (в газете «Русь»). Некоторые из этих статей принадлежат к наиболее удачному, что когда-либо мною написано. По содержанию же своему они дополняют и поясняют главные мысли трех разговоров.

[¶17] Finally, I must express my heartfelt gratitude to A. P. Salomon, who corrected and supplemented my knowledge of contemporary Jerusalem's topography; to N. A. Velyaminov, who told me about the bashi-bazouk ‘kitchen’ he saw in 1877; and to M. M. Bibikov, who carefully examined the General's account in the First Conversation and pointed out errors in military technique that I have now corrected.

> Russian: В заключение я должен выразить сердечную признательность А. П. Саломону, исправившему и дополнившему мои представления о топографии современного Иерусалима, Н. А. Вельяминову, рассказавшему мне про виденную им в 1877 г. башибузуцкую «кухню», и М. М. Бибикову, внимательно разобравшему рассказ генерала в первом разговоре и указавшему на ошибки по части военной техники, которые теперь мною и исправлены.

[¶18] I am well aware of the work's many shortcomings even in this corrected form. But no less present to me is the distant image of pale death, quietly advising me not to postpone publication to an indefinite and uncertain date. If I am given time for new work, I will also have time to improve the old. If not, I have indicated the coming historical outcome of the moral struggle clearly enough, though briefly, and now release this small work with a grateful sense of moral duty fulfilled.

> Russian: Разнообразные недостатки и в этом исправленном изложении достаточно мне чувствительны, но я не нашел возможным откладывать печатание этой книжки на неопределенные и необеспеченные сроки. Если мне дано будет время для новых трудов, то и для усовершенствования прежних. А нет — указание на предстоящий исторический исход нравственной борьбы сделано мною в достаточно ясных, хотя и кратких чертах, и я выпускаю теперь этот малый труд с благородным чувством исполненного нравственного долга.

[¶19] Vladimir Solovyov
Easter 1900

> Russian: Светлое Воскресение 1900 г.

## 3. First Conversation · 1 of 5

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/3/#p-N

[¶0] This spring, five Russians happened to meet in the garden of one of those villas that crowd the foothills of the Alps and look into the blue depths of the Mediterranean. The first was an old GENERAL, a veteran of battle. The second was a statesman resting from theoretical and practical work in affairs of state; I will call him the POLITICIAN. The third was a young PRINCE, a moralist and populist who published pamphlets, of varying merit, on moral and social questions. The fourth was a middle-aged LADY, curious about everything human. The last was another gentleman, of uncertain age and social position, whom we will call MR. Z. I was a silent listener at their frequent discussions. Some seemed particularly interesting, so I took care to write them down while they were still fresh in my memory. The first discussion began in my absence. It was prompted by a newspaper article or pamphlet about the literary campaign against war and military service, begun by Count Tolstoy and now carried on by Baroness Suttner and Mr. Stead. Asked by the LADY what he thought of the movement, the POLITICIAN called it well-intentioned and useful. This immediately provoked angry remarks from the GENERAL, who sneered at the leaders of this anti-war crusade, ironically calling them the true pillars of statesmanlike wisdom, the guiding stars of the political heavens, and even the three “whales” of the Russian land.  The POLITICIAN replied to this last remark, “Well, there are other fish too.” For some reason this greatly delighted MR. Z., who later claimed to have made both opponents agree that a whale was a fish. He even claimed to have got them to define a fish as an animal belonging partly to the Admiralty and partly to the Department of Waterways. I suspect, however, that MR. Z. invented this himself. Whatever the truth, I cannot properly reconstruct the beginning of the discussion. Since I do not dare to invent it out of my own head, as Plato and his imitators did, I begin my account with the GENERAL’s words as I joined the company.

> Russian: В саду одной из тех вилл, что, теснясь у подножия Альп, глядятся в лазурную глубину Средиземного моря, случайно сошлись этою весною пятеро русских: старый боевой генерал; «муж совета», отдыхающий от теоретических и практических занятий государственными делами,— я буду называть его политиком; молодой князь, моралист и народник, издающий разные более или менее хорошие брошюры по нравственным и общественным вопросам; дама средних лет, любопытная ко всему человеческому, и еще один господин неопределенного возраста и общественного положения — назовем его г[-н] Z. Я безмолвно присутствовал при их беседах; некоторые показались мне занимательными, и я тогда же по свежей памяти записал их. Первый разговор начался в мое отсутствие по поводу какой-то газетной статьи или брошюры насчет того литературного похода против войны и военной службы, что по следам гр. Толстого ведется ныне баронессою Зуттнер и м-ром Стэдом. «Политик» на вопрос дамы, что он думает об этом движении, назвал его благонамеренным и полезным; генерал вдруг на это рассердился и стал злобно глумиться над теми тремя писателями, называя их истинными столпами государственной премудрости, путеводным созвездием на политическом небосклоне и даже тремя китами русской земли, на что политик заметил: ну и другие рыбы найдутся. Это привело почему-то в восхищение г [-на] Z, который заставил, по его словам, обоих противников единомысленно исповедать, что они действительно считают кита за рыбу, и даже будто бы дать сообща определение тому, что такое «рыба», а именно: животное, принадлежащее частью к морскому ведомству, частью же к департаменту водяных сообщений. Думаю, впрочем, что это выдумал сам г[-н] Z. Как бы то ни было, мне не удалось восстановить как следует начало разговора. Сочинять из своей головы по образцу Платона и его подражателей я не решился и начал свою запись с тех слов генерала, которые я услышал, подходя к беседующим.

[¶1] Audiatur et prima pars.

> Russian: Audiatur et prima pars

[¶2] GENERAL (agitated; repeatedly getting up and sitting down, with quick gestures). No, wait! Just answer me this one question: does a glorious, Christ-loving Russian army still exist, or doesn’t it? Yes or no?

> Russian: Генерал (взволнованный, говорит, вставая и снова садясь и с быстрыми жестами). Нет, позвольте! Скажите  мне только одно: существует теперь или нет христолюбивое и достославное российское воинство? Да или нет?

[¶3] POLITICIAN (stretched out comfortably in a deckchair, speaking in a tone somewhere between the carefree gods of Epicurus, a Prussian colonel, and Voltaire). Does a Russian army exist? Obviously it does. Surely you haven’t heard that it’s been abolished?

> Russian: Политик (растянувшись на шезлонге, говорит тоном, напоминающим нечто среднее между беззаботными богами Эпикура, прусским полковником и Вольтером). Существует ли русская армия? Очевидно, существует. Разве вы слышали, что она упразднена?

[¶4] GENERAL. Oh, don’t pretend! You know perfectly well that isn’t what I mean. I’m asking whether I’m still entitled to regard our present army as a glorious, Christ-loving band of warriors, or whether that name no longer fits and ought to be replaced.

> Russian: Генерал. Ну, не притворяйтесь же! Вы отлично понимаете, что я не про это говорю. Я спрашиваю, имею ли я теперь право по-прежнему почитать существующую армию за достославное христолюбивое воинство, или это название уже более -не годится и должно быть заменено другим?

[¶5] POLITICIAN. Ah, so that’s what’s troubling you! Well, you’ve come to the wrong place with that question. Try the Department of Heraldry. They deal in titles, I believe.

> Russian: Политик. Э… так вот вы о чем беспокоитесь! Ну, с этим вопросом вы не туда адресовались: обратитесь лучше в департамент герольдии — там ведь разными титулами заведуют.

[¶6] MR. Z. (as though keeping a thought to himself). And the Department of Heraldry will probably tell the General that the law does not forbid the use of old titles. Didn’t the last Prince Lusignan call himself King of Cyprus, although he not only had no authority over Cyprus but couldn’t even drink Cypriot wine, given his weak stomach and empty purse? Why, then, shouldn’t the modern army call itself a Christ-loving band of warriors?

> Russian: Г[-н] Z (говорит как будто с затаенною мыслью). А департамент герольдии на такой запрос генерала ответит, вероятно, что употребление прежних титулов законом не возбраняется… Разве последний принц Лузиньян не назывался беспрепятственно королем Кипрским, хотя он не то что Кипром управлять, а и вина-то кипрского пить не мог по своему телесному и имущественному состоянию? Так почему же и современной армии не титуловаться христолюбивым воинством?

[¶7] GENERAL. Call itself! So black and white are titles? Sweet and bitter are titles? Hero and scoundrel are titles?

> Russian: Генерал. Титуловаться! Так белое и черное — титул? Сладкое и горькое — титул? Герой и подлец — титул?

[¶8] MR. Z. But I’m not speaking for myself. I’m speaking on behalf of the gentlemen who uphold the law!

> Russian: Г[-н] Z. Да ведь я это не от себя, а от лица мужей, блюдущих законы.

[¶9] LADY (to the Politician). Why get stuck on the wording? Surely the General meant to say something with his “Christ-loving band of warriors.”

> Russian: Дама (к политику). Зачем вы останавливаетесь на выражениях? Наверное, генерал хотел что-нибудь сказать своим «христолюбивым воинством».

[¶10] GENERAL. Thank you, madam. What I meant, and still mean, is this. From the earliest times until yesterday, every soldier, private or field marshal, knew and felt that he served an important and good cause. He believed he was doing more than something merely useful or necessary, like sanitation or washing clothes. He served a cause that was good in the highest sense, noble and honourable, to which the greatest and best men, heroes and leaders of nations, had devoted their lives. Our cause has always been sanctified and exalted in churches and celebrated by the people. Then one fine morning we’re told to forget all this and to see ourselves and our place in the world in exactly the opposite light. The cause we served, and were proud to serve, is suddenly declared evil and destructive. Warfare, we are told, violates God’s commandments and human feelings; it brings terrible evil and disaster. All nations must unite against it, and its final abolition is only a matter of time.

> Russian: Генерал. Благодарю вас. Я хотел и хочу сказать вот что. Спокон веков и до вчерашнего дня всякий военный человек — солдат или фельдмаршал, все равно — знал и чувствовал, что он служит делу важному и хорошему — не полезному только или нужному, как полезна, например, ассенизация или стирка белья, а в высоком смысле хорошему, благородному, почетному делу, которому всегда служили самые лучшие, первейшие люди, вожди народов, герои. Это наше дело всегда освящалось и возвеличивалось в церквах, прославлялось всеобщею молвою. И вот в одно прекрасное утро мы вдруг узнаем, что все это нам нужно забыть и что мы должны понимать себя и свое место на свете Божием в обратном смысле. Дело, которому мы служили и гордились, что служим, объявлено делом дурным и пагубным, оно противно, оказывается, Божьим заповедям и человеческим чувствам, оно есть ужаснейшее зло и бедствие, все народы должны против него соединиться, и его окончательное уничтожение есть только вопрос времени.

[¶11] PRINCE. But surely you’ve heard voices before now condemning war and military service as remnants of ancient cannibalism?

> Russian: Князь. Неужели вы, однако, раньше не слыхали никаких голосов, осуждающих войну и военную службу как остаток древнего людоедства?

[¶12] GENERAL. Who hasn’t? Of course I’ve heard them, and read them too, in several languages! But all those voices of yours, forgive my frankness, were no thunderclap to men like us. We heard them and forgot them. Now it’s different: these opinions are everywhere, and there’s no getting past them. So what are we to do? Am I, and every other soldier, to regard myself as an honourable man or an inhuman monster? Should I respect myself for doing what I can in a noble and important cause, or recoil from my occupation, repent of my misdeeds in sackcloth and ashes, and humbly beg every civilian to forgive the sins of my profession?

> Russian: Генерал. Ну как не слыхать? И слыхал, и читал на разных языках! Но ведь все эти ваши голоса были для нашего брата — извините за откровенность — не из тучи гром: услышал и забыл. Ну а теперь дело совсем другого рода: мимо не пройдешь. Так вот я и спрашиваю, как нам теперь быть? Чем я, т[о] е[сть] всякий военный, должен себя почитать и как на самого себя смотреть: как на настоящего человека или как на изверга естества? Должен ли я себя уважать за свою посильную службу доброму и важному делу или ужасаться этого своего дела, каяться в нем и смиренно умолять всякого штатского простить мне мое профессиональное окаянство?

[¶13] POLITICIAN. What a fantastic way to put the question! As though anyone were asking something extraordinary of you. The new demands are addressed to diplomats and other “civilians,” who care very little about either your “sins” or your “love of Christ.” As far as you’re concerned, there’s only one requirement, just as before: obey your superiors’ orders without question.

> Russian: Политик. Что за фантастическая постановка вопроса! Как будто от вас стали требовать чего-то особенного. Новые требования обращены не к вам, а к дипломатам и другим «штатским», которые очень мало интересуются вашим «окаянством», как и вашею «христолюбивостью». А к вам, как прежде, так и теперь,— только одно требование: исполнять беспрекословно приказания начальства.

[¶14] GENERAL. Well, since military matters don’t interest you, it’s only natural that your view of them should be “fantastic,” to use your own word. You apparently don’t even know that in some cases your superiors’ orders amount to this: don’t wait for orders, and don’t ask for them.

> Russian: Генерал. Ну, так как вы не интересуетесь военным делом, то натурально и имеете о нем, по вашему выражению, «фантастическое» представление. Вы не знаете, как видно, и того, что в известных случаях приказание начальства только в том и состоит, чтобы не ждать и не спрашивать его приказаний.

[¶15] POLITICIAN. For instance?

> Russian: Политик. А именно?

[¶16] GENERAL. Suppose, for instance, that my superiors put me in command of an entire military district. That in itself orders me to lead the troops entrusted to me in every way: to maintain and strengthen a particular outlook, direct their will towards a particular purpose, and give their feelings a particular character. In short, I must educate them for their calling. Very well. To that end I’m authorised, among other things, to issue general orders to the district’s troops in my own name and on my own responsibility. Now, if I asked my superiors to dictate those orders, or even tell me what line to take in writing them, wouldn’t they call me an “old fool” the first time and dismiss me outright the second? This means I must inspire my troops with a definite spirit, which is assumed to have been approved and confirmed in advance, once and for all, by the higher command. Even asking about it would be either stupid or insolent. Yet now this very spirit, which has essentially remained the same from Sargon and Ashurbanipal to Wilhelm II, is suddenly called into question. Until yesterday I knew I must maintain and strengthen in my troops precisely that old fighting spirit: every soldier’s readiness to defeat the enemy and to be killed himself. For that, complete confidence that war is a holy cause is indispensable. Now that confidence is being deprived of its foundation. Military service is losing what the scholars call its “moral and religious sanction.”

> Russian: Генерал. А именно, представьте себе, например, что я волею начальства поставлен во главе целого военного округа. Значит, мне тем самым приказано всячески руководить вверенными мне войсками, поддерживать и укреплять в них известный образ мыслей, действовать в определенном направлении на их волю, настраивать на известный лад их чувства — одним словом, воспитывать их, так сказать, в смысле их назначения. Прекрасно. Для этой цели мне предоставлено, между прочим, отдавать по войскам моего округа общие приказы от моего имени и под моею личною ответственностью. Ну, так если бы я отнесся к высшему начальству с тем, чтобы оно диктовало мне мои приказы или хоть предписывало, в каком направлении мне их писать, так разве не получил бы я на это в первый раз «старого дурака», а во второй — чистой отставки? Это значит, что я сам должен действовать на свои войска в известном духе, который, предполагается, заранее и раз навсегда одобрен и утвержден высшим начальством, так что и спрашивать об этом было бы или глупостью, или дерзостью, А вот теперь-то этот самый «известный дух», который был в сущности один и тот же от Саргона и Ассурбанипала до Вильгельма II,— он-то вдруг и оказывается под сомнением. До вчерашнего дня я знал, что я должен поддерживать и укреплять в своих войсках не другой какой-нибудь, а именно боевой дух — готовность каждого солдата бить врагов и самому быть убитому, для чего непременно нужна полная уверенность в том, что война есть дело святое. И вот у этой-то уверенности отнимается ее основание, военное дело лишается своей, как это говорят по-ученому, «нравственно-религиозной санкции».

[¶17] POLITICIAN. This is all terribly exaggerated. There has been no such radical change of outlook. On the one hand, everyone has always known that war is an evil and that the less of it we have, the better. On the other, all serious people still understand that this is an evil we cannot yet eliminate completely. So the question is how to confine war, gradually and perhaps slowly, within the narrowest possible limits, rather than how to abolish it. The view of war in principle remains what it has always been: an unavoidable evil, a disaster tolerated only in extreme cases.

> Russian: Политик. Это все ужасно преувеличено. Никакого такого радикального переворота во взглядах не замечается. С одной стороны, и прежде всегда все знали, что война есть зло и что, чем меньше ее, тем лучше, а с другой стороны, все серьезные люди и теперь понимают, что это есть такого рода зло, которого полное устранение в настоящее время еще невозможно. Значит, дело идет не об уничтожении войны, а об ее постепенном и, может быть, медленном введении в теснейшие границы. А принципиальный взгляд на войну остается тот же, что и был всегда: неизбежное зло, бедствие, терпимое в крайних случаях.

[¶18] GENERAL. And that’s all?

> Russian: Генерал. И только-то?

[¶19] POLITICIAN. That’s all.

> Russian: Политик. Только.

[¶20] GENERAL (jumping up). Have you ever looked at the calendar of saints?

> Russian: Генерал (вскакивая с места). А что, вы в святцы заглядывали когда-нибудь?

[¶21] POLITICIAN. You mean in the church calendar? Yes, I’ve sometimes had to look through a long list of saints to find people’s name days.

> Russian: Политик. То есть в календарь? Приходилось справляться, например, насчет именинниц и именинников.

[¶22] GENERAL. Did you notice what sort of saints are in it?

> Russian: Генерал. А заметили вы, какие там святые помещены?

[¶23] POLITICIAN. There are all sorts of saints.

> Russian: Политик. Святые бывают разные.

[¶24] GENERAL. But what are their callings?

> Russian: Генерал. Но какого звания?

[¶25] POLITICIAN. All sorts of callings too, I imagine.

> Russian: Политик. И звания разного, я думаю.

[¶26] GENERAL. That’s just where you’re wrong. Their callings aren’t all that varied.

> Russian: Генерал. Вот то-то и есть, что не очень разного.

[¶27] POLITICIAN. What? Surely they aren’t all soldiers?

> Russian: Политик. Как? Неужели только одни военные?

[¶28] GENERAL. Not all, but half of them.

> Russian: Генерал. Не только, а наполовину.

[¶29] POLITICIAN. More exaggeration!

> Russian: Политик. Ну, опять какое преувеличение!

[¶30] GENERAL. We’re not taking a census for the statisticians. I’m only saying that all the saints of our own Russian Church belong to two classes: monks of various ranks, or princes, who in the old days were necessarily military men. We have no other saints, meaning male saints. Monk or warrior: that’s all.

> Russian: Генерал. Мы ведь не перепись им поголовную делаем для статистики. А я только утверждаю, что; все святые собственно нашей русской церкви принадлежат лишь к двум классам: или монахи разных чинов; или князья, то есть по старине, значит, непременно военные, и никаких других святых у нас нет — разумею святых мужского пола. Или монах, или воин.

[¶31] LADY. Haven’t you forgotten the holy fools?

> Russian: Дама. А юродивых вы забыли?

[¶32] GENERAL. Not at all! Holy fools are a sort of irregular monks. They’re to monasticism what the Cossacks are to the army. So if you can find me a single parish priest, merchant, church clerk, government clerk, townsman, or peasant among the Russian saints, in short, anyone whose calling wasn’t that of a monk or soldier, you can have all the winnings I bring back from Monte Carlo next Sunday.

> Russian: Генерал. Нисколько не забыл! Но юродивые — ведь это своего рода иррегулярные монахи. Что казаки для армии, то юродивые для монашества. А затем, если вы мне найдете между русскими святыми хоть одного белого священника, или купца, или дьяка, или приказного, или мещанина, или крестьянина — одним словом, какой бы то ни было профессии, кроме монахов и военных,— берите себе все то, что я в будущее воскресенье привезу из Монте-Карло.

[¶33] POLITICIAN. Thank you very much. Keep your treasures and your half of the calendar of saints, or the whole of it if you like. But please explain what you’re trying to prove by this discovery. That only a monk or a soldier can be a true model of moral life?

> Russian: Политик. Спасибо. Оставляю вам ваши сокровища и вашу половину святцев, а то и все целиком. Но только объясните мне, пожалуйста, что же, собственно, вы хотели вывести из вашего открытия или наблюдения? Неужели то, что одни монахи и военные могут быть нравственными образцами?

[¶34] GENERAL. That’s not quite it. I’ve known highly virtuous people among parish priests, bankers, officials, and peasants; the most virtuous person I can remember was an old nurse employed by an acquaintance of mine. But that isn’t what we’re discussing. I brought up the saints to ask how so many soldiers could have got in alongside the monks, and ahead of every peaceful civilian profession, if military service had always been regarded as a tolerated evil, like the liquor trade or something worse. Clearly the Christian peoples who inspired the compilation of the calendars of saints, and this applies to others much as it does to the Russians, held the military calling in special respect. Of all the lay professions, they considered only military service capable of training its best members, so to speak, for sainthood. It’s this view that is incompatible with the present campaign against war.

> Russian: Генерал. Не совсем угадали. Я сам знал высокодобродетельных людей и между белыми священниками, и между банкирами, и между чиновниками, и между крестьянами, а самое добродетельное существо, которое я могу припомнить, была нянюшка у одного из моих знакомых. Но мы ведь не об этом. Я к тому о святых сказал, что каким бы образом могло туда попасть столько воинов наряду с монахами и предпочтительно перед всеми мирными, гражданскими профессиями, если бы всегда смотрели на военное дело как на терпимое зло, вроде питейной торговли или чего-нибудь еще худшего? Ясно, что христианские народы, по мысли которых святцы-то делались (ведь не у одних русских так, а приблизительно то же и у других), не только уважали, но еще особенно уважали военное звание и изо всех мирских профессий только одну военную считали воспитывающею, так сказать, своих лучших представителей для святости. Вот этот-то взгляд и несовместим с теперешним походом против войны.

[¶35] POLITICIAN. But did I say there was no change at all? Some desirable change is certainly taking place. The religious halo that surrounded wars and warriors in the eyes of the masses is being removed. That’s true, but things have been heading that way for a long time. And whose interests does it actually affect? Only the clergy’s, I should think, since manufacturing halos is their department. They’ll have to do some tidying up there. Whatever can’t be suppressed will be interpreted symbolically, and the rest will be discreetly passed over or consigned to oblivion.

> Russian: Политик. Да я разве говорил, что нет никакой перемены? Некоторая желательная перемена происходит несомненно. Религиозный ореол, который окружал войны и военных в глазах толпы, теперь снимается — это так. Но ведь к этому дело шло уже давно. И кого же это практически-то задевает? Разве духовенство, так как изготовление ауреолов в его ведомстве. Ну, придется кой-что почистить с этой стороны. Чего нельзя похерить, истолкуют в смысле иносказательном, а прочее подвергнут благоумолчанию и благозабвению.

[¶36] PRINCE. These adjustments have already begun. For my publications I keep an eye on our religious literature, and I’ve had the pleasure of reading in two journals that Christianity unconditionally condemns war.

> Russian: Князь. Да уж и начались благоприспособления. Я для своих изданий слежу за нашей духовной литературой. Так уж в двух журналах имел удовольствие прочесть, что христианство безусловно осуждает войну.

[¶37] GENERAL. Surely not!

> Russian: Генерал. Не может быть!

[¶38] PRINCE. I could hardly believe my own eyes. But I can show you.

> Russian: Князь. Я и сам глазам не верил. Могу показать.

[¶39] POLITICIAN (to the General). You see! But why should it trouble you? You’re men of action, not fine speeches. Is this professional pride and vanity? If so, that’s hardly creditable. In practice, I repeat, everything remains as it was for you. The system of militarism that has made life unbearable for everyone for thirty years must disappear. But armed forces of a certain size will remain. As far as they are permitted to remain, in other words recognised as necessary, the same fighting qualities will be demanded of them as before.

> Russian: Политик (к генералу). Вот видите! Ну а для вас-то тут какая забота? Вы ведь люди дела, а не благоглаголания. Профессиональное самолюбие, что ли, и тщеславие? Так ведь это нехорошо. А практически, повторяю, все для вас остается по-прежнему. Хотя система милитаризма, от которой вот уж тридцать лет никому вздохнуть нельзя, должна теперь исчезнуть, но войска в известных размерах остаются; и поскольку они будут допущены, т[о] е[сть] признаны необходимыми, от них будут требоваться те же самые боевые качества, что и прежде.

[¶40] GENERAL. Yes, you’re masters at asking for milk from a dead bull! Who’s going to provide these fighting qualities when the first of them, without which the others are useless, is a cheerful and confident spirit, sustained by faith in the holiness of the cause you serve? How can that survive if war is recognised as wickedness and destruction, tolerated only as an unavoidable necessity in extreme cases?

> Russian: Генерал. Да, уж вы мастера просить молока от мертвого быка! Кто же вам даст эти требуемые боевые качества, когда первое боевое качество, без которого все другие ни к чему, состоит в бодрости духа, а она держится на вере в святость своего дела. Ну, а как же это может статься, если будет признано, что война есть злодейство и губительство, лишь по неизбежности терпимое в крайних случаях?

[¶41] POLITICIAN. But soldiers aren’t being asked to accept that view. Let them think themselves the foremost men in the world. Who cares? You’ve already been told that Prince Lusignan may regard himself as King of Cyprus, as long as he doesn’t ask us for money to buy Cypriot wine. Just don’t raid our pockets more than necessary. Then you may think yourselves the salt of the earth and the flower of humanity. Who’s stopping you?

> Russian: Политик. Но ведь от военных такого признания вовсе и не требуется. Пусть считают себя первыми людьми в свете, какое кому до этого дело? Ведь уж вам объясняли, что принцу Лузиньяну позволено признавать себя королем Кипрским, лишь бы он у нас денег на кипрское вино не просил. Не покушайтесь только на наш карман больше, чем следует, а затем будьте в своих глазах солью земли и красою человечества — кто вам мешает?

[¶42] GENERAL. “Think yourselves”! Are we having this conversation on the moon? Will you keep soldiers in a vacuum, shut off from every outside influence? And that with universal conscription, short terms of service, and cheap newspapers! No, the matter is only too clear. Once military service becomes a compulsory burden for everyone, and once this new, hostile view of the military profession takes hold throughout society, from representatives of the state like you downwards, soldiers themselves will inevitably absorb it. If everyone, beginning with the higher command, regards military service as an evil that remains unavoidable for the moment, then, first, no one will voluntarily choose it as a lifelong profession, except perhaps some dregs of humanity with nowhere else to go. Second, those forced to perform temporary military service will do it with the same feelings as convicts chained to their wheelbarrows. And you expect fighting qualities and military spirit under those conditions! What nonsense!

> Russian: Генерал. «Будьте в своих глазах»! Да что мы, на луне, что ли, разговариваем? В торричеллиевой пустоте, что ли, вы будете держать военных людей, чтоб до них не доходили никакие посторонние влияния? И это при всеобщей-то воинской повинности, при краткосрочной-то службе, при дешевых-то газетах! Нет, дело уж слишком ясно. Раз военная служба стала вынужденною повинностью для всех и каждого и раз во всем обществе, начиная с представителей государства, как вот вы, например, устанавливается новый, отрицательный взгляд на военное дело, этот взгляд непременно уж будет усвоен и самими военными. Если на военную службу все, начиная с начальства, станут смотреть как на неизбежное покуда зло, то, во-первых, никто не станет добровольно избирать военную профессию на всю жизнь, кроме разве какого-нибудь отребья природы, которому больше деваться некуда; а во-вторых, все, те, кому поневоле придется нести временную военную повинность, будут нести ее с теми чувствами, с которыми каторжники, прикованные к своей тачке, несут свои цепи, Извольте при этом говорить о боевых качествах и о военном духе!

[¶43] MR. Z. I’ve always believed that once universal conscription was introduced, the abolition of armies, and eventually of separate states, became only a matter of time. With history moving as fast as it does now, that time isn’t very far off.

> Russian: Г[-н] Z. Я всегда был уверен, что после введения всеобщей воинской повинности упразднение войск, а затем и отдельных государств есть только вопрос времени, и времени, не слишком уже отдаленного при теперешнем ускоренном ходе истории.

[¶44] GENERAL. Perhaps you’re right.

> Russian: Генерал. Может быть, вы правы.

## 4. First Conversation · 2 of 5

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/4/#p-N

[¶0] PRINCE. I think you’re certainly right, though the idea had never occurred to me in this form. But it’s splendid! Just think: militarism produces universal conscription as its most extreme expression, and that very thing destroys both modern militarism and the whole ancient foundation of the military system. Wonderful!

> Russian: Князь. А я даже полагаю, что вы наверное правы, хотя это мне до сих пор не приходило в голову в таком виде. Но ведь это превосходно! Подумайте только — милитаризм порождает как свое крайнее выражение систему всеобщей воинской повинности, и вот благодаря именно этому гибнет не только новейший милитаризм, но и все древние основы военного строя. Чудесно.

[¶1] LADY. Look, even the Prince’s face has brightened! That’s a pleasant change. He’s been looking so gloomy, quite unsuitable for a “true Christian.”

> Russian: Дама. У князя, даже лицо повеселело. Это хорошо. А то ходил все такой угрюмый — совсем не подобает «истинному христианину».

[¶2] PRINCE. There’s so much sadness around us. Only one joy remains: the thought that reason will inevitably triumph in spite of everything.

> Russian: Князь. Да уж слишком много грустного кругом; одна вот только радость остается: мысль о неизбежном торжестве разума наперекор всему.

[¶3] MR. Z. There’s no doubt that militarism in Western Europe and Russia is eating itself up. What joys and triumphs that will bring remains to be seen.

> Russian: Г[-н] Z. Что милитаризм в Европе и в России съедает самого себя — это несомненно; А какие отсюда произойдут радости и торжества — это еще увидим.

[¶4] PRINCE. What? Do you doubt that war and militarism are absolute, extreme evils that humanity must get rid of without fail and immediately? Do you doubt that the complete and immediate abolition of this cannibalism would in every case be a triumph of reason and goodness?

> Russian: Князь. Как? Вы сомневаетесь в том, что война и военщина — безусловное и крайнее зло, от которого человечество должно непременно и сейчас же избавиться?) Вы сомневаетесь, что полное и немедленное уничтожение этого людоедства было бы во всяком случае торжеством разума и добра?

[¶5] MR. Z. I’m quite certain of the opposite.

> Russian: Г[-н] Z. Да, я совершенно уверен в противном.

[¶6] PRINCE. Meaning what?

> Russian: Князь. То есть это в чем же?

[¶7] MR. Z. That war is not an absolute evil, and peace is not an absolute good. More simply, a good war is possible and sometimes happens; an evil peace is possible and sometimes happens too.

> Russian: Г[-н] Z. Да в том, что война не есть безусловное зло и что мир не есть безусловное добро, или, говоря проще, что возможна и бывает хорошая война, возможен и бывает дурной мир.

[¶8] PRINCE. Ah! Now I see how your view differs from the General’s. He thinks war is always good and peace is always bad, doesn’t he?

> Russian: Князь. А! Теперь я вижу разницу между вашим взглядом и взглядом генерала: он ведь думает, что война всегда хорошее дело, а мир — всегда дурное.

[¶9] GENERAL. By no means! I understand perfectly well that war can sometimes be very bad, namely when we’re beaten, as at Narva or Austerlitz. And peace can be splendid, like the peace of Nystad or Küçük Kaynarca.

> Russian: Генерал. Ну, нет! И я отлично понимаю, что война может быть иногда очень плохим делом, именно когда нас бьют, как, например, под Нарвой или Аустерлицем, и мир может быть прекрасным делом, как, например, мир Ништадтский или Кучук-Кайнарджийский.

[¶10] LADY. Isn’t that a variation on the famous saying of the Kaffir or Hottentot who told a missionary he understood the difference between good and evil perfectly well? “Good is when I carry off someone else’s wives and cows; evil is when someone carries off mine.”

> Russian: Дама. Это, кажется, варьянт знаменитого изречения того кафра или готтентота, который говорил миссионеру, что он отлично понимает разницу между добром и злом: добро — это когда я уведу чужих жен и коров, а зло — когда у меня уведут моих.

[¶11] GENERAL. But your African and I were only making jokes: he unintentionally, I on purpose. Now I’d like to hear how clever people discuss war from a moral point of view.

> Russian: Генерал. Да ведь это мы с африканцем-то вашим только сострили: он нечаянно, а я нарочно. А вот теперь хотелось бы послушать, как умные люди вопрос о войне с нравственной точки зрения обсуждать будут.

[¶12] POLITICIAN. I only hope our “clever people” won’t drag scholasticism and metaphysics into such a clear, historically conditioned question.

> Russian: Политик. Ах! Лишь бы только наши «умные люди» не примешали какой-нибудь схоластики и метафизики к такому ясному, исторически обусловленному вопросу.

[¶13] PRINCE. Clear from what point of view?

> Russian: Князь. Ясному с какой точки зрения?

[¶14] POLITICIAN. Mine is the ordinary European point of view, which educated people in other parts of the world are also gradually adopting.

> Russian: Политик. Моя точка зрения — обыкновенная, европейская, которую, впрочем, теперь и в других частях света усвояют понемногу люди образованные.

[¶15] PRINCE. And its essence, of course, is to treat everything as relative and deny any absolute difference between what ought and ought not to be done, between good and evil. Isn’t that so?

> Russian: Князь. А сущность ее, конечно, в том, чтобы признавать все относительным и не допускать безусловной разницы между должным и недолжным, хорошим и дурным. Не так ли?

[¶16] MR. Z. Excuse me, but this dispute seems rather pointless for our present question. I, for instance, fully recognise the absolute opposition between moral good and evil. At the same time, I see perfectly clearly that war and peace don’t fall under that opposition. You can’t paint war entirely black and peace entirely white.

> Russian: Г[-н] Z. Виноват. Это пререкание для нашего вопроса, пожалуй, бесполезно. Я вот, например, вполне признаю безусловную противоположность между нравственным добром и злом, но вместе с тем мне совершенно ясно, что война и мир сюда не подходят, что окрасить войну сплошь одною черною краскою, а мир — одною белою никак невозможно.

[¶17] PRINCE. But that’s a contradiction in itself! If something evil in itself, such as killing, can be good in certain cases when you choose to call it war, what becomes of the absolute difference between good and evil?

> Russian: Князь. Но ведь это же внутреннее противоречие! Если то, что само по себе дурно, например убийство, может быть хорошо в известных случаях, когда вам угодно называть его войною, то куда же денется безусловное-то различие добра и зла?

[¶18] MR. Z. How simple it all is! “All killing is an absolute evil; war is killing; therefore war is an absolute evil.” A first-rate syllogism! But you’ve forgotten that both premises, major and minor, still need to be proved. So your conclusion is still hanging in the air.

> Russian: Г[-н] Z. Как это просто: «Всякое убийство есть безусловное зло; война есть убийство; следовательно, война есть безусловное зло». Силлогизм — первый сорт. Только вы забыли, что обе ваши посылки, и большая и малая, еще должны быть доказаны, а следовательно, и заключение еще висит пока на воздухе.

[¶19] POLITICIAN. Didn’t I say we’d end up in scholasticism?

> Russian: Политик. Ну разве я не говорил, что мы попадем в схоластику?

[¶20] LADY. What exactly are they talking about?

> Russian: Дама. Да про что, собственно, они толкуют?

[¶21] POLITICIAN. Some sort of major and minor premises.

> Russian: Политик. Про какие-то большие и малые посылки.

[¶22] MR. Z. Excuse me! We’re coming to the point now. So you maintain that killing, taking another person’s life, is an absolute evil in every case?

> Russian: Г[-н] Z. Простите! Мы сейчас к делу подойдем. Так вы утверждаете, что во всяком случае убить, то есть отнять жизнь у другого, есть безусловное зло?

[¶23] PRINCE. Without doubt.

> Russian: Князь. Без сомнения.

[¶24] MR. Z. And being killed: is that an absolute evil or not?

> Russian: Г[-н] Z. Ну, а быть убитым — безусловное это зло или нет?

[¶25] PRINCE. From the Hottentot point of view, of course it is. But we’re discussing moral evil, which can exist only in a rational being’s own actions, under its own control, not in what happens to it against its will. Being killed is therefore like dying of cholera or influenza. It isn’t merely something other than an absolute evil; it isn’t an evil at all. Socrates and the Stoics taught us that long ago.

> Russian: Князь. По-готтентотски — разумеется, да. Но ведь мы говорили про Нравственное зло, а оно может заключаться лишь в собственных действиях разумного существа, которые от него самого зависят, а не в том, что с ним случается помимо его воли. Значит, быть убитым — все равно как умереть от холеры или от инфлуэнцы, не только не есть безусловное зло, но даже вовсе не есть зло. Этому нас еще Сократ и стоики научили.

[¶26] MR. Z. Well, I can’t answer for people that ancient. But your absolute moral judgement of killing seems to limp a little. On your account, an absolute evil consists in doing someone something that isn’t an evil at all. Think what you like, but something is limping there. Still, let’s leave that limp alone, or we really will get into scholasticism. So the evil in killing lies in the moral cause of the fact, the killer’s evil will, rather than in the physical fact of taking a life. Is that right?

> Russian: Г[-н] Z. Ну, за людей столь древних я не берусь отвечать. А ваша-то вот безусловность при нравственной оценке убийства как будто хромает: ведь, по-вашему, выходит, что безусловное зло состоит в причинении другому чего-то такого, что вовсе не есть зло. Воля ваша, а тут что-то хромает. Однако мы эту хромоту бросим, а то, пожалуй, в самом деле в схоластику залезем: Итак, при убийстве зло состоит не в физическом факте лишения жизни, а в нравственной причине этого факта, именно в злой воле убивающего. Так ведь?

[¶27] PRINCE. Of course. Without that evil will, there is no murder, only an accident or carelessness.

> Russian: Князь. Ну конечно. Да ведь без этой злой воли и убийства не бывает, а бывает или несчастье, или неосторожность.

[¶28] MR. Z. That’s clear when there was no intention to kill at all, as in an unsuccessful operation. But we can imagine a different situation: the will does not directly aim to take a human life, yet agrees to it in advance as an extreme necessity. Would that killing also be an absolute evil in your view?

> Russian: Г[-н] Z. Это ясно, когда воли убивать вовсе не было, например при неудачной операции. Но ведь можно представить и другого рода положение, когда воля хотя и не имеет своей прямою целью лишить жизни человека, однако заранее соглашается на это как на крайнюю необходимость,— будет ли и такое убийство безусловным злом, по-вашему?

[¶29] PRINCE. Of course it would, once the will has agreed to the killing.

> Russian: Князь. Да, конечно, будет, раз воля согласилась на убийство.

[¶30] MR. Z. But can’t the will agree to a killing without being an evil will? In that case, the killing cannot be an absolute evil even from this subjective standpoint.

> Russian: Г[-н] Z. А разве не бывает так, что воля, хотя и согласна на убийство, не есть, однако, злая воля и, следовательно, убийство не может здесь быть безусловным злом даже с этой субъективной стороны.

[¶31] PRINCE. Now that’s quite unintelligible. Ah! I think I see what you mean: that famous case in which a father in some isolated place sees a furious villain attack his innocent daughter, whom, for added effect, they also call “little,” intending to commit a vile outrage upon her. Unable to defend her in any other way, the unfortunate father kills her attacker. I’ve heard that argument a thousand times!

> Russian: Князь. Ну, это уже совсем что-то непонятное… А! Впрочем, догадываюсь: вы разумеете тот знаменитый случай, когда в пустынном месте какой-нибудь отец видит разъяренного мерзавца, который бросается на его невинную (для большего эффекта прибавляют еще малолетнюю) дочь, чтобы совершить над нею гнусное злодеяние, и вот несчастный отец, не имея возможности иначе защитить ее, убивает обидчика. Тысячу раз слыхал этот аргумент!

[¶32] MR. Z. What’s remarkable is not that you’ve heard it a thousand times, but that no one has ever heard a sensible, or even plausible, objection to this simple argument from anyone who shares your views.

> Russian: Г[-н] Z. Замечательно, однако, не то, что вы тысячу раз его слыхали, а то, что никто ни одного раза не слыхал от ваших единомышленников дельного или хоть сколько-нибудь благовидного возражения на этот простой аргумент.

[¶33] PRINCE. What is there to object to?

> Russian: Князь. Да на что же тут возражать?

[¶34] MR. Z. Exactly! Well, if you don’t want to put it as an objection, prove directly and positively that in every case without exception, including the one we’re discussing, refraining from resisting evil by force is absolutely better than using violence at the risk of killing an evil and dangerous person.

> Russian: Г[-н] Z. Вот, вот! Ну, если не хотите в форме возражения, то докажите каким-нибудь прямым и положительным образом, что во всех случаях без исключения, следовательно, и в том, о котором у нас речь, воздержаться от сопротивления злу силою, безусловно, лучше, нежели употребить насилие с риском убить злого и вредного человека.

[¶35] PRINCE. What special proof can there be for an individual case? Once you’ve admitted that killing is generally a moral evil, it’s clear that it will be evil in every individual case too.

> Russian: Князь. Да какое же тут может быть особое доказательство для единичного случая? Раз вы признали, что вообще убийство есть в нравственном смысле зло, то ясно, что и во всяком единичном случае оно будет также зло,

[¶36] LADY. That’s weak, Prince.

> Russian: Дама. Ну, это слабо.

[¶37] MR. Z. Very weak indeed, Prince. There’s no dispute about whether it’s generally better not to kill than to kill. We all agree on that. The question concerns individual cases alone. Is the general, universally accepted rule “do not kill” genuinely absolute, and therefore without exception in any individual case or under any circumstances? Or does it admit even one exception, and therefore cease to be absolute?

> Russian: Г[-н] Z. Это даже очень слабо, князь. Ведь о том, что вообще лучше не убивать, чем убивать,— об этом нет спора, в этом все согласны. А вопрос именно только об единичных случаях. Спрашивается: есть ли общее или общепризнанное правило не убивать — действительно безусловное и, следовательно, не допускающее никакого исключения, ни в каком единичном случае и ни при каких обстоятельствах, или же оно допускает хоть одно исключение и, следовательно, уже не есть безусловное?

[¶38] PRINCE. No, I don’t accept such a formal way of putting the question. What’s the point? Suppose I admit that in your exceptional case, invented expressly for the argument…

> Russian: Князь. Нет, я не согласен на такую формальную постановку вопроса. И к чему это? Положим, я допущу, что в вашем исключительном случае, нарочно выдуманном для спора…

[¶39] LADY (reproachfully). Oh, Prince! Really!…

> Russian: Дама (укоризненно). Ай-ай!

[¶40] GENERAL (ironically). Oh-ho-ho, Prince!

> Russian: Генерал (иронически). О-го-го!

[¶41] PRINCE (ignoring them). Suppose that in your invented case it’s better to kill than not to kill. In reality, of course, I don’t admit this, but suppose you’re right. Suppose even that the case is real rather than invented, though, as you’ll agree, it’s extremely rare and exceptional. But we’re talking about war, a general, worldwide phenomenon. Surely you won’t maintain that Napoleon, Moltke, or Skobelev was in anything like the position of a father compelled to defend his innocent little daughter against a monster’s assault?

> Russian: Князь (не обращая внимания). Допустим, что в вашем выдуманном случае убить лучше, чем не убивать,— в самом деле я этого, конечно, не допускаю, но положим, что вы тут правы; положим даже, что наш случай не выдуманный, а действительный, но, как и вы согласитесь, совершенно редкий, исключительный. А ведь у нас дело идет о войне — явлении общем, всемирном; и не станете же вы утверждать, что Наполеон, или Мольтке, или Скобелев находились в положении сколько-нибудь похожем на положение отца, принужденного защищать от покушений изверга невинность своей малолетней дочери?

[¶42] LADY. That’s better! Bravo, mon prince!

> Russian: Дама. Вот это лучше прежнего. Bravo, mon prince!

[¶43] MR. Z. A clever leap away from an awkward question! But allow me to establish the logical and historical connection between these two things, an individual killing and a war. First, let’s take our example again, without the details that seem to strengthen it but actually weaken it. We don’t need a father or a little daughter, because they immediately take the question out of the purely ethical sphere of rational moral awareness and put it on the ground of natural moral feelings. Parental love will naturally make the father kill the villain on the spot, without stopping to consider whether he ought to do so, or has the right to do so, under the highest moral principle. So let’s take a childless moralist instead. Before his eyes, a weak person, a stranger unknown to him, is violently attacked by a powerful villain. Do you think the moralist ought to fold his arms and preach virtue while the demonic beast tears at his victim? Won’t he feel a moral impulse to stop the beast by force, even at the possible or probable cost of killing him? And if he instead lets the crime take place to the accompaniment of his fine words, won’t his conscience reproach him? Won’t he feel ashamed to the point of disgust with himself?

> Russian: Г[-н] Z. Действительно, ловкий скачок от неприятного вопроса. Но не позволите ли вы мне, однако, установить между этими двумя явлениями — единичным убийством и войною — их логическую, а вместе и историческую связь. А для этого сначала опять возьмем наш пример, но только без тех частностей, которые как будто усиливают, а на самом деле ослабляют его значение. Не нужно тут ни отца, ни малолетней дочери, так как при них вопрос сейчас же теряет свое чисто этическое свойство, из области разумно-нравственного сознания переносится на почву натуральных нравственных чувств: родительская любовь, конечно, заставит этого отца убить злодея на месте, не останавливаясь на обсуждении вопроса, должен ли он и имеет ли право это сделать в смысле высшего нравственного начала. Итак, возьмем не отца, а бездетного моралиста, на глазах которого чужое и незнакомое ему слабое существо подвергается неистовому нападению дюжего злодея. Что же, по-вашему, этот моралист должен, скрестя руки, проповедовать добродетель в то время, как осатаневший зверь будет терзать свою жертву? Этот моралист, по-вашему, не почувствует в себе нравственного побуждения остановить зверя силою, хотя бы и с возможностью и даже вероятностью убить его? И если он вместо того допустит злодеянию совершиться под аккомпанемент его хороших слов, что же, по-вашему, совесть не будет упрекать его и не будет ему стыдно до отвращения к самому себе?

[¶44] PRINCE. Perhaps everything you describe would be felt by a moralist who did not believe in the reality of the moral order, or who had forgotten that God is in right, not in might.

> Russian: Князь. Может быть, все, что вы говорите, будет ощущаться моралистом, не верящим в действительность нравственного порядка или забывшим, что Бог не в силе, а в правде.

## 5. First Conversation · 3 of 5

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/5/#p-N

[¶0] LADY. Very well said, Prince. Now, Mr. Z., what do you say to that?

> Russian: Дама. И это очень хорошо сказано. Ну, что-то вы теперь ответите?

[¶1] MR. Z. I say I wish it had been put even better: more directly, more simply, and closer to the actual question. You mean, don’t you, that a moralist who truly believes in God’s justice must, instead of stopping the villain by force, pray to God to prevent the crime? Either through a moral miracle, suddenly turning the villain to the right path, or through a physical miracle, a sudden paralysis, perhaps, or…

> Russian: Г[-н] Z. Я отвечу, что желал бы, чтобы это было сказано еще лучше, а именно прямее, проще и ближе к делу. Вы ведь хотели сказать, что моралист, действительно верящий в правду Божию, должен, не останавливая злодея силою, обратиться к Богу с молитвою, чтобы злое дело не совершилось: или через чудо нравственное — внезапное обращение злодея на путь истинный, или чрез чудо физическое — внезапный паралич, что ли…

[¶2] LADY. Paralysis isn’t necessary. The scoundrel might be frightened by something, or otherwise distracted from his purpose.

> Russian: Дама. Можно и без паралича: разбойник может быть чем-нибудь испуган или вообще как-нибудь отвлечен от своего замысла.

[¶3] MR. Z. That makes no difference. The miracle lies not in the event itself but in the purposeful connection between that event, whether bodily paralysis or some mental disturbance, and the prayer and its moral object. In any case, the Prince’s proposed way of preventing the crime comes down to praying for a miracle.

> Russian: Г[-н] Z. Ну, это-то все равно, потому что чудо ведь не в самом происшествии, а в целесообразной связи этого происшествия, будь то телесный паралич или душевное какое-нибудь волнение, с молитвою и ее нравственным предметом. Во всяком случае предлагаемый князем способ помешать злому делу сводится все-таки к молитве о чуде.

[¶4] PRINCE. Well… I mean… why a prayer… and a miracle?

> Russian: Князь. Ну… то есть… почему же к молитве… и к чуду?

[¶5] MR. Z. What else, then?

> Russian: Г[-н] Z. A то к чему же?

[¶6] PRINCE. Once I believe the world is governed by a good and rational principle of life, I also believe that only what accords with that principle can happen in the world, in other words, what accords with God’s will.

> Russian: Князь. Но раз я верю, что мир управляется добрым и разумным началом жизни, я верю и тому, что в мире может происходить только то, что согласно с этим, то есть с волею Божией.

[¶7] MR. Z. Excuse me. How old are you?

> Russian: Г[-н] Z. Виноват! Вам сколько лет?

[¶8] PRINCE. What do you mean by that question?

> Russian: Князь. Что значит этот вопрос?

[¶9] MR. Z. Nothing offensive, I assure you. You’re at least thirty, aren’t you?

> Russian: Г[-н] Z. Ничего обидного, уверяю вас. Лет тридцать-то будет?

[¶10] PRINCE. Rather more than that.

> Russian: Князь. Ну, побольше будет.

[¶11] MR. Z. Then surely you’ve had a chance to see, or at least hear, or at the very least read in the newspapers, that evil and immoral things do happen in this world.

> Russian: Г[-н] Z. Так вам, наверное, приходилось видать, а не видать, так слыхать, а не слыхать, так читать в газетах, что злые-то или безнравственные дела совершаются все-таки на сем свете.

[¶12] PRINCE. Well?

> Russian: Князь. Ну?

[¶13] MR. Z. Well, what follows? Evidently the “moral order,” or justice, or God’s will, does not realise itself in the world all on its own…

> Russian: Г[-н] Z. Ну так как же? Значит, «нравственный порядок», или правда, или воля Божия, очевидно, сами собою в мире не осуществляются…

[¶14] POLITICIAN. Now we’re finally getting somewhere. If evil exists, the gods either cannot or will not prevent it. In either case, gods as omnipotent and good powers do not exist at all. An old argument, but a sound one!

> Russian: Политик. Вот наконец на дело похоже. Если зло существует, то значит, боги или не могут, или не хотят ему помешать, а в обоих случаях богов, как всемогущих и благих сил, вовсе нет. Старо, но верно.

[¶15] LADY. Oh, what are you saying!

> Russian: Дама. Ах, что это вы!

[¶16] GENERAL. Just look where our talk has led! “Start philosophising, and your head will spin!”

> Russian: Генерал. Вот ведь до чего договорились. «Пофилософствуй, ум вскружится!»

[¶17] PRINCE. That’s poor philosophy! As though God’s will were tied to whatever ideas we happen to have about good and evil!

> Russian: Князь. Ну, это плохая философия! Как будто Божья воля связана с какими-нибудь нашими представлениями о добре и зле!

[¶18] MR. Z. It isn’t tied to just any ideas of ours, but it is most closely tied to the true concept of good. Otherwise, if good and evil are entirely indifferent to God, you’ve completely refuted yourself.

> Russian: Г[-н] Z. С какими-нибудь представлениями не связана, но с истинным понятием добра связана теснейшим образом. Иначе если добро и зло вообще безразличны для божества, то вы сами себя опровергли окончательно.

[¶19] PRINCE. Why is that?

> Russian: Князь. Почему это?

[¶20] MR. Z. Because if, in your view, it makes no difference to God that a powerful scoundrel, driven by bestial passion, destroys a weak person, then God can certainly have no objection to one of us destroying the scoundrel out of compassion. Surely you won’t defend the absurd notion that killing a weak and harmless person is no evil before God, while killing a strong and wicked beast is evil?

> Russian: Г[-н] Z. Да ведь если, по-вашему, для божества все равно, что сильный мерзавец под влиянием зверской страсти истребляет слабое существо, то ведь и подавно божество ничего не может иметь против того, чтобы под влиянием сострадания кто-нибудь из нас истребил мерзавца. Ведь не станете же вы защищать такую нелепость, что только убийство слабого и безобидного существа не есть зло перед Богом, а убийство сильного и злого зверя есть зло.

[¶21] PRINCE. It seems absurd to you because you’re looking in the wrong place. What matters morally is who does the killing, rather than who is killed. You yourself just called the villain a beast, a creature without reason or conscience. What moral evil, then, can there be in his actions?

> Russian: Князь. Это вам кажется нелепостью, потому что вы не туда смотрите, куда следует: нравственно важно не то, кто убит, а то, кто убивает. Ведь вот вы сами назвали злодея зверем, то есть существом без разума и совести,— какое же может быть нравственное зло в его действиях?

[¶22] LADY. Oh, really! Does “beast” mean a literal beast here? It’s as though I said to my daughter, “What nonsense you’re talking, my angel,” and you started shouting at me, “What’s wrong with you? Can angels talk nonsense?” What a dreadful argument!

> Russian: Дама. Ай-ай! Да разве тут про зверя в буквальном смысле? Это все равно как если бы я сказала своей дочери: «Какие ты говоришь глупости, ангел мой!», а вы бы стали на меня кричать: «Что с вами? Разве ангелы могут говорить глупости?» Ай-ай, какой плохой спор!

[¶23] PRINCE. Forgive me. I understand perfectly well that the villain is called a beast metaphorically, and that this beast has neither a tail nor hooves. But the lack of reason and conscience is clearly meant literally. A person with reason and conscience couldn’t do such things!

> Russian: Князь. Извините, я отлично понимаю, что злодей назван зверем метафорически и что у этого зверя нет хвоста и копыт; но ясно, что про неразумность и бессовестность здесь говорится в буквальном смысле: не может же человек с разумом и совестью совершать такие дела!

[¶24] MR. Z. More wordplay! Of course a person acting like a beast loses reason and conscience in the sense that he stops obeying their voice. But you still have to prove that reason and conscience have stopped speaking within him altogether. Meanwhile, I continue to think that a bestial man differs from us in his determination to act against them, at his beast’s whim, rather than in lacking them. Exactly the same beast lives in each of us; we usually keep it chained up. That man has let it off the chain and is being dragged along by its tail. He still has the chain, but he isn’t using it.

> Russian: Г[-н] Z. Новая игра словами! Конечно, человек, поступающий по-зверски, теряет разум и совесть в том смысле, что перестает слушаться их голоса; но чтобы разум и совесть вовсе в нем не говорили,— это еще вам нужно доказать, а пока я продолжаю думать, что зверский человек отличается от нас с вами не отсутствием разума и совести, а только своей решимостью действовать им наперекор, по прихотям своего зверя. А зверь такой же точно и в нас сидит, только мы его обыкновенно на цепи держим, ну а тот человек, значит, спустил его с цепи и сам тянется за его хвостом; а цепь-то у него есть, только без употребления.

[¶25] GENERAL. Exactly. And if the Prince disagrees with you, hit him with his own rifle butt! If the villain is only a beast without reason or conscience, killing him is like killing a wolf or tiger that has leapt at a person. I don’t think even the Society for the Prevention of Cruelty to Animals has forbidden that!

> Russian: Генерал. Вот именно. А если князь с вами не согласен, бейте его скорее его собственным прикладом! Да ведь если злодей есть только зверь без разума и совести, так ведь убить его все равно что убить волка или тигра, бросившихся на человека,— это, кажется, и Обществом покровительства животных еще не запрещено.

[¶26] PRINCE. But again you forget that, whatever that man’s condition, whether reason and conscience have completely withered away or he is consciously immoral, if that is possible, the question concerns you rather than him. Your reason and conscience have not withered away, and you don’t want to violate their demands deliberately. So you won’t kill that man, whatever he may be.

> Russian: Князь. Но вы опять забываете, что, каково бы ни было состояние этого человека — полная ли атрофия разума и совести или сознательная безнравственность, если такая возможна, дело ведь не в нем, а в вас самих: у вас-то разум и совесть не атрофированы, и притом вы не хотите сознательно нарушать их требования,— ну так вы и не убьете этого человека, каков бы он ни был.

[¶27] MR. Z. Of course I wouldn’t kill him if reason and conscience absolutely forbade it. But suppose they tell me something quite different, something apparently more reasonable and conscientious.

> Russian: Г[-н] Z. Конечно, не убил бы, если бы разум и совесть мне это безусловно запрещали. Но представьте себе, что разум и совесть говорят мне совсем другое, и, кажется, более разумное и добросовестное.

[¶28] PRINCE. That’s interesting. Let’s hear it.

> Russian: Князь. Это любопытно. Послушаем.

[¶29] MR. Z. First of all, reason and conscience know how to count at least as far as three…

> Russian: Г[-н] Z. И прежде всего разум и совесть умеют считать по крайней мере до трех…

[¶30] GENERAL. Go on, go on!

> Russian: Генерал. Ну-тка, ну-тка!

[¶31] MR. Z. So, unless reason and conscience want to mislead me, they won’t tell me “two” when there are actually three…

> Russian: Г[-н] Z. A потому разум и совесть, если не хотят фальшивить, не станут говорить мне два, когда на деле — три…

[¶32] GENERAL (impatiently). Well, well?

> Russian: Генерал (в нетерпении). Ну-ну!

[¶33] PRINCE. I don’t understand any of this.

> Russian: Князь. Ничего не понимаю.

[¶34] MR. Z. According to you, reason and conscience speak to me only about myself and the villain, and the whole point is that I mustn’t lay a finger on him. But in fact there’s a third person here, apparently the most important of all: the victim of the violent attack, who needs my help. You always forget her. Conscience speaks about her too, and about her first of all. God’s will here is that I save the victim, sparing the villain as far as possible. But I must help her at any cost, whatever happens: by persuasion if possible, by force if not. Only if my hands are tied can I resort to that last and highest means you proposed too soon and dropped so lightly: prayer, that supreme exertion of the good will which, I am sure, really works miracles when they are needed. Which of these means of helping to use depends on the internal and external circumstances of the event. Only one thing is absolute here: I must help those who are being wronged. That’s what my conscience says.

> Russian: Г[-н] Z. Да ведь, по-вашему, разум и совесть говорят мне только обо мне самом да о злодее, и все дело, по-вашему, в том, чтобы я его как-нибудь пальцем не тронул. Ну а ведь по правде-то тут есть и третье лицо, и, кажется, самое главное,— жертва злого насилия, требующая моей помощи. Ее-то, вы всегда забываете, ну а совесть-то говорит и о ней, и о ней прежде всего, и воля Божия тут в том, чтобы я спас эту жертву, по возможности щадя злодея; но ей-то я помочь должен во что бы то ни стало и во всяком случае: если можно, то увещаниями, если нет, то силой, ну а если у меня руки связаны, тогда только тем крайним способом — крайним сверху,— который вы преждевременно указали и так легко бросили, именно молитвою, то есть тем высшим напряжением доброй воли, что, я уверен, действительно творит чудеса, когда это нужно. Но какой из этих способов помощи нужно употребить, это зависит от внутренних и внешних условий происшествия, а безусловно здесь только одно: я должен помочь тем, кого обижают. Вот что говорит моя совесть.

[¶35] GENERAL. We’ve broken through the centre! Hurrah!

> Russian: Генерал. Прорван центр, ура!

[¶36] PRINCE. I’ve moved beyond such a broad conscience. Mine speaks more definitely and briefly in this case: “Thou shalt not kill!” That’s all. Still, I don’t see that we’ve made any progress in our argument. Suppose I again agreed with you that, in the situation you describe, anyone, even a morally developed and thoroughly conscientious person, might let himself kill out of compassion, without enough time to grasp clearly the moral character of his act. What would that prove about our main question? Again, did Tamerlane, Alexander the Great, or Lord Kitchener kill people and have others kill them in order to protect weak, defenceless people from the villains attacking them?

> Russian: Князь. Ну, я от такой широкой совести отошел. Моя говорит в этом случае определеннее и короче: не убий!— вот и все. А впрочем, я и теперь не вижу, чтобы мы сколько-нибудь подвинулись в нашем споре. Если бы я опять согласился с вами, что в том положении, которое вы выставляете, всякий, даже нравственно развитой и вполне добросовестный человек, мог бы под влиянием сострадания и не имея достаточно времени, чтобы дать себе ясный отчет о нравственном качестве своего поступка, мог бы допустить себя до убийства,— то что же опять-таки отсюда следует для главного-то нашего вопроса? Разве, повторяю, Тамерлан, или Александр Македонский, или лорд Кичинер убивали и заставляли убивать людей для защиты слабых существ от покушавшихся на них злодеев?

[¶37] MR. Z. Putting Tamerlane alongside Alexander the Great doesn’t bode well for our historical discussion. Still, since this is the second time you’ve hurried into history, allow me to give a historical example that will genuinely help us connect personal defence with the defence of a state. This happened in twelfth-century Kiev. The appanage princes, who apparently already shared your views about war and thought quarrelling and fighting were permissible only “chez soi,” refused to campaign against the Polovtsians, saying they were unwilling to expose their people to the disasters of war. Grand Prince Vladimir Monomakh replied: “You pity the smerds, but you don’t consider that spring will come and the smerd will go out into the fields…”

> Russian: Г[-н] Z. Хотя сопоставление Тамерлана с Александром Македонским есть плохое предвещание для наших исторических вопросов, но так как вы вот уже второй раз нетерпеливо переходите в эту область, то позвольте мне сделать историческую ссылку, которая действительно поможет нам связать вопрос о личной защите с вопросом о защите государственной. Дело было в двенадцатом столетии, в Киеве. Удельные князья, уже тогда, по-видимому, державшиеся ваших взглядов на войну и полагавшие, что ссориться и драться можно только «chez soi», не соглашались идти в поход против половцев, говоря, что им жалко подвергать людей бедствиям войны. На это великий князь Владимир Мономах держал такую речь: «Вы жалеете смердов, а о том не подумаете, что вот придет весна, выедет смерд в поле…»

[¶38] LADY. No bad words, please!

> Russian: Дама. Пожалуйста, без дурных слов!

[¶39] MR. Z. But it’s from a chronicle.

> Russian: Г[-н] Z. Да ведь это из летописи.

[¶40] LADY. That makes no difference. You don’t remember the chronicle by heart anyway, so put it in your own words. It sounds ridiculous. You hear “spring will come” and expect “the flowers will bloom and the nightingales will sing,” and suddenly there’s this “smerd”!

> Russian: Дама. А вы ее все равно наизусть не помните, так говорите своими словами. А то выходит как-то глупо: «придет весна» — ждешь: «зацветут цветы, запоют соловьи», и вдруг какой-то «смерд»!

[¶41] MR. Z. Very well, madam. “Spring will come, and the peasant will go into the fields with his horse to plough the land. A Polovtsian will come, kill the peasant, and take the horse. Then the Polovtsians will come in a great band, kill all the peasants, carry their wives and children into captivity, drive off their cattle, and burn the village. Why don’t you pity the people for that? I pity them, and that is why I call on you to take up arms against the Polovtsians.” This time the princes were ashamed and obeyed, and the land enjoyed peace under Vladimir Monomakh. Afterwards they returned to their “love of peace,” avoiding foreign wars so they could carry on their disgraceful quarrels at leisure at home. For Russia, this ended in the Mongol yoke; for the princes’ own descendants, in the feast history served them in the person of Ivan IV, the Terrible.

> Russian: Г[-н] Z. Ну, хорошо. «Придет весна, выедет крестьянин в поле с конем, землю пахать. Приедет половчин, крестьянина убьет, коня уведет; наедут потом половцы большою толпой, всех крестьян перебьют, жен с детьми в полон заберут, скот угонят, село выжгут. Что же вы в этом-то людей не жалеете? Я их жалею, для того и зову вас на половцев». На этот раз пристыженные князья послушались, и земля отдохнула при Владимире Мономахе. Ну а потом они вернулись к своему миролюбию, избегавшему внешних войн, чтобы на досуге дома безобразничать, и кончилось для России монгольским игом, а для собственных потомков этих князей — тем угощением, которое поднесла им история в лице Ивана Четвертого.

[¶42] PRINCE. I don’t understand any of this! First you describe something that has never happened to any of us, and certainly never will. Then you bring up some Vladimir Monomakh who may never have existed and who, in any case, has nothing to do with us…

> Russian: Князь. Ничего не понимаю! То вы мне рассказываете такое происшествие, которое никогда ни с кем из нас не случалось и, наверное, не случится, то поминаете какого-то Владимира Мономаха, которого, может быть, вовсе не существовало и до которого нам, во всяком случае, нет никакого дела…

[¶43] LADY. Parlez pour vous, monsieur!

> Russian: Дама. Parlez pour vous, monsieur!

[¶44] MR. Z. Prince, are you descended from Rurik?

> Russian: Г[-н] Z. Да вы, князь, из Рюриковичей?

## 6. First Conversation · 4 of 5

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/6/#p-N

[¶0] PRINCE. So they say. Do you mean I ought therefore to take an interest in Rurik, Sineus, and Truvor?

> Russian: Князь. Говорят; так что же, по-вашему, не интересоваться ли мне Рюриком, Синеусом и Трувором?

[¶1] LADY. I think not knowing your ancestors is like being a little boy or girl who thinks they were found in the vegetable garden under a cabbage leaf.

> Russian: Дама. По-моему, не знать своих предков — это все равно как маленькие дети, которые думают, что их в огороде под капустой нашли.

[¶2] PRINCE. What are the poor devils with no ancestors supposed to do?

> Russian: Князь. Ну а как же быть тем несчастным, у которых нет предков?

[¶3] MR. Z. Everyone has at least two great ancestors who have left detailed, highly instructive memoirs for us all to use: the history of our country and the history of the world.

> Russian: Г[-н] Z. Есть у всякого по крайней мере два великих предка, оставивших в общее пользование свои подробные и очень поучительные записки: отечественную и всемирную историю.

[¶4] PRINCE. But these memoirs can’t decide how we ought to live now, or what we ought to do. Suppose Vladimir Monomakh really existed, rather than being merely a figment of some monk Laurentius’s or Hypatius’s imagination. Suppose he was an exceptionally good man who sincerely pitied the “smerds.” In that case he was right to fight the Polovtsians, because in those barbarous times moral consciousness had not risen above the crude Byzantine understanding of Christianity, which allowed people to be killed for the sake of some apparent good. But how can we do that once we’ve understood that killing is evil, contrary to God’s will and forbidden since the days of Moses by God’s commandment? No guise or name can make killing permissible for us. It certainly cannot cease to be evil when thousands of people, instead of one, are killed under the name of war. This is above all a question of personal conscience.

> Russian: Князь. Но не могут ли эти записки решать для нас вопрос о том, как нам теперь быть, что мы должны теперь делать! Пусть Владимир Мономах существовал действительно, а не в воображении только какого-нибудь мниха Лаврентия или Ипатия; пусть даже он был превосходнейшим человеком и искренне жалел «смердов». В таком случае он был прав, что воевал с половцами, потому что в те дикие времена нравственное сознание еще не возвысилось над грубым византийским пониманием христианства и позволяло ради кажущегося добра убивать людей. Но как же нам-то это делать, раз мы поняли, что так как убийство есть зло, противное воле Божией, запрещенное издревле заповедью Божиею, то оно ни под каким видом и ни под каким именем не может быть нам позволительно и не может перестать быть злом, когда вместо одного человека убиваются под названием войны тысячи людей. Это есть прежде всего вопрос личной совести.

[¶5] GENERAL. Well, if it’s a question of personal conscience, let me tell you this. Morally, as in other ways of course, I’m a thoroughly average man: neither black nor white, but grey. I’ve shown neither extraordinary virtue nor extraordinary wickedness. Even good deeds have a catch. You can never say with certainty, in good conscience, what’s at work in you: real goodness, or merely emotional weakness, everyday habit, and sometimes even vanity. Besides, it’s all so petty. Only once in my whole life did something happen that couldn’t be called petty. More importantly, I know for certain that no dubious motive was at work in me then; I was possessed by a single good power. That was the only time I experienced complete moral satisfaction, even a kind of ecstasy, and acted without reflection or hesitation. This good deed remains, and will certainly always remain, my best and purest memory. Well, that one good deed of mine was a killing, and no small one: in about a quarter of an hour I killed well over a thousand people!

> Russian: Генерал. Ну, если дело в личной совести, так позвольте вам доложить вот что. Я человек в нравственном смысле — как и в других, конечно,— совсем средний, не черный, не белый, а серый. Ни особенной добродетели, ни особенного злодейства не проявлял. И в добрых-то делах всегда есть загвоздка: никак не скажешь наверно, по совести, что тут в тебе действует, настоящее ли добро или только слабость душевная, привычка житейская, а иной раз и тщеславие. Да и мелко все это. Во всей моей жизни был только один случай, который и мелким назвать нельзя, а главное, я наверное знаю, что тут уже никаких сомнительных побуждений у меня не было, а владела мною только одна добрая сила. Единственный раз в жизни испытал я полное нравственное удовлетворение и даже в некотором роде экстаз, так что и действовал я тут без всяких размышлений и колебаний. И осталось это доброе дело до сих пор, да, конечно, и навеки останется, самым лучшим, самым чистым моим воспоминанием. Ну-с, и было это мое единственное доброе дело — убийством, и убийством немалым, ибо убил я тогда в какие-нибудь четверть часа гораздо более тысячи человек…

[¶6] LADY. Quelles blagues! And I thought you were being serious for once!

> Russian: Дама. Quelles blagues! A я думала, что вы — серьезно.

[¶7] GENERAL. I am quite serious. I can produce witnesses if you like. I didn’t kill with my own sinful hands, but with six pure, immaculate steel guns and the most virtuous, beneficent canister shot.

> Russian: Генерал. Да, совершенно серьезно: могу свидетелей представить. Ведь не руками я убивал, не моими грешными руками, а из шести чистых, непорочных стальных орудий, самою добродетельною, благотворною картечью.

[¶8] LADY. So where was the good in that?

> Russian: Дама. Так в чем же тут добро?

[¶9] GENERAL. Of course, though I’m a soldier and, in today’s language, a “militarist,” I wouldn’t call simply exterminating a thousand ordinary people a good deed, whether they were Germans, Hungarians, Englishmen, or Turks. This was an entirely exceptional case. Even now I can’t tell it calmly; it turned my whole soul inside out.

> Russian: Генерал. Ну конечно, хоть я не только военный, а по-нынешнему и «милитарист», но не стану же я называть добрым делом простое истребление тысячи обыкновенных людей, будь они немцы или венгерцы, англичане или турки. А тут было дело совсем особенное. Я и теперь не могу равнодушно рассказывать, так оно мне всю душу выворотило.

[¶10] LADY. Don’t keep us in suspense. Tell us about it!

> Russian: Дама. Ну, рассказывайте скорей!

[¶11] GENERAL. Since I mentioned guns, you’ll have guessed that it was during the last Russo-Turkish war. I was with the Caucasian army. After 3 October…

> Russian: Генерал. Так как я об орудиях упомянул, то вы, конечно, догадались, что было это в последнюю турецкую войну. Я был при кавказской армии. После 3-го октября…

[¶12] LADY. What happened on 3 October?

> Russian: Дама. Что такое 3-е октября?

[¶13] GENERAL. The battle on the Aladja Heights, when we first smashed all the ribs of the “invincible” Gazi-Mukhtar Pasha. After 3 October we immediately pushed into that Asiatic country. I was on the left flank, commanding an advance reconnaissance detachment: the Nizhny Novgorod dragoons, three hundreds of Kuban Cossacks, and a battery of horse artillery. It was a cheerless country. The mountains were decent enough, even beautiful, but down below you saw nothing but empty, burned-out villages and trampled fields. One morning, 28 October, we were descending into a valley where the map showed a large Armenian village. Of course there was no village left, though a sizeable one had stood there only recently: its smoke could be seen for miles. I had drawn my detachment together, because we’d heard we might run into a strong cavalry force. I was riding with the dragoons; the Cossacks were ahead. Near the village the road took a sharp turn. I saw the Cossacks ride up and stop dead, as though rooted to the spot. I galloped forward. Before I saw anything, the stench of roasted flesh told me the bashi-bazouks had left their “kitchen” behind. A huge convoy of fleeing Armenians hadn’t escaped in time. They had caught it and made themselves busy. They lit fires under the carts, bound the Armenians to them by the head, feet, back, or stomach, hung them over the flames, and slowly roasted them. Dead women lay with their breasts cut off and their bellies ripped open. I won’t go into every detail. But one scene is still before my eyes. A woman lay on her back on the ground, bound by the neck and shoulders to a cart axle so she couldn’t turn her head. She wasn’t burned or wounded; her face was simply contorted. She had plainly died of terror. In front of her dead, staring eyes, a tall stake had been driven into the earth. A naked baby, probably her son, was tied to it, its little corpse entirely blackened, its eyes bulging out. Beside it lay a grating and extinguished coals. At first I was overcome by a deadly anguish. I couldn’t bear to look at God’s world, and I acted almost mechanically. I ordered a trot forward. We entered the burned village: nothing remained, not a house or a fence. Suddenly we saw some scarecrow of a man clambering out of a dry well. He came out filthy and in rags, fell face down on the ground, and wailed something in Armenian. We picked him up and questioned him. He was an Armenian from another village, an intelligent fellow. He had been there on trading business when the inhabitants decided to flee. They had barely set off when the bashi-bazouks arrived, a great many of them, forty thousand, he said. Of course he’d been in no position to count. He hid in the well. He heard the screams, and knew well enough how it ended. Afterwards he heard the bashi-bazouks return and take another road. “They’re surely going to our village,” he said, “and they’ll do the same to our people.” He wept and wailed, wringing his hands in despair. Then a sudden light seemed to come over me. My heart seemed to melt, and God’s world smiled at me again. I quietly asked the Armenian how long those devils had been gone. He reckoned about three hours.

> Russian: Генерал. А это было сражение на Аладжинских высотах, когда мы в первый раз «непобедимому» Гази-Мухтар-паше все бока обломали… Так после 3-го октября мы сразу продвинулись в эту азиатчину. Я был на левом фланге и командовал передовым разведочным отрядом. Были у меня нижегородские драгуны, три сотни кубанцев и батарея конной артиллерии.— Страна невеселая — еще в горах ничего, красиво, а внизу только и видишь, что пустые, выжженные села да потоптанные поля. Вот раз — 28 октября это было — спускаемся мы в долину, и на карте значится, что большое армянское село. Ну конечно, села никакого, а было действительно порядочное, и еще недавно: дым виден за много верст. А я свой отряд стянул, потому что, по слухам, можно было наткнуться на сильную кавалерийскую часть. Я ехал с драгунами, казаки впереди. Только вблизи села дорога поворот делает. Смотрю, казаки подъехали и остановились как вкопанные — не двигаются. Я подскакал вперед; прежде чем увидел, по смраду жареного мяса догадался: башибузуки свою кухню оставили. Огромный обоз с беглыми армянами не успел спастись, тут они его захватили и хозяйничали. Под телегами огонь развели, а армян, того головой, того ногами, того спиной или животом привязавши к телеге, на огонь свесили и потихоньку поджаривали. Женщины с отрезанными грудями, животы вспороты. Уже всех подробностей рассказывать не стану. Только одно вот и теперь у меня в глазах стоит. Женщина навзничь на земле за шею и плечи к тележной оси привязана, чтобы не могла головы повернуть,— лежит не обожженная и не ободранная, а только с искривленным лицом — явно от ужаса померла,— а перед нею высокий шест в землю вбит, а на нем младенец голый привязан — ее сын, наверное,— весь почерневший и с выкатившимися глазами, а подле и решетка с потухшими углями валяется. Тут на меня сначала какая-то тоска смертельная нашла, на мир Божий смотреть противно, и действую как будто машинально. Скомандовал рысью вперед, въехали мы в сожженное село — чисто, ни кола ни двора. Вдруг, видим, из сухого колодца чучело какое-то карабкается… Вылез, замазанный, ободранный, упал на землю ничком, причитает что-то по-армянски. Подняли его, расспросили: оказался армянин из другого села; малый толковый. Был по торговым делам в этом селе, когда жители собрались бежать. Только что они тронулись, как нагрянули башибузуки,— множество, говорит, сорок тысяч. Ну, ему, конечно, не до счету было. Притаился в колодце. Слышал вопли, да и так знал, чем кончилось. Потом, слышит, башибузуки вернулись и на другую дорогу переехали. Это они, говорит, наверное, в наше село идут и с нашими то же делать будут. Ревет, руки ломает. Тут со мною вдруг какое-то просветление сделалось. Сердце будто растаяло, и мир Божий точно мне опять улыбнулся. Спрашиваю армянина, давно ли черти отсюда ушли? По его соображению — часа три.

[¶14] “And how long is the ride to your village?”

> Russian: — А много ли до вашего села конного пути?

[¶15] “More than five hours, sir.”

> Russian: — Пять часов с лишком.

[¶16] There was no catching them in two hours. Oh, God! “Is there another, shorter road to your village?” I asked.

> Russian: — Ну, в два часа никак не догонишь. Ах ты, Господи! А другая-то дорога к вам есть, короче?

[¶17] “There is, sir, there is!” He suddenly sprang to life. “There’s a road through the gorges. It’s very short, and few people know it.”

> Russian: — Есть, есть.— А сам весь встрепенулся.— Есть дорога через ущелья. Совсем короткая. Немногие и знают ее.

[¶18] “Can horses get through?”

> Russian: — Конному пройти можно?

[¶19] “They can, sir.”

> Russian: — Можно.

[¶20] “And the guns?”

> Russian: — А орудиям?

[¶21] “It’ll be difficult, but they can, sir.”

> Russian: — Трудно будет. А можно.

[¶22] I ordered them to give the Armenian a horse, and followed him into the gorge with the whole detachment. I scarcely noticed how we scrambled through the mountains. Once again I acted mechanically, but my soul felt light, as though I were flying on wings. I had complete confidence: I knew what had to be done, and felt certain it would be done. I exulted in the certainty that my plans would be carried out.

> Russian: Велел я дать армянину лошадь, и со всем отрядом — за ним в ущелье. Как уж мы там в горах карабкались — я и не заметил хорошенько. Опять машинальность нашла; но только, в душе легкость какая-то, точно на крыльях лечу, и уверенность полная: знаю, что нужно делать, и чувствую, что будет сделано.

[¶23] We were coming out of the last gorge, where our road joined the main road, when I saw the Armenian galloping back and waving his arms: there they were! I rode up to the advance patrol and raised my telescope. He was right: an apparently endless column of horsemen, as far as the eye could see. Not forty thousand, of course, but three or four thousand, perhaps as many as five. The devil’s children saw the Cossacks and turned towards us. We were coming out of the gorge onto their left flank. They began firing at the Cossacks. Those Asiatic monsters blazed away with their European rifles, just like human beings! Here and there a Cossack fell from his horse. The senior commander of the Cossack hundreds rode up to me. “Order the attack, sir! Why let those damned beasts shoot us like quails while we’re setting up the guns? We can put them to flight ourselves!”

> Russian: Стали мы выходить из последнего ущелья, после которого наша дорога на большую переходила,— вижу, армянин скачет назад, машет руками: тут, мол, они! Подъехал я к передовому разъезду, навел трубку: точно — конницы видимо-невидимо; ну, не сорок тысяч, конечно, а тысячи три-четыре будет, если не все пять. Увидали чертовы дети казаков — поворотили нам навстречу — мы-то им в левый фланг из ущелья выходили. Стали из ружей палить в казаков. Ведь так и жарят, азиатские чудища, из европейских ружей, точно люди! То там, то тут казак с лошади свалится. Старший из сотенных командиров подъезжает ко мне: — Прикажите атаковать, ваше превосходительство! Что ж они, анафемы, нас, как перепелок, подстреливать будут, пока орудия-то устанавливают. Мы их и сами разнесем.

[¶24] “Be patient, my dear fellows, just a little longer,” I told him. “You’ll put them to flight all right, but where’s the satisfaction in that? God commands me to finish them off, not drive them away.” I ordered the commanders of two hundreds to advance in open order, exchange fire with the devils, and then, once engaged, fall back towards the guns. I left one hundred to screen the guns, and placed the Nizhny Novgorod men in echelon to the battery’s left. I was trembling with impatience. The roasted baby with its bulging eyes was before me, and the Cossacks were falling. Oh, Lord!

> Russian: — Потерпите, голубчики, еще чуточку, говорю. Разогнать-то, говорю, вы их разгоните, а какая ж в том сладость? Мне Бог велит прикончить их, а не разгонять. Ну, двум сотенным командирам приказал, наступая врассыпную, начать с чертями перестрелку, а потом, ввязавшись в дело, отходить на орудия. Одну сотню оставил маскировать орудия, а нижегородцев поставил уступами влево от батареи. Сам весь дрожу от нетерпения. И младенец-то жареный с выкаченными глазами передо мной, и казаки-то падают. Ах ты, Господи!

[¶25] LADY. How did it end?

> Russian: Дама. Как же кончилось?

[¶26] GENERAL. Just as I knew it must, perfectly, without a hitch! The Cossacks exchanged fire with the enemy and immediately began falling back with their usual wild cries. The devil’s brood rushed after them, worked up enough to stop shooting, and galloped straight at us in a mass. About two hundred sazhen (roughly 470 yards) from our line the Cossacks suddenly scattered in all directions, each taking cover where he could. I saw that the hour of God’s will had come. I turned to the hundred screening the guns. “Cossacks, open out!” The screen split in two, to right and left, exposing the battery. Everything was ready. Lord, bless us! Then I ordered the battery to fire.

> Russian: Генерал. А кончилось по самому хорошему, без промаха! Ввязались казаки в перестрелку и сейчас же стали отходить назад с гиком. Чертово племя за ними — раззадорились, уж и стрелять перестали, скачут всей оравой прямо на нас. Подскакали казаки к своим саженей на двести и рассыпались горохом кто куда. Ну, вижу, пришел час воли Божией. Сотня, раздайся! Раздвинулось мое прикрытие пополам — направо-налево — все готово, Господи благослови! Приказал пальбу батарее.

[¶27] And the Lord did bless every one of my six charges! I’d never heard such a devilish shriek in my life. Before the swine could recover, the second volley of canister cut bloody lanes through them. I saw the whole horde recoil. A third volley followed them! What a bloody turmoil it made, like throwing a few burning matches into an ants’ nest. They rushed in every direction, crushing one another. Then we struck their left flank with the Cossacks and dragoons and began chopping them up like cabbage. Few got away: those who escaped the canister ran into our sabres. Some threw down their rifles, jumped off their horses, and cried for mercy. But by then I wasn’t giving orders. The men understood for themselves that this was no time for mercy. The Cossacks and the Nizhny Novgorod men cut them all down.

> Russian: И благословил же Господь все мои шесть зарядов. Такого дьявольского визга я отродясь не слыхивал. Не успели они опомниться — второй залп картечи. Смотрю, вся орда назад шарахнулась. Третий — вдогонку. Такая тут кутерьма поднялась, точно как в муравейник несколько зажженных спичек бросить. Заметались во все стороны, давят друг друга. Тут мы с казаками и драгунами с левого фланга ударили и пошли крошить как капусту. Немного их ускакало — которые от картечи увернулись, на шашки попали. Смотрю, иные уж и ружья бросают, с лошадей соскакивают, амана запросили. Ну, тут я уж и не распоряжался — люди и сами понимали, что не до амана теперь,— всех казаки и нижегородцы порубили.

[¶28] Yet if those brainless devils, after the first two volleys fired practically point-blank into them from about twenty to thirty sazhen (roughly 50 to 70 yards), had charged the guns instead of running back, we’d certainly have been finished. There would have been no third volley! Well, God was with us. It was over. My soul felt the joy and peace of Christ’s Resurrection at Easter. We gathered our dead, thirty-seven good men who had given their souls to God, laid them in rows on level ground, and closed their eyes. In the third hundred I had an old sergeant named Odarchenko, a great reader of Scripture with remarkable abilities. In England he’d have been Prime Minister. Now he’s in Siberia for resisting the authorities when they closed some Old Believer monastery and destroyed the tomb of one of their revered elders. I called him over. “Well, Odarchenko,” I said, “we’re on campaign; there’s no time to argue about the hallelujahs. Be our priest and conduct the funeral service for our dead.” Of course, he could have asked for nothing better. “Glad to do my best, sir!” he replied, and the rascal positively beamed. We found singers for a makeshift choir among our own men, too. They conducted the service with all due ceremony. Only the priest’s absolution was missing, and that wasn’t needed here: Christ’s words about those who “lay down their lives for their friends” had absolved them in advance. I can still see that funeral service as clearly as if it were happening now. It had been a cloudy autumn day, but the clouds parted before sunset. Below, the gorge lay dark; above, rose and amber clouds gathered like God’s own regiments. My soul was still filled with the same radiant joy. I felt an incomprehensible peace and lightness, as though all the grime of everyday life had been washed away and every earthly burden lifted. I was in paradise; I felt God, and that was all. When Odarchenko began naming the newly departed warriors who had laid down their lives on the battlefield for their faith, their Tsar, and their country, I felt that a Christ-loving army truly existed. It wasn’t official verbiage or a mere title, as you put it. War had been, was, and would remain until the end of the world a great, honourable, and holy cause…

> Russian: А ведь если бы эти безмозглые дьяволы после двух первых-то залпов? что были им, можно сказать, в упор пущены — саженях в двадцати — тридцати, если бы они вместо того, чтобы назад кинуться, на пушки поскакали, так уж нам была бы верная крышка — третьего-то залпа уж не дали бы! Ну, с нами Бог! Кончилось дело. А у меня на душе — светлое Христово Воскресение. Собрали мы своих убитых — тридцать семь человек Богу душу отдали. Положили их на ровном месте в несколько рядов, глаза закрыли. Был у меня в третьей сотне старый урядник, Одарченко, великий начетчик и способностей удивительных. В Англии был бы первым министром. Теперь он в Сибирь попал за сопротивление властям при закрытии какого-то раскольничьего монастыря и истреблении гроба какого-то их почитаемого старца. Кликнул я его. «Ну,— говорю,— Одарченко, дело походное, где нам тут в аллилуйях разбираться, будь у нас за попа — отпевай наших покойников». А для него, само собой; первое удовольствие. «Рад стараться, ваше превосходительство!» А сам, бестия, даже просиял весь. Певчие свои тоже нашлись. Отпели чин чином. Только священнического разрешения нельзя было дать, да тут его и не нужно было: разрешило их заранее слово Христово про тех, что душу свою за други своя полагают. Вот как сейчас мне это отпевание представляется. День-то весь был облачный, осенний, а тут разошлись тучи перед закатом, внизу ущелье чернеет, а на небе облака разноцветные, точно Божьи полки собрались. У меня в душе все тот же светлый праздник. Тишина какая-то и легкость непостижимая, точно с меня вся нечистота житейская смыта и все тяжести земные сняты, ну, прямо райское состояние — чувствую Бога, да и только. А как стал Одарченко по именам поминать новопреставленных воинов, за веру, царя и отечество на поле брани живот свой положивших, тут-то я почувствовал, что не многоглаголение это официальное и не титул какой-то, как вот вы изволили говорить, а что взаправду есть христолюбивое воинство и что война, как была, так есть и будет до конца мира великим, честным и святым делом…

[¶29] PRINCE (after a brief silence). And when you buried your men in that happy state of mind, did you never think of the enemies you’d killed in such numbers?

> Russian: Князь (после некоторого молчания). Ну а когда вы похоронили своих в этом светлом настроении, неужели совсем-таки не вспомнили о неприятелях, которых вы убили в таком большом количестве?

[¶30] GENERAL. Thank God we moved on before that carrion started reminding us of itself.

> Russian: Генерал. Ну, слава Богу, что мы успели двинуться дальше прежде, чем эта падаль не стала о себе напоминать.

[¶31] LADY. Oh, now you’ve spoiled the whole impression! How could you?

> Russian: Дама. Ах, вот и испортили все впечатление. Ну, можно ли это?

[¶32] GENERAL (to the Prince). What exactly did you want me to do? Give a Christian burial to those jackals, who were neither Christians nor Muslims, but the devil knows what? If I’d lost my mind and ordered a funeral service for them alongside the Cossacks, you’d probably have accused me of religious coercion! Imagine: those poor darlings worshipped the devil and prayed to fire while they were alive, and now, after death, we subject them to superstitious, crude, pseudo-Christian rites! No, I had another concern then. I called the Cossack officers together and told them to announce that no man was to dare go within three sazhen (about seven yards) of the devil’s carrion. I could see my Cossacks’ fingers had long been itching to feel through the dead men’s pockets, as was their custom. And who knows what plague they might have brought among us? To hell with the lot of them!

> Russian: Генерал (обращаясь к князю). Да чего бы вы, собственно, от меня хотели? Чтобы я давал христианское погребение этим шакалам, которые не были ни христиане, ни мусульмане, а черт знает кто? А ведь, если бы я, сойдя с ума, велел бы их в самом деле вместе с казаками отпевать, вы бы, пожалуй, стали меня обличать в религиозном насилии. Как же? Эти несчастные милашки при жизни черту кланялись, на огонь молились, и вдруг после смерти подвергать их суеверным и грубым лжехристианским обрядам! Нет, у меня тут другая была забота. Позвал сотников и есаулов и велел объявить, чтобы никто из людей не смел на три сажени к чертовой падали подходить, а то я видел, что у моих казаков давно уж руки чесались пощупать их карманы, по своему обычаю. А ведь кто их знает, какую бы чуму тут напустили. Пропади они совсем!

[¶33] PRINCE. Have I understood you correctly? You were afraid the Cossacks would loot the dead bashi-bazouks and bring an infectious disease back to your detachment?

> Russian: Князь. Так ли я вас понял? Вы боялись, чтобы казаки не стали грабить трупы башибузуков и не перенесли от них в ваш отряд какой-нибудь заразы?

[¶34] GENERAL. That’s exactly what I feared. I think it’s clear enough.

> Russian: Генерал. Именно этого боялся. Кажется, ясно.

[¶35] PRINCE. Some Christ-loving army!

> Russian: Князь. Вот так христолюбивое воинство!

[¶36] GENERAL. The Cossacks?! Out-and-out brigands! They always have been.

> Russian: Генерал. Казаки-то?!.. Сущие разбойники! Всегда такими и были.

[¶37] PRINCE. What is this? Are we talking in our sleep?

> Russian: Князь. Да что, мы во сне, что ли, разговариваем?

[¶38] GENERAL. Something seems wrong to me too. I can’t make out what you’re actually asking.

> Russian: Генерал. Да и мне что-то кажется неладно. Никак в толк не возьму, о чем вы, собственно, спрашиваете?

[¶39] POLITICIAN. The Prince is probably surprised that your ideal, almost saintly Cossacks suddenly turn out, by your own account, to be out-and-out brigands.

> Russian: Политик. Князь, вероятно, удивляется, что ваши идеальные и чуть не святые казаки вдруг, по вашим же словам, оказываются сущими разбойниками.

[¶40] PRINCE. Exactly. How can war be “a great, honourable, and holy cause” when, according to you yourself, it’s a struggle between one set of brigands and another?

> Russian: Князь. Да; и я спрашиваю, каким же это образом война может быть «великим, честным и святым делом», когда, по-вашему же, выходит, что это борьба одних разбойников с другими?

[¶41] GENERAL. Ah, that’s it! “One set of brigands and another.” But the point is that the others are of an entirely different sort. Do you really think looting when the chance arises is the same as roasting babies over coals in front of their mothers? Let me tell you this. My conscience is so clear about that affair that even now I sometimes regret with all my heart that I didn’t die after ordering the last volley. I haven’t the slightest doubt that, had I died then, I’d have gone straight before the Most High with my thirty-seven dead Cossacks, and we’d have taken our place in paradise beside the good thief of the Gospel. He isn’t there in the Gospel for nothing, is he?

> Russian: Генерал. Э! Вот оно что. «Борьба одних разбойников с другими». Да ведь то-то и есть, что с другими, совсем другого сорта. Или вы в самом деле думаете, что пограбить при оказии то же самое, что младенцев в глазах матерей на угольях поджаривать? А я вам вот что скажу. Так чиста моя совесть в этом деле, что я и теперь иногда от всей души жалею, что не умер я после того, как скомандовал последний залп. И ни малейшего у меня нет сомнения, что умри я тогда — прямо предстал бы перед Всевышнего со своими тридцатью семью убитыми казаками, и заняли бы мы свое место в раю рядом с добрым евангельским разбойником. Ведь недаром он там в Евангелии стоит.

[¶42] PRINCE. True. But you certainly won’t find the Gospel saying that only our countrymen and fellow believers can be like the good thief, rather than people of every nation and religion.

> Russian: Князь. Да. Но только вы уж, наверное, не найдете в Евангелии, чтобы доброму разбойнику могли уподобляться только наши единоземцы и единоверцы, а не люди всех народов и религий.

[¶43] GENERAL. Good heavens, you’d think I was dead, the things you’re attributing to me! When did I distinguish between nationalities and religions in this affair? Are the Armenians my countrymen and fellow believers? Did I ask the faith or nationality of that devil’s spawn I blew apart with canister?

> Russian: Генерал. Да что вы на меня, как на мертвого, несете! Когда я различал в этом деле народности и религии? Разве армяне мне земляки и единоверцы? И разве я спрашивал, какой веры или какого племени то чертово отродье, которое я разнес картечью?

[¶44] PRINCE. But even now you haven’t remembered that this devil’s spawn are still human beings, that every person has good and evil within him, and that any brigand, Cossack or bashi-bazouk, might turn out to be the good thief of the Gospel.

> Russian: Князь. Но вы вот и до сих пор не успели вспомнить, что это самое чертово отродье — все-таки люди, что во всяком человеке есть добро и зло и что всякий разбойник, будь он казак или башибузук, может оказаться добрым евангельским разбойником.

## 7. First Conversation · 5 of 5

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/7/#p-N

[¶0] GENERAL. Who can make sense of you? First you say an evil man is like a beast with no moral responsibility; now a bashi-bazouk roasting babies might turn out to be the good thief of the Gospel! All to avoid laying a finger on evil. What matters to me is which has gained the upper hand in a person, good or evil, rather than whether everyone contains the seeds of both. The point isn’t that grape juice can become either wine or vinegar, but which is actually in this bottle. If it’s vinegar, and I drink it by the glass and give it to others on the grounds that it’s made from the same stuff as wine, my cleverness will do nobody any good. It’ll only upset our stomachs! All people are brothers. Excellent. I’m delighted. What next? There are different sorts of brothers. Why shouldn’t I be interested in which of my brothers is Cain and which is Abel? If I see my brother Cain flaying my brother Abel, and precisely because I care about my brothers I give Cain a smack that puts an end to his mischief once and for all, you suddenly accuse me of forgetting our brotherhood. I remember it perfectly; that’s why I intervened. If I didn’t remember, I could calmly walk past.

> Russian: Генерал. Ну, разбери вас тут! То вы говорили, что злой человек есть то же, что зверь безответственный, то теперь, по-вашему, башибузук, поджаривающий младенцев, может оказаться добрым евангельским разбойником! И все это единственно для того, чтобы как-нибудь зла пальцем не тронуть. А по-моему, важно не то, что во всяком человеке есть зачатки и добра и зла, а то, что из двух в ком пересилило. Не то интересно, что из всякого виноградного сока можно и вино, и уксус сделать, а важно, что именно вот в этой-то бутылке заключается — вино или уксус. Потому что, если это уксус, а я стану его пить стаканами и других угощать под тем же предлогом, что это из того же материала, что и вино, то ведь, кроме порчи желудков, я этой мудростью никакой услуги никому не окажу. Все люди — братья. Прекрасно. Очень рад. Ну а дальше-то что? Ведь братья-то бывают разные. И почему же мне не поинтересоваться, кто из моих братьев Каин и кто Авель? А если на моих глазах брат мой Каин дерет шкуру с брата моего Авеля и я именно по неравнодушию к братьям дам брату Каину такую затрещину, чтоб ему больше не до озорства было,— вы вдруг меня укоряете, что я про братство забыл. Отлично помню, поэтому и вмешался, а если бы не помнил, то мог бы спокойно мимо пройти.

[¶1] PRINCE. But why this choice: either walk past or strike him?

> Russian: Князь. Но откуда же такая дилемма: или мимо пройти, или затрещину дать?

[¶2] GENERAL. Because in such cases you generally won’t find a third option. You proposed praying for God’s direct intervention, asking him to bring every devil’s son to his senses instantly with his own right hand. But I believe you gave up that approach yourself. I say prayer is good in every undertaking, but it can’t take the undertaking’s place. Pious people pray before dinner, but they still chew for themselves, with their own jaws. And I didn’t command the horse artillery without praying, either!

> Russian: Генерал. Да третьего-то исхода чаще всего и не найдете в таких случаях. Вот вы предлагали было молиться Богу о прямом вмешательстве, чтобы Он, значит, мгновенно и собственною десницей всякого чертова сына в разум привел,— так вы сами, кажется, от этого способа отказались. А я скажу, что этот способ при всяком деле хорош, но никакого дела заменить собою не может. Ведь вот благочестивые люди и перед обедом молятся, а жевать-то жуют сами, собственными челюстями. Ведь и я не без молитвы конною артиллерией-то командовал

[¶3] PRINCE. Such a prayer is blasphemy, of course. What’s needed is to act according to God’s will, rather than pray to God.

> Russian: Князь. Такая молитва, конечно, есть кощунство. Нужно не молиться Богу, а действовать по-Божьи.

[¶4] GENERAL. Meaning what?

> Russian: Генерал. То есть?

[¶5] PRINCE. Someone truly filled with the spirit of the Gospel will, when necessary, find the power within himself to influence an unfortunate, ignorant brother who wants to commit a murder or some other evil. Through words, gestures, and his whole appearance, he will make such a profound impression that the man immediately recognises his mistake and abandons his false path.

> Russian: Князь. Кто в самом деле исполнен истинным духом евангельским, тот найдет в себе, когда нужно, способность и словами, и жестами, и всем своим видом так подействовать на несчастного темного брата, желающего совершить убийство или какое-нибудь другое зло,— сумеет произвести на него такое потрясающее впечатление, что он сразу постигнет свою ошибку и откажется от своего ложного пути.

[¶6] GENERAL. Holy saints! You mean I should have made touching gestures and spoken touching words to the bashi-bazouks who roasted babies?

> Russian: Генерал. Святые угодники! Это перед башибузуками-то, что младенцев поджаривали, я, по-вашему, должен был проделывать трогательные жесты и говорить трогательные слова?

[¶7] MR. Z. Given the distance and the fact that neither side understood the other’s language, words would have been quite out of place. As for gestures that make a shattering impression, you couldn’t devise anything better for those circumstances than volleys of canister.

> Russian: Г[-н] Z. Слова-то по дальности расстояния и по взаимному незнанию языков были бы тут, пожалуй, вполне неуместны. А что касается до жестов, производящих потрясающее впечатление, то лучше залпов картечи, воля ваша, для данных обстоятельств ничего не придумаешь.

[¶8] LADY. Really, what language and what instruments could the General have used to make himself understood by the bashi-bazouks?

> Russian: Дама. В самом деле, на каком языке и с помощью каких инструментов объяснялся бы генерал с башибузуками?

[¶9] PRINCE. I never said the General could have influenced the bashi-bazouks in the spirit of the Gospel. I only said that a person filled with that true spirit would have found a way, in this case as in any other, to awaken in those dark souls the good hidden in every human being.

> Russian: Князь. Я вовсе не говорил, чтобы вот они могли подействовать по-евангельски на башибузуков. Я только сказал, что человек, исполненный истинного евангельского духа, нашел бы возможность и в этом случае, как и во всяком другом, пробудить в темных душах то добро, которое таится во всяком человеческом существе.

[¶10] MR. Z. Do you really believe that?

> Russian: Г[-н] Z. Вы в самом деле так думаете?

[¶11] PRINCE. I haven’t the slightest doubt.

> Russian: Князь. Нисколько в этом не сомневаюсь.

[¶12] MR. Z. Well, do you think Christ was sufficiently filled with the true spirit of the Gospel, or not?

> Russian: Г[-н] Z. Ну а думаете ли вы, что Христос достаточно был проникнут истинным евангельским духом или нет?

[¶13] PRINCE. What a question!

> Russian: Князь. Что за вопрос!

[¶14] MR. Z. I ask because I want to know why Christ did not act through the power of that spirit to awaken the good hidden in the souls of Judas, Herod, the Jewish chief priests of the Sanhedrin, and finally the evil thief whom people generally forget when they speak of his good companion. This presents no insuperable difficulty for a positive Christian view. But you must sacrifice one of two things: either your habit of appealing to Christ and the Gospel as the highest authority, or your moral optimism. The third, rather worn-out route, denying the Gospel events themselves as later inventions or “priestly” interpretations, is entirely closed to you here. However you distort and cut down the text of the four Gospels to suit your purpose, what matters for our question will remain indisputable: Christ suffered cruel persecution and the torture of execution on the cross through his enemies’ malice. That he himself remained morally above it all, refused to resist, and forgave his enemies is equally understandable from your point of view and mine. But why, when forgiving his enemies, did he not, in your words, “save their souls” from the terrible darkness that enveloped them? Why didn’t he overcome their malice by the power of his gentleness? Why didn’t he awaken the good sleeping within them, enlighten them, and renew them spiritually? In short, why didn’t he influence Judas, Herod, and the Jewish chief priests of the Sanhedrin as he influenced the one good thief? Again, either he could not or he would not. In both cases, according to you, he was insufficiently filled with the true spirit of the Gospel. And since we are discussing Christ’s Gospel, if I’m not mistaken, rather than anyone else’s, it follows that Christ was insufficiently filled with the true spirit of Christ. On which I congratulate you!

> Russian: Г[-н] Z. A то, что если я желаю знать: почему же Христос не подействовал силою евангельского духа, чтобы пробудить добро, сокрытое в душах Иуды, Ирода, еврейских первосвященников и, наконец, того злого разбойника, о котором обыкновенно как-то совсем забывают, когда говорят о его добром товарище? Для положительного-то христианского воззрения непреодолимой трудности тут нет. Ну а вам чем-нибудь из двух уж непременно тут нужно пожертвовать: или вашею привычкой ссылаться на Христа и на евангелие как на высший авторитет, или вашим моральным оптимизмом. Потому что третий, довольно-таки изъезженный путь — отрицание самого евангельского факта как позднейшей выдумки или «жреческого» истолкования — в настоящем случае для вас совершенно закрыт. Как бы вы ни искажали и ни обрубали для своей цели текст четырех евангелией, главное-то в нем для нашего вопроса останется все-таки бесспорным, а именно что Христос подвергся жестокому преследованию и смертной казни по злобе своих врагов. Что Он сам оставался нравственно выше всего этого, что Он не хотел сопротивляться и простил своих врагов — это одинаково понятно как с моей, так и с вашей точки зрения. Но почему же, прощая своих врагов, Он (говоря вашими словами) не избавил их душ от той ужасной тьмы, в которой они находились? Почему Он не победил их злобы силою своей кротости? Почему Он не пробудил дремавшего в них добра, не просветил и не возродил их духовно? Одним словом, почему Он не подействовал на Иуду, Ирода, иудейских первосвященников так, как Он подействовал на одного только доброго разбойника? Опять-таки или не мог, или не хотел. В обоих случаях выходит, по-вашему, что Он не был достаточно проникнут истинным евангельским духом, а так как дело идет, если не ошибаюсь, о Евангелии Христовом, а не чьем-нибудь другом, то у вас оказывается, что Христос не был достаточно проникнут истинным духом Христовым, с чем я вас и поздравляю.

[¶15] PRINCE. Well, I won’t compete with you at verbal fencing, any more than I’d compete with the General at fencing with “Christ-loving” swords…

> Russian: Князь. Ну, соперничать с вами в словесном фехтовании я не стану, как не стал бы состязаться с генералом в фехтовании на «христолюбивых» шпагах…

[¶16] (The Prince stood up, evidently about to say something powerful enough to strike down his opponent with a single blow, without any fencing. But the bells of a nearby church struck seven.) LADY. Time for dinner! We can’t rush the end of a discussion like this. After dinner we have our game of vint, or Russian whist, but tomorrow this conversation must certainly, certainly continue. (To the Politician.) Do you agree?

> Russian: (Тут князь встал с места и хотел, очевидно, сказать что-то очень сильное, чтобы одним ударом, без фехтования, сразить противника, но на ближней колокольне пробило семь часов.) Дама. Пора обедать! И нельзя второпях оканчивать такой спор. После обеда наша партия в винт, но завтра непременно, непременно должен продолжаться этот разговор. (К политику). Вы согласны?

[¶17] POLITICIAN. To continuing this discussion? And I was so pleased it had ended! The argument was definitely acquiring that rather unpleasant, distinctive smell of religious wars. Quite out of season! Besides, my own life is still the most precious thing to me.

> Russian: Политик. На продолжение этого разговора? А я так обрадовался его концу! Ведь спор решительно принимал довольно неприятный специфический запах религиозных войн! Совсем не по сезону. А мне моя жизнь все-таки всего дороже.

[¶18] LADY. Don’t pretend. You must, you must take part in the rest of the discussion! You ought to be ashamed of yourself. What do you mean by sprawling on that sofa like some Actual Privy Mephistopheles?

> Russian: Дама. Не притворяйтесь. И вы непременно, непременно должны принять участие. А то что это: растянулись каким-то действительным тайным Мефистофелем!

[¶19] POLITICIAN. Very well, I have no objection to talking tomorrow, but only on condition that we have as little religion as possible. I’m not demanding we banish it altogether; that seems impossible. But less, for God’s sake, less!

> Russian: Политик. Завтра, пожалуй, я согласен разговаривать, но только с условием, чтобы религии было поменьше. Я не требую, чтобы ее изгнать совсем, так как это, кажется, невозможно. Но только поменьше, ради Бога, поменьше!

[¶20] LADY. Your “for God’s sake” is very sweet in this connection!

> Russian: Дама. Ваше «ради Бога» в этом случае очень мило!

[¶21] MR. Z. (to the Politician). But the best way to have as little religion as possible is for you to do as much of the talking as possible.

> Russian: Г[-н] Z (к политику). Но ведь лучшее средство, чтобы религии было как можно меньше,— это вам говорить как можно больше.

[¶22] POLITICIAN. And I promise I will! It’s still pleasanter to listen than to speak, especially in this “salubrious air.” But to save our little society from civil strife, which might have a disastrous effect on the vint as well, I’m ready to sacrifice myself for two hours.

> Russian: Политик. И обещаюсь! Хотя слушать все-таки приятнее, чем говорить, особенно в этом благорастворении воздухов, но для спасения нашего маленького общества от междоусобной брани, что могло бы отразиться пагубным образом и на винте, готов на два часа пожертвовать собою.

[¶23] LADY. Excellent! And the day after tomorrow we’ll finish our dispute about the Gospel. The Prince will have time to prepare an absolutely unbeatable objection. But you must be there too. You ought to get a little practice with spiritual matters, after all!

> Russian: Дама. Отлично! А послезавтра — конец спора о евангелии. Князь успеет приготовить какое-нибудь совсем непобедимое возражение. Только и вы должны присутствовать. Нужно же немного к духовным предметам приучаться.

[¶24] POLITICIAN. The day after tomorrow as well? Oh, no! My self-sacrifice doesn’t stretch that far. Besides, I have to go to Nice that day.

> Russian: Политик. Еще и послезавтра? Ну нет! Так далеко мое самопожертвование не идет, к тому же мне нужно послезавтра ехать в Ниццу.

[¶25] LADY. To Nice? What transparent diplomacy! It’s useless: we cracked your code long ago. Everyone knows that when you say, “I have to go to Nice,” you mean, “I want to have a wild time in Monte Carlo.” Very well. We’ll manage without you the day after tomorrow. Sink up to your neck in material pleasures, if you aren’t afraid of becoming a spirit yourself before long. Go to Monte Carlo, and may Providence reward you according to your merits!

> Russian: Дама. В Ниццу? Какая наивная дипломатия! Ведь это бесполезно: ваш шифр давно разобран, и всякий знает, что когда вы говорите: «Нужно в Ниццу», то это значит: «Хочу кутить в Монте-Карло». Что ж? Послезавтра обойдемся и без вас. Погрязайте в материи, если не боитесь, что сами через несколько времени духом станете. Ступайте в Монте-Карло. И пусть Провидение воздаст вам по вашим заслугам!

[¶26] POLITICIAN. My merits concern provision rather than Providence: carrying through necessary measures for society. But I do allow for luck and a little calculation, in roulette as in everything else.

> Russian: Политик. Ну, заслуги мои касаются не Провидения, а только проведения необходимых мероприятий. А вот удачу и маленький расчет — это я допускаю — в рулетке, как и во всем другом.

[¶27] LADY. But tomorrow we must all meet here without fail.

> Russian: Дама. Только завтра-то уж мы непременно должны собраться все вместе.

## 8. Second Conversation · 1 of 5

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/8/#p-N

[¶0] Audiatur et altera pars

> Russian: Audiatur et altera pars

[¶1] The next day, at the appointed hour before dinner, we were having tea under the palm trees. Only the Prince was late, so we had to wait for him. Since I did not play cards that evening, I was able to write down the whole second discussion from the beginning. This time the Politician spoke at such length, drawing out his interminable, intricate sentences, that I found it impossible to record his exact words. I do quote a fair amount of what he said verbatim, and try to preserve his characteristic manner of speaking, but in many cases I could only give the substance of his speech in my own words.

> Russian: На другой день, в назначенный предобеденный час, я был вместе с прочими за чайным столом под пальмами. Недоставало только князя, которого пришлось подождать. Не играя в карты, я вечером же записал весь этот второй разговор с самого начала. «Политик» говорил на этот раз так много и так «протяженно-сложенно ткал» свои фразы, что записать все с буквальною точностью было невозможно. Я привел достаточное количество его подлинных изречений и старался сохранить общий тон, но, разумеется, во многих случаях мог лишь передать своими словами сущность его речи.

[¶2] POLITICIAN. For some time I have noticed something extraordinary: people who profess a great interest in some higher morality never seem able to practise the simplest, most necessary, and, in my opinion, the only essential virtue: politeness. All the more reason to thank God that comparatively few people are obsessed with this notion of higher morality. I say “notion” because I have never actually encountered it, and therefore have no reason to believe that any such thing exists.

> Russian: Политик. Давно уж я замечал одну странность: люди, сделавшие себе особого конька из высшей какой-то морали, никак не могут овладеть самою простою и необходимою, а по-моему, даже единственно необходимою добродетелью — вежливостью. Поэтому остаётся только благодарить Создателя, что у нас сравнительно так мало лиц, одержимых этою идеей высшей морали — говорю идеей, потому что действительности-то я никогда не встречал и не имею никакой причины верить в существование подобной вещи.

[¶3] LADY. There is nothing new in that. But there is some truth in what you say about politeness. While we are waiting for the gentleman in question to arrive, perhaps you could try proving that politeness is the only essential virtue. A trial proof, let us say, to test your powers, as musicians test their instruments in the orchestra before the overture.

> Russian: Дама. Ну, это старо, а вот о вежливости есть правда в том, что вы сказали. Попробуйте-ка, покуда не пришел le sujet en question, доказать, что вежливость — единственно необходимая добродетель,— так, слегка доказать, как пробуют инструменты в оркестре перед началом увертюры.

[¶4] POLITICIAN. When the orchestra tunes up, we hear only isolated, disconnected notes. I fear my proof would inflict a similar monotony on us, since hardly anyone would argue the opposite, at least before the Prince arrives. Once he is here, of course, it would be quite impolite to talk about politeness.

> Russian: Политик. Да, в таких случаях раздаются только отдельные звуки. Такая монотонность будет и теперь, потому что едва ли кто станет защищать другое мнение, т. е. до прихода князя, ну а при нем говорить о вежливости было бы сегодня не совсем вежливо.

[¶5] LADY. Obviously. But what are your arguments?

> Russian: Дама. Конечно. Ну а ваши доказательства?

[¶6] POLITICIAN. I think you will agree that one could live quite happily in a society without a single chaste, disinterested, or selfless person. I, at any rate, could always live in such a society without feeling at all uncomfortable.

> Russian: Политик. Вы согласитесь, я думаю, что можно отлично существовать в таком обществе, где нет ни одного целомудренного, ни одного бескорыстного, ни одного самоотверженного человека. Я, по крайней мере, всегда недурно устраивался в таких компаниях…

[¶7] LADY. In Monte Carlo, for instance?

> Russian: Дама. Например, в Монте-Карло.

[¶8] POLITICIAN. In Monte Carlo or anywhere else. Nowhere is there any need for even one representative of higher morality. But try living in company where you cannot find a single polite person.

> Russian: Политик. Ив Монте-Карло, и во всех других местах. Нигде не ощущается потребности хотя бы в едином представителе высшей добродетели. Ну а попробуйте-ка прожить в таком обществе, где не было бы ни одного вежливого человека.

[¶9] GENERAL. I don’t know what sort of company you mean, but in the Khiva campaign , or the Turkish campaign, we would have fared badly if our only virtue had been politeness.

> Russian: Генерал. Не знаю, про какие компании вы изволите говорить, но вот в хивинской кампании или в турецкой едва ли можно было обойтись без некоторых других добродетелей, помимо вежливости.

[¶10] POLITICIAN. You might just as well say that a traveller in Central Africa needs something besides politeness. I am talking about ordinary, everyday life in a civilised human society. For that life, no higher virtues and no so-called Christianity are necessary. (To Mr. Z.) You shake your head?

> Russian: Политик. Еще бы вы сказали, что для путешествующих через Среднюю Африку нужна не одна вежливость. Я ведь говорю о правильной повседневной жизни в культурном человеческом обществе. Вот для нее никаких высших добродетелей и никакого так называемого христианства не нужно. (К г[-ну] Z.) Вы качаете головой?

[¶11] MR. Z. I have just remembered a sad incident I heard about the other day.

> Russian: Г[-н] Z. Я вспомнил об одном печальном происшествии, о котором меня на днях известили.

[¶12] LADY. What happened?

> Russian: Дама. Что такое?

[¶13] MR. Z. My friend N. died suddenly.

> Russian: Г[-н] Z. Мой друг N внезапно умер.

[¶14] GENERAL. The well-known novelist?

> Russian: Генерал. Это известный романист?

[¶15] MR. Z. That’s the man.

> Russian: Г[-н] Z. Он самый.

[¶16] POLITICIAN. The reports of his death in the press were rather vague.

> Russian: Политик. Да, об его смерти в газетах писали как-то глухо.

[¶17] MR. Z. Vague indeed.

> Russian: Г[-н] Z. То-то и есть, что глухо.

[¶18] LADY. But why did you think of him just now? Did someone’s impoliteness kill him?

> Russian: Дама. Но почему же вы именно в эту минуту вспомнили? Разве он умер от чьей-нибудь невежливости?

[¶19] MR. Z. Quite the opposite! He died from his own excessive politeness, and nothing else.

> Russian: Г[-н] Z. Наоборот, от своей собственной чрезмерной вежливости и больше ни от чего.

[¶20] GENERAL. Once again, it seems, we cannot agree.

> Russian: Генерал. Вот и по этому пункту единомыслия у нас, как видно, не оказывается.

[¶21] LADY. Please tell us the story, if you can.

> Russian: Дама. Расскажите, если можно.

[¶22] MR. Z. There is nothing to hide. My friend believed that politeness, if not the only virtue, was at least the first indispensable stage of social morality. He considered it his duty to follow all its rules as strictly as possible. Among other things, he thought this meant reading every letter he received, even from strangers, and every book and pamphlet sent to him with a request for a review. He answered every letter scrupulously, and was just as scrupulous about writing every review his correspondents requested. He granted every request and answered every appeal. As a result, he spent the whole day attending to other people’s affairs and had to leave his own work for the night. What is more, he accepted every invitation and saw every visitor who found him at home. While he was young and could easily withstand frequent drinking with friends, the galley-slave existence his politeness had created merely annoyed him; it did not end in tragedy. Wine gladdened his heart and saved him from despair. When he felt he would rather hang himself than bear it any longer, he would fetch a bottle, from which he drew  what helped him drag  his chains more cheerfully. But he was by no means robust, and at forty-five he had to give up spirits. Sober, he found his hard labour worse than hell itself. Now I am told that he has killed himself.

> Russian: Г[-н] Z. Да, тут скрывать нечего. Мой друг, думавший также, что вежливость есть хотя и не единственная добродетель, но во всяком случае первая необходимая ступень общественной нравственности, считал своею обязанностью строжайшим образом исполнять все ее требования. А сюда он относил, между прочим, следующее: читать все получаемые им письма, хотя бы от незнакомых, а также все книги и брошюры, присылаемые ему с требованием рецензий; на каждое письмо отвечать и все требуемые рецензии писать; старательно вообще исполнять все обращенные к нему просьбы и ходатайства, вследствие чего он был весь день в хлопотах по чужим делам, а на свои собственные оставлял только ночи; далее — принимать все приглашения, а также всех посетителей, заставших его дома. Пока мой друг был молод и мог легко переносить крепкие напитки, каторжная жизнь, которую он себе создал вследствие своей вежливости, хотя и удручала его, но не переходила в трагедию: вино веселило его сердце и спасало от отчаяния. Уже готовый взяться за веревку, он брался за бутылку и, потянувши из нее, бодрее тянул и свою цепь. Но здоровья он был слабого и в 45 лет должен был отказаться от крепких напитков. В трезвом состоянии его каторга показалась ему адом, и вот теперь меня извещают, что он покончил с собою.

[¶23] LADY. You mean this was all the result of politeness? He was simply out of his mind.

> Russian: Дама. Как! Из-за одной только вежливости?! Да он был просто сумасшедший.

[¶24] MR. Z. I have no doubt that the poor fellow had lost his spiritual and mental balance. But “simply” hardly seems the right word for his case.

> Russian: Г[-н] Z. Несомненно, что он потерял душевное равновесие, но думаю, что слово «просто» тут менее всего подходит.

[¶25] GENERAL. I too have seen cases of madness like that. Examining them closely could drive us mad ourselves: there is precious little that is simple about them.

> Russian: Генерал. Да, и я такие случаи сумасшествия видал, что ежели их хорошенько разобрать, то сам, пожалуй, с ума сойдешь,— так оно не просто.

[¶26] POLITICIAN. One thing is clear, though: politeness has nothing to do with it. The Spanish crown is not responsible for Councillor Poprishchin’s madness , and the duty of politeness is no more responsible for your friend’s.

> Russian: Политик. Но во всяком случае ясно, что вежливость-то тут ни при чем. Как испанский престол не виноват в сумасшествии титулярного советника Поприщина, так обязанность вежливости не причастна сумасшествию вашего друга.

[¶27] MR. Z. I quite agree. I am not against politeness; I only object to turning it into an absolute rule.

> Russian: Г[-н] Z. Конечно, да я ведь не против вежливости, а только против ее возведения в какое-то абсолютное правило.

[¶28] POLITICIAN. Absolute rules, like everything else absolute, are inventions of people who lack common sense and a feeling for reality. I recognise no absolute rules, only necessary ones. For instance, I know perfectly well that neglecting cleanliness would have unpleasant results for me and everyone else. Since I do not want to experience unpleasant sensations myself, or inflict them on others, I invariably follow the rule of washing every day, changing my linen, and so on. I do this neither because other people or I myself acknowledge the rule, nor because it is something sacred that it would be sinful to disregard, but simply because disregarding it would in itself cause practical discomfort. The same applies to politeness in general, which, strictly speaking, includes cleanliness. For me, as for everyone else, following the rules of politeness is much more convenient than breaking them. So I follow them. Your friend took it into his head that politeness required him to answer every letter and request without considering his own comfort or advantage. Surely that is not politeness at all, but merely an absurd kind of self-denial.

> Russian: Политик. Абсолютное правило, как и всякий абсолют, есть только выдумка людей, лишенных здравого смысла и чувства живой действительности. Никаких абсолютных правил я не принимаю, а принимаю только правила необходимые. Я, например, отлично знаю, что если я не буду соблюдать правил опрятности, то это будет гадко и мне самому, и другим. Не желая испытывать и возбуждать неприятных ощущений, я ненарушимо держусь правила каждый день умываться, менять белье и т. п. не потому, что это принято другими или мною самим или составляет что-нибудь священное, что нарушать грех, а просто потому, что нарушение этого правила было бы ipso facto матерьяльно неудобно. Точно то же и о вежливости вообще, куда, собственно, входит и опрятность как часть. Мне, как и всякому, гораздо удобнее исполнять, чем нарушать, правила вежливости — я их и исполняю. Но вольно же было вашему другу воображать, что вежливость требует от него отвечать на все письма и просьбы без разбора удобств и выгод,— это уж не вежливость, а какое-то нелепое самопожертвование.

[¶29] MR. Z. His abnormally heightened conscientiousness gradually became a mania, and eventually destroyed him.

> Russian: Г[-н] Z. Непременно развитая совестливость перешла у него в манию, которая и погубила его.

[¶30] LADY. But it is dreadful that a man should have died over such a foolish idea. Couldn’t you bring him to his senses?

> Russian: Дама. Но это ужасно, что человек погиб из-за такой глупости. Неужели вы не могли его образумить?

[¶31] MR. Z. I tried everything, and had a powerful ally in a pilgrim from Mount Athos. He was something of a holy fool, but a remarkable man. My friend thought very highly of him and often asked his advice about spiritual matters. The pilgrim immediately saw the root of the trouble. I knew the man very well and I was sometimes present at their conversations. When my friend began describing his moral doubts and asking whether he had been right about this or wrong about that, Barsanophius would immediately interrupt: "What, are you worrying about your sins? Forget it, my dear fellow, it’s nothing. Let me tell you this: sin five hundred and thirty-nine times a day if you like, but, for Heaven’s sake, don’t repent. To sin first and then to repent? Why, anyone can do that. Go ahead and sin, and often! But repent? Never! If sin is evil, remembering evil means bearing a grudge, and nobody approves of that. And the worst grudge of all is remembering your own sins. Far better to remember the evil others have done to you: that would at least be useful, since you would be wary of them in future. But as for your own sins -- forget them completely. It is by far the better course. There is only one mortal sin: despondency. It gives birth to despair, and despair is not even a sin; it is spiritual death itself. Now, what other sins are there? Drunkenness? But a sensible man drinks only as much as he can hold. If he has no more room left, he stops drinking. Now, a fool will get drunk even with spring water. So you see the real cause lies not in the wine, but in foolishness. Some people burn up completely with vodka, and not only inside but outside too. They go black all over and little flashes of blue flame flicker all over them; I have seen this with my own eyes. How can you talk about sin when hell itself is visibly bursting out of you? As for breaking the seventh commandment, I’ll tell you frankly: it is hard to condemn and impossible to praise. But I can hardly recommend it! The pleasure is ecstatic, there’s no denying it; but it ends in despondency and shortens your life. If you don't believe me, see what a learned German doctor writes." At this point Barsanophius would take an old-fashioned book from the shelf and start turning its pages. "The title alone is worth a look, my dear fellow," he would say. "The Macrobiotica, by Hufeland! Look here, page 176." And he would slowly read passages in which the German author earnestly warns readers against recklessly wasting their vital energies. "You see now? Why, then, should a sensible man run at a loss? While one is young and thoughtless your imagination conjures up all sorts of things. But later on, no: it is too expensive an amusement. As for recalling the past, grieving over it, and sighing, ‘Alas, why have I damned myself? I have lost my innocence and stained the purity of my soul and body!’ I assure you, that is sheer foolishness. It means handing yourself straight over to the Devil to amuse him for ever. It flatters him, naturally, that your soul cannot go forward and upward, but keeps treading the same old filthy spot. But here is my advice to you: as soon as he starts disturbing you by this sort of repentance, just spit and rub it out with your foot, saying, ‘There are all my grievous sins. Oh, how tremendously important they are to me! What rot!’ I can assure you he will leave you alone -- I speak from experience.... Well, what other sins have you got? Surely you won’t take to stealing? And if you did steal -- it’s no great disaster: nowadays everybody steals. So don’t give such a trifle another thought. The one thing to beware of is despondency. If memories of past sins torment you, and you start wondering whether you have harmed anyone or anything, go to the theatre, join some cheerful company, or read something funny. But if you insist on a rule from me, here is one: Be firm in your faith, not from fear of sin, but because living with God is a joy for a sensible man; without God a man is utterly wretched. Try to understand the word of God. If you read it carefully there is comfort and happiness in every verse. Pray once or twice a day with a genuine lifting of the heart. You don’t forget to wash, do you? No? Well, a sincere prayer is better for a man's soul than any amount of soap is for his body. Fast for the health of the stomach and your other organs. Just now every doctor is prescribing this for people over forty. Don't worry about other people's business, and don't go in for organised charity, if you have your own occupation. But give alms to the poor you meet, without stopping to count the cost. Give generously to churches and monasteries. Don’t add up the amount: Heaven’s clearing-house will do the accounts itself. Then you will be healthy in body and soul. As for those hypocrites who poke their noses into everyone else’s soul because their own is so empty, don’t even speak to them." Talk like this did my poor friend a great deal of good, but even it could not finally lift him out of the mire of despondency. Besides, lately he had seldom seen Barsanophius.

> Russian: Г[-н] Z. Старался всячески и имел очень сильного союзника в одном афонском страннике, полуюродивом, но очень замечательном. Мой друг его очень уважал и часто советовался с ним по духовным делам. Тот сразу заметил, в чем тут корень зла. Я хорошо знаю этого странника, и мне иногда случалось присутствовать при их беседах. Когда мой друг начинал сообщать ему свои нравственные сомнения — прав ли он был в этом, не погрешил ли в том, Варсонофий сейчас прерывал его: «Э-е, насчет грехов своих сокрушаешься — брось, пустое! Вот как я тебе скажу: в день 539 раз греши, да, главное, не кайся, потому согрешить и покаяться — это всякий может, а ты греши постоянно и не кайся никогда; потому ежели грех — зло, то ведь зло помнить — значит быть злопамятным, и этого никто не похвалит. И самое; что ни на есть, худшее злопамятство — свои грехи помнить. Уж лучше ты помни то зло, что тебе другие сделают,— в этом есть польза: вперед таких людей остерегаться будешь, а свое зло — забудь о нем и думать, чтоб вовсе его не было. Грех один только и есть смертный — уныние, потому что из него рождается отчаяние, а отчаяние — это уже, собственно, и не грех, а сама смерть духовная. Ну а какие еще там грехи? Пьянство, что ли? Так ведь умный человек пьет, поколику вмещает, он безместно пить не будет, а дурак — тот и ключевою водой обопьется, значит, тут сила не в вине, а в безумии. Иные по безумию и сгорают от водки, не то что одним нутром, а так, что и снаружи весь почернеет, и огоньки по нем пойдут,— сам своими глазами видел,— так тут уж о каком грехе говорить, когда из тебя сама геенна огненная воочию проступает.— Насчет этих разных нарушений седьмой заповеди по совести скажу: судить мудрено, а похвалить никак невозможно. Нет, не рекомендую! Конечно, оно удовольствие пронзительное — это что и толковать,— ну а наконец того — унылое и жизнь сокращает. Ежели мне не веришь, посмотри вот, что ученый немецкий доктор пишет».— И Варсонофий брал с полки книгу старинного вида и начинал ее перелистывать. «Одно, брат, заглавие чего стоит! Ма-кро-би-отика Гу-фе-ланда! Вот смотри-ка тут на странице 176…» — И он с расстановками прочитывал страницу, где немецкий автор усердно предостерегает от нерасчетливой траты жизненных сил. «Вот видишь! Так из-за чего же умному человеку в убыток-то входить? В молодую-то, несмысленую пору оно, конечно, и невесть что мерещится; ну а потом — нет! себе дороже. А чтобы, значит, прежнее все вспоминать да сокрушаться: зачем, мол, я окаянный невинности своей лишился, чистоту душевную и телесную потерял?— так это, я тебе скажу, одна чистая глупость, это значит себя прямо-таки дьяволу в шуты отдавать. Ему-то, конечно, лестно, чтобы твоя душа вперед и вверх не шла, а все бы на одном грязном месте топталась. А вот тебе мой совет: как начнет он тебя этим самым раскаянием смущать, ты плюнь да разотри — вот, мол, и все мои грехи тяжкие — так они для меня необнакновенно важны! Небось, отстанет! — по опыту говорю… Ну а еще там какие за тобой беззакония? Воровать, чай, не станешь? А ежели и украл — невелика беда: ныне все воруют. Так, значит, ты об таких пустяках и не думай, а берегись только одного — уныния. Придут мысли о грехах, что, мол, не обидел ли кого чем, так ты в театр, что ли, сходи, или в компанию какую-нибудь веселую, или листы какие-нибудь скоморошеские почитай. А хочешь от меня непременно правила, так вот тебе и правило: в вере будь тверд не по страху грехов, а потому, что уж очень приятно умному человеку с Богом жить, а без Бога-то довольно пакостно; в слово Божие вникай, ведь его если с толком читать, что ни стих — как рублем подарит; молись ежедневно хоть раз или два с чувством. Умываться-то, небось, не забываешь, а молитва искренняя для души лучше всякого мыла. Постись для здоровья желудка и прочих внутренностей — теперь все доктора советуют после сорока лет; о чужих делах не думай и благотворительностью не занимайся, если свое дело есть; а встречным бедным давай, не считая; на церкви и монастыри тоже жертвуй без счета — там уж в небесном контроле все сами подсчитают,— ну, и будешь ты здрав и душою, и телом, а с ханжами какими-нибудь, что в чужую душу залезают, потому что в своей пусто, с такими ты и не разговаривай». Подобные речи производили хорошее действие на моего друга, но не могли до конца одолеть наплыва гнетущих впечатлений, да в последнее время он редко и видался с Варсонофием.

[¶32] POLITICIAN. You know, this pilgrim of yours is saying, in his own way, practically what I have been saying.

> Russian: Политик. А ведь этот ваш странник по-своему говорит в сущности почти то же, что и я.

[¶33] LADY. So much the better. But what a wonderful moralist! “Sin if you must, but above all never repent.” That appeals to me enormously!

> Russian: Дама. Тем лучше. Но какой удивительный в самом деле моралист! Греши и, главное, не кайся,— мне это очень нравится.

[¶34] GENERAL. I assume he didn’t speak like this to everyone? Surely he took a quite different tone with a murderer or a scoundrel.

> Russian: Генерал. Ведь, я думаю, не всем же он это говорит. Какого-нибудь душегубца или пакостника, наверно, в другом тоне поучает.

[¶35] MR. Z. Naturally. But as soon as he sees someone overwhelmed by moral doubts, he immediately becomes a philosopher, and even a fatalist. He once delighted a very clever, well-educated old lady. She was Russian in her faith but had been educated abroad, and having heard so much about Barsanophius, she looked to him as “un directeur de conscience.” He scarcely let her discuss the troubles of her soul. “Why worry about all this rubbish? Who wants to hear it? I am only a common peasant, and even I am bored to death by it. How, then, can you imagine that God takes any interest in it? And what is the good of talking? You are old, you are feeble, and you will never be any better.” She told me about the conversation herself afterwards, laughing and crying at the same time. She did try to argue with him, but he finally convinced her with a story about two ancient hermits. Barsanophius often told it to N. and me. It is a very fine story, but perhaps too long to tell now.

> Russian: Г[-н] Z. Ну, конечно. Но как только заметит нравственную мнительность, сейчас философом становится и даже фаталистом. Одну очень умную и образованную старушку он привел в восхищение. Она была хоть и русской веры, но заграничного воспитания и, много наслышавшись о нашем Варсонофии, отнеслась было к нему как бы к directeur de conscience, но он ей не дал много говорить о своих душевных затруднениях. «Да из-за чего ты этакою дрянью себя беспокоишь! Кому это нужно? Вот и мне, простому мужику, скучно тебя слушать, а неужто ты думаешь, что Богу-то интересно! И о чем тут толковать: ты стара, ты слаба и никогда лучше не будешь». Она мне это со смехом и со слезами на глазах рассказывала; впрочем, она пробовала ему возражать, но он ее окончательно убедил одним рассказом из жизни древних отшельников — Варсонофии и нам с N часто его рассказывал. Хороший рассказ, только, пожалуй, долго будет теперь его передавать.

[¶36] LADY. Tell us briefly.

> Russian: Дама. А вы расскажите коротко.

[¶37] MR. Z. I’ll try. Two hermits had gone into the Nitrian desert to save their souls. Their caves were close to each other, but they never spoke, except that they sometimes sang psalms loudly enough for each to hear the other. They spent many years like this, and their fame spread through Egypt and the neighbouring countries. Then one day the Devil contrived to put the same desire into both their minds at once. Without a word to each other, they gathered their handiwork, baskets and mats made from palm leaves and branches, and went to Alexandria. They sold it there and spent three days and three nights seeking pleasure among drunkards and prostitutes. Then they returned to the desert. One of them cried out in bitterness and anguish:

> Russian: Г[-н] Z. Постараюсь. В Нитрийской пустыне спасались два отшельника. Пещеры их были в недалеком расстоянии, но они никогда не разговаривали между собою, разве только псалмами иногда перекликаются. Так провели они много лет, и слава их стала распространяться по Египту и по окрестным странам. И вот однажды удалось диаволу вложить им в душу, обоим зараз, одно намерение, и они, не говоря друг другу ни слова, забрали свою работу — корзинки и подстилки из пальмовых листьев и ветвей — и отправились вместе в Александрию. Там они продали свою работу и затем три дня и три ночи кутили с пьяницами и блудницами, после чего пошли назад в свою пустыню. Один из них горько рыдал и сокрушался:

[¶38] “I am lost for ever! Accursed! No prayers or penance can atone for such madness, such abominations! All my years of fasting and prayer wasted! I am ruined, body and soul!”

> Russian: — Погиб я теперь совсем, окаянный! Такого неистовства, такой скверны ничем не замолишь. Пропали теперь даром все мои посты, и бдения, и молитвы — зараз все безвозвратно погубил!

[¶39] But the other walked beside him, singing psalms cheerfully.

> Russian: А другой с ним рядом идет и радостным голосом псалмы распевает.

[¶40] “Brother,” said the repentant one, “have you gone mad?”

> Russian: — Да что ты, обезумел, что ли?

[¶41] “Why do you ask?”

> Russian: — А что?

[¶42] “Why aren’t you grieving?”

> Russian: — Да что ж ты не сокрушаешься?

[¶43] “What have I to grieve about?”

> Russian: — А о чем мне сокрушаться?

[¶44] “Listen to him! Have you forgotten Alexandria?”

> Russian: — Как! А Александрия?

## 9. Second Conversation · 2 of 5

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/9/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/9/#p-N

[¶0] “What about Alexandria? Glory to God, who preserves that famous, pious city!”

> Russian: — Что ж Александрия? Слава Всевышнему, хранящему сей знаменитый и благочестивый град!

[¶1] “But what did we do in Alexandria?”

> Russian: — Да мы-то что делали в Александрии?

[¶2] “You know perfectly well: we sold our baskets, paid our devotions to St. Mark, visited the other churches, called on the pious governor, and spoke with Lady Leonilla, who is fond of monks...”

> Russian: — Известно, что делали: корзины продавали, святому Марку поклонились, прочие храмы посещали, в палаты к благочестивому градоправителю заходили, с монахолюбивою домною Леониллою беседовали…

[¶3] “But didn’t we spend the night in a brothel?”

> Russian: — Да ночевали-то мы разве не в блудилище?

[¶4] “God preserve us! No! We spent the evening and night in the patriarch’s court.”

> Russian: — Храни Бог! Вечер и ночь проводили мы на патриаршем дворе.

[¶5] “Holy martyrs! He has lost his mind... Where, then, did we drink all that wine?”

> Russian: — Святые мученики! Он лишился рассудка… Да вином-то мы где упивались?

[¶6] “We shared the wine and food at the patriarch’s table for the feast of the Presentation of the Blessed Virgin.”

> Russian: — Вина и яств вкушали мы от патриаршей трапезы по случаю праздника Введения во храм Пресвятыя Богородицы.

[¶7] “You poor, miserable creature! And whom did we kiss, to say nothing of worse things?”

> Russian: — Несчастный! А целовался-то с нами кто, чтобы о горшем умолчать?

[¶8] “On our departure, we were honoured with a holy kiss by the Father of Fathers, the most blessed archbishop of the great city of Alexandria and all Egypt, Libya and Pentapolis, and judge of the World, Kyr Timotheus, with all the fathers and brothers of his God-chosen clergy.”

> Russian: — А лобзанием святым почтил нас на расставании отец отцов, блаженнейший архиеписком великого града Александрии и всего Египта, Ливии же и Пентаполя и судия вселенной, Кир-Тимофей, со всеми отцами и братиями его богоизбранного клира.

[¶9] “Are you making a fool of me? Or has the Devil himself entered your soul as punishment for yesterday’s abominations? You kissed wretched prostitutes, you blackguard!”

> Russian: — Да что ты, насмехаешься, что ли, надо мной? Или за вчерашние мерзости в тебя сам диавол вселился? С блудницами скверными целовался ты, окаянный!

[¶10] “Well, I don’t know which of us the Devil has entered: me, rejoicing in God’s gifts and the kindness of his godly priests, and praising my Maker as every living creature should; or you, raving like a madman, calling our blessed father and pastor’s house a brothel, and insulting him and his God-loved clergy by calling them prostitutes.”

> Russian: — Ну, не знаю, в кого вселился диавол: в меня ли, когда я радуюсь дарам Божиим и благоволению к нам мужей священноначальных и хвалю Создателя вместе со всею тварью, или в тебя, когда ты здесь беснуешься и дом блаженнейшего отца нашего и пастыря называешь блудилищем, а его самого и боголюбезный клир его — позоришь, яко бы сущих блудниц.

[¶11] “You heretic! Spawn of Arius! Accursed mouth of Apollinarius!”

> Russian: — Ах ты, еретик! Ариево отродье! Аполлинария мерзкого всеклятые уста!

[¶12] At this, the hermit who had been lamenting his fall from virtue attacked his companion and beat him with all his strength. When the outburst was over, they walked silently to their caves. All night the repentant one exhausted himself with grief, filling the desert with groans and cries, tearing his hair, throwing himself on the ground and beating his head against it, while the other quietly and happily sang his psalms. The next morning a thought suddenly struck the repentant hermit: “My many years of self-denial had won me a special grace of the Holy Spirit, which had already begun to reveal itself in miracles and apparitions. If, after that, I gave myself over to the abominations of the flesh, I must have sinned against the Holy Spirit, a sin which, according to God’s word, can never be forgiven. I cast a pearl of heavenly purity before those spiritual swine, the devils, and they have crushed it to dust. Now they will surely turn and tear me to pieces. But if I am irrevocably doomed, what am I doing here in the desert?” So he went to Alexandria and gave himself over to a life of debauchery. Soon he badly needed money, and with other dissolute fellows like himself he murdered and robbed a wealthy merchant. The crime was discovered; the city court tried him and sentenced him to death. He died unrepentant. Meanwhile, his old companion continued his life of devotion, attained the highest degree of holiness, and became famous for great miracles. At his mere word, women who had been childless for years gave birth to sons. When the day of his death came, his decrepit, withered body suddenly shone with youthful beauty. A wondrous light surrounded it, and it gave off the scent of sweet spices. After his death, a monastery was built over his relics, and his name passed from the Alexandrian Church to the Byzantine Church, and then into the church calendars of Kiev and Moscow. “This proves I am telling the truth,” Barsanophius would conclude, “when I say that there is only one sin that does harm: despondency.” You see, both hermits committed every other crime together, but only one was ruined: the one who gave himself over to grief.

> Russian: И сокрушавшийся о своем грехопадении отшельник бросился на своего товарища и стал изо всех сил его бить. После этого они молча пошли к своим пещерам. Один всю ночь убивался, оглашая пустыню стонами и воплями, рвал на себе волосы, бросался на землю и колотился об нее головой, другой же спокойно и радостно распевал псалмы. Наутро кающемуся пришла в голову мысль: так как я долголетним подвигом уже стяжал особую благодать Святого Духа, которая уже начала проявляться в чудесах и знамениях, то после этого, отдавшись плотской мерзости, я совершил грех против Духа Святого, что, по слову Божию, не прощается ни в сем веке, ни в будущем. Я бросил жемчужину небесной чистоты мысленным свиниям, т. е. бесам, они потоптали ее и теперь, наверное, обратившись, растерзают меня. Но если я во всяком случае окончательно погиб, то что же я буду делать тут, в пустыне? И он пошел в Александрию и предался распутной жизни. Когда же ему понадобились деньги, то он, в сообщничестве с другими такими же гуляками, убил и ограбил богатого купца. Дело открылось, он был подвергнут градскому суду и, приговоренный к смертной казни, умер без покаяния. А между тем его прежний товарищ, продолжая свое подвижничество, достиг высшей степени святости и прославился великими чудесами, так что по одному его слову многолетне-бесплодные женщины зачинали и рожали детей мужеского пола. Когда пришел день его кончины, изможденное и засохшее его тело вдруг как бы расцвело красотою и молодостью, просияло и наполнило воздух благоуханием. По смерти над его чудотворными мощами создался монастырь, и имя его перешло из Александрийской церкви в Византию, а оттуда попало в киевские и московские святцы. «Вот, значит, и правду я говорю,— прибавлял Варсонофий,— все грехи не беда, кроме одного только — уныния: прочие-то все беззакония они совершали оба вместе, а погиб-то один, который унывал».

[¶13] GENERAL. You see, even monks need good spirits, while nowadays some people want soldiers to mourn their sins.

> Russian: Генерал. Видите: и для монахов бодрость духа нужна, а теперь вот хотят на военных уныние напускать.

[¶14] MR. Z. So although we have left the question of politeness behind, we have come back to our main subject.

> Russian: Г[-н] Z. Вот мы, значит, от вопроса о вежливости хотя удалились, зато к главному-то нашему предмету опять приблизились.

[¶15] LADY. And at just the right psychological moment. Here comes the Prince at last. In your absence, Prince, we have been talking about politeness.

> Russian: Дама. А кстати, наконец и князь идет. Здравствуйте! А мы без вас о вежливости говорили.

[¶16] PRINCE. Please forgive me; I couldn’t get here earlier. A bundle of assorted papers from our people has arrived, along with various parcels of books. I’ll show them to you later.

> Russian: Князь. Извините, пожалуйста, никак нельзя было раньше выбраться. Получил целую кипу разных бумаг от наших и разные издания, потом покажу.

[¶17] LADY. Very well. Later I’ll also tell you the story of the two monks that has been consoling us in your absence. For now, our Secret Monte-Carlist has the floor. Let us hear what you have to say about war after yesterday’s discussion.

> Russian: Дама. Ну, хорошо, а я вам потом расскажу священный анекдот о двух монахах, которым мы тоже утешались в ваше отсутствие, а теперь слово принадлежит нашему действительному тайному монтекарлисту. Ну, излагайте, что вы после вчерашнего разговора скажете о войне.

[¶18] POLITICIAN. What I remember from yesterday’s discussion is Mr. Z.’s reference to Vladimir Monomakh and the General’s war story. Let us take these as our starting points. There is no disputing that Vladimir Monomakh did well to fight and defeat the Polovtsians, and that the General did well to wipe out the bashi-bazouks.

> Russian: Политик. Из вчерашнего разговора у меня осталось в памяти вот их ссылка на Владимира Мономаха да военный рассказ генерала. Это пусть и будет исходною точкой для дальнейшего обсуждения вопроса.— Невозможно спорить против того, что Владимир Мономах хорошо делал, когда громил половцев, и что генерал хорошо сделал, Что перебил башибузуков.

[¶19] LADY. Then you agree with them?

> Russian: Дама. Значит, вы согласны?

[¶20] POLITICIAN. I agree with what I have the honour of telling you now: that both Monomakh and the General acted as they ought to have acted in their circumstances. But how does that help us judge the circumstances themselves, or justify and perpetuate war and militarism?

> Russian: Политик. Я согласен с тем, о чем вот и имею честь вам докладывать, а именно что и Мономах, и генерал действовали так, как в данном положении им должно было действовать; но что же отсюда следует для оценки самого этого положения, или для оправдания и увековечения войны и милитаризма?

[¶21] PRINCE. That is just what I was about to say.

> Russian: Князь. Вот именно я это и говорю.

[¶22] LADY. So now you agree with the Prince?

> Russian: Дама. Теперь уж вы, значит, с князем согласны?

[¶23] POLITICIAN. If you let me explain my view, you will see for yourself whom and what I agree with. My view is simply a logical conclusion from actual life and historical facts. How can anyone dispute the historical importance of war, when it is the main, if not the only, instrument by which states have been created and gradually consolidated? Show me a single state founded and secured by anything other than war.

> Russian: Политик. Если вы мне позволите объяснить мой взгляд на предмет, то само собою будет видно, с кем и в чем я согласен. Мой взгляд есть только логический вывод из несомненной действительности и фактов истории. Разве можно спорить против исторического значения войны как главного, если не единственного средства, которым создавалось и упрочивалось государство? Укажите мне хоть одно такое государство, которое было бы создано и закреплено помимо войны.

[¶24] LADY. What about the United States?

> Russian: Дама. А Северная Америка?

[¶25] POLITICIAN. Thank you for an excellent example. But I am talking about the creation of a state. The United States as a European colony was, of course, founded through exploration, rather than war, like all other colonies. But as soon as that colony wanted to become a state, it had to win its political independence through a long war.

> Russian: Политик. Спасибо за отличный пример. Я ведь говорю о создании государства. Конечно, Северная Америка как европейская колония была создана, подобно всем прочим колониям, не войною, а мореплаванием, но, как только эта колония захотела быть государством, так ей пришлось долголетнею войною добывать свою политическую независимость.

[¶26] PRINCE. From the fact that war created the state, which I agree is indisputable, you seem to conclude that war is supremely important. In my opinion, the only conclusion is that the state is unimportant, at least for those who no longer believe in the worship of violence.

> Russian: Князь. Из того, что государство создавалось посредством войны, что, конечно, неоспоримо, вы, по-видимому, заключаете о важности войны, а по-моему, из этого можно заключать только о неважности государства — разумеется, для людей, отказавшихся от поклонения насилию.

[¶27] POLITICIAN. Why bring in the worship of violence at once? What for? Try establishing a stable human community outside the coercive forms of the state, or actually rejecting everything you owe to the state; then you will have grounds to speak of its unimportance. Until then, the state, and everything you and I owe it, remains a colossal fact, while your attacks remain empty words. I repeat: the supreme historical importance of war, as the principal condition for creating a state, is beyond doubt. But I ask you: shouldn’t we regard this great task of creating states as already complete in its broad outlines? The details can be settled without resorting to such a heroic instrument as war. In antiquity and the Middle Ages, when the world of European culture was only an island in an ocean of more or less barbarous tribes, the instinct of self-preservation made a military system necessary. One had to be constantly ready to repel hordes descending suddenly from an unexpected direction to trample the fragile growth of civilisation. Now it is the non-European element that forms the islands, while European culture has become the ocean gradually washing them away. Our scientists, explorers, and missionaries have searched the whole earth without discovering anything likely to threaten our civilised world seriously. Savages are being successfully exterminated, or are dying out, while warlike barbarians such as the Turks and Japanese are being civilised and losing their taste for warfare. Meanwhile, the process of uniting all the European nations in the common bond of civilised life...

> Russian: Политик. Сейчас и поклонение насилию! Зачем это? А вы лучше попробуйте-ка устроить прочное человеческое общежитие вне принудительных государственных форм или хоть сами на деле откажитесь от всего, что на них держится,— тогда и говорите о неважности государства. Ну а до тех пор государство и все то, чем мы с вами ему обязаны, остается огромным фактом, а ваши нападения на него остаются маленькими словами.— Итак, повторяю: великое историческое значение войны как главного условия при создании государства — вне вопроса; но я спрашиваю: самое это великое дело созидания государства разве не должно считаться завершенным в существенных чертах? А подробности, конечно, могут быть улажены и без такого героического средства, как война. В древности и в средние века, когда мир европейской культуры был лишь островом среди океана более или менее диких племен, военный строй требовался прямо самосохранением. Было нужно всегда быть наготове к отражению каких-нибудь орд, устремлявшихся неведомо откуда, чтобы потоптать слабые ростки цивилизации. Но теперь островами можно назвать только неевропейские элементы, а европейская культура стала океаном, размывающим эти острова. Наши ученые, авантюристы и миссионеры весь земной шар обшарили и ничего грозящего серьезною опасностью для культурного мира не нашли. Дикари весьма успешно истребляются и вымирают, а воинственные варвары, как турки или японцы, цивилизуются и теряют свою воинственность. Между тем объединение европейских наций в общей культурной жизни…

[¶28] LADY (whispering). Monte Carlo...

> Russian: Дама (вполголоса). Монте-Карло…

[¶29] POLITICIAN. ...in the common bond of civilised life has advanced so far that war between these nations would really be fratricide, inexcusable on any grounds now that international disputes can be settled peacefully. Settling them by war today would be as fantastic as travelling from St. Petersburg to Marseilles in a sailing boat or a coach drawn by a troika. I quite agree, of course, that “A lonely sail gleams white in the blue mist of the sea” or “See the gallant troika race”  sounds far more poetic than shrill steamship whistles or cries of “En voiture, messieurs!” I am likewise ready to admit that “the bristling steel of lances” and “with swinging step in shining ranks the army marches on” are aesthetically superior to diplomats’ portfolios and the cloth-covered tables of peace congresses. But a serious approach to this vital question must obviously be independent of any aesthetic appreciation of beauty that belongs to the imagination of poets and artists, rather than to real war, which, I assure you, contains very little beauty. Once everyone understands that war, however interesting to poets and painters, who can perfectly well make do with past wars, is now useless, a costly and risky means of achieving ends that other methods can achieve more cheaply and more reliably, it follows that the military period of history is over. I am speaking, of course, en grand. Immediate disarmament is out of the question. But I firmly believe that neither we nor our sons will ever see a great war, a real European war, and that our grandsons will know even little wars somewhere in Asia or Africa only from history books. Here, then, is my answer about Vladimir Monomakh. When the future of the newborn Russian state had to be protected, first from the Polovtsians, then from the Tatars, and so on, war was an essential and important undertaking. With certain qualifications, the same applies to Peter the Great’s time, when Russia’s future as a European power had to be secured. Since then, however, its importance has become increasingly debatable, and today, as I have said, the military period of history is over in Russia as everywhere else. What I have said about our country applies, of course, mutatis mutandis, to the other European countries. In each, war was once the principal, inevitable means of defending and strengthening the state’s and nation’s existence; everywhere, it lost its raison d’être once that goal had been achieved.

> Russian: Политик. В общей культурной жизни так усилилось, что война между этими нациями прямо имела бы характер междуусобия, во всех отношениях непростительного при возможности мирного улажения международных споров. Решать их войною в настоящее время было бы так же фантастично, как приехать из Петербурга в Марсель на парусном судне или в тарантасе на тройке, хотя я совершенно согласен, что «белеет парус одинокий» и «вот мчится тройка удалая» гораздо поэтичнее, чем свистки парохода или крики «en voiture messieurs!». Точно так же я готов признать эстетическое преимущество и «стальной щетины» и «колыхаясь и сверкая, движутся полки» перед портфелями дипломатов и суконными столами мирных конгрессов, но серьезная постановка такого жизненного вопроса, очевидно, не должна иметь ничего общего с эстетической оценкой той красоты, которая принадлежит ведь не реальной войне,— это, уверяю вас, вовсе не красиво,— а лишь ее отражению в фантазии поэта или художника; и раз все начинают понимать, что война при всей своей интересности для поэзии и живописи — они ведь могут и прошедшими войнами довольствоваться — вовсе теперь не нужна, потому что невыгодна, так как это слишком дорогое, да и рискованное средство для таких целей, которые могут быть достигнуты дешевле и верней иным путем,— то, значит, военный период истории кончился. Говорю, разумеется, en grand. О каком-нибудь немедленном разоружении не может быть и речи, но я твердо уверен, что ни мы, ни наши дети больших войн — настоящих европейских войн — не увидим, а внуки наши и о маленьких войнах — где-нибудь в Азии или Африке — также будут знать только из исторических сочинений. Так вот мой ответ насчет Владимира Мономаха: когда приходилось ограждать будущность новорожденного русского государства от половцев, потом от татар и т. д., война была самым необходимым и важным делом. То же до некоторой степени можно сказать про эпоху Петра Великого, когда нужно было обеспечить будущность России как державы европейской. Но затем значение войны становится все более и более подлежащим вопросу, и в настоящее время, как я сказал, военный период истории кончился в России, как и везде. Ведь то, что сейчас было мною сказано о нашем отечестве, применимо — конечно, mutatis mutandis — и к другим европейским странам. Везде война была некогда главным и неизбежным средством для ограждения и упрочения государственного и национального бытия,— и везде с достижением этой цели она теряет смысл.

[¶30] I might add in passing that I am puzzled by modern philosophers who discuss the rational basis of war without reference to time. Does war have a rational basis? C’est selon. Yesterday it probably had one everywhere; today it has one only somewhere in Africa and Central Asia, where savages still exist; tomorrow it will have none anywhere. Remarkably, as war loses its rational basis, it also slowly loses its mystical aura. We can see this even in a nation as backward, on the whole, as ours. Judge for yourself: the other day the General triumphantly pointed out that all our saints are either monks or soldiers. But I ask: to what historical period does this military holiness, or holy militarism, belong? Precisely the period when war really was the most necessary, saving, and, if you like, holy undertaking. Our warrior saints were all princes of the Kievan and Mongol periods; I cannot recall a lieutenant-general among them. What does that mean? Two famous warriors have exactly the same personal claim to sainthood, yet one is recognised and the other is not. Why? Tell me, why is Alexander Nevsky, who defeated the Livonians and Swedes in the thirteenth century, a saint, while Alexander Suvorov, who defeated the Turks and French in the eighteenth century, is not? You can charge Suvorov with nothing incompatible with holiness. He was sincerely devout, sang publicly in the church choir and read the Bible from the lectern, led a blameless life, and was not even any woman’s lover. His eccentricities, far from hindering canonisation, supply another argument for it. The only difference is that Alexander Nevsky fought for his country’s national and political future. Already half devastated from the east, it could scarcely have survived another devastation from the west. The people instinctively grasped the situation’s vital importance and gave the Prince the highest reward they could offer: canonisation. Suvorov’s achievements, though vastly greater in military terms, especially his Hannibal-like crossing of the Alps, answered no urgent need. He did not have to save Russia, and so he has remained merely a military celebrity.

> Russian: Сказать в скобках, меня удивляет, что некоторые современные философы трактуют о смысле войны безотносительно ко времени. Имеет ли смысл война? C’est selon. Вчера, может быть, имела смысл везде, сегодня имеет смысл только где-нибудь в Африке или в Средней Азии, где еще остались дикари, а завтра не будет иметь смысла нигде.— Замечательно, что параллельно потере своего практического смысла война теряет, хотя и медленно, свой мистический ореол. Это видно даже у такого отсталого в массе своей народа, как наш. Посудите сами: вот генерал намедни с торжеством указывал, что все святые у нас если не монахи, то военные. Но я вас спрашиваю: к какой именно исторической эпохе относится вся эта военная святость или святая военщина? Не к той ли самой, когда война действительно была необходимейшим, спасительным и, если хотите, святым делом? Наши святые воители были все князья киевской и монгольской эпохи, а генерал-лейтенантов или даже генерал-поручиков между ними я что-то не припомню. Что же это значит? Из двух знаменитых военных, при одинаковых личных правах на святость, за одним она признана, за другим — нет. Почему? Почему, я спрашиваю, Александр Невский, бивший ливонцев и шведов в тринадцатом веке,— святой, а Александр Суворов, бивший турок и французов в восемнадцатом,— не святой? Ни в чем, противном святости, Суворова упрекнуть нельзя. Он был искренно благочестив, громогласно пел на клиросе и читал с амвона, жизнь вел безупречную, даже ничьим любовником не был, а юродства его, конечно, составляют не препятствие, а скорее лишний аргумент для его канонизации. Но дело в том, что Александр Невский сражался за национально-политическую будущность своего отечества, которое, разгромленное уже наполовину с востока, едва ли бы устояло при новом разгроме с запада,— инстинктивный смысл народа понимал жизненную важность положения и дал этому князю самую высокую награду, какую только мог представить, причислив его к святым. Ну а подвиги Суворова, хотя несравненно более значительные в смысле военном,— особенно его Аннибаловский поход через Альпы — не отвечали никакой настоятельной потребности,— спасать Россию ему не приходилось, ну, он и остался только военною знаменитостью.

[¶31] LADY. But the commanders of the Russian army in 1812 saved Russia from Napoleon, and they were not canonised either.

> Russian: Дама. А вот полководцы двенадцатого года хотя и спасали Россию от Наполеона, однако в святые тоже ведь не попали?

[¶32] POLITICIAN. Well, “saving Russia from Napoleon” is merely patriotic rhetoric. Napoleon would not have swallowed us up, nor did he intend to. That we finally gained the upper hand certainly revealed our strength as a nation and a state, and helped awaken our national consciousness. But I can never accept that the war of 1812 arose from any urgent necessity. We could perfectly well have come to terms with Napoleon. Naturally, opposing him involved risks; and although those risks turned out well and the war ended in a way that greatly flattered our national self-esteem, its later effects can hardly be regarded as genuinely beneficial. If I see two athletes suddenly attack each other for no conceivable reason, and one beats the other with both suffering some harm to their health, I might say of the winner, “He’s a good sport!” But why this particular form of sportsmanship was necessary, rather than any other, would remain very obscure to me. Whatever caused the war, the glory of 1812 and the national virtues revealed then remain with us.

> Russian: Политик. Н-но, спасение России от Наполеона — это патриотическая риторика. Не съел бы он нас, да и не собирался съесть. Что мы под конец одолели его — это, разумеется, показало нашу народно-государственную силу и высоко подняло наше национальное самочувствие, но, чтобы в 12-м году война вызывалась какою-нибудь настоятельною необходимостью, с этим я никогда не соглашусь! Отлично можно было столковаться с Наполеоном — ну а дразнить его, конечно, нельзя было без большого риска, а хотя риск вышел удачен и конец войны был очень лестным для нашего национального самолюбия, но дальнейшие ее последствия едва ли можно признать действительно полезными. Если два силача ни с того ни с сего подерутся между собою и один одолеет другого не без вреда для обоюдного здоровья, то я хотя и скажу про победителя: молодец! — но необходимость именно такого проявления молодечества останется для меня темною. Слава 12-го года, проявленные тогда национальные доблести остаются при нас, каковы бы ни были причины войны.

[¶33] “The sacred story of 1812
Was still alive in people’s eyes.”

> Russian: Еще двенадцатого года

Была жива святая быль…

[¶34] That is very good for poetry: “the sacred story”! But I look at what came of that story and see, on one side, Archimandrite Photius, Magnitsky, and Arakcheyev, and on the other the Decembrists’ conspiracy. En somme, thirty years of belated militarism, which eventually brought us to the disaster of the Crimean War.

> Russian: Прекрасно для поэзии: «святая быль»! Но я смотрю на то, что из этой были вышло, и вижу: архимандрита Фотия, Магницкого, Аракчеева, с одной стороны, заговор декабристов — с другой, и en somme тот тридцатилетний режим запоздалого милитаризма, что привел к севастопольскому погрому.

[¶35] LADY. And what about Pushkin?

> Russian: Дама. А Пушкин?

[¶36] POLITICIAN. Pushkin? Why Pushkin?

> Russian: Политик. Пушкин?.. Почему Пушкин?

[¶37] LADY. I recently read in the papers that Pushkin’s national poetry drew its inspiration from the military glories of 1812.

> Russian: Дама. А я недавно прочла в газетах, что национальная поэзия Пушкина порождена военного славой 12-го года.

[¶38] MR. Z. With some special assistance from the artillery, as the poet’s name suggests.

> Russian: Г[-н] Z. Не без особого участия артиллерии, как видно из фамилии поэта.

[¶39] POLITICIAN. Yes, perhaps that really is the explanation. But to continue my argument. As time passes, the uselessness of our wars becomes ever clearer. The Crimean War is highly valued in Russia because its defeat is generally credited with the emancipation of the serfs and all Alexander II’s other reforms. Even if that were so, the beneficial effects of an unsuccessful war, arising only because it was unsuccessful, can hardly justify war in general. Suppose I try jumping off a balcony for no good reason and dislocate my arm, and the dislocation later prevents me from signing a ruinous promissory note. I will be glad afterwards that things turned out that way, but I will not recommend jumping off balconies instead of taking the stairs. You will agree that if one’s head is sound, there is no need to injure one’s arm to avoid signing ruinous agreements. The same good sense will save a person from both foolish balcony jumps and foolish signatures. I believe that even without the Crimean War, Alexander II’s reforms would probably have been carried out, perhaps more securely and comprehensively. But I won’t try to prove that now; we must keep to our subject. In any case, political acts cannot be judged by their indirect, unforeseen consequences. As for the Crimean War, its beginning, brought about by our army’s advance to the Danube in 1853, had no reasonable justification. I cannot call sensible a policy that one day saves Turkey from the crushing defeat inflicted on her by Mehmet Ali, the Pasha of Egypt, thus preventing the Muslim world from dividing between two centres, Istanbul and Cairo, which would seemingly have done us little harm; and the next day tries to destroy that same rescued and strengthened Turkey, at the risk of confronting an entire European coalition. That is not policy but a kind of quixotry. I would give the same name, with the General’s forgiveness, to our last Turkish war.

> Russian: Политик. Да, разве что так. Продолжаю. В последующие времена бесполезность, ненужность наших войн становится все яснее и яснее. Крымскую войну у нас очень ценят, так как думают, что ее неудачный исход вызвал освобождение крестьян и прочие реформы Александра II. Если и так, то ведь благие последствия войны неудачной, и именно только как неудачной, не составляют, конечно, апологии войны вообще. Если я без достаточной причины стану прыгать с балкона и вывихну себе руку, а этот вывих вовремя удержит меня от подписания разорительного векселя, то я потом буду рад, что так случилось, но не стану утверждать, что вообще нужно прыгать с балкона, а не сходить с него по лестнице. Ведь при неповрежденной-то голове нет надобности в повреждении руки, чтобы не подписывать разорительных сделок: одно и то же благоразумие предохранит зараз и от нелепых скачков с балкона, и от нелепых подписей. Я думаю, что и без Крымской войны реформы Александра II были бы, вероятно, произведены, и, пожалуй, более прочным и многосторонним образом. Но доказывать этого не стану, чтобы не удаляться от нашего предмета. Во всяком случае политические деяния нельзя оценивать по их косвенным и непредвиденным последствиям, сама же по себе Крымская война, т. е. начало ее, наступление нашей армии на Дунай в 1853 г., не имеет разумного оправдания. Я не могу назвать здравою политикой такую, что сегодня спасает Турцию от разгрома Мехмет-Али-пашой египетским, препятствуя таким образом раздвоению мусульманского мира около двух центров, Стамбула и Каира, в чем для нас, кажется, очень большой беды не было бы, а на другой день собирается разгромить ту же, спасенную и усиленную Турцию с риском наткнуться на европейскую коалицию. Это не политика, а донкихотство какое-то. Не иначе назову я — прошу прощения у генерала—и нашу последнюю турецкую войну.

[¶40] LADY. And the bashi-bazouks in Armenia? Didn’t you approve of the General wiping them out?

> Russian: Дама. А башибузуки армянские? Вы же одобрили генерала, что он их истребил.

[¶41] POLITICIAN. Excuse me: I maintain that war has now become useless, and the General’s story the other day illustrates that particularly well. I quite understand that anyone whose military duty brought him into the war and who encountered irregular Turkish troops inflicting terrible atrocities on a peaceful population was obliged, by feeling and duty alike, to destroy those bashi-bazouks without mercy, as the General did. Any man (looking at the Prince) free from preconceived “absolute principles” would have had to do that, rather than concern himself with their moral regeneration, as the Prince suggests. But I ask, first, who really caused this whole wretched business? And second, what did military intervention achieve? In all honesty, my only answer to the first question is that bad, warlike policy provoked the Turks by inflaming the passions and supporting the claims of the Christian populations. Only when Bulgaria began to swarm with revolutionary committees, and the Turks feared intervention by the European powers that would inevitably ruin their state, did they begin slaughtering the Bulgarians. The same happened in Armenia. As for the second question, what came of it, recent events supply an answer so striking that nobody can miss it. Judge for yourself: in 1877 our General destroys a few thousand bashi-bazouks and probably saves a few hundred Armenians. In 1895, in the very same place, much the same bashi-bazouks slaughter not hundreds but thousands, perhaps even tens of thousands. If the various correspondents are to be believed, though I would not advise anyone to believe them, nearly half a million people were massacred. Of course, that is all a fairy tale. But there is little doubt that the later Armenian massacres were on a much greater scale than the earlier Bulgarian ones. There you have the beneficial results of our patriotic and philanthropic war.

> Russian: Политик. Виноват! Я утверждаю, что война в настоящее время стала бесполезною, и давешний рассказ генерала служит тому лучшею иллюстрацией. Я понимаю, что, очутившись по долгу службы деятельным участником войны и наткнувшись на иррегулярные турецкие войска, производящие возмутительные зверства над мирным населением, всякий… (смотрит на князя) всякий человек, свободный от предвзятых «абсолютных принципов», должен был и по чувству, и по обязанности беспощадно их истребить, как сделал генерал, а не думать об их нравственном перерождении, как говорит князь. Но я спрашиваю, во-первых, кто же был настоящею причиной всего этого безобразия и, во-вторых, что же достигнуто военным вмешательством? На первый вопрос я по совести могу ответить лишь указанием на ту дурную воинствующую политику, которая, возбуждая страсти и притязания турецкой райи, дразнила турок; болгар ведь стали резать тогда, когда Болгария наполнилась революционными комитетами и туркам пришлось бояться иностранного вмешательства и распадения своего государства. То же самое и в Армении. А на второй вопрос — что из этого вышло?— ответ дан вчерашними событиями такой наглядный, что всякому бросается в глаза. Смотрите сами: в 1877 году наш генерал истребляет несколько тысяч башибузуков и спасает этим, может быть, несколько сотен армян; а в 1895 г. в тех же местах такие же башибузуки вырезывают уже не сотни, а тысячи и, может быть, даже десятки тысяч населения. Если верить разным корреспондентам (хотя я, впрочем, верить им не советую), перерезано было чуть не полмиллиона людей. Ну, это басни. Однако во всяком случае эта армянская резня была значительно грандиознее прежней болгарской. И вот благие результаты нашей патриотической и филантропической войны.

[¶42] GENERAL. Make sense of that if you can! First bad policy is to blame, then the patriotic war. You would think Prince Gorchakov and M. Giers were soldiers, or Disraeli and Bismarck Russian patriots and philanthropists.

> Russian: Генерал. Ну, пойми, кто может! То дурная политика виновата, а то патриотическая война. Подумаешь, что князь Горчаков и г[-н] Гире были военные или что Дизраэли и Бисмарк были русские патриоты и филантропы.

[¶43] POLITICIAN. Is my point really unclear? I mean the indisputable connection between the war of 1877, brought about by our bad policy, and the recent massacres of Christians in Armenia: a wholly real, practical connection, rather than an abstract or ideal one. You probably know, or would profit from learning, that after 1878 Turkey, seeing what the Treaty of San Stefano implied for her future in Europe, resolved at least to secure her position in Asia. First she obtained an English guarantee at the Congress of Berlin. But she rightly believed England would help her if she helped herself, and began strengthening and organising her irregular forces in Armenia, more or less the very “devils” the General encountered. This proved a very sound policy. Only fifteen years after Disraeli guaranteed Turkey’s Asian possessions in exchange for Cyprus, changed circumstances made English policy anti-Turkish and pro-Armenian, while English agitators appeared in Armenia as Slavophile agitators had previously appeared in Bulgaria. At that moment the General’s familiar “devils” became the men of the hour and, with the most polished manners, helped themselves to the largest serving of Christian flesh their teeth had ever encountered.

> Russian: Политик. Неужели мое указание не ясно? Я имею в виду совершенно несомненную связь,— и не отвлеченную какую-нибудь или идеальную, а вполне реальную, прагматическую связь между войною 1877 г., которая сама была следствием нашей дурной политики, и недавними избиениями христиан в Армении. Вам, может быть, известно, а если нет, то полезно будет узнать, что после 1878 г. Турция, увидавши из Сан-Стефанского договора свои будущие перспективы в Европе, решилась хорошенько обеспечить свое существование, по крайней мере в Азии. Прежде всего она заручилась на Берлинском конгрессе английскою гарантиею; но, справедливо полагая, что «на Англию надейся, а сам не плошай», турецкое правительство занялось в Армении усилением и устройством своих иррегулярных войск, т[о] е[сть] более или менее тех самых «чертей», с которыми имел дело генерал. Это оказалось весьма основательным: всего через пятнадцать лет после того, как Дизраэли в обмен на остров Кипр гарантировал Турции ее азиатские владения, английская политика вследствие изменившихся обстоятельств стала антитурецкою и армянофильскою, и английские агитаторы появились в Армении, как некогда славянофильские в Болгарии. А вот тут-то знакомые генералу «черти» оказались, что называется, людьми положения и самым исправным образом скушали самую большую порцию христианского мяса, какая только когда-нибудь попадала им в зубы.

[¶44] GENERAL. It is disgusting to listen to! And how is the war to blame? Good heavens! If only the wise statesmen had finished their business in 1878 as well as the soldiers finished theirs, you can be sure there would have been no question of strengthening or organising irregular forces in Armenia. Consequently, there would have been no massacres.

> Russian: Генерал. Слушать противно! И какая же тут война виновата? Побойтесь Бога! Ведь если бы в 1878 г. государственные мужи так же хорошо кончили свое дело, как военные — свое, то ведь ни о каком усилении и устройстве иррегулярных войск в Армении, а следовательно, и ни о каких избиениях и помину не могло бы быть.

## 10. Second Conversation · 3 of 5

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/10/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/10/#p-N

[¶0] POLITICIAN. In other words, you mean the Turkish Empire should have been completely destroyed?

> Russian: Политик. То есть вы разумеете окончательное разрушение Турецкой империи?

[¶1] GENERAL. Emphatically yes. I am sincerely fond of the Turks and greatly respect them. They are a fine people, especially compared with all these nondescript Ethiopians. Even so, I truly believe it is high time we put an end to the Turkish Empire.

> Russian: Генерал. Да! Хоть я от души люблю и уважаю турок — прекраснейший народ, особенно по сравнению со всеми этими эфиопами разношерстными,— а все-таки, я полагаю, давно пора покончить с этою самою Турецкою империей.

[¶2] POLITICIAN. I would have no objection if those Ethiopians of yours could establish some Ethiopian empire of their own in its place. But so far they can only fight one another, and they need a Turkish government as much as Jerusalem needs Turkish troops to preserve peace and the well-being of its various Christian denominations.

> Russian: Политик. Я бы ничего не имел против этого, если бы на ее месте эфиопы-то ваши могли образовать свою собственную эфиопскую какую-нибудь империю, а то ведь они умеют только драться между собой, и турецкое правительство так же для них необходимо, как присутствие турецких солдат в Иерусалиме необходимо для мира и благосостояния разных христианских исповеданий в тех местах.

[¶3] LADY. Indeed! I always suspected you would be happy to hand the Holy Sepulchre over to the Turks for ever.

> Russian: Дама. Ну, я того и ждала, что вы и гроб Господень навсегда туркам отдать хотите.

[¶4] POLITICIAN. And of course you think that is because of my atheism or indifference? In fact, my wish to see the Turks in Jerusalem reflects a faint but inextinguishable spark of religious feeling left over from my childhood. I know for certain that the moment the Turkish soldiers leave Jerusalem’s streets, all the city’s Christians will massacre one another after destroying all the Christian shrines. If you doubt my impressions and conclusions, ask pilgrims you trust, or better still, go and see for yourself.

> Russian: Политик. И вы, конечно, думаете, что это вследствие моего безбожия или равнодушия?! А между тем на самом деле я желаю пребывания турок в Иерусалиме единственно только в силу маленькой, но неистребимой искры религиозного чувства, которая осталась у меня от детства. Я наверное знаю, что в минуту удаления турецких солдат с иерусалимских караулов все христиане там перережут друг друга, предварительно истребивши все христианские святыни. Если мои впечатления и заключения кажутся вам подозрительными, спросите у тех паломников, которым доверяете, а то, всего лучше, посмотрите сами.

[¶5] LADY. Me, go to Jerusalem? Oh, no! What might I see there?... No, I would think twice about that!

> Russian: Дама. Ехать в Иерусалим? Ах, нет! Что еще там увидишь… Нет, боюсь, боюсь!

[¶6] POLITICIAN. Well, that only proves my point.

> Russian: Политик. Вот видите!

[¶7] LADY. I don’t understand at all. You argue with the General, yet you both praise the Turks.

> Russian: Дама. Но как странно! Вы с генералом спорите, а оба турок превозносите.

[¶8] POLITICIAN. The General apparently values them as brave soldiers; I value them as guardians of peace and order in the East.

> Russian: Политик. Генерал ценит их, вероятно, как бравых солдат, а я — как стражей мира и порядка на Востоке.

[¶9] LADY. Fine peace and order, when tens of thousands of people are suddenly slaughtered without mercy! I would prefer disorder.

> Russian: Дама. Хорош мир и порядок: вдруг несколько десятков тысяч человек перерезать! По-моему, уж лучше какой-нибудь беспорядок.

[¶10] POLITICIAN. As I have already had the honour of explaining, revolutionary agitation caused the massacres. Why demand more Christian meekness and forbearance from the Turks than anyone demands from any other nation, even a Christian one? Can you name a country that has ever suppressed an insurrection without cruel and unjust measures? In this case, first, the Turks did not instigate the massacres. Second, Turks themselves scarcely took part, acting mostly through the General’s “devils.” Third, I am ready to admit that by unleashing these “devils,” the Turkish government went too far, as Ivan IV went too far when he drowned ten thousand peaceful inhabitants of Novgorod, or the commissioners of the French Convention with their drownings and mass shootings, or the English in India when they suppressed the Mutiny of 1857. Yet there is little doubt that if these various Ethiopians were left to themselves, there would be far more massacres than under Turkish rule.

> Russian: Политик. Как я уже докладывал, избиения были вызваны революционною агитациею. Почему же требовать от турок той высокой степени христианского незлобия и всепрощения, которой не требуют ни от какой другой нации, хотя бы и христианской? Назовите мне, в самом деле, ту страну, где вооруженное восстание усмирялось без жестоких и несправедливых мер. Это во-первых: зачинщиками избиения были не турки; во-вторых, собственно турки в них мало и участвовали, действуя в большинстве случаев лишь руками генеральских «чертей», ну а в-третьих, я согласен, что, давая волю этим «чертям», турецкое правительство на этот раз пересолило, как пересолил у нас Иван IV, потопивши 10 тысяч мирных новгородцев, как пересаливали комиссары французского конвента своими «ноядами» и «фюзильядами» или англичане в Индии при усмирении восстания в 1857 году. И все-таки нельзя сомневаться, что если бы разных единоверных и единоплеменных эфиопов, как говорит генерал, предоставить самим себе, то произошло бы гораздо больше резни, чем при турках.

[¶11] GENERAL. Who told you I want these Ethiopians to replace Turkey? It is quite simple: we should take Constantinople and Jerusalem, and replace the Turkish Empire with a few Russian military provinces, like Samarkand or Ashgabat. Once the Turks laid down their arms, they should be kept content in every respect, in religion as in everything else.

> Russian: Генерал. Да разве я хочу эфиопов на место Турции поставить? Кажется, дело просто: взять нам Константинополь, взять Иерусалим и вместо Турецкой империи учредить несколько русских военных губерний, как в Самарканде или Асхабаде,— турок, значит, когда положат оружие, всячески ублаготворить и насчет религии, и насчет всего прочего.

[¶12] POLITICIAN. I hope you are not serious, or I will have to doubt... your patriotism. Don’t you see that a war with such radical aims would certainly revive a European coalition against us, eventually joined by our Ethiopians, whether already liberated or promised liberation? They understand perfectly well that Russian rule would leave them less freedom to express their national spirit. Instead of destroying the Turkish Empire, we would end with a repetition of the Sevastopol disaster, only on a grander scale. No, although we have pursued bad policies often enough, I am sure we will never see the madness of another war with Turkey. If we do, every Russian patriot must cry out in despair: Quem deus vult perdere, prius dementat.

> Russian: Политик. Ну, надеюсь, вы это не серьезно говорите, а то мне пришлось бы усумниться в вашем… патриотизме; ведь если бы мы начали войну с подобными радикальными намерениями, то это, наверное, вызвало бы опять европейскую коалицию, к которой бы под конец пристали и наши эфиопы, освобожденные или намеченные к освобождению. Ведь они хорошо понимают, что под русскою властью им не очень-то будет вольготно проявлять «свою национальную физиономию-ту», как говорят болгары. Ну и кончилось бы тем, что вместо разрушения Турецкой империи повторился бы для нас, en grand, севастопольский погром. Нет, хоть мы нередко вдавались в дурную политику, но я все-таки уверен, что такого безумия, как новая война с Турцией, мы не увидим; а если бы увидели, то всякому патриоту пришлось бы с отчаянием сказать про Россию: quem Deus vult perdere, prius dementat.

[¶13] LADY. What does that mean?

> Russian: Дама. Что это значит?

[¶14] POLITICIAN. It means: Those whom God wishes to destroy, he first makes mad.

> Russian: Политик. Это значит: кого Бог хочет погубить, сперва лишит разума.

[¶15] LADY. I am glad history doesn’t follow your argument. I suppose you favour Austria as much as Turkey?

> Russian: Дама. Ну, история не по вашему разуму делается: вы вот, вероятно, и за Австрию стоите так же, как за Турцию?

[¶16] POLITICIAN. I need not dwell on this, since people more qualified than I, the national leaders of Bohemia for example, declared long ago: “If Austria did not exist, it would have to be invented.” The recent brawls in the Vienna Parliament illustrate that maxim perfectly. They show in miniature what would happen in these countries if the Habsburg Empire were destroyed.

> Russian: Политик. Об этом мне не приходится и распространяться, потому что более меня компетентные люди — национальные вожди Богемии — уже давно объявили: «Если бы Австрии не было, ее надо было бы выдумать». Недавние парламентские побоища в Вене служат прекрасною иллюстрацией этого афоризма и миниатюрным прообразом того, что должно произойти в этих странах с исчезновением империи Габсбургов.

[¶17] LADY. And what do you think of the Franco-Russian Alliance? You always seem rather guarded about it.

> Russian: Дама. Ну а что вы скажете о франко-русском союзе? Вы всегда об этом как-то помалчиваете.

[¶18] POLITICIAN. I do not propose to discuss the details of that delicate question just now either. In general, I can say that closer relations with a nation as progressive and wealthy as France are certainly beneficial to us. On the other hand, this alliance is, of course, an alliance for peace and security. At least, that is how it is understood in the highest circles, where it was concluded and is still supported.

> Russian: Политик. Да я и теперь в подробности этого щекотливого вопроса входить не намерен. Вообще же могу сказать, что сближение с такою прогрессивною и богатою нацией, как Франция, во всяком случае для нас выгодно, а затем ведь этот союз есть, конечно, союз мира и предосторожности: так по крайней мере он понимается в тех высоких местах, где его заключали и поддерживают.

[¶19] MR. Z. Whether closer relations between two nations benefit their moral and cultural development is a complicated matter, and seems very obscure to me. But politically, don’t you think that by joining one of the two hostile camps on the European continent, we lose the advantages of our freedom as a neutral judge or arbiter between them, and lose our impartiality? By joining one side and so balancing the strength of the two groups, don’t we make an armed conflict possible? France alone plainly could not fight the Triple Alliance, for instance, while with Russia’s help she certainly could.

> Russian: Г[-н] Z. Что касается до моральных и культурных выгод от сближения двух наций — это дело сложное и для меня пока темное. Но со стороны собственно политической не кажется ли вам, что, присоединяясь к одному из двух враждебных лагерей на континенте Европы, мы теряем выгоду своего свободного положения как третьего беспристрастного судьи, или арбитра, между ними, теряем свою сверхпартийность. Пристав к одной стороне и тем уравновесив силы обеих, не создаем ли мы возможность вооруженного столкновения между ними? Ведь одна Франция не могла бы воевать против Тройственного союза, а вместе с Россией — может.

[¶20] POLITICIAN. Your reasoning would be quite correct if anyone wanted to start a European war. But I assure you that nobody does. In any case, Russia can keep France on the path of peace much more easily than France can lure Russia onto the path of war, which neither wants. The most reassuring fact, however, is that modern nations not only dislike waging war but, more importantly, are beginning to forget how. Take the latest conflict, the Spanish-American War. Was that a war? I ask you: was it really a war? Mere play with dolls, a scuffle between Petrushka the puppet and a policeman! “After a long and furious battle, the enemy retreated with one killed and two wounded. We suffered no losses.” Or: “After a desperate struggle with our cruiser Money Enough, the entire enemy squadron surrendered unconditionally. Neither side suffered any killed or wounded.” And there you have the whole war. I am surprised how little everyone seems to notice this new character of war, its bloodlessness, so to speak. The transformation has happened before our eyes: we can all remember the sort of bulletins published in 1870 and 1877.

> Russian: Политик. То, что вы говорите, было бы совершенно верно, если бы у кого-нибудь была охота затевать европейскую войну. Но смею вас уверить, что этого никому не хочется. И во всяком случае для России гораздо легче удержать Францию на пути мира, нежели для Франции — увлечь Россию на путь войны, в сущности одинаково нежелательный для обеих. Всего успокоительнее то, что современные нации не только не хотят, но, главное, перестают уметь воевать. Возьмите хоть последнее столкновение — испано-американское. Ну что же это за война? Нет, я вас спрашиваю: что это за война? Кукольная комедия какая-то, сражение Петрушки Уксусова с квартальным! «После продолжительного и горячего боя неприятель отступил, потерявши одного убитого и двух раненых. С нашей стороны потерь не было». Или: «Весь неприятельский флот после отчаянного сопротивления нашему крейсеру «Money enough» сдался ему безусловно. Потерь убитыми и ранеными с обеих сторон не было». И в этом роде вся война. Меня поражает, что все так мало поражены этим новым характером войны, ее, можно сказать, бескровностью. Ведь превращение совершилось на наших глазах: мы же все помним, какие бывали бюллетени и в 1870, и в 1877 годах.

[¶21] GENERAL. Save your surprise until two genuinely military nations clash. Then you will see what sort of bulletins come out!

> Russian: Генерал. Погодите поражаться; пусть столкнутся две настоящие военные нации, и вы увидите, какие опять пойдут бюллетени!

[¶22] POLITICIAN. I am not so sure. How long ago was Spain a first-rate military nation? Thank God the past cannot return. It seems to me that, just as useless bodily organs atrophy, humanity’s fighting qualities, having lost their usefulness, are disappearing. If they suddenly reappeared, I would be as startled as if a bat acquired an eagle’s eyes, or men suddenly grew tails again.

> Russian: Политик. Не думаю. Давно ли и Испания была первостепенною военною нациею? Прошлого, слава Богу, не вернешь. Мне представляется, что все равно как в теле ненужные органы атрофируются, так и в человечестве: воинственные качества стали не нужны, вот они и исчезают. А если бы вдруг опять появились, я так же бы удивился, как если бы у летучей мыши вдруг оказались бы орлиные глаза или у людей стали опять расти хвосты.

[¶23] LADY. Then why did you praise the Turkish soldiers yourself?

> Russian: Дама. А как же вы сами сейчас турецких солдат хвалили?

[¶24] POLITICIAN. I praised them as guardians of peace within the state. In that sense, military force, or the “mailed fist,” manus militaris, will remain necessary for humanity for a long time. But that does not alter the fact that militancy, the inclination and ability to wage international wars, this national pugnacity, so to speak, must disappear entirely. It is already disappearing before our eyes, degenerating into the bloodless, though not wholly harmless, form seen in parliamentary squabbles. On the other hand, an inclination towards such displays will apparently remain as long as parties and opinions conflict. The manus militaris must therefore remain within the state to restrain them, even when external wars, wars between nations or states, have long become things of the historical past.

> Russian: Политик. Я их хвалил как стражей порядка внутри государства. В этом смысле военная сила, или, как говорится, «военная рука» — manus militaris. еще надолго будет необходима для человечества, но это не мешает тому, что воинственность в смысле склонности и способности к войнам международным, эта, так сказать, национальная драчливость, должна совершенно исчезнуть и уже исчезает на наших глазах, вырождаясь в ту бескровную, хотя и не безувечную форму, какую представляют парламентские потасовки. И так как склонность к таким проявлениям, вероятно, останется, пока существуют враждующие партии и мнения, то для их обуздания необходимо останется в государстве и manus militaris, когда внешние войны — международные или междугосударственные — уже давно будут лишь историческим воспоминанием.

[¶25] GENERAL. So you compare the police to the coccyx, which people still have, although only the witches of Kiev are credited with proper tails! How very witty! But aren’t you a little too quick to compare us soldiers to a vanished tail? You conclude that because some nation degenerates, grows flabby, and can no longer fight, military virtues must be declining or disappearing throughout the world! Perhaps the introduction of “legislative measures” and “systems” will turn even the Russian soldier to jelly! Heaven preserve us!

> Russian: Генерал. Это, значит, вы полицию с хвостцовою косточкою сравнили, которая остается у человека после того, как о хвосте одни киевские ведьмы напоминают. Это остроумно, только не слишком ли вы торопитесь нашего брата к исчезнувшему хвосту приравнять? Из того, что та или другая нация прокисла и плохо дерется, по-вашему, выходит, что уж во всем мире военные качества пропали. Пожалуй, какими-нибудь «мероприятиями» да «системами» можно и русского солдата в киселя превратить,— ну да Бог не выдаст.

[¶26] LADY (to the Politician). You still haven’t explained how questions such as the Eastern Question can be settled without war. However wicked the Christian nations in the East may be, they want independence at any cost, and the Turks slaughter them for it. Surely you don’t propose that we stand by with folded arms? Even if your criticisms of past wars are sound, I will ask, like the Prince, though in a different sense: “What should we do now if massacres begin somewhere again?”

> Russian: Дама (к политику). А вы все-таки не объяснили, каким же способом без войны должны решаться такие исторические вопросы, как вот восточный. Как бы ни были плохи христианские народы на Востоке, но если уж у них явилось желание непременно быть самими по себе, а турки их за это резать будут, так неужели нам на это сложа руки смотреть? Положим, вы прежние войны хорошо критиковали; но я скажу, как князь, хоть не в его смысле: теперь-то вот что нам делать, если опять начнутся где-нибудь избиения?

[¶27] POLITICIAN. Before they begin, we must calmly use our judgment and follow a good policy instead of a bad one, even if it is German. In other words, we must stop provoking the Turks and stop drunkenly shouting about raising the cross over the mosques. Instead, we must civilise Turkey peacefully and amicably, for our benefit as well as hers. It is entirely up to us to make the Turks understand as quickly as possible that slaughtering their own country’s inhabitants is not only bad in itself but, most importantly, useless and unprofitable.

> Russian: Политик. А теперь, пока они еще не начались, нам нужно взяться за ум поскорее и вместо своей дурной вести хоть и немецкую, да хорошую политику: турок не дразнить, о водружении крестов на мечетях — в пьяном виде не кричать, а потихоньку и дружелюбно культивировать Турцию для обоюдной пользы — и нашей, и ее собственной. Ведь прямо от нас зависит, чтобы турки поскорее поняли, что вырезывать население в своей стране есть дело не только дурное, но — главное — ни к чему не нужное, совершенно невыгодное.

[¶28] MR. Z. These efforts of yours involve railway concessions and all sorts of commercial enterprises, in which the Germans will surely get ahead of us. Competing with them in that direction would be hopeless.

> Russian: Г[-н] Z. Ну, в этих вразумлениях, связанных с железнодорожными концессиями и всякими торговыми и промышленными предприятиями, немцы уж нас, наверное, предупредят, и тягаться нам с ними тут — дело безнадежное. Author note 4

[¶29] POLITICIAN. Why compete? If someone does hard work for me, I will be delighted and grateful. But if I resent it and ask, “Why did he do it rather than me?” I am behaving unworthily of a respectable man. It would be equally unworthy of a nation like Russia to imitate the dog in the manger, lying on the hay and neither eating it nor letting others eat. If others can use their own resources to accomplish the good we also want more quickly and better, that is all the more advantageous to us. Were not all our nineteenth-century wars with Turkey fought solely to protect the human rights of Turkey’s Christians? What if the Germans achieve that same object reliably and peacefully by civilising Turkey? Had they been as firmly established in Asia Minor in 1895 as the English are in Egypt, you can take my word for it, we would no longer have to discuss Armenian massacres.

> Russian: Политик. Да и зачем тягаться? Если кто-нибудь вместо меня какую-нибудь тяжелую работу сделает, то ведь я только радоваться и благодарить буду. А если я, напротив, стану за это на него сердиться: зачем, мол, он, а не я, то ведь это совсем недостойно порядочного человека. И точно так же недостойно такой нации, как Россия, уподобляться собаке, которая на сене лежит,— и сама не ест, и другим не дает. Если другие своими средствами лучше и скорее нас сделают то доброе дело, которого и мы желаем, то тем выгоднее для нас. Я вас спрашиваю: из-за чего велись наши войны с Турцией в XIX веке, как не из-за того, чтобы оградить человеческие права турецких христиан? Ну а что, если эту самую цель немцы вернее достигнут мирным путем, культивируя Турцию? Ведь если бы в 1895 году они были так же прочно устроены в Азиатской Турции, как англичане в Египте, то уж, конечно, ни о каких армянских избиениях не пришлось бы толковать.

[¶30] LADY. So you too have suggested putting an end to Turkey. Only, for some reason, you want the Germans to swallow her up.

> Russian: Дама. Так, значит, и по-вашему, с Турцией нужно покончить, только вы вот почему-то хотите, чтобы ее съели немцы.

[¶31] POLITICIAN. I called German policy wise precisely because it has no wish to swallow such indigestible things. Its aim is subtler: to bring Turkey into the company of civilised nations, helping the Turks educate themselves and become capable of governing justly and humanely those peoples whose savage mutual hostility prevents them from managing their own affairs peacefully.

> Russian: Политик. Но я потому и признал немецкую политику мудрою, что она вовсе не хочет есть таких неудобоваримых предметов; ее задача более тонкая: ввести Турцию в среду культурных наций, помочь туркам образоваться и стать способными справедливо и гуманно управлять теми народами, которые по взаимной дикой вражде не в состоянии мирно управиться со своими делами.

[¶32] LADY. What fairy tales! Who could ever think it possible to surrender a Christian people to Turkish rule for ever? I myself like the Turks in many ways, but they are still barbarians, and their last word will always be violence. European culture will only make them worse.

> Russian: Дама. Ну что вы сказки рассказываете! Отдавать христианский народ в вечное управление туркам — разве это возможно? Мне самой турки во многом нравятся, но все-таки они варвары, и последнее слово у них всегда будет насилие. А европейская цивилизация только их испортит.

[¶33] POLITICIAN. Exactly the same could have been said of Russia under Peter the Great, and even much later. We remember “Turkish atrocities,” but how long ago did our own “Turkish atrocities” disappear in Russia and elsewhere? “The poor unhappy Christians groaning under the Muslim yoke!” And those who groaned under our wicked landlords’ yoke: were they Christians or pagans? What about the soldiers who groaned under the rod? Yet the only just and reasonable answer to the Russian Christians’ groans was to abolish serfdom and the rod, not to destroy the Russian Empire. Why, then, must the Bulgarian and Armenian groans necessarily be answered by abolishing the state in which those groans are heard, when they need not be heard there at all?

> Russian: Политик. То же самое можно было сказать и про Россию при Петре Великом, да и гораздо позднее. «Турецкие зверства» мы помним, а давно ли в России, да и в прочих странах, собственные «турецкие зверства» исчезли? «Несчастные христиане, стонущие под мусульманским игом»? Ну а те, что стонали у нас под игом дурных помещиков,— кто они были: христиане или язычники? А те солдаты, что стонали под игом шпицрутена? Однако ведь справедливым ответом на эти стоны русских христиан была только отмена крепостного права и шпицрутена, а не разрушение Российской империи. Так почему же на болгарские и армянские стоны должно непременно отвечать упразднением того государства, где эти стоны раздаются, но могут и не раздаваться?

[¶34] LADY. It is one thing for disgusting abuses to occur within a Christian state that can easily be reformed, and quite another for a Christian people to be oppressed by a non-Christian one.

> Russian: Дама. Это совсем не одно и то же, когда происходят какие-нибудь безобразия внутри христианского государства, которое легко может быть преобразованно, или когда христианский народ притесняется не-христианским.

[¶35] POLITICIAN. The belief that Turkey cannot be reformed is only an entrenched prejudice, which the Germans are disproving before our eyes, just as they earlier helped disprove the prejudice that the Russian people are inherently savage. As for your distinction between “Christians” and “non-Christians,” remember that the victims of atrocities have little interest in that question. If someone skins me, I certainly won’t ask, “What is your religion, sir?” Nor will I be comforted to discover that my torturers, besides causing me extreme discomfort and distress, are Christians and therefore especially abhorrent to their own God, whose commands they openly defy. Objectively, there is no denying that the “Christianity” of Ivan the Terrible, Saltykova, or Arakcheyev  is no advantage; rather, it is so utterly vile that nothing like it can be found in other religions. Yesterday the General described the savage Kurds’ dastardly deeds and mentioned their Devil-worship. Certainly, roasting babies or adults over a slow fire is very wicked; I am quite ready to call it devilish. But it is well known that Ivan the Terrible was particularly fond of precisely that method of roasting people. He even kept the fire well stoked! Yet he was no savage or devil-worshipper, but a man of keen intellect and, for his time, extensive learning, as well as a theologian firmly devoted to Orthodoxy. We need not look so far into the past. Take the Bulgarian Stambolov and the Serbian Milan: are they Turks, or representatives of so-called Christian nations? What, then, is this “Christianity” of yours but an empty title that guarantees nothing?

> Russian: Политик. Невозможность преобразования Турции есть только враждебный предрассудок, который немцы стали опровергать на наших глазах, как они же в свое время способствовали устранению предрассудка о врожденной дикости русского народа. Что же касается до ваших «христиан» и «не-христиан», то для жертв всяких зверств la question manque d’intérêt, если с меня кто-нибудь дерет шкуру, я ведь не стану обращаться к нему с вопросом: а какого вы, милостивый государь, вероисповедания?— и я не буду нисколько утешен, если окажется, что терзающие меня люди не только весьма неприятны и неудобны для меня, но, сверх того, в качестве христиан крайне гнусны и для своего собственного Бога, над повелениями которого они глумятся. А, говоря объективно, неужели не ясно, что «христианство» Ивана IV, или Салтычихи, или Аракчеева есть не преимущество, а лишь такая глубина безнравственности, какая в других религиях даже невозможна. Вот вчера генерал рассказывал про злодейства диких курдов и, между прочим, об их чертопоклонстве упомянул. Действительно, очень дурно поджаривать на медленном огне как младенцев, так и взрослых; я готов назвать такие поступки дьявольскими. Известно, однако, что Иван IV особенно любил именно поджаривать людей на медленном огне, и даже своим посохом уголья подгребал. А он был не дикарь и не чертопоклонник, а человек острого ума и обширного по своему времени образования, притом богослов, твердый в правоверии. Да, чтоб не ходить так далеко в историю, разве какой-нибудь болгарский Стамбулов или сербский Милан — турки, а не представители так называемых христианских народов? Так что же такое это ваше «христианство», как не пустая кличка, которая совсем ни за что не ручается?

[¶36] LADY. You sound like the Prince expounding his faith. How strange!

> Russian: Дама. Такие суждения хоть бы князю в уста!

[¶37] POLITICIAN. Where an obvious truth is concerned, I am ready to agree not only with our esteemed Prince, but even with Balaam’s ass!

> Russian: Политик. Когда дело идет об очевидной правде, то я не только с нашим почтеннейшим князем, но и с Валаамовою ослицей готов быть в единомыслии.

[¶38] MR. Z. But unless my memory fails me, your Excellency kindly agreed to take the leading part in today’s discussion with something other than Christianity or the animals of the Bible in mind. Your heartfelt prayer still rings in my ears: “As little religion as possible! For God’s sake, as little religion as you can manage!” Remembering that, may your Excellency please return to our subject and explain one little point that puzzles me? You rightly said that our aim should be to civilise the Turkish Empire rather than destroy it. You also admitted, on quite reasonable grounds, that the Germans can advance Turkey along the path of culture much better than we ever could, and are already doing so. If both statements are correct, would you kindly tell me what remains for Russia as the object of a special, exclusively Russian policy in the Eastern Question?

> Russian: Г[-н] Z. Однако ваше высокопревосходительство благоизволили принять первенствующее участие в сегодняшнем разговоре не в том, кажется, намерении, чтобы трактовать о христианстве или о библейских животных. У меня и сейчас еще звучит в ушах ваш вчерашний крик сердца: «Только религии поменьше, ради Бога, религии поменьше!» Так не благоугодно ли вам возвратиться к предмету разговора и разъяснить мне одно мое недоумение. А именно: если, как вы справедливо изволили заметить, мы должны не разрушать Турецкую империю, а «культивировать» ее и если, с другой стороны, как вы также основательно допустили, культурным прогрессом Турции гораздо лучше нас будут заниматься — и уже занимаются — немцы, то в чем же, собственно, по-вашему, состоит особая задача русской политики в восточном вопросе?

[¶39] POLITICIAN. A special policy for Russia? Clearly no such policy can exist. As you understand it, a special Russian policy would be devised and pursued by Russia independently of, and against, the plans of all the other European nations. But I must tell you that no such policy has ever really been pursued. Sometimes we have strayed in that direction, in the 1850s for instance, and later in the 1870s. Those regrettable departures, examples of what I call bad policy, immediately brought their own punishment in reverses of varying severity. In general, Russian policy on the Eastern Question cannot be considered independent or isolated. From the sixteenth century almost to the end of the eighteenth, its aim was to defend the civilised world against the threat of Turkish invasion, working with Poland and Austria. Since that defence required us to cooperate with the Poles, the imperial Austrians, and the Republic of Venice, even without formal alliances, the policy was plainly common rather than independent. In the nineteenth century, and still more in the twentieth, it must retain that cooperative character, though its aims and methods have necessarily changed. The task now is to make the Turks themselves more European, rather than defend Europe against Turkish barbarism. The former aim required military means; the present one requires peaceful means. In both cases, the aim is shared: just as European nations formerly stood together in the interests of military defence, they now stand together in the interests of spreading civilisation.

> Russian: Политик. В чем? Кажется, ясно, что ни в чем. Ведь под особою задачею русской политики вы разумеете такую, которая и ставилась бы, и разрешалась Россией отдельно и наперекор стремлениям всех прочих европейских наций. Но я вам скажу, что такой особой политики никогда, собственно, и не бывало. Бывали у нас некоторые уклонения в эту сторону, вот хоть в 50-х, а потом в 70-х годах, но эти печальные уклонения, составляющие именно то, что я называю дурною политикою, сейчас же приносили с собою свое возмездие в виде более или менее крупных неудач. Вообще же говоря, русскую политику в восточном вопросе нельзя признать обособленною, или изолированною. Ее задача с XVI-го и, пожалуй, до конца XVIII-го века состояла в том, чтобы вместе с Польшей и Австрией оборонять культурный мир от опасного в то время турецкого нашествия. Так как в этой обороне приходилось (хоть бы и без формальных союзов) действовать сообща и с поляками, и с цесарцами, и с венецианскою республикой, то ясно, что это была политика общая, а не особенная какая-то. Ну, и в XIX-м, а тем более в наступающем XX-м столетии этот общий ее характер остается прежним, хотя и цель, и средства по необходимости изменились. Теперь приходится не Европу защищать от турецкого варварства, а самих турок европеизировать. Для прежней цели нужны были средства военные, для нынешней — мирные. Но сама, задача-то и в первом, и во втором случае — общая для всех: как прежде, европейские нации были солидарны в интересе военной обороны, так теперь они солидарны в интересе культурного расширения.

[¶40] GENERAL. Yet that old military solidarity did not prevent Richelieu and Louis XIV from allying with Turkey against the Habsburgs.

> Russian: Генерал. Однако прежняя-то военная солидарность Европы не мешала Ришелье и Людовику XIV заключать союзы с Турцией против Габсбургов.

[¶41] POLITICIAN. That was bad Bourbon policy, which, along with their senseless domestic policy, duly received its just reward from history.

> Russian: Политик. Дурная бурбонская политика, которая, вместе с их бессмысленною внутреннею политикой, в свое время получила должное возмездие от истории.

[¶42] LADY. You call that history? It used to be called regicide, if I am not mistaken.

> Russian: Дама. Вы называете это историей? Кажется, прежде это называлось régicide.

[¶43] MR. Z. Well, that is exactly what getting into a nasty piece of history means.

> Russian: Г[-н] Z. Да ведь именно это и значит попасть в скверную историю.

[¶44] POLITICIAN (to the Lady). The words matter little. The fact remains that no political mistake goes unpunished. Anyone inclined to can see something mystical in that. For my part, I find no more mystery here than I would if, at my age and in my position, I began drinking glass after glass of champagne like a young man instead of eating soured milk. I would undoubtedly become ill, and if I persisted too long in my ancien régime, I would eventually die out, like the Bourbons.

> Russian: Политик (к даме). Дело не в словах, а в том факте, что никакая политическая ошибка не проходит даром. И пусть желающие усматривают в этом что-то мистическое. Для меня его тут так же мало, как и в том, что ежели, например, я в моем возрасте и положении, вместо того чтобы есть простоквашу, начну, как молодой человек, ежедневно пить шампанское стаканами, то я непременно заболею, а ежели стану упорствовать в этом ancien regime, то и совсем умру, подобно Бурбонам.

## 11. Second Conversation · 4 of 5

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/11/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/11/#p-N

[¶0] LADY. You must admit that your soured-milk policy becomes exceedingly tedious à la longue.

> Russian: Дама. Согласитесь, что ваша политика простокваши à la longue становится скучной.

[¶1] POLITICIAN (offended). If I hadn’t been interrupted, I would have finished my subject long ago and made way for someone more entertaining.

> Russian: Политик (обиженно). Если бы меня не прерывали, я давно бы уже исчерпал предмет и уступил бы слово более занимательному собеседнику.

[¶2] LADY. Please don’t take me seriously. I was only joking. On the contrary, I think you have been very witty... for your age and position.

> Russian: Дама. Ну, не обижайтесь. Я пошутила. Напротив, по-моему, вы даже очень остроумны… для вашего возраста и положения.

[¶3] POLITICIAN. As I was saying, we share the rest of Europe’s aim of reforming Turkey along cultural lines, and have no special independent policy now, nor can we have one. We must admit, however, that our relative backwardness in social development, industry, and trade means Russia cannot yet contribute very much to this common work of civilising the Turkish Empire. Of course we cannot now retain the foremost importance we enjoyed as a military state. Predominance does not come for nothing; it must be earned. We earned our military importance through real wars and victories, rather than mere bluff. Likewise, our importance in the work of civilisation must be earned through real work and success in peaceful occupations. Just as the Turks had to yield to our military victories, they will now yield to those who prove strongest in peaceful progress. What, then, remains for us to do? You will scarcely find anyone now so blatantly insane as to believe that the mere ideal of imaginatively raising the cross over St. Sophia is itself a greater force than the Germans’ actual superiority.

> Russian: Политик. Так я сказал, что теперь мы солидарны с прочею Европой в задаче культурного преобразования Турции и что никакой особой политики у нас тут нет и быть не может. Приходится, к сожалению, прибавить, что, вследствие нашей сравнительной отсталости в гражданском, промышленном и торговом отношениях, доля участия России в этом общем деле цивилизования Турецкой империи не может быть пока очень значительною. То первостепенное значение, которое принадлежало нашему отечеству как государству военному, не может, конечно, сейчас же остаться за нами. Оно не дается даром, его нужно заслужить. Свою военную значительность мы заслужили не хвастливыми словами, а действительными походами и битвами; так и культурную свою значительность мы должны заслужить действительными трудами и успехами на мирных поприщах. Если турки уступали нашим военным победам, то на почве мирной цивилизации они, конечно, уступят тем, которые в этом всех сильнее. И что же нам тут делать? Та степень слабоумия, которая позволяет действительным, трудовым преимуществам немцев противопоставлять воображаемый крест на Ая-Софии, едва ли и встречается теперь где-нибудь.

[¶4] GENERAL. The point is that this cross must not remain a mere ideal.

> Russian: Генерал. Да вот в том-то и дело, чтобы крест этот не был воображаемым.

[¶5] POLITICIAN. But who will materialise it for you? Until you find a means of doing that, our national ambition, within the reasonable limits in which one can acknowledge that feeling at all, demands only that we redouble our efforts to catch up with other nations where we lag behind. That would recover the time and effort wasted on various Slav committees and similar poisonous nonsense. Besides, although we are still powerless in Turkey, we can already take a leading role in civilising Central Asia, and especially the Far East, where world history seems to be shifting its centre of gravity. Thanks to her geographical position and other favourable conditions, Russia can do more there than any other nation, except, of course, England. Our policy must therefore aim at a lasting, friendly understanding with England, so that our cooperation in the work of civilisation never turns into senseless hostility and unworthy rivalry.

> Russian: Политик. Так кто же вам его материализует? А пока вы такого медиума не нашли, единственное, что требуется нашим национальным самолюбием,— в тех разумных пределах, в каких это чувство вообще допустимо,— удвоить усилия, чтобы скорее догнать другие нации, в чем мы от них отстали, и наверстать время и силы, потерянные на разные славянские комитеты и прочие вредные пустяки. Притом если в Турции мы пока бессильны, то нам можно уже теперь играть первостепенную культурную роль в Средней Азии и особенно на Дальнем Востоке, куда, по-видимому, всемирная история переносит свой центр тяжести. По географическому положению и другим условиям Россия может здесь сделать больше, чем все другие нации, за исключением, конечно, Англии. Значит, задача нашей политики с этой стороны состоит в постоянном и искреннем соглашении с англичанами, чтобы наше культурное сотрудничество с ними никогда не превращалось в бессмысленную вражду и недостойное соперничество.

[¶6] MR. Z. Unfortunately, that sort of transformation always seems to happen, to individuals as well as nations, as though it were their destiny.

> Russian: Г[-н] Z. К несчастью, такое превращение и у людей, и у народов всегда происходит как будто роковым образом.

[¶7] POLITICIAN. Yes, it happens. On the other hand, I know of no case, either among individuals or among nations, where hostility and envy towards partners in a common cause have ever made anyone stronger, richer, or happier. Sensible people make use of this universal experience, to which there is not a single exception. I believe a nation as sensible as Russia will make use of it too. Quarrelling with the English in the Far East would be utter madness, quite apart from the indecency of family quarrels in front of strangers. Or do you think we are more closely related to the yellow-faced Chinese than to the compatriots of Shakespeare and Byron?

> Russian: Политик. Да, это бывает. Однако, с другой стороны, ни в жизни людей, ни в жизни народов я не знаю ни одного случая, чтобы враждебное и завистливое отношение к своим сотрудникам в общей работе делало кого-нибудь сильнее, богаче или счастливее. Этот всеобщий опыт, из которого нет ни одного исключения, принимается к сведению людьми умными, и я думаю, что им наконец воспользуется и такой умный народ, как русский. Враждовать с англичанами на Дальнем Востоке — ведь это было бы верхом безумия, не говоря о том, что и неприлично поднимать домашние свары перед чужими. Или вы, может быть, думаете, что мы более свои желтолицым китайцам, нежели соотечественникам Шекспира и Байрона?

[¶8] MR. Z. That is a delicate question.

> Russian: Г[-н] Z. Ну, это вопрос щекотливый.

[¶9] POLITICIAN. Then let us leave it for now. Consider something else. From what I have already said, you know I recognise only two aims for Russian policy: first, preserving peace in Europe, since any European war at this stage of historical development would be an insane, criminal internecine struggle; and second, civilising the barbarian nations within our sphere of influence. If you accept my view, you will see that these aims, besides having intrinsic value, are strikingly connected. Each advances the other, and each depends on the other for its very existence. Obviously, if we genuinely do everything we can to bring the benefits of civilisation to barbaric countries, a task in which all Europe is equally interested, we strengthen the bonds of solidarity between ourselves and other nations. By strengthening European unity, we strengthen our influence among barbarous nations, leaving them no hope of successful resistance. Don’t you think that if the yellow man knew all Europe stood behind Russia, we could do anything we wished in Asia? But if he saw Europe opposing Russia instead of backing her, he would not hesitate even to attack our frontiers. We would have to defend ourselves on two fronts ten thousand versts apart. I do not believe in the “Yellow Peril” because I do not admit the possibility of a European war. But if there were such a war, we would, of course, have to fear even the Mongolians.

> Russian: Политик. Так оставим его пока. Но вы обратите внимание вот на что. Если стать на мою, точку зрения и признать, что в настоящее время политика России должна иметь только две задачи: во-первых, поддержание европейского мира, так как всякая европейская война на теперешней ступени исторического развития была бы безумным и преступным междоусобием, а во-вторых, культурное воздействие на варварские народы, находящиеся в сфере нашего влияния, то обе эти задачи, помимо внутреннего своего достоинства, удивительным образом поддерживают друг друга, взаимно обусловливая свое существование. Ясно в самом деле, что, добросовестно трудясь над культурным прогрессом варварских государств, в чем заинтересована и прочая Европа, мы стягиваем узы солидарности между нами и другими европейскими нациями, а укрепление этого европейского единства в свою очередь усиливает наше действие на варварские народы, отнимая у них самую мысль о возможности сопротивления. Вы думаете, если бы желтый человек знал, что за Россией стоит Европа, был бы нам в Азии какой-нибудь запрет? Ну а если бы он, наоборот, увидал, что Европа стоит не за Россией, а против России, то он, конечно, и о вооруженном нападении на нашу границу стал бы подумывать, и нам пришлось бы обороняться на два фронта на расстоянии десять тысяч верст. Я не верю в пугало монгольского нашествия, потому что не допускаю возможности европейской войны, а при ней, конечно, и монголов пришлось бы бояться.

[¶10] GENERAL. To you, a European war or a Mongolian invasion seems absolutely impossible. But I confess I have very little faith in your “solidarity of the European nations” and the coming “peace of the world.” Somehow it seems highly unnatural and exceedingly unlikely. The old Christmas hymn says: “Peace on earth and goodwill towards men.” That means peace will reign on earth only when goodwill exists among people. But where is that goodwill now? Have you ever seen it? Frankly, both you and I feel genuine, sincere goodwill towards only one European power: the principality of Monaco. Our peace with it is inviolable too. But treating the Germans or English as members of our own family, feeling that their benefit is ours and their pleasure ours, that sort of “solidarity,” as you call it, with the European nations is something I am sure we will never have.

> Russian: Генерал. Вот вам европейская война и нашествие монголов кажутся такою невероятностью, а мне в вашу «солидарность европейских наций» и в наступающий «мир всего мира» совсем не верится. Ненатурально это, неправдоподобно как-то. Ведь недаром о Рождестве в церквах поется: «На земле мир, в человецех благоволение». Это значит, что мир на земле будет только тогда, когда между людьми будет благоволение. Ну а где же оно? Видали вы его, что ли? Ведь, правду сказать, и мы с вами искреннее-то, настоящее благоволение только к одной европейской державе и чувствуем — к княжеству Монако. С ним у нас и мир ненарушимый. Ну а чтобы немцев или англичан прямо-таки своими считать и в душе чувствовать, что вот их польза — наша польза, их удовольствие — наше удовольствие,— такой, как вы это называете, «солидарности» с европейскими нациями у нас, наверно, никогда не будет.

[¶11] POLITICIAN. Why “we will never have,” when we already have it, and it is in the very nature of things? We stand together with the European powers for the simple reason that we are Europeans ourselves. That has been an accomplished fact since the eighteenth century. Neither the Russian masses’ total lack of culture nor the Slavophiles’ unfortunate fantasies can ever change it.

> Russian: Политик. Как же это не будет, когда уже есть, когда она лежит в природе вещей? Мы солидарны с европейцами по той весьма простой причине, что мы сами европейцы. Это с XVIII века est un fait accompli, и ни дикость народных масс в России, ни печальные химеры славянофилов этого уже не переменят.

[¶12] GENERAL. But do the Europeans agree among themselves? The French and Germans, for example, or the English with either? I hear that even the Swedes and Norwegians have somehow lost their solidarity!

> Russian: Генерал. Ну а европейцы-то между собой солидарны, французы с немцами, например, англичане и с теми, и с другими? Слышно, что даже шведы с норвежцами свою солидарность где-то затеряли!

[¶13] POLITICIAN. What a powerful argument! What a pity that all its force rests on a defective foundation: complete disregard for the historical situation. Let me ask you: “Was Moscow at one with Novgorod under Ivan III or Ivan the Terrible?” Would you therefore deny that the provinces of Moscow and Novgorod now stand together in the state’s common interests?

> Russian: Политик. Какой сильный, по-видимому, аргумент! Жаль только, что вся его сила держится одним дефективным основанием — забвением исторического положения. А я вас прошу: была бы солидарна Москва с Новгородом при Иване II 1-м или при Иване IV-м? Так что ж, вы станете отрицать и теперешнюю солидарность Московской и Новгородской губерний в общих государственных интересах?

[¶14] GENERAL. No, not at all. But I will say this: let us wait before declaring ourselves Europeans, at least until that historic moment when the European nations are as firmly united as our provinces in the Russian state. Surely you won’t advise us to tear ourselves apart working for solidarity with all the other Europeans while they themselves are at daggers drawn?

> Russian: Генерал. Нет, я скажу только: подождемте объявлять себя европейцами хоть до того исторического момента, когда европейские нации будут так же крепко сплочены между собою, как сплотились наши области в государстве Российском. А то не разрываться же нам на части в своей солидарности с европейцами, когда, они между собою на ножах.

[¶15] POLITICIAN. You insist on “at daggers drawn”! But don’t worry. You will not have to tear yourself apart between Norway and Sweden, or even between France and Germany, for the simple reason that they will never break with each other. That seems clear now. Only in Russia do so many people still mistake for France that insignificant group of adventurers who ought to be, and must be, put in prison. Let them display their nationalism and preach war with Germany there.

> Russian: Политик. Ну уж и на ножах! Будьте покойны! Не только между Швецией и Норвегией, но даже между Францией и Германией вам не придется разрываться на части, потому что до разрыва они и между собою не дойдут. Теперь уж, кажется, это ясно. Ведь это у нас только многие принимают за Францию ничтожную группу авантюристов, которых можно и должно засадить в острог: пусть они там свой национализм проявляют и войну с Германией проповедуют.

[¶16] LADY. It would be very good if we could imprison everyone who stirs up strife between nations. But I think you are wrong.

> Russian: Дама. Это было бы очень хорошо, если бы всю национальную вражду можно было посадить в острог. Только я думаю, что вы ошибаетесь.

[¶17] POLITICIAN. Of course, you must take what I said cum grano salis. It is true that, on the surface, Europe has not yet become one unified whole. But I stand by my historical analogy. In sixteenth-century Russia, for instance, provincial separatism still existed but was on its last legs, while national unity had long ceased to be a dream and was taking definite shape. Similarly, in modern Europe national hostility still exists, especially among the ignorant masses and half-educated politicians, but it is not strong enough to produce any major action. I am absolutely certain it will not go so far as a European war. As for the goodwill you mention, General, to tell the truth I fail to see it between different nations, within a single nation, or even within individual families. Where it occasionally does appear, it lasts only until the first bone of contention. What follows from that? Certainly not that it gives a reason for civil wars and fratricide. The same applies to international relations. Let the French and Germans dislike one another if they wish, but let them refrain from actual fighting. I am sure there will be none.

> Russian: Политик. Ну конечно, я это сказал cum grano salis. Конечно, Европа на видимой поверхности еще не сплотилась в одно целое. Но я стою за свою историческую аналогию. Как у нас, например, в XVI веке хотя сепаратизм областей еще существовал, но уже был при последнем издыхании, а государственное единство далеко не было одною мечтою, а действительно складывалось в определенные формы, так и теперь в Европе хотя национальный антагонизм еще и существует, особенно среди необразованных масс и малообразованных политиков, но бессилен перейти в какое-нибудь значительное действие: европейской войны ему не вызвать, нет! А что вы, генерал, говорите насчет благоволения, так, правду сказать, я его не только между народами, но и внутри отдельной нации и даже отдельных семей мало что-то замечаю. Когда и есть, так до первой кости. Что ж отсюда следует? Не есть же это резон для междоусобной войны и для братоубийства? Так и в интернациональном отношении. Пусть французы и немцы не благоволят друг к другу, лишь бы драки между ними не было. Уверен, что и не будет.

[¶18] MR. Z. That is very probable. But even if we regard Europe as a whole, it does not follow that we ourselves are Europeans. As you know, a view has become fairly popular over the last twenty years that Europe, the combination of the Germanic and Latin nations, forms a distinct, internally cohesive cultural and historical type. According to this view, we Russians do not belong to that group, but form a separate Greco-Slavonic type.

> Russian: Г[-н] Z. Это весьма вероятно. Но если и признать Европу за одно целое, то из этого, конечно, не следует, чтобы мы-то были европейцами. Вы знаете, существует у нас и довольно распространился в два последние десятилетия такой взгляд, что Европа, то есть совокупность германо-романских народов, есть действительно один солидарный в себе культурно-исторический тип, но что мы-то к нему не принадлежим, а составляем свой особый греко-славянский.

[¶19] POLITICIAN. I have heard of this variety of Slavophilism and even spoken with some of its supporters. There is one thing I have noticed about it that seems to settle the whole question. Curiously, all these gentlemen who deliver impassioned speeches against Europe and our being European are never satisfied with a supposed Greco-Slavonic origin. They must plunge headlong into some sort of Chinaism, Buddhism, Tibetism, and other Indo-Mongolian Asiaticisms. Their attraction to Asia grows in direct proportion to their estrangement from Europe. What does that mean? Suppose they are right about Europe, and she is spiritually wrong. Why this fatal rush to the other extreme, this Asiaticism? Ah! Where has the Greco-Slavonic, Orthodox middle ground disappeared to? No, tell me, where has it gone? Eh? Yet surely that very middle ground ought to contain the substance of the matter! Eh? There you are. Drive nature out through the door, and she comes back through the window. In this case, nature is the fact that no independent Greco-Slavonic type of historical culture exists at all. What has existed, exists now, and always will exist is Russia as Europe’s great borderland towards Asia. Given our country’s actual position, it is perfectly natural that the Asian element influences it much more than the rest of Europe; this is all that makes up our imaginary originality. Byzantium herself was original through an admixture of the Asian element, rather than anything of her own. With us, from time immemorial, and especially since the Mongol yoke, that element has become part of our nature, a second soul, so to speak. The Germans might sigh and say of us:

> Russian: Политик. Слыхал я про эту варьяцию славянофильства и даже случалось разговаривать с приверженцами этого взгляда. И вот что я заметил, и это, по-моему, решает вопрос. Дело в том, что все эти господа, перорирующие против Европы и нашего европеизма, никак не могут удержаться на точке зрения нашей греко-славянской самобытности, а сейчас же с головой уходят в исповедание и проповедания какого-то китаизма, буддизма, тибетизма и всякой индийско-монгольской азиатчины. Их отчуждению от Европы прямо пропорционально их тяготение к Азии. Что же это такое? Допустим, что они правы насчет европеизма. Пусть, это — крайнее заблуждение. Но откуда же для них такое роковое впадение в противоположную-то крайность, в азиатизм-то этот самый? А? И куда же испарилась у них греко-славянская, православная середина? Нет, я вас спрашиваю, куда она испарилась? А? А ведь в ней-то, казалось бы, самая суть? А? То-то вот оно и есть! Гони природу в дверь, она влетит в окно. А природа-то здесь в том, что никакого самобытного греко-славянского культурно-исторического типа вовсе не существует, а была, есть и будет Россия как великая окраина Европы в сторону Азии. При таком своем окраинном положении отечество наше, естественно, гораздо более прочих европейских стран испытывает воздействие азиатского элемента, в чем и состоит вся наша мнимая самобытность. Ведь и Византия не чем-нибудь своим, а тоже лишь примесью азиатского быта оригинальна, ну а у нас изначала, а особенно со времен Бытия, азиатский элемент в природу вошел, второю душою сделался, так что немцы могли бы про нас со вздохом сказать:

[¶20] “Zwei Seelen wohnen, ach! in ihrer Brust
Die eine will sich von der andern trennen.”

> Russian: Zwei Seelen wohnen, ach! in ihrer Brust

Die eine will sich von der andern trennen.

[¶21] We cannot get rid of this second soul, nor should we: we owe it a great deal. But to avoid being torn apart in this conflict, as the General suggests, one soul had to establish decisive supremacy over the other. Naturally, it had to be the better soul: the one developing an intellect genuinely stronger, more capable of progress, and richer in spiritual possibilities. That supremacy was established under Peter the Great. But our ineradicable affinity with Asia, though finally subdued, still led certain minds into meaningless dreams of revising the answer to a historical question already settled once and for all. Hence Slavophilism, the theory of an original type of historical culture, and all the rest. In fact, we are irrevocably Europeans, with an Asian sediment at the bottom of our soul. This is clear to me even grammatically. What is “Russian” in grammatical terms? An adjective. But what noun does it qualify?

> Russian: Совсем отделаться от своей второй души нам невозможно, да и не нужно,— мы ведь и ей тоже кое-чем обязаны,— но, чтобы в такой коллизии не разорваться нам на части, как говорит генерал, необходимо было, чтобы решительно одолела и возобладала одна душа, и, разумеется, лучшая, то есть умственно более сильная, более способная к дальнейшему прогрессу, более богатая внутренними возможностями. Так оно и вышло при Петре Великом. А неистребимое, хотя окончательно осиленное душевное сродство наше с Азией и после того вводило некоторые умы в бессмысленные мечтания о каком-то химерическом перерешении бесповоротно решенного исторического вопроса. Отсюда славянофильство, теория самобытного культурно-исторического типа и все такое. На самом же деле мы бесповоротные европейцы, только с азиатским осадком на дне души. Для меня это даже, так сказать, грамматически ясно. Что такое русские — в грамматическом смысле? Имя прилагательное. Ну а к какому же существительному это прилагательное относится?

[¶22] LADY. I think the noun is “man”: the Russian man.

> Russian: Дама. Я думаю, к существительному человек: русский человек, русские люди.

[¶23] POLITICIAN. No, that is too general and indefinite. Papuans and Eskimos are men too, but I cannot accept as my noun what I have in common with Papuans and Eskimos.

> Russian: Политик. Нет, это слишком широко и неопределенно. Ведь и папуасы, и эскимосы — люди; но я не согласен считать своим существительным то, что у меня общее с папуасом и эскимосом.

[¶24] LADY. Some things are common to all human beings, you know. Love, for instance.

> Russian: Дама. Однако есть очень важные вещи, которые общи всем людям: например, любовь.

[¶25] POLITICIAN. Well, that is even more general. How can I regard love as my distinctive quality when I know that other animals, and indeed every creature, have it in their nature?

> Russian: Политик. Ну, это еще шире: как могу я признать своею специфическою сущностью любовь, когда я знаю, что она свойственна и прочим животным, и даже всякой твари?

[¶26] MR. Z. The question is certainly complicated. I am mild-mannered, for example, and in love I have much more in common with a white or blue-grey dove than with the black Moor Othello, though he too is called a man.

> Russian: Г[-н] Z. Да, дело сложное. Я вот человек кроткий, так в любви, я гораздо более солидарен с каким-нибудь белым или сизым голубем, нежели с черным маврой Отелло, хоть и он тоже человеком называется.

[¶27] GENERAL. At a certain age, every sensible man is at one with the white doves.

> Russian: Генерал. Ну, в известном возрасте всякий благоразумный мужчина солидарен с белыми голубями.

Author note 5

[¶28] LADY. What on earth is that?

> Russian: Дама. Это еще что такое?

[¶29] GENERAL. That pun is not for you, but for his Excellency and me.

> Russian: Генерал. Это каламбур не для вас, а для нас с его высокопревосходительством.

[¶30] POLITICIAN. Leave that alone, please, leave it alone. Trêve de plaisanteries. Surely we are not on the stage of the Michael Theatre. I meant that the correct noun for the adjective “Russian” is “European.” We are Russian Europeans, just as there are English, French, and German Europeans. If I feel myself to be a European, wouldn’t it be stupid to argue that I am some Slavo-Russ or Greco-Slav? I am as certain I am European as I am that I am Russian. I can, and perhaps even must, pity and protect every person and every animal: “Happy is he who shows mercy even to animals.” But I will regard myself as belonging to the same family as the nations and individuals who created and preserved all those treasures of culture that nourish my spirit and give me my highest pleasures, rather than Zulus or Chinamen. First of all, those chosen nations had to form and consolidate themselves and resist the assault of the lower elements. For that, war was necessary, and war was a holy undertaking. Now they have the necessary form and strength, and nothing to fear except internal strife. The time has come for peace and the peaceful spread of European culture throughout the world. Everyone must become European. The idea of “European” must be as all-embracing as the idea of “man,” and the European civilised world must become identical with humanity. That is the meaning of history. At first there were only Greek Europeans; then came Roman Europeans. After that, others arose, first in the West and later in the East; then Russian Europeans appeared, and later, across the ocean, American Europeans. Now there must come Turkish, Persian, Indian, Japanese, and perhaps even Chinese Europeans. “European” is a concept with definite content and an ever-expanding scope. Notice one important distinction: every person is as much a person as any other. If we take that abstract symbol as our noun, we must arrive at a levelling equality that values the nation of Newton and Shakespeare no more highly than certain Papuans. That would be absurd beyond words and destructive in practice. But if my noun is a bearer of culture, a European, rather than a person in general, that empty two-legged space, there is nothing to support this absurd universal equality. The idea of a European, or, equivalently, of culture, provides a standard for determining the relative merits or values of races, nations, and individuals. A sensible policy must take these differences in value into account. If it does not, if it puts a relatively civilised Austria on the same level as some half-wild tribes of Herzegovina, for example, it immediately leads to the stupid, dangerous adventures our last pillars of Slavophilism still long for. Il y a européen et européen. Even after that cherished hour strikes, not far off, I hope, when Europe, or the civilised world, truly includes the whole world’s population, the unified, peaceful humanity will retain all those natural and historically determined gradations and shades in the value of different cultures that will govern our relations with other nations. Even in the triumphant, all-embracing kingdom of higher culture, as in the kingdom of Heaven, there is one glory of the sun, another of the moon, and others of the stars, for one star differs from another in glory. That is how the Catechism puts it, I believe, isn’t it? How much more must we guard against levelling equality while that goal, though near, remains unrealised? For example, the papers now report further disputes between England and the Transvaal: the Boers are even threatening England with war.  I can already see all sorts of journalists and politicians in Russia, and probably throughout the Continent, taking up arms against England and shouting themselves hoarse for those poor, oppressed Boers. But it is just as though our esteemed, worthy, renowned and learned Mr. Martens entered a neighbouring shop to buy something and was suddenly attacked by a dirty shop-boy shouting, “The shop is mine! You’re a stranger! Clear off or I’ll choke you or kill you!” while already trying to choke him. Of course one would pity our esteemed Mr. Martens, the victim of such a rascally attack. If that actually happened, I would certainly feel some moral satisfaction if my esteemed friend gave the rascal a proper thrashing and sent him, through the police court, to a home for young criminals. Instead, we see respectable people encouraging the boy and egging him on: “Clever boy! Fancy a little chap like you being brave enough to take on that great hulking fellow! Go for him, Tommy! We’ll back you when you need it!” How disgusting! Why, those Boer cattle-keepers and breeders haven’t the brains to call themselves Dutchmen, though they are bound to the Dutch by blood. Holland is a real nation, highly cultured, with great merits to its credit. But no! They consider themselves a separate nation and want a country of their own. The damned rascals!

> Russian: Политик. Оставим это, прошу вас, оставим. Trêve de plaisanteries. Мы ведь здесь не на сцене Михайловского театра.— Я хотел сказать, что настоящее существительное к прилагательному русский есть европеец. Мы русские европейцы, как есть европейцы английские, французские, немецкие. Если я чувствую себя европейцем, то не глупо ли мне доказывать, что я какой-то славяно-росс или греко-славянин? Я так же неоспоримо знаю, что я европеец, как и то, что я русский. Я могу и, пожалуй, должен жалеть и беречь всякого человека, как и всякое животное,— блажен муж иже и скоты милует; но признавать себя солидарным, с в о им я буду не с какими-нибудь зулусами или китайцами, а только с нациями и людьми, создававшими и хранившими все те сокровища высшей культуры, которыми я духовно питаюсь, которые доставляют мне лучшие наслаждения. Прежде всего нужно было, чтобы эти избранные нации сложились, и окрепли, и устояли против низших элементов, нужна была война, и война была дело святое. Теперь они сложились, окрепли, и им нечего бояться, кроме междоусобных раздоров. Теперь наступает эпоха мира и мирного распространения европейской культуры повсюду. Все должны стать европейцами. Понятие европейца должно совпасть с понятием человека, и понятие европейского культурного мира — с понятием человечества. В этом смысл истории. Сначала были только греческие, потом римские европейцы, затем явились всякие другие, сначала на Западе, потом и на Востоке, явились русские европейцы, там, за океаном,— европейцы американские, теперь должны появиться турецкие, персидские, индийские, японские, даже, может быть, китайские. Европеец — это понятие с определенным содержанием и с расширяющимся объемом. Заметьте притом, какая разница: всякий человек есть такой же человек, как и всякий другой. Поэтому если мы своим существительным признаем это отвлеченное понятие, то мы должны прийти к эгалитарной безразличности и нацию Ньютона и Шекспира ценить не больше, чем каких-нибудь папуасов. Это прежде всего нелепо, а на практике и пагубно. Ну а если мое существительное — не человек вообще, не это пустое место с двумя ногами, а человек как носитель культуры, то есть европеец, то для нелепой эгалитарности тут нет места. Понятие европеец, или, что то же, понятие культура, содержит в себе твердое мерило для определения сравнительного достоинства или ценности различных рас, наций, индивидов. Эти различия оценок здравая политика непременно должна принимать в расчет. Иначе, если мы будем ставить на одну доску сравнительно культурную Австрию и каких-нибудь полудиких герцеговинцев, это как раз приведет нас к тем нелепым и опасным авантюрам, по которым еще вздыхают последние могиканы нашего славянофильства. Il y a européen et européen. Даже после наступления того желанного и, надеюсь, близкого часа, когда Европа или культурный мир действительно совпадет по объему со всем населением земного шара, в объединенном и умиротворенном человечестве останутся все те натуральные и закрепленные историей градации и нюансы культурной ценности, которыми должны определяться наши различные отношения к различным народам. И в торжествующем, всеобъемлющем царстве высшей культуры, все равно как и в царстве небесном,— ина слава солнцу, ина слава луне, ина слава звездам, звезда бо от звезды разнствует во славе,— так ведь, кажется, в катехизисе? А? Ну а теперь, когда цель хотя близка, но еще не достигнута, тем более нужно беречься от ошибок безразличной эгалитарности. Вот нынче в газетах стали писать о какой-то распре между Англией и Трансваалем и что будто бы эти африканцы даже войною Англии грозятся,— так уж я теперь вижу, как разные газетчики и политиканы и у нас, да, пожалуй, на всем континенте, против Англии ополчатся и за бедных этих угнетенных африканцев распинаться будут. А ведь это все равно, как если бы на почтеннейшего, заслуженного, всем известного и образованнейшего Федора Федоровича Мартенса, зашедшего по своим делам в соседнюю лавочку, чумазый подросток-сиделец вдруг с кулаками полез: «Лавочка, мол, наша, ты здесь лишний, и, если не уйдешь, я тебя задушу или зарежу»,— а там и душить стал. Можно было бы, конечно, пожалеть, что почтенному Федору Федоровичу пришлось в такую нелепую историю попасть, но уж раз это случилось, я бы испытал только чувство нравственного удовлетворения, если бы мой досточтимый друг, надававши буяну хороших тумаков, сдал бы его через полицию в исправительный приют для малолетних преступников. А вместо того разные прилично одетые господа вдруг начинают поощрять и подзадоривать мальчугана: «Молодец! Такой маленький и на такого крупного господина напал! Валяй вовсю, голубчик, не выдадим!» Что за безобразие! И еще если бы у этих африканских чумаков и скотоводов достало ума себя по кровному родству прямо за голландцев признать. Голландия — настоящая нация, заслуженная, высококультурная. Куда тут! Они себя самих за особую нацию считают, собственное африканское отечество создают. Ах, канальи! Author note 6

[¶31] LADY. First, don’t swear. Second, tell me what this Transvaal is, and what sort of people live there.

> Russian: Дама. Во-первых, не бранитесь, а, во-вторых, растолкуйте мне, что это за Трансвааль такой, какие люди там обитают?

[¶32] MR. Z. A mongrel breed of Europeans and negroes lives there: they are neither white nor black, but “bur’i” (Boers).

> Russian: Г[-н] Z. Там обитает помесь европейцев и негров: они не белы и не черны, а буры.

[¶33] LADY. Another pun?

> Russian: Дама. Это опять, кажется, каламбур?

[¶34] POLITICIAN. And not a very high-quality one!

> Russian: Политик. И не высокого сорта.

[¶35] MR. Z. As the Boers, so the puns. But if you don’t like that colour, there is an Orange Republic there too.

> Russian: Г[-н] Z. Каковы буры, таковы и каламбуры. Впрочем, если этот цвет вам не нравится, там есть еще Оранжевая республика.

[¶36] POLITICIAN. Seriously, these Boers are Europeans, of course, but bad ones. Cut off from their great motherland, they have largely lost their former culture. Surrounded by savages, they have become wilder and coarser themselves. To put them on the same level as the English, and even wish them success against England, cela n’a pas de nom!

> Russian: Политик. Говоря серьезно, эти буры, конечно, европейцы, но плохие. Отчужденные от своей славной метрополии, они в значительной степени потеряли и свою культурность, окруженные дикарями, сами одичали, загрубели, и ставить их на одну доску с англичанами и даже доходить до того, чтобы желать им успеха в борьбе с Англией,— cela n’a pas de nom!

[¶37] LADY. Didn’t your Europeans sympathise with the Caucasian mountaineers when they fought Russia for their independence? And isn’t Russia much more civilised than the Circassians?

> Russian: Дама. А ведь ваши же европейцы сочувствовали кавказским горцам, когда они воевали с нами за свою независимость. А Россия все-таки гораздо культурнее черкесов.

[¶38] POLITICIAN. I do not care to dwell on the motives for Europe’s sympathy with the Caucasian tribesmen. I will only say that we must absorb the general European spirit, rather than the incidental stupidities of this or that kind of European. Of course I deeply regret that England, to pacify these conceited barbarians, will apparently have to use so obsolete and historically condemned a weapon as war. But if war proves inevitable because of the degraded mentality of these Zulus, I mean these Boers, encouraged by the Continent’s foolish envy of England, I will naturally wish it to end as quickly as possible with the complete defeat of those African ruffians, so that nobody ever hears of their independence again. If they succeed, which their distance from England makes not altogether impossible, it will be a triumph of barbarism over culture. For me, as a Russian, that is, a European, that day would be one of profound national mourning.

> Russian: Политик. Чтобы не распространяться о мотивах этого сочувствия Европы кавказским дикарям, скажу только, что нам должно ассимилировать себе общий европейский ум, а не случайные глупости тех или других европейцев.— Нет, я, конечно, от всей души сожалею, что Англии, как видно, придется для усмирения этих зазнавшихся варваров употребить такое отжившее, осужденное историческим разумом средство, как война. Но если уж она окажется неизбежною вследствие дикости этих зулусов, я хотел сказать — буров, поощряемой неразумною завистью континента к Англии, то, разумеется, я буду горячо желать, чтобы эта война поскорее кончилась полным усмирением африканских буянов, так чтобы про их независимость больше и помину не было. А их успех — тоже возможный по отдаленности тех стран — был бы торжеством варварства над образованностью, и для меня как русского, то есть европейца, это был бы день глубокого национального траура.

[¶39] MR. Z. (quietly, to the General). Ah, how well statesmen speak! Just like that Frenchman: “Ce sabre d’honneur est le plus beau jour de ma vie.”

> Russian: Г[-н] Z (тихо к генералу). Ах, хорошо говорят сановники, совсем как тот француз: ce sabre d’honneur est le plus beau jour de ma vie.

[¶40] LADY. No, I can’t agree. Why shouldn’t we sympathise with these Transboers? We sympathise with William Tell, don’t we?

> Russian: Дама (к политику). Нет, я не согласна. И почему не сочувствовать этим трансбурам? Ведь мы же Вильгельму Теллю сочувствуем.

[¶41] POLITICIAN. Well, if they had created their own poetic legend, inspired artists like Schiller and Rossini, and produced someone equal to Jean-Jacques Rousseau, or any other writers or scientists, it would be quite different.

> Russian: Политик. Да, вот если бы они свою поэтическую легенду создали, таких художников, как Шиллер и Россини, вдохновили и сами у себя какого-нибудь вроде Жан Жака Руссо или других писателей и ученых произвели, тогда другой был бы о них и разговор.

[¶42] LADY. But all that comes afterwards. At first, the Swiss were shepherds too, like the Boers. Take other nations: when the Americans rose against the English for their independence, were they particularly distinguished in culture? True, they were not “bur’i”; perhaps they were a little “red-skinned,” and used to scalp one another, according to Captain Mayne Reid. Yet even Lafayette sympathised with them, and rightly so. Now, for instance, in Chicago they have managed not only to unite all the religious bodies, but to make an exhibition of them into the bargain. Nobody had ever seen such a thing. Paris also wanted to gather all its religions for the coming exhibition, but nothing came of it, as you doubtless know. One abbé, Victor Charbonnel, worked particularly hard for this religious union. He even wrote me a few letters; he was so nice. But all the religions refused to join. Even the Chief Rabbi declared: “We have the Bible for religion; an exhibition has nothing to do with it.” Poor Charbonnel was so desperate that he renounced Christ and announced in the papers that he had left the service of religion and had a profound respect for Renan. He too ended very badly. Someone wrote to tell me that he either got married or took to drink. Then our Neplyuev tried as well, and became disappointed in all religions. He wrote to me once, such an idealist, saying he placed his hopes only in a united humanity. But how can you show a united humanity at a Paris exhibition? That seems a mere fancy to me. The Americans, though, managed it very well. Each creed sent a clergyman. A Catholic bishop was made chairman. He read the “Pater noster” in English, and the Buddhist and Chinese idol-worshipping priests replied most courteously: “Oh, yes! All right, sir! We wish no one any harm, and ask only one thing: keep your missionaries as far from our countries as possible. Your religion is exceedingly good for you, and if you don’t observe it, that is not our fault; our religion is best for us.” And it all ended so well that there was not even a single fight! Everyone marvelled. You see how good the Americans have become! Perhaps today’s Africans will become like those Americans in time. Who knows?

> Russian: Дама. Да ведь это все потом вышло, а сначала и швейцарцы ведь тоже пастухи были… Да и кроме них разве американцы когда за независимость против англичан бунтовали, чем-нибудь в образованности отличались? Нет, они были хоть не буры, а краснокожи и волосы с кожей сдирали — у Майн Рида. А ведь им и Лафайет сочувствовал, и был прав, потому что они вот теперь взяли да в Чикаго все религии соединили и выставку из них сделали, чего еще никто никогда не видывал. Вот ведь в Париже хотели для будущей выставки таким же способом все религии собрать, однако ничего не вышло. Очень там старался аббат один, Виктор Шарбоннель. Он и ко мне несколько писем писал — такой симпатичный. Но только все веры отказались. Даже великий раввин объявил: «Для религии у нас есть Библия, а выставка тут ни к чему». Бедный Шарбоннель с отчаяния от Христа отрекся и в газетах напечатал, что он выходит в отставку и очень уважает Ренана. И кончил он, мне писали, совсем как-то нехорошо: не то женился, не то спился. Потом наш Неплюер тоже хлопотал, но и он во всех религиях разочаровался. Он мне писал — такой идеалист,— что полагается на единое только человечество. Но как же единое человечество на выставке в Париже показывать? Я думаю, это фантазия. А вот американцы прекрасно свое дело устроили. Ото всех вер к ним духовные лица приехали. Епископа католического председателем сделали. Он им Отче наш по-английски прочел, а буддийские и китайские жрецы-идолопоклонники учтиво ему отвечают: «Oh yes! All right, Sir! Мы никому зла не желаем и только об одном просим: чтобы ваши миссионеры уехали от нас куда-нибудь подальше. Потому что ваша религия чрезвычайно как хороша для вас, и, что вы ее исполняете, мы в этом не виноваты, а для нас наша религия всех лучше». И так благополучно все кончилось, ни одной драки не было, все удивлялись. Вот каковы американцы теперь стали. А почем знать, может быть, и из этих нынешних африканцев такие же американцы потом выйдут.

[¶43] POLITICIAN. Everything is possible, of course. Even the lowest gutter-snipe may become a scientist. But until then, for his own good, you should give him more than one sound hiding.

> Russian: Политик. Конечно, все возможно. И из какого-нибудь гавроша может великий ученый выйти. Но до тех пор все-таки для его собственной пользы не мешает его хорошенько выпороть…

[¶44] LADY. What language! Décidément vous vous encanaillez. And all this comes from Monte Carlo! Qui est-ce que vous fréquentez là-bas? Les familles des croupiers sans doute. Well, that concerns only you. I would merely ask you to trim your political wisdom a little, since you are keeping us from dinner. It is time to finish.

> Russian: Дама. Какие выражения! Décidément vous vous encanaillez. И все это из Монте-Карло! Qui est ce que vous fréquentez là bas? Les familles des croupiers sans doute. Впрочем, это ваше дело. А я бы только просила вас сократить вашу политическую мудрость, а то людей с обедом задерживаете. Давно пора кончить.

## 12. Second Conversation · 5 of 5

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/12/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/12/#p-N

[¶0] POLITICIAN. I really meant to sum up what I have said and bring the end of my speech back to its beginning.

> Russian: Политик. Да я и хотел резюмировать и свести конец речи с ее началом.

[¶1] LADY. I don’t believe you! You will never finish on your own. Let me help explain your thought. You meant to say that times have changed: once we had God and war; now, instead of God, we have culture and peace. Isn’t that it?

> Russian: Дама. Не верю! Никогда сами не кончите. Нужно, чтоб я вам помогла растолковать вашу мысль. Вы ведь хотели сказать, что времена переменились, что прежде был Бог и война, а теперь вместо Бога культура и мир. Так ведь?

[¶2] POLITICIAN. Well, that is close enough.

> Russian: Политик. Пожалуй, приблизительно так.

[¶3] LADY. Good! I don’t know what God is and can’t explain it, but I feel it all the same. I don’t even have a feeling for your culture. So will you explain in a few words what it is?

> Russian: Дама. Вот и отлично. Что такое Бог — я хоть и не знаю, и объяснить не могу, но чувствую. А насчет этой вашей культуры у меня и чувства никакого нет. Так вот вы мне объясните двумя словами, что это такое?

[¶4] POLITICIAN. You know for yourself what culture consists of and embraces: all the treasures of human thought and genius created by the chosen minds of the chosen nations.

> Russian: Политик. Из чего состоит культура, что в ней содержится,— это вы и сами знаете: все те сокровища мысли и гения, которые создавались избранными умами избранных народов.

[¶5] LADY. But those “chosen minds” and their creations differ alarmingly. You have Voltaire and Bossuet, the Madonna and Nana, Alfred de Musset and Bishop Philaret. How can you pile them all together and put that pile in place of God?

> Russian: Дама. Да ведь это все не одно, а совсем разное. Тут и Вольтер, и Боссюэ, и Мадонна, и Нана, и Альфред Мюссэ, и Филарет. Как же это все в одну кучу свалить и эту кучу себе вместо Бога поставить?

[¶6] POLITICIAN. I was also going to say that culture as a historical treasury need not concern us. It has been created, it exists, and thank God for that. We may hope for other Shakespeares and Newtons, but that lies beyond our control and has no practical interest. Culture has another side, however, a practical, or if you like moral, side: what in private life we call politeness or civility. It may seem unimportant to a superficial observer, but it has enormous and unique significance, for the simple reason that it is the only quality that can be universal and obligatory. We cannot demand the highest virtue, intellect, or genius of anyone. But we can and must demand politeness of everyone. It is the minimum of reasonableness and morality that lets people live as true human beings. Of course, politeness is not the whole of culture, but it is a necessary condition for every kind of cultured conduct, just as literacy, though not the whole of education, is a necessary condition for it. Politeness is cultured conduct à l’usage de tout le monde. We can actually see it spreading from private relations between people of the same class to social relations between different classes, and then to political or international relations. Some of us surely remember how, in our youth, people of our class were allowed to treat the lower classes without any civility. Now necessary, even compulsory, politeness has crossed that class boundary and is on its way to crossing international boundaries too.

> Russian: Политик. Да я и хотел сказать, что о культуре в смысле исторической сокровищницы нам нет заботы. Она создана, существует, и слава Богу. Можно, пожалуй, надеяться, что еще будут новые Шекспиры и Ньютоны, но это не в нашей власти и практического интереса не представляет. Между тем есть в культуре другая сторона, практическая, или, если хотите, нравственная, и это есть именно то, что в частной жизни мы называем вежливостью или учтивостью. Это может казаться маловажным на поверхностный взгляд, но оно имеет огромное и единственное значение именно потому, что оно одно может быть всеобщим и обязательным: нельзя ни от кого требовать ни высшей добродетели, ни высшего ума или гения, но можно и должно требовать от всех учтивости. Это есть тот минимум рассудительности и нравственности, благодаря которому люди могут жить по-человечески. Конечно, вежливость не есть вся культура, но она есть необходимое условие всякой культурности, все равно как грамотность, хотя не исчерпывает умственного образования, но есть его необходимое условие. Вежливость есть культурность à l’usage de tout le monde. И вот мы видим в самом деле, что она все более из частных отношений между людьми одного класса распространяется на социальные — между различными классами — и на политические, или международные. Мы помним еще в своем детстве, как люди нашего класса могли быть невежливы с простолюдинами, ну а теперь обязательная, а то и принудительная вежливость эту сословную границу перешагнула и вот готова перешагнуть и границы интернациональные.

[¶7] LADY. Please be brief. I see what you are getting at: peaceful politics between states is the same as politeness between individuals, isn’t it?

> Russian: Дама. Ах, пожалуйста, говорите короче. Вы ведь к тому ведете, что мирная политика то же самое между государствами, что вежливость между людьми.

[¶8] POLITICIAN. Quite right. The very words “politeness” and “politics” show it; plainly they are closely related. Remarkably, this requires no special feeling, none of that goodwill the General needlessly mentioned. If I do not attack someone and furiously bite his head, that does not mean I feel goodwill towards him. On the contrary, I may harbour the bitterest feelings, but as a cultured man I cannot help finding the idea of biting someone repulsive. More importantly, I understand perfectly well that nothing pleasant can come of it, while if I refrain and treat him politely, I lose nothing and gain a great deal. Similarly, whatever the antipathies between two nations, once they reach a certain level of culture they will never come to voies de fait, that is, war. The first obvious reason is that real war, as it is experienced, rather than portrayed in poetry and pictures, means corpses, foul wounds, crowds of rough, filthy men, disruption of normal life, and destruction of useful buildings and institutions, bridges, railways, and telegraphs. Something so hideous must repel a civilised nation, just as gouged-out eyes, broken jaws, and bitten-off noses repel us. Second, at a certain stage of development a nation understands how profitable it is to be civil to other nations, and how damaging to its own interests to fight them. Of course there are many gradations: the fist is more cultured than the teeth, the stick more cultured than the fist, and a symbolic slap in the face more cultured still. Likewise, wars can be conducted more or less savagely. Nineteenth-century European wars resemble a formal duel between two respectable people more than a fight between two drunken labourers. But even that is only a transitional stage. Notice that even duelling is going out of use in advanced countries. Backward Russia mourns her two greatest poets, killed in duels, while in more civilised France the duel has long become a bloodless offering to a bad, exhausted tradition. “Quand on est mort c’est qu’on n’est plus en vie,” M. de La Palice would say. I am sure we will yet see duels and wars consigned for ever to the archives of history. Compromise cannot last long here. Real culture requires the complete abolition of every kind of fighting between people and nations. In any case, peaceful politics is the measure and symptom of cultural progress. So, however much I wish to please the worthy General, I stand by my statement that the literary campaign against war is a welcome, heartening development. It not only precedes but hastens the final solution of a long-matured problem. For all its peculiarities and exaggerations, this campaign matters because it emphasises in public consciousness the main line of historical progress. Peaceful settlement, that is, civil settlement, that is, settlement profitable to everyone, of all international relations and conflicts: that is the fundamental principle of sound politics for civilised humanity. Eh? (To Mr. Z.) You want to say something?

> Russian: Политик. Конечно, недаром по-французски politesse и politique в ближайшем родстве. И заметьте, что для этого вовсе не требуется никаких чувств, никакого этого благоволения, о котором напрасно помянул генерал. Если я на кого-нибудь не бросаюсь и не грызу его голову зубами, то ведь это не значит, чтобы я имел к нему какое-то благоволение. Напротив, я могу питать к нему в своей душе самые злобные чувства, но, как человеку культурному, мне такая грызня прямо гадка, а главное, я понимаю, что ничего, кроме гадостей, из нее и выйти не может, а ежели я от нее воздержусь и обойдусь с этим человеком учтиво, то ничего не потеряю и много выиграю. Точно так же, каковы бы ни были национальные антипатии между двумя народами, на известной степени культуры они никогда не дойдут до voies de fait, то есть до войны, во-первых, потому, что самая процедура войны — не так, как она в стихах и на картинах изображается, а как она в действительности существует — все эти мертвые тела, зловонные раны, скопления множества грубых и грязных людей, прекращение нормального порядка жизни, разрушение полезных зданий и учреждений, мостов, железных дорог, телеграфов — все это безобразие культурному народу прямо противно, как нам с вами противны выбитые глаза, свороченные скулы или откушенные носы; а во-вторых, на известной степени умственного развития народ понимает, как выгодно быть учтивым с другими нациями и как убыточно с ними драться. Тут, конечно, множество градаций: кулак культурнее зубов, палка культурнее кулака, а символическая пощечина еще культурнее,— точно так же и войны вести можно более или менее диким образом, и европейские войны XIX века более похожи на формально обусловленную дуэль двух порядочных людей, нежели на драку двух пьяных мастеровых, но и это — только переходная ступень. Заметьте, что и дуэль у передовых наций выходит из употребления. Тогда как отсталая Россия оплакивает двух своих лучших поэтов, погибших на поединке, в более культурной Франции дуэль уже давно превратилась в бескровную жертву дурной и мертвой традиции. Quand on est mort c’est qu’on n’est plus en vie, сказал бы г[-н] Де ла Палисс, и, наверное, мы с вами увидим, как дуэль вместе с войною будут навеки похоронены в архиве истории. Тут компромисс не может быть продолжительным. Настоящая культура требует, чтобы всякая драка между людьми и между нациями была вовсе упразднена. Во всяком случае мирная политика есть мерило и симптом культурного прогресса. И вот почему, при всем желании быть угодным почтеннейшему генералу, я все-таки остаюсь при своем заявлении, что литературная агитация против войны есть явление весьма отрадное. Она не только предваряет, но и ускоряет окончательное решение назревшей задачи. При всех своих странностях и увлечениях эта проповедь важна тем, что подчеркивает в общественном сознании главную, так сказать магистральную, линию исторического прогресса. Мирное, то есть вежливое, то есть для всех выгодное, улажение всех международных отношений и столкновений — вот незыблемая норма здравой политики в культурном человечестве.— А? (К г[-ну] Z.) Вы что-то хотите сказать?

[¶9] MR. Z. Oh, nothing. Just your remark that peaceful politics is a symptom of progress. It reminded me that in Turgenev’s Smoke, someone speaking just as reasonably says, “Progress is a symptom.” Doesn’t that make peaceful politics a symptom of a symptom?

> Russian: Г[-н] Z. Нет, я насчет того, что вы перед этим изволили заметить, что мирная политика есть симптом прогресса,— так я вспомнил, что в тургеневском Дыме одна особа тоже совершенно правильно говорит: «Прогресс — это симптом!» Так не выйдет ли, что мирная политика есть симптом симптома?

[¶10] POLITICIAN. Well, what of it? Everything is relative, of course. But what is your point?

> Russian: Политик. Да. Так что же? Конечно, все относительно. Но в чем же, собственно, ваша мысль?

[¶11] MR. Z. If peaceful politics is only a shadow of a shadow, is it worth discussing at such length, along with all this shadowy progress? Wouldn’t it be better to tell humanity frankly what Father Barsanophius told the pious old lady: “You are old, you are feeble, and you will never be any better”?

> Russian: Г[-н] Z. Да в том, что ежели мирная политика есть только тень тени, то стоит ли об ней так много толковать? И о ней, и обо всем этом теневом прогрессе? Не лучше ли прямо сказать человечеству то, что отец Варсонофий говорил той благочестивой даме: «Ты стара, ты слаба и никогда лучше не будешь».

[¶12] LADY. It is too late to discuss that now. (To the Politician.) But see what a practical joke your politico-politeness has played on you.

> Russian: Дама. Ну, об этом теперь уже поздно. (К политику). Но заметьте, как подшутила над вами ваша politique — politesse.

[¶13] POLITICIAN. What do you mean?

> Russian: Политик. Что такое?

[¶14] LADY. Simply that you will have to postpone tomorrow’s visit to Monte Carlo, or, par euphémisme, Nice!

> Russian: Дама. А то, что в Монте-Карло или par euphémisme в Ниццу вы завтра не поедете.

[¶15] POLITICIAN. Why?

> Russian: Политик. Это почему?

[¶16] LADY. Because these gentlemen want to reply to you. You have spoken at such length that you left them no time, so they are entitled to reply tomorrow. Surely, while a company of cultured people is busy refuting your arguments, you would hardly allow yourself to enjoy more or less forbidden pleasures among uneducated croupiers and their families? That would be the comble of impoliteness. What would become of your “obligatory minimum of morality” then?

> Russian: Дама. А потому, что эти господа хотят вам возражать, но вы говорили с такою prolixité, что для них времени не оставили, и их возражения нужно отложить на завтра. Но неужели, когда тут культурные люди будут опровергать ваши тезы, вы будете в Монте-Карло предаваться более или менее запрещенным наслаждениям в обществе необразованных крупье и их семейств? Ведь это был бы comble неучтивости. Где же тогда ваш «обязательный минимум нравственности»?

[¶17] POLITICIAN. If that is how things stand, I must postpone my visit to Nice by a day. I am interested myself in hearing what can be said against my axioms.

> Russian: Политик. Ну, если так уж вышло, я могу отложить на один день свою поездку в Ниццу. Мне и самому будет любопытно послушать, что можно сказать против моих аксиом.

[¶18] LADY. Splendid! I think everyone is really very hungry now, and would have dashed into the dining room long ago but for the culture you preach.

> Russian: Дама. Отлично. А теперь, я думаю, все ужасно голодны и, если бы не наша «культурность», давно бы уже бросились в столовую.

[¶19] POLITICIAN. Il me semble du reste que la culture et l’art culinaire se marient très bien ensemble.

> Russian: Политик. Il me semble du reste que la culture et l’art culinaire se marient très bien ensemble.

[¶20] LADY. Oh, oh! I won’t listen to such stuff!

> Russian: Дама. Ой, ой! Зажимаю уши.

[¶21] (At this, all the others, exchanging feeble jokes, hurried after the lady of the house to the waiting dinner.)

> Russian: И тут мы все, обмениваясь сомнительными остротами, поспешили вслед за хозяйкой к обеденному столу.

## 13. Third Conversation · 1 of 6

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/13/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/13/#p-N

[¶0] Audiatur et tertia pars

> Russian: Audiatur et tertia pars*.

[¶1] This time, at everyone's request, we met in the garden earlier than usual so that we wouldn't have to rush the end of our conversation. For some reason, everyone was in a more serious mood than yesterday.

> Russian: На этот раз по общему желанию мы собрались в саду раньше обыкновенного, чтобы не торопиться с окончанием разговора. Все были почему-то в более серьезном настроении, чем вчера.

[¶2] POLITICIAN (to Mr. Z.). I think you wanted to object to something I said earlier, or make a comment on it?

> Russian: Политик (к г[-ну] Z)). Вы, кажется, хотели что-то возразить или заметить на то, что я давеча говорил?

[¶3] MR. Z. Yes, about your definition of peaceful politics as a symptom of progress. I remembered the words of a character in Turgenev's Smoke: ‘Progress is a symptom.’ I don't know exactly what Turgenev's character meant, but taken literally, the words are perfectly true. Progress certainly is a symptom.

> Russian: Г[-н] Z. Да, это насчет вашего определения, что мирная политика есть симптом прогресса,— я еще вспомнил слова одной особы в тургеневском Дыме, что «прогресс — это симптом». Я не знаю, что именно под этим разумела тургеневская особа, но ведь прямой смысл этих слов совершенно верен. Прогресс действительно есть симптом.

[¶4] POLITICIAN. Of what?

> Russian: Политик. Чего?

[¶5] MR. Z. ‘It's a pleasure to talk to clever people.’  That's exactly the question I was leading up to. I believe that progress, meaning noticeable, accelerated progress, is always a symptom of the end.

> Russian: Г[-н] Z. Приятно с умными людьми разговаривать. Именно к этому вопросу я и вел речь. Я думаю, что прогресс, то есть заметный, ускоренный прогресс, есть всегда симптом конца.

[¶6] POLITICIAN. I can understand that in the case of progressive paralysis, for instance: its progress is a symptom of the end. But why must the progress of culture or civilized life be a symptom of the end?

> Russian: Политик. Я понимаю, что если дело идет, например, о прогрессивном параличе, то это есть симптом конца. Но почему же прогресс культуры или культурности непременно должен быть симптомом конца?

[¶7] MR. Z. It isn't as obvious as in the case of paralysis, but it's true all the same.

> Russian: Г[-н] Z. Да, это не так очевидно, как в случае паралича, однако это так.

[¶8] POLITICIAN. It's clear that you're certain of it. What isn't clear to me is what exactly you're certain of. First of all, encouraged by your praise, I'll repeat the simple question that struck you as so clever. You say ‘a symptom of the end’. The end of what?

> Russian: Политик. Что вы в этом уверены — это ясно, но для меня не ясно даже, в чем, собственно, вы уверены. И, во-первых, ободренный вашей похвалой, я и тут возобновлю свой простой вопрос, который вам показался умным. Вы говорите «симптом конца». Конца чего: — я спрашиваю.

[¶9] MR. Z. The end of what we were discussing. We were talking about the history of humanity, about that historical ‘process’ which has undoubtedly been accelerating and which, I'm convinced, is approaching its conclusion.

> Russian: Г[-н] Z. Да конца того, о чем у нас была речь. Ведь мы толковали об истории человечества, о том историческом «процессе», который несомненно стал идти ускоренным темпом и, как я убежден, приближается к своей развязке.

[¶10] LADY. C'est la fin du monde, n'est-ce pas? This is becoming very interesting!

> Russian: Дама. C’est la fin du monde, n’est ce pas?. Это очень любопытно.

[¶11] GENERAL. At last we've reached the most interesting subject.

> Russian: Генерал. Вот наконец до самого интересного добрались.

[¶12] PRINCE. I assume you won't overlook the Antichrist either?

> Russian: Князь. Вероятно, вы и антихриста не оставите без внимания?

[¶13] MR. Z. Certainly not. He comes first.

> Russian: Г[-н] Z. Конечно,— ему первое место.

[¶14] PRINCE (to the Lady). Please excuse me. I have a dreadful number of urgent things to do. Much as I'd like to hear about these fascinating matters, I must go home.

> Russian: Князь (к даме). Извините, пожалуйста, у меня ужасно много дел совсем неотложных, так что, при всем желании послушать о таких интереснейших вещах, я должен отправиться к себе.

[¶15] GENERAL. Go home? What about whist?

> Russian: Генерал. Как? А винт?

[¶16] POLITICIAN. I had a feeling from the first day that some wickedness was brewing. Once religion gets involved, don't expect anything good. Tantum religio potuit suadere malorum.

> Russian: Политик. Я еще третьего дня предчувствовал, что будет какое-нибудь злодейство. Уж раз религия замешалась, не жди добра.

Tantum religio potuit suadere malorum.

[¶17] PRINCE. There's no wickedness brewing. I'll try to come back at nine, but right now I really have no time.

> Russian: Князь. Никакого злодейства не будет — я постараюсь вернуться в девять часов, а теперь решительно некогда.

[¶18] LADY. Why this sudden hurry? Why didn't you warn us about these important matters? I don't believe you! Admit it: the Antichrist has frightened you away.

> Russian: Дама. Но почему такая внезапность? Почему вы не предупредили об этих важных делах? Не верю! Признайтесь, что это антихрист вас вдруг спугнул.

[¶19] PRINCE. Yesterday I heard so much about courtesy being the most important thing that, under its influence, I decided to tell a lie for the sake of courtesy. Now I see how wrong that was. I'll tell you frankly: although I really do have a great deal of important business, I'm leaving mainly because I consider it wrong to waste my time discussing things that could only matter to Papuans and the like.

> Russian: Князь. Я вчера так много наслушался, что учтивость есть самое первое дело, что под этим внушением решил сказать неправду ради учтивости. Теперь вижу, что это очень дурно, и скажу прямо, что хотя у меня действительно много важных дел, но что я ухожу от этого разговора главным образом потому, что считаю непозволительным тратить свое время на рассуждения о таких вещах, которые могут иметь значение разве для папуасов каких-нибудь.

[¶20] POLITICIAN. Your grave sin of excessive courtesy seems to have been atoned for now.

> Russian: Политик. Ваш тяжкий грех излишней учтивости, кажется, теперь искуплен.

[¶21] LADY. Why get angry? If we're stupid, enlighten us. I'm certainly not angry that you called me a Papuan too. Even Papuans can have sound ideas. God gives wisdom to infants. But if you find it hard to listen to talk of the Antichrist, let's compromise. Your villa is only a few steps away. Go and do your work now, and come back towards the end of our conversation, after the Antichrist....

> Russian: Дама. И зачем сердиться? Если мы глупы, просветите нас. Вот я, право, не сержусь, что вы и меня папуаской назвали,— ведь и у папуасов могут быть верные понятия. Бог умудряет младенцев. Но если вам трудно слушать про антихриста, так вот на чем помиримся. Ваша вилла ведь два шага отсюда. Ступайте теперь заниматься, а к концу разговора приходите — после антихриста.

[¶22] PRINCE. Very well. I'll come back.

> Russian: Князь. Хорошо, приду.

[¶23] (After the Prince had left the company.) GENERAL (laughing). ‘The cat knows whose meat it has eaten.’

> Russian: (Когда князь отошел от беседующих) Генерал (смеясь, заметил). Знает кошка, чье мясо съела!

[¶24] LADY. What, you think our Prince is the Antichrist?

> Russian: Дама. Как, вы думаете, что наш князь — антихрист?

[¶25] GENERAL. Not personally, no; he's a long way from that yet. But he's on that road all the same. As St. John writes: ‘You have heard, my little children, that the Antichrist is coming, and now there are many antichrists.’ So he's one of those ‘many’....

> Russian: Генерал. Ну, не лично, не он лично: далеко кулику до Петрова дня! А все-таки на той линии. Как еще и у Иоанна Богослова в писании сказано: вы слышали, детушки, что придет антихрист, а теперь много антихристов. Так вот из этих многих, из многих-то…

[¶26] LADY. You might find yourself among the ‘many’ quite unintentionally. God won't hold it against him; he's been misled. He knows he won't invent gunpowder himself, but there's still some prestige in wearing a fashionable uniform. It's like transferring from the regular army to the Guards. It means nothing to a senior general, but it's flattering to a junior officer.

> Russian: Дама. Во «многие», пожалуй, и нечаянно попадешь. С него Бог не взыщет, его с толку сбили. Он знает, что своего пороху ему не выдумать, а в модном мундире ходить — все-таки почет, будто в гвардию попасть из армейских. Большому генералу это все равно, а для маленького офицера лестно.

[¶27] POLITICIAN. The psychology is sound. But I still don't understand why he became so angry at the mention of the Antichrist. Take me: I don't believe in anything mystical, so it doesn't annoy me. It interests me instead, from the standpoint of humanity in general. I know that many people take it seriously, so some aspect of human nature must be expressed in it. That aspect may have atrophied in me, but it still has an objective interest, even for me. I'm hopeless at painting, for instance. I can't draw even a straight line or a circle, and I can't tell what's good or bad in painters' work. But painting still interests me as a matter of general education and aesthetics.

> Russian: Политик. Это психология верная. Но я все-таки не понимаю, почему он рассердился насчет антихриста. Вот я, например, ни во что мистическое не верю, так оно меня и не сердит, а скорей интересует с точки зрения общечеловеческой. Я ведь знаю, что для многих это дело серьезное; значит, здесь выражается какая-то сторона человеческой природы, которая у меня атрофирована, что ли, но сохраняет свой объективный интерес и для меня. Я вот, например, совсем плох к живописи: и сам ничего не нарисую — даже прямой линии или круга, да и у живописцев не разберу, что хорошо написано, что дурно. Но я и вопросами живописи интересуюсь на почве общеобразовательной и общеэстетической.

[¶28] LADY. It's hard to be angry at something as harmless as painting. But you yourself hate religion, and just now you quoted some Latin curse against it.

> Russian: Дама. На такое безобидное дело нельзя сердиться, а вот религию вы же сами ненавидите и только что привели какое-то латинское ругательство против нее.

[¶29] POLITICIAN. A curse! Good heavens! Like my favourite poet, Lucretius, I reproach religion for its bloodstained altars and the cries of its human victims. I hear an echo of that bloodthirstiness in the darkly intolerant remarks of the man who has just left us. Religious ideas themselves interest me very much, including this idea of the ‘Antichrist’. Unfortunately, the only book I've read on the subject is Renan's, and he approaches it solely as a matter of historical scholarship, reducing everything to Nero. That isn't enough. The idea of the Antichrist existed among the Jews long before Nero, in connection with King Antiochus Epiphanes, and it survives among our Old Believers today, for example. There must be some general idea behind it.

> Russian: Политик. Ну уж и ругательство! Я, как и мой любимый поэт Лукреций, упрекаю религию за кровавые алтари и за вопли человеческих жертв. Отголосок этой кровожадности слышится мне и в мрачно нетерпимых заявлениях покинувшего нас собеседника. А религиозные идеи сами по себе меня очень интересуют, вот, между прочим, и эта идея «антихриста». К сожалению, пришлось об этом предмете прочесть только книгу Ренана, а тот берет дело лишь со стороны исторической учености и все к Нерону сводит. Но этого мало. Ведь идея антихриста была гораздо раньше Нерона у евреев — по поводу царя Антиоха Епифана — и осталась до сих пор у наших раскольников, например. Тут есть какая-то общая мысль.

[¶30] GENERAL. It's all very well for Your Excellency to discuss these things, with so much leisure. But our poor Prince is so absorbed in preaching the Gospel that he has no time to think about Christ or the Antichrist. He can barely spare three hours a day for whist. An unaffected man, we must give him that.

> Russian: Генерал. Да, хорошо вашему высокопревосходительству о таких вещах рассуждать при ваших-то досугах,— ну а вот бедный князь так поглощен делами евангельской проповеди, что где уж ему о Христе или об антихристе поразмыслить: даже для винта и то не более трех часов в день остается. Человек без фальши, нужно отдать ему справедливость.

[¶31] LADY. No, you're too hard on him. Certainly, there's something distorted about all of them, but they're so unhappy too. They have no cheerfulness, contentment, or good humour. Yet doesn't Scripture say somewhere that Christianity is joy in the Holy Spirit?

> Russian: Дама. Нет, вы к нему слишком строги. Конечно, они все какие-то изломанные, но зато и несчастные такие: нет в них никакой веселости, никакого довольства и благодушия. А ведь в Писании где-то сказано, что христианство есть радость о Духе Святе.

[¶32] GENERAL. It really is a difficult position: to have none of Christ's spirit and still pass yourself off as a true Christian.

> Russian: Генерал. Положение в самом деле тяжелое: Духа Христова не имея, выдавать себя за самых настоящих христиан.

[¶33] MR. Z. As a Christian above all others, while lacking precisely what makes Christianity superior.

> Russian: Г[-н] Z. За христиан по преимуществу при отсутствии именно того, что составляет преимущество христианства.

[¶34] GENERAL. It seems to me that this unhappy position is exactly the Antichrist's position. For the cleverer or more sensitive ones, it's made worse by knowing that in the end luck won't see them through.

> Russian: Генерал. Но мне думается, что это печальное положение и есть именно положение антихристово, которое для более умных или чутких отягощается сознанием, что ведь в конце концов кривая не вывезет.

[¶35] MR. Z. In any case, there's no doubt that the anti-Christianity which, in the biblical view, both Old Testament and New, marks the final act of history's tragedy will not be simple unbelief, a denial of Christianity, materialism, or anything of that kind. It will be a religious imposture: forces within humanity that are in practice and in their very nature alien and directly hostile to Christ and His spirit will appropriate His name.

> Russian: Г[-н] Z. Во всяком случае несомненно, что то антихристианство, которое по библейскому воззрению — и ветхозаветному, и новозаветному — обозначает собой последний акт исторической трагедии, что оно будет не простое неверие, или отрицание христианства, или материализм и тому подобное, а что это будет религиозное самозванство, когда имя Христово присвоят себе такие силы в человечестве, которые на деле и по существу чужды и прямо враждебны Христу и Духу Его.

[¶36] GENERAL. Of course! The Devil wouldn't be the Devil if he played an open game.

> Russian: Генерал. Ну конечно, дьявол не был бы и дьяволом, если бы в открытую играл!

[¶37] POLITICIAN. I'm afraid all Christians may turn out to be impostors and therefore, by your account, antichrists. Perhaps the only exceptions will be the unreflective masses, insofar as they still exist in the Christian world, and a few individual eccentrics like you. In any case, the name ‘antichrist’ certainly belongs to those people, here in France and in our own country, who make such a fuss about Christianity, turn it into their special occupation, and treat the Christian name as their own monopoly or privilege. Nowadays these people belong to one of two classes, both equally alien, I hope, to Christ's spirit. Either they're crazed butchers, ready at once to restore the Inquisition and organize religious massacres, like those ‘pious’ abbés and ‘brave’ ‘Catholic’ officers who recently expressed their finest feelings in connection with some exposed swindler.  Or they're the new fasters and celibates who have discovered virtue and conscience as if they were America, while losing their inner truthfulness and all common sense. The first make you morally sick; the second make you physically yawn.

> Russian: Политик. Я боюсь, однако, как бы все христиане не оказались самозванцами и, значит, по-вашему, антихристами. Исключение составят разве только бессознательные народные массы, насколько такие еще существуют в христианском мире, да немногие отдельные оригиналы вроде вас, господа. А уж во всяком случае к «антихристам» следует отнести тех людей — и здесь, во Франции, и у нас,— что особенно хлопочут о Христианстве, делают из него свое специальное занятие и из христианского имени какую-то свою монополию или привилегию. Такие люди в настоящее время принадлежат к одному из двух разрядов, одинаково чуждых, я надеюсь, духу Христову. Или это живодеры какие-то оголтелые, что сейчас готовы инквизицию восстановить и религиозные массакры устроить — вроде тех «благочестивых» аббатов и «бравых» «католических» офицеров, что выражали недавно свои лучшие чувства по случаю какого-то попавшегося мошенника, или это новые постники и безбрачники, что открыли добродетель и совесть, как Америку какую-то, а при этом потеряли внутреннюю правдивость и всякий здравый смысл. От первых нравственная тошнота делается, а от вторых и физическая зевота одолевает. Author note 7

[¶38] GENERAL. Quite true. Even in the old days, some people didn't understand Christianity and others hated it. But making it repulsive and deathly dull is a modern achievement. I can imagine the Devil rubbing his hands and laughing until his sides ached at that success. Good Lord!

> Russian: Генерал. Да. И в давние времена христианство кому было непонятно, кому ненавистно; но сделать его отвратительным и смертельно скучным — это лишь теперь удалось. Воображаю, как дьявол себе руки потирал и за живот хватался при таком успехе. Ах ты, Господи!

[¶39] LADY. So is that the Antichrist, as you understand him?

> Russian: Дама. Так что ж, это и есть антихрист, по-вашему?

[¶40] MR. Z. No. There are some clues here to his nature, but he himself is still to come.

> Russian: Г[-н] Z. Ну, нет. Некоторые пояснительные намеки на его существо тут даны, а сам-то еще впереди.

[¶41] LADY. Then explain what this is all about as simply as you can.

> Russian: Дама. Так разъясните же, как можно проще, в чем тут дело?

[¶42] MR. Z. I can't promise simplicity. You don't find true simplicity just whenever you want it. But sham simplicity, artificial and false simplicity, is the worst thing of all. A friend of mine who has died used to repeat an old saying: ‘Much simplicity is easily corrupted.’

> Russian: Г[-н] Z. Ну, за простоту не могу ручаться. На истинную простоту не сразу попадешь, а мнимая простота, искусственная, фальшивая — нет ничего хуже ее. Есть старинное изречение, которое, любил повторять один мой умерший приятель: многая простота удобопревратна.

[¶43] LADY. That isn't altogether simple either.

> Russian: Дама. Ну, и это не совсем просто.

[¶44] GENERAL. I think it's the same as the popular proverb: ‘Some simplicity is worse than theft.’

> Russian: Генерал. Это, вероятно, то же, что и в народной пословице: иная простота хуже воровства.

## 14. Third Conversation · 2 of 6

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/14/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/14/#p-N

[¶0] MR. Z. Exactly.

> Russian: Г[-н] Z. Это самое.

[¶1] LADY. Now I understand too.

> Russian: Дама. Теперь и я понимаю.

[¶2] MR. Z. It's a pity you can't explain everything about the Antichrist with proverbs alone.

> Russian: Г[-н] Z. Жаль только, что всего антихриста на одних пословицах не объяснишь.

[¶3] LADY. Then explain it however you can.

> Russian: Дама. Ну, объясняйте, как знаете.

[¶4] MR. Z. First, tell me whether you recognize the existence and power of evil in the world.

> Russian: Г[-н] Z. Прежде всего скажите мне, признаете ли вы существование и силу зла в мире?

[¶5] LADY. I'd rather not, but there's no avoiding it. Death alone is enough: that's one evil you can't escape. I believe that ‘the last enemy to be destroyed is death’. But until it's destroyed, evil is clearly not only powerful, but more powerful than good.

> Russian: Дама. Не хотелось бы признавать, да приходится поневоле. Одна смерть чего стоит: уж от этого-то зла не уйдешь. Верю, что «последний враг истребится смерть»,— ну а пока не истребился, ясно, что зло не только сильно, но и сильнее добра.

[¶6] MR. Z. (to the General). And what do you think?

> Russian: Г[-н] Z (к генералу). А вы как думаете?

[¶7] GENERAL. I never shut my eyes before bullets and cannonballs, and I won't squint at subtler questions either. Of course evil exists just as really as good. There's God, and there's the Devil too, for as long as God tolerates him.

> Russian: Генерал. Я перед пулями и ядрами глаз не закрывал, так и на более тонкие вопросы жмуриться не стану. Конечно, зло так же реально существует, как и добро. Есть Бог, есть и дьявол,— разумеется, пока его Бог терпит.

[¶8] POLITICIAN. I'll withhold my answer for now. My view doesn't go to the root of the matter, and I explained the side of it that's clear to me yesterday, as well as I could. But I'm interested in hearing other views. I understand the Prince's way of thinking perfectly: that is, I understand that there's no real thought in it at all, only a naked pretension qui n'a ni rime ni raison. A positive religious view is certainly more substantial and interests me more. Until now, though, I've only encountered its official form, which doesn't satisfy me. I'd very much like to hear a natural human word on these subjects, instead of pious, serviceable prattle.

> Russian: Политик. Ну а я пока ничего не отвечу. Мой взгляд в корень не идет, а ту сторону дела, которая мне ясна, я изложил вчера, как мог. Но мне любопытно познакомиться с чужим взглядом. Образ мыслей князя мне совершенно понятен, то есть мне понятно, что тут никакой настоящей мысли вовсе нет, а торчит какая-то голая претензия qui n’a ni rime, ni raison. Ну а положительный религиозный взгляд, конечно, более содержателен и более меня интересует. Только я до сих пор был с ним знаком лишь в его казенной форме, которая меня не удовлетворяет. И мне было бы очень желательно услышать наконец об этих вещах не благоглаголание благопотребное, а натуральное человеческое слово.

[¶9] MR. Z. Of all the stars rising on the intellectual horizon of someone who reads our sacred books attentively, I think none is brighter or more striking than the one shining in these Gospel words: ‘Do you think I came to bring peace on earth? No, I tell you, but division.’ He came to bring truth to the earth, and truth, like good, first of all divides.

> Russian: Г[-н] Z. Изо всех звезд, которые восходят на умственном горизонте человека, со вниманием читающего наши священные книги, нет, я думаю, более яркой и поразительной, чем та, которая сверкает в евангельском слове: «Думаете ли вы, что Я мир пришел принести на землю? Нет, говорю вам,— но разделение». Он пришел принести на землю истину, а она, как и добро, прежде всего разделяет.

[¶10] LADY. You'll have to explain that. Why is Christ called the Prince of Peace, and why did He say that peacemakers would be called the children of God?

> Russian: Дама. Это нужно объяснить. И почему же Христос называется prince de la paix, и почему Он же сказал, что миротворцы сынами Божиими нарекутся?

[¶11] MR. Z. And you're so kind that you'd like me to win that higher title too, by making peace between contradictory texts?

> Russian: Г[-н] Z. A вы так добры, что желаете и мне получить это высшее достоинство чрез примирение противоречивых текстов?

[¶12] LADY. Exactly.

> Russian: Дама. Именно.

[¶13] MR. Z. Then notice that we can reconcile them only by distinguishing good or true peace from bad or false peace. That distinction is stated directly by the very One who brought true peace and good enmity: ‘Peace I leave with you; My peace I give you. I do not give as the world gives.’ So there is a good peace, Christ's peace, based on the division He came to bring to the earth: the division between good and evil, truth and falsehood. And there is a bad peace, the world's peace, based on mixing or outwardly joining things that are inwardly at war with each other.

> Russian: Г[-н] Z. Так заметьте же, что примирить их можно только чрез разделение между добрым или истинным миром и миром дурным или ложным. И это разделение прямо указано Тем же, Кто принес истинный мир и добрую вражду: «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам: не так, как мир дает, Я даю вам».— Есть, значит, хороший, Христов мир, основанный на том разделении, что Христос пришел принести на землю, именно на разделении между добром и злом, между истиной и ложью; и есть дурной, мирской мир, основанный на смешении, или внешнем соединении, того, что внутренне враждует между собою.

[¶14] LADY. How would you show the difference between good and bad peace?

> Russian: Дама. Как же это вы покажете разницу между хорошим и дурным миром?

[¶15] MR. Z. Much as the General did the other day, when he jokingly remarked that there can be a good peace, like the Peace of Nystad or Küçük Kaynarca. There's a broader and more important meaning beneath that joke. In spiritual struggle, as in political struggle, a good peace is one concluded only when the purpose of the war has been achieved.

> Russian: Г[-н] Z. Да почти так же, как третьего дня генерал, когда он шутя заметил, что бывает хороший мир, например Ништадтский или Кучук-Кайнарджийский. Под этой шуткой есть более общий и важный смысл. И в духовной борьбе, как и в политической, хороший мир есть тот, который заключают лишь тогда, когда цель войны достигнута.

[¶16] LADY. But what, ultimately, is the war between good and evil about? Do they really need to fight each other? Is an actual clash between them even possible, corps à corps? In an ordinary war, when one side grows stronger, the enemy looks for reinforcements too. The dispute has to be settled in real battles, with cannons and bayonets. Nothing like that happens in the struggle between good and evil. When the good side grows stronger, the bad side immediately grows weaker, and they never reach an actual battle. So it must all be figurative. We only need to increase the good in people, and evil will decrease by itself.

> Russian: Дама. Но из-за чего же окончательно идет война между добром и злом? Да и нужно ли им, собственно, воевать между собою? Да и возможно ли между ними действительно столкновение — corps à corps? Ведь на обыкновенной войне, когда одна сторона начнет усиливаться, то и другая, неприятельская, ищет подкреплений, спор должен быть решен настоящими битвами, с пушками и штыками. А в борьбе добра и зла этого нет, а когда добрая сторона усиливается, то дурная сейчас уж и слабеет, и до настоящего сражения между ними дело никогда не доходит, так что все это только в переносном смысле. Значит, нужно только заботиться, чтобы добра в людях было больше, тогда уж само собою зла будет меньше.

[¶17] MR. Z. In other words, you think good people only need to become still better for wicked people to lose their wickedness and eventually become good too?

> Russian: Г[-н] Z. То есть вы думаете, что стоит только добрым людям самим становиться еще добрее, чтобы злые теряли свою злобу, пока наконец не сделаются тоже добрыми?

[¶18] LADY. I think so.

> Russian: Дама. Мне кажется, что так.

[¶19] MR. Z. Do you know of any case in which a good person's kindness made a wicked person good, or at least less wicked?

> Russian: Г[-н] Z. Ну а вам известны какие-нибудь случаи, чтобы доброта доброго человека делала злого добрым или, по крайней мере, менее злым?

[¶20] LADY. No, to tell the truth, I haven't seen or heard of such a case.... But wait: isn't what you've just said rather like what you were discussing with the Prince the other day? That even Christ, with all His kindness, could do nothing good for the soul of Judas Iscariot or the unrepentant thief? The Prince still owes you an answer to that. Don't forget when he comes back.

> Russian: Дама. Нет, сказать правду, я таких случаев не видала и не слыхала… Но постойте: ведь то, что вы теперь сказали, подходит, кажется, к тому, о чем вы третьего дня с князем говорили, что даже Христос при всей Своей доброте ничего хорошего не мог сделать с душой Иуды Искариота или злого разбойника. Так ответ на это остался за князем, вы не забудьте, когда он придет.

[¶21] MR. Z. Well, since I don't consider him the Antichrist, I'm not certain of his coming, and still less of his theological resourcefulness. So, to keep that unanswered question from hanging over our conversation, I'll present the objection he ought to make from his own standpoint. ‘Why didn't Christ transform the wicked souls of Judas and Company through His kindness?’ Simply because the times were too dark, and only very few souls had reached the stage of moral development at which they could feel the inner power of truth. Judas and Company were still too ‘undeveloped’. But Christ Himself said to His disciples: ‘You will do the works I do, and even greater ones.’ So at the higher stage of moral development humanity has reached today, Christ's true disciples can, through their gentleness and non-resistance to evil, perform greater moral miracles than were possible eighteen centuries ago....

> Russian: Г[-н] Z. Ну, так как я его не считаю антихристом, то и в пришествии его не уверен, а в его богословской находчивости — еще менее. Так, чтобы на нашем разговоре не тяготел этот нерешенный вопрос, я представлю пока то возражение, которое должен бы сделать князь с его точки зрения. «Почему Христос не переродил Своею добротою злые души Иуды и К?» Да просто потому, что время было слишком темное, и только очень немногие души стояли на той степени нравственного развития, на которой внутренняя сила истины может быть ощутительна. А Иуда и К были еще слишком «неразвиты». Но ведь сам же Христос сказал своим ученикам: «Дела, которые Я творю, и вы сотворите,— и больше этого сотворите». Значит, на высшей ступени нравственного развития в человечестве, какая достигнута в настоящее время, истинные ученики Христовы могут силою своей кротости и непротивления злу творить нравственные чудеса больше тех, что были возможны осьмнадцать веков тому назад…

[¶22] GENERAL. Wait a moment! If they can perform them, why don't they? Have you seen these new miracles? Even now, ‘after eighteen centuries of moral development of Christian consciousness’, our Prince can't enlighten my dark soul. I was a cannibal before I met him, and I remain one now. Just as before, after God and Russia, I love military affairs more than anything in the world, and artillery above all. And I've met not only our Prince but plenty of other non-resisters, some stronger than he is.

> Russian: Генерал. Позвольте, позвольте! Если могут творить, так почему же не творят? Или вы эти новые чудеса видали? Ведь вот наш князь и теперь, «после осьмнадцати веков нравственного развития христианского сознания», никак не может просветить мою темную душу: Каким я был до него людоедом, таким и посейчас остаюсь и как прежде, так и теперь после Бога и России больше всего на свете люблю военное дело вообще и артиллерийское в особенности. А ведь я не только с одним нашим князем, а и с многими другими непротивленцами, посильней его, встречался.

[¶23] MR. Z. Why make it so personal? And what do you want from me? I've produced a Gospel text in support of your absent opponent, one he'd forgotten. As for the rest: ‘Whether there's reason in it, or no reason is seen, I won't answer for another man's dream.’

> Russian: Г[-н] Z. Ну зачем же становиться на такую личную почву? И чего вы от меня желаете? Я вам представил в пользу отсутствующего противника евангельский текст, о котором он забыл, а затем Резон ли в этом, или не резон.— Я за чужой не отвечаю сон.

[¶24] LADY. Now I'll defend our poor Prince too. If he wanted to be clever, he'd answer the General like this: ‘I and the people who share my views whom you've met consider ourselves Christ's true disciples only in the direction of our thoughts and actions, not because we've achieved any great power. But surely there are somewhere, or soon will be, Christians more perfect than we are. They would break through even your dark wall.’

> Russian: Дама. Ну, теперь уж и я вступлюсь за бедного князя. Если бы он захотел быть умным, то он отвечал бы генералу так: я и мои единомышленники, с которыми вы встречались, считаем себя истинными учениками Христа только по направлению наших мыслей и поступков, а не потому, чтобы мы достигли большой силы. Но, наверное, есть где-нибудь или скоро будут христиане более совершенные, чем мы,— они и вашу темную стену пробили бы.

[¶25] MR. Z. That answer would certainly be convenient in practice, since it appeals to an unknown authority. But it isn't serious. Suppose they say, as they must: ‘We can do nothing greater than Christ did, nothing equal to His works, not even anything lesser that comes close to them.’ What should sound logic conclude from that admission?

> Russian: Г[-н] Z. Этот ответ, конечно, был бы практически удобен, так как он апеллировал бы к неизвестной инстанции. Но это ведь несерьезно. Они, положим, скажут, должны сказать: мы ничего делать не можем — ни большего, чем то, что Христос делал, ни равного Его делам, ни даже меньшего, но сколько-нибудь приближающегося к этим делам. Что же можно заключить из такого признания по здравой логике?

[¶26] GENERAL. Only that Christ's words, ‘You'll do what I did, and more’, weren't addressed to these gentlemen, but to somebody else, quite unlike them.

> Russian: Генерал. Кажется, только то, что слова Христовы: «Вы будете творить то, что Я творил, и больше этого» — сказаны были не этим господам, а кому-нибудь другому, совсем на них не похожему.

[¶27] LADY. But you can imagine someone carrying out Christ's commandment to love enemies and forgive injuries to the very end. Then, through Christ Himself, that person would gain the power to turn wicked souls into good ones by gentleness.

> Russian: Дама. Но ведь можно себе представить, что какой-нибудь человек до конца проведет заповедь Христову о любви к врагам и о прощении обид — и тогда он через того же Христа получит силу превращать своей кротостью злые души в добрые.

[¶28] MR. Z. Not long ago an experiment of that kind was made. It not only failed; it showed the exact opposite of what you're suggesting. There was a man whose gentleness knew no bounds. He not only forgave every injury, but answered every new wicked act with new and greater benefits. What happened? Did he shake his enemy's soul and transform him morally? Alas, he only hardened the villain's heart, and died pitiably at his hands.

> Russian: Г[-н] Z. Был не так давно сделан опыт в этом роде, и не только без успеха, но он показал прямо обратное тому, что вы предполагаете. Был человек, не знавший пределов своей кротости и не только прощавший всякую обиду, но и отвечавший на всякое новое злодеяние новыми и большими благодеяниями. И что же? Потряс ли он душу своего врага, переродил ли его нравственно? Увы! Он только ожесточил сердце злодея и жалостным образом погиб от его руки.

[¶29] LADY. What are you talking about? Who was this man? Where and when did he live?

> Russian: Дама. Про что такое вы говорите? Какой это человек? Где и когда он жил?

[¶30] MR. Z. Not long ago, in St. Petersburg. I thought you knew him: Delarue, the chamberlain.

> Russian: Г[-н] Z. Не так давно и в Петербурге. Я думал, что вы его знаете. Это камергер Деларю.

[¶31] LADY. I've never heard of him, though I thought I knew all St. Petersburg by heart.

> Russian: Дама. Никогда не слыхала, а, кажется, я весь Петербург по пальцам знаю.

[¶32] POLITICIAN. I don't remember him either. What's the story about this chamberlain?

> Russian: Политик. Я тоже что-то не припоминаю. Но в чем же история этого камергера?

[¶33] MR. Z. It's wonderfully told in an unpublished poem by Alexei Tolstoy.

> Russian: Г[-н] Z. Она прекрасно -изложена в одном неизданном стихотворении Алексея Толстого.

[¶34] LADY. Unpublished? Then it's probably a farce. What's the point of that when we're discussing such serious matters?

> Russian: Дама. Неизданном? Значит, наверное, фарс. К чему же это при таких серьезных предметах?

[¶35] MR. Z. I assure you that, although it's a farce in form, its content is very serious and, above all, true to life. In any case, these comic verses portray the real relationship between kindness and malice in human life much better than I could in serious prose. And I have no doubt that when the heroes of some world-famous novels, which so skilfully and seriously plough the rich soil of psychology, have become mere literary memories for bookish people, this farce will retain all its artistic and philosophical truth. For all its absurd and wildly caricatured features, it reaches beneath the surface to the depths of the moral question.

> Russian: Г[-н] Z. Уверяю вас, что хотя это фарс по форме, но с очень серьезным и, главное, правдивым реальным содержанием. Во всяком случае действительное отношение между добротою и злобою в человеческой жизни изображено этими шуточными стихами гораздо лучше, чем я мог бы его изобразить своею серьезною прозой. И у меня нет ни малейшего сомнения, что, когда герои иных всемирно знаменитых романов, искусно и серьезно распахивающих психологический чернозем, будут только литературным воспоминанием для книжников, этот фарс, в смешных и дико карикатурных чертах затронувший подпочвенную глубину нравственного вопроса, сохранит всю свою художественную и философскую правду.

[¶36] LADY. I don't believe your paradoxes. You're possessed by the spirit of contradiction and deliberately defy public opinion all the time.

> Russian: Дама. Ну, я вашим парадоксам не верю. Вы одержимы духом противоречия и нарочно всегда бравируете общественное мнение.

[¶37] MR. Z. I'd probably ‘defy’ it if it existed. Still, I'll tell you the story of Chamberlain Delarue, since you don't know it and I happen to know it by heart:

> Russian: Г[-н] Z. Я, вероятно, «бравировал» бы его, если бы оно существовало. Но историю о камергере Деларю я вам все-таки сообщу, так как вы ее не знаете, а я помню ее наизусть.

[¶38] The godless murderer drove his dagger Into great Delarue's breast. The other bowed and took off his hat: ‘Thank you!’ he said. The villain drove the dreadful dagger Into Delarue's left side; The wounded man still smiled and murmured: ‘A splendid weapon, though!’ The villain moved to the right and stabbed him Piercing him through; Delarue, with a sly smile, Only wagged his finger. The villain, wild with frenzy, pierced him With wounds on every side. Delarue said, ‘Come for a cup of tea At our house at three.’ The villain fell face down and wept, Trembling like a leaf. ‘For God's sake, man, get off the floor!’ Cried Delarue. ‘It isn't clean.’ The villain lay repentant at his feet, And wept in heartfelt anguish; Delarue spread his arms and said: ‘I never expected this! Can it be? Why sob so hard Over such trifles? I'll secure you a state grant, my dear; A state grant for you! The ribbon of St. Stanislaus Will cross your shoulder, an example to others. I have the right to advise the authorities: I'm a chamberlain! Or would you like to wed my daughter, My Dunya? If that's what you desire, I'll count you out in banknotes, A hundred thousand roubles. And please accept this portrait of me, A token of friendship, you'll find. I haven't had it framed just yet; I'm sure that you won't mind.’ The villain's face turned sour and mocking; It grew more bitter than pepper. A corrupted heart will never forgive Good repaid for evil. A lofty spirit troubles mediocrity; Darkness fears the light. A portrait the murderer may forgive; But never a state grant. The fires of envy smoulder deep In his vile heart, dark with shame; And while the ribbon is still new Upon his shoulder, they burst into flame. Now filled with devilish malice, He steeps his dagger in poison, And creeping behind Delarue, Stabs his friend in the backside. In dreadful pain, unable to sit, Poor Delarue lies on the floor. Meanwhile, upstairs, he robs Dunya Of her honour. The villain fled to Tambov; there As governor he was loved. Then, as a zealous Moscow senator, By everyone approved; And soon he won an honoured seat Upon the Council of State. What an example for us this gives! What a lesson, what a fate!

> Russian: Вонзил кинжал убийца нечестивый В грудь Деларю. Тот, шляпу сняв, сказал ему учтиво: «Благодарю». Тут в левый бок ему кинжал ужасный Злодей вогнал, А Деларю сказал: «Какой прекрасный У вас кинжал!» Тогда злодей, к нему зашедши справа. Его пронзил, А Деларю с улыбкою лукавой Лишь погрозил. Истыкал тут злодей ему, пронзая, Все телеса, А Деларю: «Прошу на чашку чая К нам в три часа». Злодей пал ниц и, слез проливши много, Дрожал, как лист, А Деларю: «Ах, встаньте, ради Бога! Здесь пол нечист». Но все у ног его в сердечной муке Злодей рыдал, А Деларю сказал, расставя руки: «Не ожидал! Возможно ль? Как?! Рыдать с такою силой? — По пустякам?! Я вам аренду выхлопочу, милый,— Аренду вам! Через плечо дадут вам Станислава Другим в пример. Я дать совет властям имею право: Я камергер! Хотите дочь мою просватать, Дуню? А я за то Кредитными билетами отслюню Вам тысяч сто. А вот пока вам мой портрет на память,— Приязни в знак. Я не успел его еще обрамить,— Примите так!» Тут едок стал и даже горче перца Злодея вид. Добра за зло испорченное сердце, Ах! не простит. Высокий дух посредственность тревожит, Тем страшен свет. Портрет еще простить убийца может, Аренду ж — нет. Зажглась в злодее зависти отрава Так горячо, Что, лишь надел мерзавец Станислава Через плечо,— Он окунул со злобою безбожной Кинжал свой в яд И, к Деларю подкравшись осторожно, Хвать друга в зад! Тот на пол лег, не в силах в страшных болях На кресло сесть. Меж тем злодей, отняв на антресолях У Дуни честь,— Бежал в Тамбов, где был, как губернатор, Весьма любим. Потом в Москве, как ревностный сенатор, Был всеми чтим. Потом он членом сделался совета В короткий срок… Какой пример для нас являет это, Какой урок!

[¶39] LADY. Oh, how delightful! I never expected anything so lovely!

> Russian: Дама. Ах, как мило, я и не ожидала!

[¶40] POLITICIAN. Excellent indeed. ‘I'll count you out in banknotes!’ Wonderful. ‘But never a state grant!’ and ‘The villain fled to Tambov!’ Deux vrais coups de maître!

> Russian: Политик. В самом деле превосходно. «Кредитными билетами отслюню!» — чудесно. «Аренду ж — нет!» и «Бежал в Тамбов!» — deux vrais coups de maître!

[¶41] MR. Z. But notice how true to life it is. Delarue isn't that ‘purified virtue’ which never occurs in nature. He's a living man with all the human weaknesses: vanity (‘I'm a chamberlain!’) and acquisitiveness (he has a hundred thousand roubles saved up). His fantastic immunity to the villain's dagger is simply an obvious symbol of his boundless good nature, invincible and even insensitive to every injury. That does exist in real life, though very rarely. Delarue isn't a personification of virtue but a naturally good man whose kindness has overcome his bad qualities and driven them to the surface of his soul as harmless weaknesses. The ‘villain’ isn't a stock essence of vice either, but an ordinary mixture of good and bad qualities. In him, however, the evil of envy has rooted itself at the very bottom of his soul and driven all the good to its spiritual epidermis, so to speak, where kindness becomes lively but superficial sentimentality. When Delarue answers a series of cruel injuries with courteous words and an invitation to tea, these signs of good manners deeply affect the villain's sentimental surface, and he gives way to extravagant repentance. But then the chamberlain's courtesy turns into the heartfelt concern of a truly good man. He repays his enemy's evil not with the merely apparent good of polite words and gestures, but with the real, living good of practical help. He takes an interest in the villain's circumstances, offers to share his fortune, arrange his career, and even provide for his family happiness. This real kindness, penetrating deeper into the villain's moral layers, exposes his inner moral worthlessness. When it reaches the bottom of his soul, it wakes the crocodile of envy sleeping there. The villain doesn't envy Delarue's kindness itself; he too can be kind. Didn't he feel his own kindness when he ‘wept in heartfelt anguish’? What he envies is precisely the unreachable depth and simple seriousness of this kindness:

> Russian: Г[-н] Z. Но правдивость-то какая, вы заметьте. Деларю не та «очищенная добродетель», которой в природе не встречается. Он живой человек со всеми человеческими слабостями — и тщеславием («я камергер!»), и стяжательностью (припасены сто тысяч), а его фантастическая непроницаемость для злодейского кинжала есть лишь очевидный символ его беспредельного добродушия, неодолимого и даже нечувствительного для всяких обид, что все-таки бывает, хотя и очень редко. Деларю не олицетворение добродетели, а натуральный добрый человек, у которого сердечная доброта одолела дурные качества и вытеснила их на душевную поверхность в виде безобидных слабостей. Так же «злодей» — вовсе не ходячий экстракт порока, а обыкновенная смесь добрых и злых качеств; но у него зло зависти засело в самой глубине души и вытеснило все доброе на душевную эпидерму, так сказать, где доброта приняла вид очень живой, но поверхностной чувствительности. Когда на ряд жестоких обид Деларю отвечает учтивыми словами и приглашением на чашку чая, чувствительность нравственной эпидермы у «злодея» сильно затронута этими проявлениями благовоспитанности, и он предается самому экспансивному раскаянию. Когда же учтивость камергера переходит в сердечное участие истинно доброго человека, который платит своему врагу за зло не кажущимся только добром вежливых слов и жестов, а действительным и живым добром практической помощи,— когда Деларю входит в житейское положение своего злодея, готов поделиться с ним своим состоянием, устроить его служебные дела и даже его семейное благополучие,— тогда эта действительная доброта, проникая в более глубокие моральные слои злодея, обнаруживает его внутреннюю нравственную негодность и, достигая наконец до дна его души, будит там крокодила зависти. Не доброте Деларю завидует злодей — он ведь сам может быть добрым,— разве он не чувствовал своей доброты, когда «рыдал в сердечной муке»,— нет, он завидует именно недостижимой для него бездонности и простой серьезности этой доброты:

[¶42] ‘A portrait the murderer may forgive;
But never a state grant.’

> Russian: Портрет еще простить убийца может,

Аренду ж — нет!

[¶43] Isn't that real? Doesn't it happen in actual life? The same life-giving rain develops healing powers in medicinal herbs and poison in poisonous ones. In the same way, a real act of kindness only develops the good in a good person and the evil in an evil one. If that's so, how can we, and do we even have the right to, let our kindly feelings run loose without discrimination? Would we praise parents for diligently watering the poisonous flowers in the garden where their children play? I ask you: why was Dunya ruined?

> Russian: Разве это не реально, разве не так бывает в живой действительности? От одной и той же влаги живительного дождя растут и благотворные силы в целебных травах, и яд — в ядовитых. Так же и действительное благодеяние в конце концов увеличивает добро в добром и зло — в злом. Так должны ли мы, имеем ли даже право всегда и без разбора давать волю своим добрым чувствам? Можно ли похвалить родителей, усердно поливающих из доброй лейки ядовитые травы в саду, где гуляют их дети? Дуня-то за что погибла, я вас спрашиваю?

[¶44] GENERAL. I agree completely! If Delarue had given the villain a good thrashing and thrown him out, the fellow wouldn't have had time for his antics upstairs.

> Russian: Генерал. Вот это верно! Если бы Деларю изрядно накостылял затылок своему злодею и выгнал его из дому, так ведь тому не до антресолей бы было!

## 15. Third Conversation · 3 of 6

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/15/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/15/#p-N

[¶0] MR. Z. I'm willing to admit his right to sacrifice himself to his kindness. Just as there were martyrs of faith in the past, I can accept martyrs of kindness in our time. But what about Dunya? She's foolish and young. She can't prove anything by her own example, and doesn't want to. How can we fail to pity her?

> Russian: Г[-н] Z. В самом деле, пускай он имеет право жертвовать себя своей доброте, пускай, как в старину были мученики веры, так теперь должны быть мученики доброты. Но с Дуней-то как быть, я вас спрашиваю? Ведь она глупа и молода и ничего собою доказать не может и не желает. Так неужели ее не жалко?

[¶1] POLITICIAN. I suppose we can't. But I'm even sorrier that the Antichrist seems to have fled to Tambov with the villain.

> Russian: Политик. Положим, жалко. Но мне еще более жалко, что антихрист-то, кажется, от нас вместе со злодеем в Тамбов убежал.

[¶2] MR. Z. Don't worry, Your Excellency, we'll catch him! Yesterday you explained the meaning of history like this: natural humanity, originally made up of many more or less savage peoples, alien to one another, some knowing nothing of each other and others openly hostile, gradually produces from within itself its best and most educated part, the civilized or European world. That world keeps growing and spreading until it embraces all the other groups lagging behind in historical development and merges them into a single peaceful, harmonious international whole. Establishing permanent international peace: that's your formula, isn't it?

> Russian: Г[-н] Z. Поймаем, ваше высокопревосходительство, поймаем! — Вчера вы изволили указать смысл истории в том, что натуральное человечество, состоящее первоначально из множества более или менее диких народов, чуждых друг другу, частью не знающих друг о друге, а частью прямо враждующих между собой, постепенно выделяет из себя лучшую, образованную часть — культурный или европейский мир, который постепенно растет и разрастается и наконец должен охватить и все отставшие в этом историческом движении народы, включая их в одно солидарное и мирное международное целое. Установление вечного международного мира — вот ваша формула, не так ли?

[¶3] POLITICIAN. Yes. And when that formula is realized, which isn't far off, it will mean a much greater achievement in cultural progress than it may seem to now. Just think how much evil will inevitably die out, and how much good will appear and grow through the nature of things alone. What immense energies will be freed for productive work! How science and art, industry and trade will flourish!

> Russian: Политик. Да, и эта формула в своей предстоящей и уже недалекой реализации покроет собою гораздо больше существенных культурных успехов, чем может теперь казаться. Вы только подумайте, сколько дурного будет по необходимости атрофировано и сколько хорошего по самой природе вещей возникнет и разовьется. Сколько сил будет освобождено для производительных занятий, как процветут науки и искусства, промышленность и торговля…

[¶4] MR. Z. Do you include the elimination of disease and death among those coming achievements?

> Russian: Г[-н] Z. Ну а уничтожение болезней и смерти включаете вы в число предстоящих успехов культуры?

[¶5] POLITICIAN. Of course... to a certain extent. Even now, a great deal has been done in sanitation, hygiene, antisepsis... organotherapy....

> Russian: Политик. Разумеется… до некоторой степени. Уже и теперь много сделано по части санитарных условий, гигиены, антисептики… органотерапии…

[¶6] MR. Z. Aren't these undeniable advances on the positive side counterbalanced by an equally undeniable increase in the neuropathic and psychopathic symptoms of degeneration that accompany cultural development?

> Russian: Г[-н] Z. A эти несомненные успехи в положительную сторону разве не уравновешиваются столь же несомненным прогрессом невропатических и психопатических явлений вырождения, сопровождающих- развитие культуры?

[¶7] POLITICIAN. What scales could we use to weigh that?

> Russian: Политик. Ну, на каких же это весах взвешивать?

[¶8] MR. Z. At any rate, there's no disputing that the plus grows, the minus grows, and the result is something close to zero. That's as far as disease is concerned. As for death, cultural progress seems to have produced nothing but zero.

> Russian: Г[-н] Z. Во всяком случае бесспорно, что растет плюс, растет и минус, а в результате получается что-то близкое к нулю. Это насчет болезней. Ну а касательно смерти, кажется, кроме нуля, ничего и не было в культурном прогрессе.

[¶9] POLITICIAN. Does cultural progress set itself tasks like eliminating death?

> Russian: Политик. Да разве культурный прогресс ставит тебе такие задачи, как уничтожение смерти?

[¶10] MR. Z. I know it doesn't, and that's why we can't rate it so highly. Suppose I knew for certain that I and everything dear to me must disappear forever. Would it matter to me whether various peoples somewhere were fighting or living in peace, whether they were civilized or savage, courteous or discourteous?

> Russian: Г[-н] Z. Знаю, что не ставит, но ведь потому и его самого очень высоко ставить нельзя. Ну, в самом деле, если бы я знал наверно, что и я сам, и все, что мне дорого, должно навсегда исчезнуть, не было ли бы для меня все равно, дерутся ли где-нибудь между собою разные народы или живут в мире, культурны они или дики, учтивы или неучтивы?

[¶11] POLITICIAN. From a personal, selfish standpoint, of course it wouldn't.

> Russian: Политик. Да, с личной, эгоистической точки зрения, конечно, это все равно.

[¶12] MR. Z. Why selfish? Excuse me: from any standpoint. Death levels everything, and in its face selfishness and altruism are equally meaningless.

> Russian: Г[-н] Z. Как с эгоистической? Извините, со всякой точки зрения. Смерть все равняет, и перед нею эгоизм и альтруизм одинаково бессмысленны.

[¶13] POLITICIAN. Let them be. But the meaninglessness of selfishness doesn't stop us being selfish. Likewise, altruism, insofar as it's possible at all, can manage without rational grounds, and arguments about death have nothing to do with it. I know my children and grandchildren will die, but that doesn't stop me caring for their welfare as though it would last forever. I work for them above all because I love them, and devoting my life to them gives me satisfaction. ‘I find pleasure in it.’ It's as simple as saying hello.

> Russian: Политик. Пусть так, но ведь бессмысленность эгоизма не мешает быть нам эгоистами, точно так же альтруизм, насколько он вообще возможен, обойдется и без разумных оснований, и рассуждение о смерти тут ни при чём. Я знаю, что мои дети и внуки умрут, но это не мешает мне заботиться об их благе так, как если бы оно было вечное. Я тружусь для них прежде всего потому, что люблю их, и отдавать им свою жизнь доставляет мне удовлетворение. «Я вкус в том нахожу». C’est simple comme bonjour.

[¶14] LADY. Yes, as long as everything goes well, though even then the thought of death still comes to you. But what if misfortunes start happening to your children and grandchildren? What satisfaction or pleasure is there then? It's like water flowers on a bog: you reach for one and sink.

> Russian: Дама. Да, пока все хорошо идет, хотя и тут мысль о смерти все-таки приходит. Ну а как с детьми и внуками пойдут разные несчастья? Какое тут удовлетворение и какой вкус? Это все равно как водяные цветы на трясине: схватишь и провалишься.

[¶15] MR. Z. Quite apart from that, you can and must care for your children and grandchildren quand même, without deciding, or even asking, whether your efforts can give them real and final good. You care for them not for some purpose, but because you have a living love for them. You can't feel that kind of love for a future humanity that doesn't yet exist. Here reason's question about the ultimate meaning or purpose of our efforts comes fully into its own. If death answers that question from the highest court, if the final result of your progress and culture is still the death of each and every person, then all progressive cultural activity clearly leads nowhere. It's purposeless and meaningless. (Here Mr. Z. suddenly stopped, and the others turned towards the gate as it clicked. For a few moments they stared in surprise. The Prince had entered the garden and was approaching them with uneven steps.)

> Russian: Г[-н] Z. Да и помимо этого о детях и внуках вам можно и необходимо заботиться quand même, не решая и даже не ставя вопроса о том, могут ли ваши заботы доставить им действительное и окончательное благо. Вы о них заботитесь не для чего-нибудь, а потому, что имеете к ним живую любовь: но такую любовь нельзя иметь к не существующему еще человечеству будущего, и тут вступает во все свои права вопрос разума об окончательном смысле, или цели, наших забот, и если этот вопрос с высшей инстанции решается смертью, если последний результат вашего прогресса и вашей культуры есть все-таки смерть каждого и всех, то ясно, что всякая прогрессивная культурная деятельность — ни к чему, что она бесцельна и бессмысленна. (Тут говоривший вдруг остановился, и прочие собеседники повернули головы к звякнувшей калитке и несколько мгновений пребывали в изумлении. В сад вошел и неровными шагами приближался к беседующим — Князь.)

[¶16] LADY. Oh! We haven't even begun talking about the Antichrist.

> Russian: Дама. Ах! А мы ведь об антихристе еще и не начинали.

[¶17] PRINCE. It doesn't matter. I've reconsidered. I think I was wrong to show hostility towards my neighbours' errors without hearing their defence.

> Russian: Князь. Это все равно. Я раздумал, и мне кажется, что я напрасно высказал дурное чувство к заблуждениям моих ближних, не выслушав их оправдания.

[¶18] LADY (triumphantly, to the General). You see! Well, what do you say?

> Russian: Дама (торжествующим тоном к генералу). Вот видите! Ну что?

[¶19] GENERAL (dryly). Nothing.

> Russian: Генерал (сухо). Ничего.

[¶20] MR. Z. You've arrived at just the right moment. We're discussing whether it's worth caring about progress if we know its end is always death for every person, whether a savage or the most highly educated European of the future. What would your doctrine say to that?

> Russian: Г[-н] Z (князю). Вы очень кстати подошли. Речь идет теперь о том, стоит ли заботиться о прогрессе, если знать, что конец его всегда есть смерть для всякого человека, дикарь ли он или самый что ни на есть образованный европеец будущего? Что бы вы сказали по вашей доктрине?

[¶21] PRINCE. Truly Christian teaching doesn't even allow the question to be put that way. The Gospel's answer is expressed with particular clarity and force in the parable of the tenant farmers. The farmers imagined that the garden where they'd been sent to work for its owner was their own property, that everything in it had been made for them, and that their only business was to enjoy life there. They forgot the owner and killed those who reminded them of him and of their duties to him. Almost everyone today lives like those farmers, in the absurd conviction that they themselves own their lives and have been given them for their own enjoyment. It's obviously absurd. If we've been sent here, it must be at someone's will and for some purpose. But we've decided that we're like mushrooms: born and living only for our own pleasure. Obviously that's bad for us, just as it's bad for a worker who doesn't carry out his master's will. That will is expressed in Christ's teaching. If people only carried it out, the Kingdom of God would be established on earth, and they would obtain the greatest good available to them. That's all there is to it. Seek the Kingdom of God and His righteousness, and the rest will be given to you. We seek the rest and don't find it. And we not only fail to establish the Kingdom of God, we destroy it  with our various states, armies, courts, universities, and factories.

> Russian: Князь. Истинно христианское учение даже не допускает такой постановки вопроса. Евангельское решение вопроса с особенной яркостью и силой выражено в притче о виноградарях. Виноградари вообразили себе, что сад, куда они были посланы для работы на хозяина, был их собственностью, что все, что было в саду, сделано для них, и что их дело только в том, чтобы наслаждаться в этом саду своею жизнью, забыв о хозяине и убивая тех, которые напоминали им о хозяине и об обязанностях к нему. Как те виноградари, так и теперь почти все люди живут в нелепой уверенности, что они сами хозяева своей жизни, что она дана им для их наслаждения. А ведь это, очевидно, нелепо. Ведь если мы посланы сюда, то по чьей-нибудь воле и для чего-нибудь. А мы решили, что мы как грибы: родились и живем только для своей радости, и ясно, что нам дурно, как будет дурно работнику, не исполняющему воли хозяина. Воля же хозяина выражена в учении Христа. Только исполняй люди это учение, и на земле установится Царствие Божие, и люди получат наибольшее благо, которое доступно им. В этом все. Ищите Царства Божия и правды его, а остальное приложится вам. Мы ищем остального и не находим его, и не только не устанавливаем Царства Божия, но разрушаем его разными своими государствами, войсками, судами, университетами, фабриками.

[¶22] GENERAL (aside). Well, he's started the machine!

> Russian: Генерал (в сторону). Ну, завели машину!

[¶23] POLITICIAN (to the Prince). Have you finished?

> Russian: Политик (князю). Вы кончили?

[¶24] PRINCE. Yes.

> Russian: Князь. Да.

[¶25] POLITICIAN. I must say your answer seems simply incomprehensible to me. You seem to be reasoning, proving and explaining something, trying to persuade us of something, yet everything you say is a series of arbitrary, disconnected assertions. You say, for example, ‘If we've been sent here, it must be at someone's will and for some purpose.’ That seems to be your main idea. But what is it? Where did you get the idea that somebody sent us here for a purpose? Who told you? That we exist here on earth is true, but that our existence is some kind of mission is a completely unsupported assertion. When I was an envoy in my younger days, for instance, I knew that for certain, and knew who'd sent me and why. First, I had indisputable documents. Second, I had a personal audience with the late Emperor Alexander II and received His Majesty's instructions in person. Third, every four months I was paid ten thousand roubles in gold. But if, instead of all that, a stranger had approached me in the street and announced that I was an envoy sent somewhere for some purpose, I'd have looked around for a policeman to protect me from this maniac, who might even attack me. In the present case, you must admit that you have no indisputable documents from your supposed master, have had no personal audience with him, and aren't being paid a salary. Yet you call yourself an envoy! Not only yourself: you've declared every person alive an envoy or a tenant farmer. What right do you have to make such statements? What grounds? No, I refuse to understand it. It seems a kind of rhetorical improvisation, très mal inspirée d'ailleurs.

> Russian: Политик. Я должен сказать, что ваше решение вопроса кажется мне просто непонятным. Вы как будто рассуждаете, что-то доказываете и разъясняете, в чем-то хотите убедить, а между тем все, что говорите,— ряд произвольных и ничем между собою не связанных утверждений. Например, вы говорите: если мы посланы сюда, то по чьей-нибудь воле и для чего-нибудь. Это, кажется, ваша главная мысль, но что же это такое? Откуда вы взяли, что мы сюда кем-то для чего-то посланы? Кто вам это сказал? Что мы здесь, на земле, существуем — это верно, но чтобы наше существование было каким-то посланничеством — это вы совершенно голословно утверждаете. Когда я, например, был в молодости посланником, то я знал это несомненно, а, также кем и зачем послан — знал, во-первых, потому, что у меня были на то бесспорные документы, во-вторых, потому, что я имел и личную аудиенцию у покойного императора Александра Николаевича и лично получил Высочайшие инструкции, а в-третьих, потому, что я каждую треть года получал 10 000 руб. золотом. Ну а если бы вместо всего этого посторонний человек на улице подошел ко мне и объявил, что я посланник и послан туда-то и для того-то, так ведь я стал бы только озираться по сторонам, нет ли поблизости городового, чтобы защитись меня от этого манияка, который может, пожалуй, и на жизнь мою покуситься. А что касается до настоящего случая, то ведь бесспорных документов от вашего предполагаемого хозяина у вас нет, личной аудиенции вы у него не имели, жалованья от него не получаете, какой же вы посланник? А между тем вы не только себя, но и всех прочих не то в посланники, не то в рабочие записали. По какому праву? На каком основании — не понимаю. Мне представляется, что это какая-то риторическая импровизация, très mal inspirée d’ailleurs.

[¶26] LADY. Pretending not to understand again! How naughty of you! You know perfectly well that the Prince wasn't trying to refute your atheism. He was simply stating the accepted Christian belief that we all depend on God and must serve Him.

> Russian: Дама. Ну, вы опять прикидываетесь. Вы отлично понимаете, что князь вовсе не ваше неверие опровергать хотел, а излагал общий христианский взгляд, что все мы зависим от Бога и обязаны служить Ему.

[¶27] POLITICIAN. No, I can't understand service without pay. And if it turns out that everyone receives the same pay, death, then you have my compliments....

> Russian: Политик. Ну, я службы без жалования не понимаю, и, если оказывается, что жалованье тут всем одно — смерть, je présente mes compliments.

[¶28] LADY. You'll die in any case, and nobody will ask your consent.

> Russian: Дама. Но ведь все равно умрете, никто вас спрашивать не будет.

[¶29] POLITICIAN. That very ‘in any case’ proves that life isn't service. If my consent isn't needed for my death any more than for my birth, I prefer to see life and death as what they actually are: a natural necessity, not an imaginary service to an unknown master. My conclusion is: live while you're alive, and try to live as well and intelligently as possible. Peaceful culture is the condition for a good, intelligent life. But I think that even on the basis of Christian teaching, the Prince's supposed answer won't stand the slightest criticism. Let others, more competent than I am, speak about that.

> Russian: Политик. Вот именно это «все равно» и доказывает, что жизнь не есть служба, и если не требуется моего согласия для моей смерти, как и для моего рождения,, то я предпочитаю видеть в смерти, как и в жизни, то, что в них действительно есть, именно необходимость природы, а не выдумывать какую-то службу какому-то хозяину. À заключение мое такое: живи, пока живется, и старайся жить как можно умней и лучше, а условие умной и хорошей жизни есть мирная культура. Впрочем, я полагаю, что и на почве христианского учения мнимое решение вопроса, предложенное князем, не выдерживает критики; но об этом пусть скажут люди, более меня компетентные.

[¶30] GENERAL. Of course it isn't an answer. It doesn't answer or even address the question; it only talks its way around it. It's as if I surrounded an enemy fortress drawn on a map with my own drawn battalions and imagined I'd captured the fortress. Things like that have actually happened, as the familiar soldiers' song tells us:

> Russian: Генерал. Да какое же тут решение? Ни решения, ни постановки, а один только словесный обход вопроса. Это все равно как если бы я на плане окружил своими начерченными батальонами начерченную неприятельскую крепость и вообразил бы, что я ее взял. В этом роде ведь случалось, знаете, как в известной солдатской песне поется:

[¶31] The month's first three days were past When the devil drove us out at last To occupy the hilltops. Princes and counts came to see the troops, While surveyors drew their mighty maps On great sheets of white paper. On paper all the hills were smooth: They'd left the ravines out of view, But we still had to cross them!

> Russian: Как четвертого числа Нас нелегкая несла Горы занимать. . . . . . . . . . . . Наезжали князья, графы, И чертили топографы На больших листах. Гладко вышло на бумаге, Да забыли про овраги, А по ним ходить.

[¶32] And we know the result:

> Russian: А результат известен:

[¶33] At last to Fedyukhin Heights we came And counted our remaining men: Of all the regiments that started, Only two companies remained!

> Russian: На Федюхины высоты

Нас пришло всего две роты,

А пошли полки.

[¶34] PRINCE. I don't understand! Is that all you can say against what I was saying?

> Russian: Князь. Ничего не понимаю! И это все, что вы можете возразить на то, что я говорил?

[¶35] GENERAL. One thing in what you said particularly puzzled me: that mushrooms live for their own pleasure. I always thought they lived for the pleasure of people who like mushrooms in cream or mushroom pies. If your Kingdom of God on earth leaves death untouched, then people are forced to live, and will go on living even in your Kingdom, just like mushrooms. Not your imaginary merry mushrooms, but real ones, fried in a pan. For people too, in our earthly Kingdom of God, it will all end with death eating them.

> Russian: Генерал. А в том, что вы говорили, мне особенно показалось непонятно насчет грибов, что будто они живут для своей радости. А я всегда полагал, что они живут для радости тех, кто любит грибы в сметане или пироги с грибами. Ну а ежели ваше Царствие Божие на земле оставляет смерть нетронутой, то ведь выходит, что люди поневоле живут и в вашем Царстве Божием будут жить именно как грибы — не выдуманные вами веселые грибы, а действительно грибы, которые на сковороде жарят. Ведь и для людей в нашем земном Царстве Божием все дело будет кончаться тем, что их смерть съест.

[¶36] LADY. The Prince didn't say that.

> Russian: Дама. Князь этого не говорил.

[¶37] GENERAL. He didn't say that or anything else about it. Why keep silent on the most important point?

> Russian: Генерал. Ни этого, ни другого. Какая же причина такого умолчания о самом важном пункте?

[¶38] MR. Z. Before we raise that question, I'd like to know the source of the parable in which you expressed your view, Prince. Or is it entirely your own composition?

> Russian: Г[-н] Z. Прежде чем поднимать этот вопрос, я желал бы узнать, откуда взята притча, в которой вы, князь, выразили свой взгляд? Или это ваше собственное сочинение?

[¶39] PRINCE. My own composition? It's from the Gospel!

> Russian: Князь. Как сочинение? Ведь это же из Евангелия.

[¶40] MR. Z. No, surely not! You'll find no such parable in any Gospel.

> Russian: Г[-н] Z. Нет, что вы! Ни в каком Евангелии такой притчи не находится.

[¶41] LADY. Good heavens! Why are you trying to confuse the Prince? There's a parable of the tenant farmers in the Gospel, surely.

> Russian: Дама. Бог с вами! Что вы князя с толку сбиваете? Есть ведь притча о виноградарях в Евангелии.

[¶42] MR. Z. There's something similar in its outward plot, but completely different in its content and meaning, which is stated right there.

> Russian: Г[-н] Z. Есть нечто похожее по внешней фабуле, но ведь совсем о другом по содержанию и смыслу, который тут же и указан.

[¶43] LADY. Oh, come now! It seems exactly the same to me. You're playing some clever trick. I won't take your word for it.

> Russian: Дама. Что вы? Полноте! Мне кажется, совсем такая же притча. Да вы что-то мудрите,— я вам на слово не верю.

[¶44] MR. Z. You don't need to. The book is in my pocket. (He took out a pocket-sized New Testament and began turning the pages.) The parable of the tenant farmers appears in three evangelists: Matthew, Mark, and Luke. There isn't any significant difference between their three versions. So we only need to read one, the fuller account in Luke. It's in chapter 20, which gives Christ's last, concluding sermon to the people. Things were approaching their climax. At the end of chapter 19 and the beginning of chapter 20, we read how Christ's opponents, the party of chief priests and scribes, made a direct, decisive attack on Him. They publicly demanded His credentials, asking by what right and authority He acted. Let me read it to you. (Reads.) ‘He taught in the Temple every day. The chief priests and scribes, and also the leaders of the people, wanted to destroy Him, but couldn't find a way, because all the people listened to Him intently. One day, as He was teaching the people in the Temple and proclaiming the good news, the chief priests and scribes came up with the elders and said, “Tell us by what authority You do these things, or who gave You this authority.” He answered, “I'll ask you something too. John's baptism: was it from heaven or from human beings?” They reasoned among themselves, “If we say, ‘From heaven,’ He'll ask, ‘Why didn't you believe him?’ But if we say, ‘From human beings,’ all the people will stone us, because they're convinced John was a prophet.” So they answered that they didn't know where it came from. Jesus said to them, “Then I won't tell you by what authority I do these things either.”’....

> Russian: Г[-н] Z. И не нужно: книжка-то у меня в кармане (тут он вынул Новый Завет малого формата и стал его перелистывать). Притча о виноградарях находится у трех евангелистов: Матфея, Марка и Луки, но сколько-нибудь значительной разницы между тремя вариантами нет. Так довольно будет прочесть в одном Евангелии, более подробном,— у Луки. Это в главе двадцатой, где излагается последняя, заключительная проповедь Христа народу. Дело приблизилось к развязке, и вот рассказывается (конец XIX и начало XX главы), как противники Христа — партия первосвященников и книжников — сделали на Него решительное и прямое нападение, требуя всенародно, чтобы Он представил полномочия своей деятельности, сказал бы, по какому праву, в силу какой власти Он действует. Но позвольте, я уж лучше прочту (читает): «И учил Он каждый день во храме. Первосвященники же и книжники искали погубить Его, да и старейшины народные, но не находили, что бы тут сделать, ибо весь народ неотступно слушал Его. И было в один из тех дней, когда Он учил народ во храме и благовествовал, приступили первосвященники и книжники со старейшинами и сказали Ему: «Скажи нам, по какой власти Ты так поступаешь, или кто дал Тебе эту власть?» — Он же сказал им в ответ: «Спрошу и Я вас об одном: крещение Иоанново с небес было или от людей?» — Они же рассуждали между собою, говоря: если скажем, что с небес, спросит: «Почему вы не поверили ему?» — а если скажем: от людей,— весь народ побьет нас каменьями, потому что он уверен, что Иоанн — пророк; и отвечали, что не знают, откуда. И сказал им Иисус: «Так и Я не скажу вам, какою властью это делаю»…

## 16. Third Conversation · 4 of 6

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/16/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/16/#p-N

[¶0] LADY. Why are you reading all that? Christ was quite right not to answer when those people bothered Him. But what has it to do with the tenant farmers?

> Russian: Дама. К чему же вы это читаете? Что Христос не отвечал, когда к Нему приставали, это хорошо. Но при чем же тут притча о виноградарях?

[¶1] MR. Z. Be patient; it's all leading to the same point. And you're wrong to say Christ didn't answer. He answered quite definitely, and in two ways. He pointed to a witness of His authority whom His questioners didn't dare reject. Then He showed that they themselves had no real authority or rights over Him, because they acted only out of fear of the people, adapting themselves to the crowd's opinions to save their lives. True authority doesn't follow others; it leads them. By fearing and obeying the people, these men showed that real authority had left them and belonged to the people. Christ now addresses the people to accuse those leaders before them of resisting Him. That accusation against the unworthy national leaders of the Jews for their resistance to the Messiah is the whole content of the Gospel parable, as you'll see. (Reads.) ‘He began telling the people this parable. A man planted a vineyard, leased it to tenant farmers, and went away for a long time. At the proper season he sent a servant to the farmers to collect some of the vineyard's fruit. But they beat the servant and sent him away empty-handed. He sent another servant, and they beat him too, treated him shamefully, and sent him away empty-handed. He sent a third, and they wounded him and threw him out. The owner of the vineyard said, “What shall I do? I'll send my beloved son. Perhaps they'll respect him when they see him.” But when the farmers saw him, they reasoned among themselves, “This is the heir. Let's kill him so that the inheritance will be ours.” They threw him out of the vineyard and killed him. What will the owner of the vineyard do to them? He'll come and destroy those farmers, and give the vineyard to others. When they heard this, they said, “May it never happen!” He looked at them and said, “Then what does this Scripture mean: The stone the builders rejected has become the cornerstone? Everyone who falls on that stone will be broken, and anyone it falls on will be crushed.” The chief priests and scribes wanted to lay hands on Him that very hour, but feared the people, because they understood that He'd told the parable against them.’ So I ask you: about whom and about what was the parable of the vineyard told?

> Russian: Г[-н] Z. Подождите, это все к одному. И вы напрасно говорите, что Христос не отвечал. Он ответил совершенно определенно, и притом вдвойне: указал на такого свидетеля своих полномочий, которого не решились отвергнуть спрашивавшие, а затем доказал, что у них самих нет настоящей власти и прав над Ним, так как они действуют лишь по страху народа, из боязни за жизнь свою применяясь к мнениям толпы. Но ведь настоящая власть та, которая не идет за другими, а ведет других за собою. Боясь и слушаясь народа, эти люди показали, что настоящая власть от них ушла и принадлежит народу. К нему теперь и обращается Христос, чтобы перед ним обвинить их за сопротивление Себе. В этом обвинении недостойных национальных вождей еврейства за их сопротивление Мессии — все содержание евангельской притчи о виноградарях, как вы сами сейчас увидите (читает): «Начал же к народу говорить притчу сию. Человек некий насадил виноградник и отдал его виноградарям; и отлучился на довольно долгое время. И в должный срок послал он к виноградарям раба, чтобы дали ему от плода виноградника. Виноградари же, побив его, отослали ни с чем. И положил послать другого раба; они же и его, побив и обесчестив, отослали ни с чем. И положил послать третьего; они же и того, изранив, выбросили. И сказал хозяин виноградника: «Что мне делать? Пошлю сына моего возлюбленного; может быть, видя его, устыдятся». Увидя его, виноградари рассуждали между собою, говоря: «Этот ведь — наследник; давайте убьем его, чтобы нам досталось наследство». И, выбросив его из виноградника, убили. Так что же сделает им хозяин виноградника? Придет и погубит этих виноградарей и даст виноградник другим.— Слышавшие же это сказали: «Да не будет!» — Он же, взглянув на них, сказал: «Так что значит написанное: камень, тот, что отвергли строители,— он стал во главу угла; всякий, кто упадет на этот камень, разобьется, а на кого он упадет, того раздавит».— И хотели первосвященники и книжники наложить на Него руки в тот час, да побоялись народа; ибо поняли они, что про них сказал Он эту притчу». Про кого же и про что, я спрашиваю, сказана притча о винограднике?

[¶2] PRINCE. I don't understand your objection. The Judean chief priests and scribes took offence because they were, and knew themselves to be, examples of the wicked worldly people described in the parable.

> Russian: Князь. Не понимаю, в чем же тут ваше возражение? Иудейские первосвященники и книжники обиделись потому, что они были и сознавали себя образчиками тех дурных мирских людей, о которых говорилось в притче.

[¶3] MR. Z. But what exactly were they accused of?

> Russian: Г[-н] Z. Но в чем же, собственно, они здесь обличались?

[¶4] PRINCE. Failing to carry out the true teaching.

> Russian: Князь. В неисполнении истинного учения.

[¶5] POLITICIAN. Clear enough, surely. Those scoundrels lived like mushrooms for their own pleasure, smoked tobacco, drank spirits, ate slaughtered flesh, and even served it to their god. They also married, presided in courts, and fought wars.

> Russian: Политик. Ясно, кажется: эти негодяи жили, как грибы, для своей радости, курили табак, пили водку, ели убоину и даже своего бога ею угощали, притом женились, председательствовали в судах и участвовали в войнах.

[¶6] LADY. Do you think mockery like that suits your age and position? Don't listen to him, Prince. You and I want to speak seriously. Tell me this: in the Gospel parable, the farmers are destroyed because they killed the owner's son and heir, and that's the main point of it. Why do you leave that out?

> Russian: Дама. Вы думаете, что глумиться таким образом прилично вашему возрасту и положению?— Вы его не слушайте, князь. Мы с вами хотим говорить серьезно. Скажите мне вот что: ведь в евангельской притче в самом деле виноградари гибнут потому, что убили хозяйского сына и наследника,— и это главное дело по Евангелию,— почему же вы это пропускаете?

[¶7] PRINCE. Because it concerns Christ's personal fate, which certainly has its importance and interest, but is nevertheless inessential to the one thing needful.

> Russian: Князь. Потому пропускаю, что это относится к личной судьбе Христа, которая, конечно, имеет свою важность и интерес, но все-таки несущественна для того, что есть единое на потребу.

[¶8] LADY. Meaning?

> Russian: Дама. То есть?

[¶9] PRINCE. Carrying out the Gospel teaching, through which the Kingdom of God and His righteousness are attained.

> Russian: Князь. То есть для исполнения евангельского учения, которым достигается Царство Божие и правда Его.

[¶10] LADY. Wait a moment: it's all getting mixed up in my head.... What are we talking about? Ah! (To Mr. Z.) You have the Gospel in your hand. Tell us what else that chapter says after the parable.

> Russian: Дама. Постойте на минуточку: у меня что-то в голове все запуталось… В чем, бишь, дело?.. Да. (К г[-ну] Z.) У вас Евангелие в руках,— так скажите, пожалуйста, о чем еще в этой главе говорится, после притчи?

[¶11] MR. Z. (turning the pages). It also says that we should give Caesar what belongs to Caesar; that the dead will rise because God isn't the God of the dead but of the living; and it gives a proof that Christ isn't David's son, but the Son of God. Then the last two verses attack the hypocrisy and vanity of the scribes.

> Russian: Г[-н] Z (перелистывая книжку). А говорится о том, чтобы отдавать должное Кесарю, потом о воскресении мертвых, что мертвые воскреснут, потому что Бог не есть Бог мертвых, но живых, а затем доказывается, что Христос не есть сын Давидов, а Сын Божий,— ну а два последние стиха — против лицемерия и тщеславия книжников.

[¶12] LADY. You see, Prince, that's Gospel teaching too: that we should recognize the state in secular matters, believe in the resurrection of the dead, and believe that Christ isn't an ordinary man but God's Son.

> Russian: Дама. Вот видите, князь: ведь и это тоже — евангельское учение: чтобы признавать государство в мирских делах, чтобы верить в воскресение мертвых и что Христос не простой человек, а Сын Божий.

[¶13] PRINCE. You can't draw conclusions from a single chapter that nobody knows who wrote or when.

> Russian: Князь. Но разве можно заключать из одной главы, неизвестно кем и когда составленной?

[¶14] LADY. Oh, come now! Even without looking it up, I know there's a great deal about resurrection and Christ's divinity in all four Gospels, not just one chapter. Especially in St. John's, which is even read at funerals.

> Russian: Дама. Ах, нет! Это уж я и без справки знаю, что не одна глава, а во всех четырех Евангелиях очень много и насчет воскресения, и насчет божественности Христа — особенно у Иоанна, его и на похоронах читают.

[¶15] MR. Z. As for the uncertain origins of the Gospels, even the liberal German critics now acknowledge that all four were written in the apostolic age, meaning the first century.

> Russian: Г[-н] Z. А насчет того, будто неизвестно, кем и когда составлено, то и свободная немецкая критика теперь уже признала, что все четыре Евангелия — происхождения апостольского, первого века.

[¶16] POLITICIAN. Even the thirteenth edition of La Vie de Jésus, I've noticed, seems to retract what it originally said about the fourth Gospel.

> Russian: Политик. Да и в 13-м издании «Vie de Jésus» я заметил будто ретрактацию насчет четвертого Евангелия,

[¶17] MR. Z. You mustn't fall behind your teachers. But the main difficulty, Prince, is that whatever our four Gospels may be, whenever they were written and by whomever, no other Gospel exists that's more reliable in your view and more in keeping with your teaching.

> Russian: Г[-н] Z. Нельзя же от учителей отставать. Но главная-то беда, князь, в том, что, каковы бы ни были наши четыре Евангелия, когда бы и кем они ни были составлены, другого-то Евангелия, более, по-вашему, достоверного и согласного с вашим «учением», ведь не существует.

[¶18] GENERAL. Who told you it doesn't exist? There's the fifth one, with nothing about Christ in it, only the teaching about slaughtered flesh and military service.

> Russian: Генерал. Как не существует? А пятое, где Христа нет, а одно только ученые — насчет убоины и военной службы.

[¶19] LADY. You too? You should be ashamed. Remember, the more you and your civilian ally tease the Prince, the more I'll defend him. I'm sure, Prince, you want to see Christianity from its best side, and that your Gospel, though different from ours, is like those books people used to write: L'Esprit de M. de Montesquieu, L'Esprit de Fénelon, and so on. In the same way, you or your teachers wanted to compile L'Esprit de l'Évangile. It's a great pity none of you has done it in a short book called something like The Spirit of Christianity According to So-and-So. You ought to have a catechism, so that ordinary people like us don't lose the thread among all your variations. One moment we're told that everything is in the Sermon on the Mount. The next, that above all we must work on the land in the sweat of our brow, though the Gospel says that nowhere. It's in Genesis, alongside giving birth in pain, and isn't a commandment, only a sorrowful necessity. Then we're told to give everything to the poor; next, not to give anything to anyone, because money is evil and we mustn't do evil to others, except to ourselves and our family. For everyone else, we must work. Then again we're told to do nothing but contemplate. Next, that women's mission is to bear as many healthy children as possible, and suddenly that nothing of the kind is needed. Then that we mustn't eat meat: that's the first stage, though nobody can say why it's the first. Now we must give up spirits and smoking, now pancakes. Finally comes military service: all evil comes from that, and a Christian's first duty is to refuse it. Anyone who hasn't been officially enlisted is naturally holy already. Perhaps I'm talking nonsense, but it isn't my fault. I simply can't make head or tail of all this.

> Russian: Дама. И вы тоже? Стыдно! Знайте, что, чем больше вы с вашим штатским союзником будете дразнить князя, тем больше я буду на его стороне. Я уверена, князь, что вы хотите брать христианство с самой лучшей стороны и что ваше Евангелие, хотя не есть то же, что наше, но в том роде, как в старину сочиняли книжки l’esprit de M. de Montesquieu, l’esprit de Fénelon, так и вы или ваши учителя хотели сочинить l’esprit de l’Evangile. Только жаль, что этого никто из ваших в особой маленькой книжке не сделал, которую так и можно было бы назвать: «Дух христианства по учению таких-то». Вам необходимо иметь что-нибудь вроде катехизиса, чтобы мы, простые люди, не теряли нити во всех этих вариациях. То мы слышим, что главная суть в Нагорной проповеди, то вдруг нам говорят, что прежде всего нужно трудиться в поте лица над земледелием,— хоть этого в Евангелии нет, а есть в Книге Бытия, там же, где в болезнях родить,— но ведь это же не заповедь, а только печальная судьба; то говорят, что нужно все раздать нищим, а то — никому ничего не давать, потому что деньги — зло и нехорошо делать зло другим, а только себе и своей семье, а для других нужно только трудиться; то опять говорят: ничего не делать, а только размышлять; то говорят: призвание женщины — родить как можно больше здоровых детей,— а там вдруг — совсем ничего такого не надо, потом мясного не есть — первая ступень, а почему первая — никому не известно; потом против водки и табака, потом блины; а потом военная служба, что главная беда в ней и главная обязанность христианина есть от нее отказываться, а кого в солдаты не берут, тот, значит, и так свят. Я, может быть, вздор говорю, но не моя вина: никак нельзя во всем этом разобраться.

[¶20] PRINCE. I agree that we need a sensible summary of the true teaching. I believe one is being prepared.

> Russian: Князь. Я тоже думаю, что нам необходимо толковое резюме истинного учения,— кажется, его теперь и составляют.

[¶21] LADY. Until it's ready, tell me briefly what you consider the essence of the Gospel.

> Russian: Дама. Ну а пока составят, скажите нам теперь в двух словах, в чем же сущность Евангелия, по-вашему?

[¶22] PRINCE. Surely it's clear: the great principle of not resisting evil by force.

> Russian: Князь. Кажется, ясно, что в великом принципе непротивления злу насилием.

[¶23] POLITICIAN. And how do you deduce smoking from that?

> Russian: Политик. А как же отсюда табак вывести?

[¶24] PRINCE. What smoking?

> Russian: Князь. Какой табак?

[¶25] POLITICIAN. Good heavens! What's the connection between not resisting evil and abstaining from tobacco, wine, meat, and sexual indulgence?

> Russian: Политик. Ах, Боже мой! Я спрашиваю, какая связь между принципом непротивления злу и требованиями воздержания от табака, вина, мяса, любовных дел?

[¶26] PRINCE. The connection seems obvious. All those bad habits stupefy people and suppress the demands of reason and conscience. That's why soldiers generally go to war drunk.

> Russian: Князь. Кажется, связь ясная: все эти порочные привычки одуряют человека — заглушают в нем требования его разумного сознания или совести. Вот почему солдаты обыкновенно отправляются пьяными на войну.

[¶27] MR. Z. Especially to an unsuccessful war. But let's leave that aside. The principle of not resisting evil matters in itself, whether or not it justifies an ascetic life. According to you, if we don't resist evil by force, evil will immediately disappear. That means evil exists only through our resistance, through the measures we take against it, and has no real power of its own. Strictly speaking, evil doesn't exist at all. It only appears because we mistakenly believe it exists and start acting on that assumption. Is that right?

> Russian: Г[-н] Z. Особливо на войну неудачную. Но это можно оставить. Правило непротивления злу важно само по себе, оправдывает ли оно или нет аскетические требования. По-вашему, если мы не будем сопротивляться злу силою, то зло сейчас же и исчезнет. Значит, оно держится только нашим сопротивлением или теми Мерами, которые мы принимаем против зла, а собственной действительной силы оно не имеет. В сущности зла вовсе нет, оно является только вследствие нашего ошибочного мнения, по которому мы полагаем, что зло есть, и начинаем действовать согласно этому предположению. Так ведь.

[¶28] PRINCE. Certainly.

> Russian: Князь. Конечно, так.

[¶29] MR. Z. But if evil doesn't really exist, how do you explain the striking failure of Christ's cause in history? From your standpoint, it's been a complete failure: in the end nothing has come of it, or at any rate far more harm than good.

> Russian: Г[-н] Z. Но если зла в действительности нет, то как вы объясняете поразительную неудачу дела Христова в истории? Ведь, с вашей точки зрения, оно совсем не удалось, так что в конце концов из него ничего не вышло, то есть, во всяком случае, вышло гораздо больше дурного, чем хорошего.

[¶30] PRINCE. How so?

> Russian: Князь. Почему это?

[¶31] MR. Z. What a strange question! If you don't understand, let's go through it systematically. You agree that Christ preached true good more clearly, powerfully, and consistently than anyone else?

> Russian: Г[-н] Z. Вот странный вопрос! Ну, если вам это непонятно, разберем по порядку. Христос и по-вашему всех яснее, сильнее и последовательнее проповедовал истинное добро. Так?

[¶32] PRINCE. Yes.

> Russian: Князь. Да.

[¶33] MR. Z. And true good consists in not resisting evil by force; imaginary evil, that is, because no real evil exists.

> Russian: Г[-н] Z. A истинное добро в том, чтобы не сопротивляться насилием злу, то есть мнимому злу, так как настоящего зла нет.

[¶34] PRINCE. Yes.

> Russian: Князь. Так.

[¶35] MR. Z. Christ not only preached this good, He fulfilled its demands to the end by enduring the torments of crucifixion without resistance. According to you, He died and didn't rise. Very well. Thousands of His followers endured the same. Again, very well. But what came of it all?

> Russian: Г[-н] Z. Христос не только проповедовал, но и сам до конца исполнил требования этого добра, подвергшись без сопротивления мучительной казни. Христос, по-вашему, умер и не воскрес. Прекрасно. По Его примеру многие тысячи Его последователей претерпели то же самое. Прекрасно. И что же из этого всего вышло, по-вашему?

[¶36] PRINCE. Would you like to see those martyrs rewarded by angels crowning them with brilliant wreaths, as they recline under trees in the gardens of paradise?

> Russian: Князь. А вы хотели бы, чтобы на этих мучеников ангелы какие-нибудь блестящие венки надели и поместили их где-нибудь под кущами райских садов в награду за их подвиги?

[¶37] MR. Z. No, that's not the point. Of course all of us, yourself included I hope, wish our neighbours, living and dead, everything good and pleasant. But the question isn't what we wish. It's what, in your view, actually resulted from the preaching and sacrifice of Christ and His followers.

> Russian: Г[-н] Z. Нет, зачем Же так говорить? Конечно, И я, и вы, надеюсь, хотели бы для всех наших ближних, и живых, и умерших, всего самого лучшего и приятного. Но ведь дело идет не о ваших желаниях, а о том, что, по-вашему, вышло действительно из проповеди и подвига Христа и его последователей.

[¶38] PRINCE. Resulted for whom? For themselves?

> Russian: Князь. Для кого вышло? Для них?

[¶39] MR. Z. Everyone knows what resulted for them: a painful death. But as moral heroes, they willingly accepted it, not to win brilliant wreaths for themselves, but to bring real benefit to others, to humanity as a whole. So I ask: what benefits did humanity gain through their martyrdom? As the old saying goes, ‘The blood of martyrs is the seed of the Church.’ That's true in fact. But you maintain that the Church did nothing but distort and ruin true Christianity, until humanity forgot it completely. So after eighteen centuries everything had to be restored from the beginning, with no guarantee of greater success; in other words, without hope.

> Russian: Г[-н] Z. Ну, для них-то известно, что вышла мучительная смерть, но они, конечно, по своему нравственному героизму подвергались ей охотно и не для того, чтобы получить блестящие венцы себе, а для того, чтобы доставить истинное благо другим, всему человечеству. Так я вот и спрашиваю: какими благами мученический подвиг этих людей одарил других-то, все человечество? По старинному изречению, кровь мучеников была семенем церкви. Это фактически верно, но ведь, по-вашему, церковь была искажением и гибелью истинного христианства, так что оно даже совсем было забыто в человечестве и через осьмнадцать веков потребовалось все сначала восстановлять без всяких ручательств лучшего успеха, то есть совсем безнадежно?

[¶40] PRINCE. Why without hope?

> Russian: Князь. Почему безнадежно?

[¶41] MR. Z. Because you admit that Christ and the first generations of Christians put their whole souls into their cause and sacrificed their lives for it. If, despite that, nothing came of their efforts, what grounds do you have for expecting any other result? All this practice of good has only one undeniable, lasting end, the same for its founders, for those who distorted and ruined it, and for those who restore it. According to you, all of them died, die, and will die. Nothing but death ever came, comes, or promises to come from doing good and preaching truth. What's the meaning of it all? Isn't it strange that the evil which doesn't exist always triumphs, while good always collapses into nothing?

> Russian: Г[-н] Z. Да ведь вы же не отрицаете, что Христос и первые поколения христиан всю душу свою положили в это дело и отдали за него жизнь свою, и если тем не менее из этого ничего не вышло, по-вашему, то на чем же для вас-то могут основываться надежды иного исхода? Один только и есть несомненный и постоянный конец всего этого дела, совершенно одинаковый и для его начинателей, и для его исказителей и губителей, и для его восстановителей: все они, по-вашему, в прошедшем умерли, в настоящем умирают, в будущем умрут, а из дела добра, из проповеди истины никогда ничего, кроме смерти, не выходило, не выходит и не обещает выйти. Что же это значит? Какая странность: несуществующее зло всегда торжествует, а добро всегда проваливается в ничтожество.

[¶42] LADY. Don't wicked people die too?

> Russian: Дама. А разве злые не умирают?

[¶43] MR. Z. Certainly. But death's reign confirms the power of evil, while it would disprove the power of good. Evil is visibly stronger than good. If what's visible is the only reality, you have to admit that the world is the work of an evil power. Some people acknowledge only visible reality, and therefore admit evil's predominance over good. At the same time they maintain that evil doesn't exist, so there's no need to fight it. How they manage that is beyond me. I hope the Prince will help me out.

> Russian: Г[-н] Z. И весьма. Но дело в том, что сила зла царством смерти только подтверждается, а сила добра, напротив, и опровергалась бы. И в самом деле, зло явно сильнее добра, и если это явное считать единственно реальным, то должно признать мир делом злого начала. А каким образом люди умудряются, стоя исключительно на почве явной, текущей действительности и, следовательно, признавая явный перевес зла над добром, вместе с тем утверждать, что зла нет и что, следовательно, с ним не нужно бороться,— этого я своим разумом не понимаю и жду помощи со стороны князя.

[¶44] POLITICIAN. Better show us your own way out first.

> Russian: Политик. Ну а сначала вы свой-то выход из этого затруднения укажите.

## 17. Third Conversation · 5 of 6

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/17/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/17/#p-N

[¶0] MR. Z. The answer seems simple. Evil really exists. It appears not only in the absence of good, but in the active resistance and predominance of lower qualities over higher ones in every sphere of being. There is individual evil: the lower side of a person, the bestial and animal passions, resist the soul's better impulses and overpower them in the great majority of people. There is social evil: the human crowd, whose members are individually enslaved to evil, resists the saving efforts of the few better people and defeats them. Finally, there is physical evil in the human being: the body's lower material elements resist the living, illuminating power that binds them into the beautiful form of an organism. They resist and break that form apart, destroying the real foundation of everything higher. This is the extreme evil called death. If we had to accept the victory of this ultimate physical evil as final and absolute, no supposed victories of good in personal morality or society could count as serious successes. Imagine that a good man, Socrates for instance, triumphed not only over his inner enemies, his bad passions, but also persuaded and reformed his social enemies and transformed the Greek polity. What use would that fleeting, superficial victory of good over evil be, if evil finally triumphed in the deepest layer of being, over the very foundations of life? The reformer and the reformed have the same end: death. By what logic could we highly value Socrates' moral victories over the moral microbes of bad passions in his breast and the social microbes of the Athenian marketplace, if the real victors turned out to be the still worse, lower, coarser microbes of physical decomposition? No moral rhetoric will protect you here from utter pessimism and despair.

> Russian: Г[-н] Z. Кажется, он прост. Зло действительно существует, и оно выражается не в одном отсутствии добра, а в положительном сопротивлении и перевесе низших качеств над высшими во всех областях бытия. Есть зло индивидуальное — оно выражается в том, что низшая сторона человека, скотские и зверские страсти противятся лучшим стремлениям души и осиливают их в огромном большинстве людей. Есть зло общественное — оно в том, что людская толпа, индивидуально порабощенная злу, противится спасительным усилиям немногих лучших людей и одолевает их; есть, наконец, зло физическое в человеке — в том, что низшие материальные элементы его тела сопротивляются живой и светлой силе, связывающей их в прекрасную форму организма, сопротивляются и расторгают эту форму, уничтожая реальную подкладку всего высшего. Это есть крайнее зло, называемое смертью. И если бы победу этого крайнего физического зла нужно было признать как окончательную и безусловную, то никакие Мнимые победы добра, в области лично нравственной и общественной, нельзя было бы считать серьезными успехами. В самом деле, представим себе, что человек добра, скажем Сократ, восторжествовал не только над своими внутренними врагами — дурными страстями, но что ему еще удалось убедить и исправить общественных своих врагов, преобразовать эллинскую политию,— какая польза в этой эфемерной и поверхностной победе добра над злом, если оно торжествует окончательно в самом глубоком слое бытия, над самыми основами жизни? Ведь и исправителю, и исправленным — один конец: смерть. По какой логике можно было бы высоко ценить нравственные победы сократовского добра над нравственными микробами дурных страстей в его груди и над общественными микробами афинских площадей, если бы настоящими-то победителями оказались еще худшие, низшие, грубейшие микробы физического разложения? Тут против крайнего пессимизма и отчаяния не защитит никакая моральная словесность.

[¶1] POLITICIAN. We've heard that before. What do you rely on against despair?

> Russian: Политик. Это уж мы слыхали. А вы-то на что опираетесь против отчаяния?

[¶2] MR. Z. Our one foundation is actual resurrection. We know that the struggle between good and evil takes place not only in the soul and society, but deeper, in the physical world. There we already know of one past victory of the good principle of life, in the personal resurrection of One. We await future victories in the collective resurrection of all. Here even evil acquires its meaning, the final explanation of its existence: it serves the ever-greater triumph, realization, and strengthening of good. If death is stronger than mortal life, resurrection into eternal life is stronger than both. The Kingdom of God is the kingdom of life triumphing through resurrection, and in that life lies real, realized, final good. This is all Christ's power and work, His real love for us and ours for Him. Everything else is only a condition, a path, a step. Without faith in the accomplished resurrection of One and hope for the future resurrection of all, we can only talk about some Kingdom of God. In reality, we have only the kingdom of death.

> Russian: Г[-н] Z. Наша опора одна: действительное воскресение. Мы знаем, что борьба добра со злом ведется не в душе только и в обществе, а глубже, в мире физическом. И здесь мы уже знаем в прошедшем одну победу доброго начала жизни — в личном воскресении Одного — и ждем будущих побед в собирательном воскресении всех. Тут и зло получает свой смысл или окончательное объяснение своего бытия в том, что оно служит все к большему и большему торжеству, реализации и усилению добра: если смерть сильнее смертной жизни, то воскресение в жизнь вечную сильнее и того и другого. Царство Божие есть царство торжествующей чрез воскресение жизни — в ней же действительное, осуществляемое, окончательное добро. В этом вся сила и все дело Христа, в этом Его действительная любовь к нам и наша к Нему. А все остальное — только условие, путь, шаги. Без веры в совершившееся воскресение Одного и без чаяния будущего воскресения всех можно только на словах говорить о каком-то Царствии Божием, а на деле выходит одно царство смерти.

[¶3] PRINCE. How so?

> Russian: Князь. Как так?

[¶4] MR. Z. Because you don't merely accept the fact of death along with everyone else, that people have generally died, do die, and will go on dying. You also turn that fact into an absolute law which, in your view, admits no exception. What else can we call a world where death forever has the force of an absolute law but the kingdom of death? And what is your Kingdom of God on earth but an arbitrary, pointless euphemism for that kingdom of death?

> Russian: Г[-н] Z. Да ведь вы же не только признаете вместе со всеми факт смерти, т[о] е[сть] что люди вообще умирали, умирают и еще будут умирать, но вы, сверх того, возводите этот факт в безусловный закон, из которого, по-вашему, нет ни одного исключения, а тот мир, в котором смерть навсегда имеет силу безусловного закона, как же его назвать, как не царством смерти? И что такое ваше Царство Божие на земле, как не произвольный и напрасный эвфемизм для царства смерти?

[¶5] POLITICIAN. I agree that it's pointless. You can't replace a known quantity with an unknown one. Nobody has seen God, and nobody knows what His Kingdom might be. But we've all seen people and animals die, and we know that nobody can escape death as the world's supreme power. Why replace this known ‘a’ with some unknown ‘x’? It will produce nothing but confusion and stumbling blocks for the ‘little ones’.

> Russian: Политик. И я думаю, что напрасный, потому что нельзя известную величину заменять неизвестною. Бога ведь никто не видал, и что такое может быть Его Царство — никому не известно; а смерть людей и животных все мы видали и знаем, что от нее, как от верховной власти в мире, никому не уйти. Так зачем же вместо этого а мы будем какой-то х ставить? Кроме путаницы и соблазна «малых», этим ничего не произведешь.

[¶6] PRINCE. I don't understand what we're talking about. Death is certainly an interesting phenomenon. You might call it a law, as something constant among earthly beings and inevitable for each one. You could speak of the absolute nature of that ‘law’, since no exception has yet been reliably established. But what essential importance can any of this have for a truly Christian teaching which tells us, through conscience, only what we should and shouldn't do here and now? Clearly, conscience can speak only about things within our power to do or not do. So conscience not only says nothing about death; it cannot say anything. However immense death may be for our everyday, worldly feelings and desires, it's outside our will and therefore has no moral significance for us. In this respect, which is really the only important one, death is as morally indifferent a fact as bad weather. If I recognize the inevitability of periodic bad weather and suffer from it more or less, must I therefore speak of the kingdom of bad weather instead of the Kingdom of God?

> Russian: Князь. Я не понимаю, о чем тут разговор? Смерть есть явление, конечно, очень интересное, можно, пожалуй, называть ее законом, как явление постоянное среди земных существ, неизбежное для каждого из них; можно говорить и о безусловности этого «закона», так как до сих пор не было достоверно констатировано ни одного исключения,— но какую же все это может иметь существенную жизненную важность для истинного христианского учения, которое говорит нам через нашу совесть только об одном: что мы должны и чего не должны делать здесь и теперь? И ясно, что голос совести может относиться только к тому, что в нашей власти делать или не делать. Поэтому совесть не только ничего не говорит нам о смерти, но и не может говорить. При всей своей огромности для наших житейских, мирских чувств и желаний смерть не в нашей воле и потому никакого нравственного значения для нас иметь не может. В этом отношении — а оно ведь есть единственно важное по-настоящему — смерть есть такой же безразличный факт, как, например, дурная погода. Что я признаю неизбежное периодическое существование дурной погоды и более или менее терплю от нее, так неужели поэтому я должен вместо Царства Божия говорить: царство дурной погоды?

[¶7] MR. Z. No. First, bad weather reigns only in St. Petersburg, and we've come here to the Mediterranean and laugh at its reign. Second, your comparison doesn't fit: even in bad weather you can praise God and feel yourself in His Kingdom, whereas, as Scripture says, the dead don't praise God. So, as His Excellency remarked, it's more appropriate to call this sorrowful world the kingdom of death than the Kingdom of God.

> Russian: Г[-н] Z. Нет, не должны, во-первых, потому, что она царствует только в Петербурге, а мы вот с вами приехали сюда, к Средиземному морю, и смеемся над ее царством;— а, во-вторых, ваше сравнение не подходит потому, что и при дурной погоде можно Бога хвалить и чувствовать себя в Его царстве, ну а мертвые, как сказано в Писании, Бога не хвалят, а потому, как заметил и его высокопревосходительство, этот печальный мир приличнее называть царством смерти, нежели Царством Божиим.

[¶8] LADY. Why keep arguing about names? It's boring! Surely it isn't the names that matter. Tell me instead, Prince, what you actually mean by the Kingdom of God and His righteousness.

> Russian: Дама. Ну что вы все об названиях,— это скучно! Разве дело в названиях? Скажите лучше, князь, что вы, собственно, разумеете под Царством Божиим и правдой Его?

[¶9] PRINCE. I mean a condition in which people act only according to a pure conscience, and thus fulfil God's will, which commands nothing but pure good.

> Russian: Князь. Я разумею такое состояние людей, когда они действуют только по чистой совести и таким образом исполняют волю Божию, которая предписывает им одно только чистое добро. —

[¶10] MR. Z. But in your view, conscience necessarily speaks only of doing what's right here and now?

> Russian: Г[-н] Z. Но притом голос совести, по-вашему, говорит непременно только об исполнении должного теперь и здесь.

[¶11] PRINCE. Of course.

> Russian: Князь. Разумеется.

[¶12] MR. Z. Does your conscience say nothing about wrongs you may have committed, say, in your youth against people who are long dead?

> Russian: Г[-н] Z. Ну а разве ваша совесть совсем молчит насчет того недолжного, что вы делали, положим, в отрочестве относительно лиц давно умерших?

[¶13] PRINCE. In those cases the point of the reminders is to prevent me doing anything like that now.

> Russian: Князь. Тогда смысл этих напоминаний в том, чтобы я ничего подобного не делал теперь.

[¶14] MR. Z. Not quite, but it's not worth arguing about. I only want to remind you of another, more certain limit of conscience. Moralists have long compared its voice to the genius or daemon that accompanied Socrates, warning him against wrong actions but never positively telling him what to do. Exactly the same can be said of conscience.

> Russian: Г[-н] Z. Ну, это не совсем так, но спорить об этом не стоит. Я хочу вам только напомнить другую, более несомненную границу совести. Уже давно моралисты сравнивают голос совести с тем гением, или демоном, который сопровождал Сократа, предостерегая его от недолжных поступков, но никогда не указывая положительно, что ему нужно делать. Совершенно то же можно сказать и про совесть.

[¶15] PRINCE. How can that be? Doesn't conscience tell me, for instance, to help my neighbour in certain situations of need or danger?

> Russian: Князь. Как же это так? Разве совесть не внушает мне, например, помочь моему ближнему в известных случаях нужды или опасности?

[¶16] MR. Z. I'm very glad to hear that from you. But examine such cases closely and you'll see that even there conscience's role is purely negative. It only tells you not to remain inactive or indifferent to your neighbour's need. What exactly you should do, and how, conscience itself doesn't tell you.

> Russian: Г[-н] Z. Очень приятно слышать это от вас. Но если вы хорошенько разберете такие случаи, то увидите, что роль совести и здесь оказывается чисто отрицательною: она требует от вас только не оставаться бездейственным или равнодушным перед нуждой ближнего, а что и как именно вы должны для него сделать — этого сама совесть вам не говорит.

[¶17] PRINCE. Naturally, because that depends on the circumstances, on my position and that of the neighbour I should help.

> Russian: Князь. Ну да, потому что это зависит от обстоятельств дела, от положения моего и того ближнего, которому я должен помочь.

[¶18] MR. Z. Of course. But evaluating and considering those circumstances and positions is the work of reason, not conscience.

> Russian: Г[-н] Z. Разумеется, а оценка и соображение этих обстоятельств и положений ведь не есть дело совести, а ума.

[¶19] PRINCE. Can you separate reason from conscience?

> Russian: Князь. Но разве можно отделять разум от совести?

[¶20] MR. Z. You shouldn't separate them, but you must distinguish them, precisely because in reality reason and conscience sometimes become not only separate but opposed. If they were one and the same, how could reason serve actions that aren't merely outside morality, but directly immoral? Yet it does. Even help can be given intelligently but unscrupulously: I might feed someone in need, give him drink, and show him every kindness, only to make him the accomplice I need for a successful fraud or some other wicked act.

> Russian: Г[-н] Z. Отделять не нужно, но различать должно именно потому, что в действительности иногда происходит не только отделение, но и противоположение между умом и совестью. Если бы они были одно и то же, то каким образом мог бы ум служить для дел не только посторонних нравственности, но и прямо безнравственных? А ведь это же бывает. Ведь даже помощь может быть подана умно, но бессовестно, если я, например, накормлю, напою и окажу всякие благодеяния нуждающемуся человеку, чтоб сделать из него необходимого мне пособника для удачного совершения какого-нибудь мошенничества или другого дурного дела.

[¶21] PRINCE. Yes, that's elementary. What do you conclude from it?

> Russian: Князь. Ну да, это элементарно. Но что же вы отсюда выводите?

[¶22] MR. Z. This: important as conscience is in warning and reproaching us, it doesn't give positive, practically definite instructions for our actions. Our good will needs reason as its instrument, but reason is an unreliable servant because it's equally able and ready to serve two masters, good and evil. So to fulfil God's will and attain His Kingdom, we need a third thing besides conscience and reason.

> Russian: Г[-н] Z. A то, что ежели голос совести, при всем своем значении как предостерегателя и укорителя, не дает положительных и практически определенных указаний для нашей деятельности и наша добрая воля нуждается в уме как служебном орудии, а между тем ум оказывается для нее сомнительным слугою, Так как он одинаково способен и готов служить двум господам — и добру и злу, то, значит, для исполнения воли Божией и достижения Царства Божия кроме совести и ума нужно еще что-нибудь третье.

[¶23] PRINCE. What, in your view?

> Russian: Князь. Что же это такое, по-вашему?

[¶24] MR. Z. In short, the inspiration of good: the direct, positive action of the good principle itself upon us and within us. With that help from above, both reason and conscience become reliable assistants of good itself. Morality, instead of the always doubtful ‘good behaviour’, becomes an unquestionable life within good: the organic growth and perfection of the whole human being, inward and outward, of the person and society, the nation and humanity. It culminates in a living unity of the past being raised to life and the future being realized, in the eternal present of the Kingdom of God. That Kingdom will be on earth, but only on the new earth, lovingly betrothed to the new heaven.

> Russian: Г[-н] Z. Коротко сказать, вдохновение добра, или прямое и положительное действие самого доброго начала на нас и в нас. При таком содействии свыше и ум и совесть становятся надежными помощниками самого добра, и нравственность, вместо всегда сомнительного «хорошего поведения», становится несомненною жизнью в самом добре — органическим ростом и совершенствованием целого человека — внутреннего и внешнего, лица и общества, народа и человечества, чтобы завершиться живым единством воскрешаемого былого с осуществляемым будущим в том вечном настоящем Царства Божия, которое хотя будет и на земле, но лишь на новой земле, любовно обрученной с новым небом.

[¶25] PRINCE. I have nothing against those poetic metaphors either. But why do you think people who fulfil God's will according to the Gospel commandments lack what you call the ‘inspiration of good’?

> Russian: Князь. Я ничего не имею и против таких поэтических метафор, но почему же вы думаете, что в людях, исполняющих волю Божию по евангельским заповедям, отсутствует то, что вы называете «вдохновением добра»?

[¶26] MR. Z. Not only because I see no signs of that inspiration in their actions, no free and boundless impulses of love, for God doesn't give the Spirit by measure. Nor do I see the joyful, good-natured peace that comes from possessing these gifts, even in their beginnings. But chiefly, I assume you lack religious inspiration because, in your own view, you don't need it. If good amounts entirely to obeying a ‘rule’, what room is there for inspiration? The ‘rule’ is given once and for all, definite and the same for everyone. Its giver died long ago and, according to you, didn't rise. He has no living personal existence for us. And you picture absolute, original good not as the Father of lights and spirits, who could shine and breathe directly into you, but as a calculating owner who has sent you, his hired workers, to work in his vineyard, while he lives somewhere abroad and sends people to collect his income.

> Russian: Г[-н] Z. Не только потому, что я не вижу в их деятельности признаков этого вдохновения, свободных и безмерных порывов любви,— потому что ведь не мерою дает Бог духа,— не вижу также радостного и благодушного спокойствия в чувстве обладания этими дарами, хоть бы только начальными,— но главным образом я потому предполагаю у вас отсутствие религиозного вдохновения, что ведь оно, по-вашему, и не нужно. Если добро исчерпывается исполнением «правила», то где же тут место для вдохновения? «Правило» раз навсегда дано, определено и одинаково для всех. Давший это правило давно умер и, по-вашему, не воскрес, и личного живого существования он для нас ведь не имеет, а безусловное, первоначальное добро представляется вам не как отец светов и духов, который мог бы прямо светить и дышать в вас, а как расчетливый хозяин, пославший вас, наемников, на работу в своем винограднике, а сам живущий где-то за границей и посылающий к вам оттуда за своими доходами.

[¶27] PRINCE. As if we'd invented that image arbitrarily!

> Russian: Князь. Как будто мы сочинили произвольно этот образ!

[¶28] MR. Z. No, but you arbitrarily treat it as the highest standard of relations between humanity and God, arbitrarily cutting the very essence out of the Gospel text: its reference to the son and heir, in whom the true standard of divine-human relations lives. ‘The owner’, ‘duties to the owner’, ‘the owner's will’. I'll tell you this: as long as your owner only imposes duties on you and demands that you fulfil his will, I don't see how you can prove he's the true owner rather than an impostor.

> Russian: Г[-н] Z. Нет, но вы произвольно видите в нем высшую норму отношений между человеком и Божеством, произвольно выкидывая из евангельского текста самое существо его — указание на сына и наследника, в котором живет истинная норма богочеловеческого отношения. Хозяин, обязанности к хозяину, воля хозяина. А я на это вам вот что скажу: пока ваш хозяин только налагает на вас обязанности и требует от вас исполнения своей воли, то я не вижу, как вы мне докажете, что это настоящий хозяин, а не самозванец.

[¶29] PRINCE. That's a good one! What if I know through conscience and reason that the owner's demands express nothing but the purest good?

> Russian: Князь. Вот это мне нравится! Да если я по совести и разуму знаю, что требования хозяина выражают только чистейшее добро.

[¶30] MR. Z. Excuse me, that isn't what I'm talking about. I'm not disputing that the owner demands good from you. But does it follow that he's good himself?

> Russian: Г[-н] Z. Виноват, я не о том говорю. Я не спорю, что хозяин требует от вас; но разве отсюда следует, что он сам добр?

[¶31] PRINCE. What else?

> Russian: Князь. А то как же!

[¶32] MR. Z. Strange! I've always thought someone's goodness is proved not by what they demand of others, but by what they themselves do. If that isn't clear to you logically, here's a concrete historical example. In his well-known letter, the Muscovite Tsar Ivan IV demanded that Prince Andrei Kurbsky display the greatest goodness, the highest moral heroism, by refusing to resist evil and meekly submitting to a martyr's death for truth. The owner's will was a will for good in what it demanded of another person. But it didn't prove in the least that the owner demanding such good was good himself. Clearly, though martyrdom for truth is the highest moral good, it says nothing in Ivan IV's favour. He was the torturer there, not the martyr.

> Russian: Г[-н] Z. Странно! Я всегда думал, что доброе качество кого бы то ни было доказывается не тем, чего он от других требует, а тем, что он сам делает. Если это вам не ясно логически, то вот вам наглядный исторический пример. Московский царь Иван IV в известном письме своем требовал от князя Андрея Курбского, чтобы тот проявил величайшее добро, высочайший нравственный героизм, отказавшись от противления злу и кротко подвергшись мученической смерти за правду. Эта хозяйская воля была волей добра со стороны того, что она требовала от другого, однако она ничуть не доказывала, что хозяин, требовавший такого добра, был добрый. Ясно, что хотя мученичество за правду есть высочайшее нравственное благо, но это ничуть не говорит в пользу Ивана IV, так как он-то ведь был тут не мученик, а мучитель.

[¶33] PRINCE. So what are you trying to say?

> Russian: Князь. Так что же вы этим хотите сказать?

[¶34] MR. Z. That until you show me your owner's goodness in his own deeds, not merely in verbal instructions to his workers, I'll remain convinced that this distant owner of yours is none other than the god of this age. He demands good from others but does none himself, imposes duties but shows no love, has never appeared before your eyes, and lives incognito somewhere abroad....

> Russian: Г[-н] Z. А то, что покуда вы мне не покажете доброго качества вашего хозяина в его собственных делах, а не в словесных только предписаниях его рабочим, то я останусь при своей уверенности, что этот ваш далекий хозяин, требующий добра от других, но сам никакого добра не делающий, налагающий обязанности, но не проявляющий любви, никогда не показывавшийся вам на глаза, а Живущий где-то за границей incognito,— что он есть не иной кто, как бог века сего…

[¶35] GENERAL. There it is, that damned incognito!

> Russian: Генерал. Вот оно инкогнито проклятое!

[¶36] LADY. Oh, don't! How frightening! May the power of the Cross be with us! (Crosses herself.)

> Russian: Дама. Ах, не говорите! Как страшно — с нами крестная сила! (Крестится.)

[¶37] PRINCE. We could have expected something like that all along.

> Russian: Князь. Можно было заранее предвидеть что-нибудь в этом роде.

[¶38] MR. Z. I don't doubt, Prince, that you're sincerely mistaken in taking a clever impostor for the true God. His cleverness is a strong mitigating circumstance in your favour. I didn't see through it at once myself. But now I have no doubts, and you'll understand how I must feel about what I consider a deceptive, seductive mask of good....

> Russian: Г[-н] Z. Я не сомневаюсь, князь, что вы по искреннему заблуждению принимаете ловкого самозванца за настоящего Бога. Ловкость самозванца есть для вас большое смягчающее обстоятельство; я и сам не сразу разобрал, в чем тут дело; но теперь уже для меня нет никаких сомнений, и вы поймете, с каким чувством я должен смотреть на то, что я считаю обманчивой и соблазнительной личиной добра…

[¶39] LADY. How can you say that? It's offensive!

> Russian: Дама. Ну что вы, ведь это обидно!

[¶40] PRINCE. I assure you I'm not offended. A general and rather interesting question has been raised. What strikes me as strange is that my opponent seems to imagine it can be addressed only to me, not to him too. You ask me to show you my owner's own good deeds, proving that he is a principle of good and not evil. Very well. What good deed of your own owner can you point to that I couldn't also attribute to mine?

> Russian: Князь. Уверяю вас, что я нисколько не обижен. Ведь тут был поставлен общий и довольно интересный вопрос, и мне странно, что мой собеседник, по-видимому, воображает, будто этот вопрос может быть обращен только ко мне, а не к нему также. Вы требуете от меня показать вам собственные добрые дела моего хозяина, свидетельствующие, что он есть начало добра, а не зла. Ну а сами вы какое такое укажете доброе дело вашего хозяина, которое я не мог бы приписать и своему?

[¶41] GENERAL. You've already been shown one deed on which everything else rests.

> Russian: Генерал. Да ведь уж указано одно дело, которым держится все остальное.

[¶42] PRINCE. Which one?

> Russian: Князь. А именно?

[¶43] MR. Z. The real victory over evil in real resurrection. Only that, I repeat, opens the real Kingdom of God. Without it, there's only the kingdom of death and sin, and of their creator, the Devil. Resurrection in the literal sense, not figuratively: that's the true God's credential.

> Russian: Г[-н] Z. Действительная победа над злом в действительном воскресении. Только этим, повторяю, открывается и действительное Царство Божие, а без этого есть лишь царство смерти и греха и творца их, диавола. Воскресение — только не в переносном смысле, а в настоящем — вот документ истинного Бога.

[¶44] PRINCE. Yes, if you choose to believe that mythology! I'm asking for facts that can be proved, not your beliefs.

> Russian: Князь. Да, если вам угодно верить в такую мифологию! Я ведь у вас спрашиваю фактов, которые можно доказать, а не ваших верований.

## 18. Third Conversation · 6 of 6

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/18/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/18/#p-N

[¶0] MR. Z. A little quieter, Prince! We both begin from the same faith, or mythology if you prefer. The difference is that I consistently follow it through to the end, while you arbitrarily stop at the start, against logic. You do acknowledge the power of good and its future triumph on earth?

> Russian: Г[-н] Z. Потише, потише, князь! Мы оба исходим из одной веры, или, если хотите, мифологии, только я последовательно провожу ее до конца, а вы вопреки логике произвольно останавливаетесь в начале пути. Силу добра и его будущее торжество на земле вы ведь признаете?

[¶1] PRINCE. I do.

> Russian: Князь. Признаю.

[¶2] MR. Z. Is that a fact or a belief?

> Russian: Г[-н] Z. Что же это: факт или вера?

[¶3] PRINCE. A reasonable belief.

> Russian: Князь. Разумная вера.

[¶4] MR. Z. Let's see. Reason, as we were taught at seminary, requires, among other things, that we accept nothing without sufficient grounds. Tell me, then: having acknowledged the power of good to morally reform and perfect individuals and humanity, what sufficient grounds do you have for declaring it powerless against death?

> Russian: Г[-н] Z. Посмотрим. Разум, как нас учили в семинарии, требует, между прочим, ничего не допускать без достаточного основания. Скажите же мне, пожалуйста, на каком достаточном основании, признав силу добра в нравственном исправлении и совершенствовании человека и человечества, вы признаете добро бессильным против смерти?

[¶5] PRINCE. I think you should explain why you attribute any power to good beyond the moral sphere.

> Russian: Князь. А я думаю, что вам нужно сказать, почему вы приписываете добру какую-то силу за пределами нравственной сферы?

[¶6] MR. Z. I will. If I believe in good and its own power, and the very concept of that good power affirms its essential and absolute superiority, then logically I recognize it as unlimited. Nothing prevents me believing in the truth of resurrection, which is historically attested. But if you'd said as frankly at the start that Christian faith means nothing to you, and that its object is mythology for you, I'd naturally have avoided the hostility towards your ideas that I couldn't conceal. Error or a mistake doesn't count as fraud. To be hostile to people for their theoretical errors is to give yourself a certificate of very little intelligence, very weak faith, and a very poor heart. Anyone who truly believes, and is therefore free from those excesses of stupidity, cowardice, and heartlessness, must sincerely welcome a straightforward, frank, in a word honest, opponent and denier of religious truths. They're so rare nowadays that it's hard to convey the particular pleasure I take in looking at an open enemy of Christianity. In almost every one of them I'm ready to see a future apostle Paul, while in some zealots for Christianity I can't help seeing Judas the traitor. But you've spoken so frankly, Prince, that I positively refuse to count you among today's innumerable Judases and little Judases. I can already foresee the moment when I'll feel towards you the same goodwill that many outspoken atheists and non-Christians inspire in me.

> Russian: Г[-н] Z. Я-то скажу. Раз я верю в Добро и в его собственную силу и в самом понятии этой доброй силы утверждается ее существенное и безусловное превосходство, то я логически признаю такую силу неограниченною, и ничто не препятствует мне верить в истину воскресения, засвидетельствованную исторически. Впрочем, если бы вы с самого начала так прямо сказали, что вам до христианской веры нет дела, что ее предмет для вас — мифология, то я, конечно, воздержался бы от той враждебности к вашему образу мыслей, которой я не мог от вас скрыть; ведь заблуждение, или ошибка в фальшь не ставится, и враждовать с людьми из-за их теоретических заблуждений — значит давать себе аттестат слишком малого ума, слишком слабой веры и слишком дрянного сердца. А всякий действительно верующий и тем самым свободный от этих излишеств тупоумия, малодушия и бессердечности должен с искренним расположением смотреть на прямого, откровенного, словом — честного, противника и отрицателя религиозных истин. Ведь это по нынешним временам такая редкость, и мне трудно вам передать, с каким особым удовольствием я гляжу на явного врага христианства. Чуть не во всяком из них я готов видеть будущего апостола Павла, тогда как в иных ревнителях христианства поневоле мерещится Иуда-предатель. Но вы, князь, так откровенно высказались, что я решительно отказываюсь причислять вас к бесчисленным ныне Иудам и Иудушкам и уже предвижу ту минуту, когда почувствую к вам то самое доброе расположение, которое вызывают во мне многие отъявленные безбожники и нехристи.

[¶7] POLITICIAN. Now we've safely established that neither those atheists and non-Christians nor ‘true Christians’ like our Prince represent the Antichrist, it's time you finally showed us his own portrait.

> Russian: Политик. Ну, так как теперь благополучно выяснилось, что ни эти безбожники и нехристи, ни такие «истинные христиане», как вот князь, не представляют собою антихриста, то пора вам наконец показать его собственный портрет.

[¶8] MR. Z. That's quite a demand, Your Excellency! Are you satisfied with even one of the many depictions of Christ, sometimes painted by artists of genius? I don't know a single satisfactory one. I think such a portrait is impossible, because Christ is an individual, unique in His kind and therefore unlike anything else, an incarnation of His essence, good. Artistic genius isn't enough to depict that. But the same must be said of the Antichrist: he's an equally individual incarnation of evil, unique in its completeness and perfection. You can't show his portrait. In Church literature we find only his passport, with general and distinguishing marks....

> Russian: Г[-н] Z. Вот вы чего хотели! А разве вы довольны хоть одним из множества изображений Христа, которые делались ведь иногда гениальными живописцами? Я ни одного удовлетворительного изображения не знаю. Полагаю, что такого и не может быть по той причине, что Христос есть индивидуальное, единственное в своем роде и, следовательно, ни на что другое не похожее воплощение своей сущности — добра. Чтобы это изобразить — недостаточно и художественного гения. Но ведь то же должно, сказать и об антихристе: это такое же индивидуальное, единственное по законченности и полноте воплощение зла. Портрета его показать нельзя. В церковной литературе мы находим только его паспорт с общими и особыми приметами…

[¶9] LADY. We don't want his portrait, God forbid! Better explain why he's needed at all, what his work really consists of, and whether he'll come soon.

> Russian: Дама. Не нужно его портрета, упаси Господи! А вы лучше объясните, зачем сам-то он нужен, по-вашему, в чем сущность его дела и скоро ли он придет?

[¶10] MR. Z. In that respect I can satisfy you better than you expect. A few years ago, a fellow student from the theological academy, who later became a monk, left me a manuscript on his deathbed. He treasured it, but didn't wish and wasn't able to publish it. It's called A Short Story of the Antichrist. Though presented as fiction, as a historical picture imagined in advance, it gives, in my view, the most probable account we can offer on the subject from Scripture, Church tradition, and common sense.

> Russian: Г[-н] Z. Ну, я могу вас удовлетворить лучше, чем вы думаете. Несколько лет тому назад один мой товарищ по академии, потом постриженный в монахи, умирая, завещал мне свою рукопись, которою он очень дорожил, но не хотел и не мог печатать ее. Она называется: «Краткая повесть об антихристе». Хотя под формой вымысла, или в виде заранее воображенной исторической картины, это сочинение дает, на мой взгляд, все то, что по Священному Писанию, церковному преданию и здравому разуму можно сказать наиболее вероятного об этом предмете.

[¶11] POLITICIAN. Is that the work of our old acquaintance Barsanophius?

> Russian: Политик. Да это уж не нашего ли знакомца Варсонофия произведение?

[¶12] MR. Z. No, this one's name was even more elaborate: Pansophius.

> Russian: Г[-н] Z. Нет, этого звали еще изысканнее — Пансофий.

[¶13] POLITICIAN. Pan Sophius? A Pole?

> Russian: Политик. Пан Софий? Поляк?

[¶14] MR. Z. Not at all. The son of a Russian priest. If you'll let me go upstairs to my room for a moment, I'll bring the manuscript and read it to you. It isn't long.

> Russian: Г[-н] Z. Нисколько. Из русских поповичей. Если позволите мне на минуту подняться в мою комнату, я принесу и прочту вам эту рукопись. Она не велика.

[¶15] LADY. Go, go! Only don't disappear!

> Russian: Дам а. Идите, идите! Только не пропадайте.

[¶16] (While Mr. Z. went to fetch the manuscript, the company got up and walked about the garden.)

> Russian: (Пока г-н ходил к себе за рукописью, общество поднялось с места и прохаживалось по саду.)

[¶17] POLITICIAN. I don't know what it is. Is my eyesight growing dim with age, or is something happening in nature? I notice that in no season and no place do we now have those bright, perfectly clear days we used to have in every climate. Look at today: not a cloud, and we're quite far from the sea, yet everything seems veiled in something thin and imperceptible. It still isn't completely clear. Do you notice it, General?

> Russian: Политик. Не знаю, что это такое: зрение ли у меня туманится от старости, или в природе что-нибудь делается? Только я замечаю, что ни в какой сезон и ни в какой местности нет уж теперь больше тех ярких, а то совсем прозрачных дней, какие бывали прежде во всех климатах. Ведь вот сегодня: ни одного облачка, от моря довольно далеко, а все как будто чем-то подернуто, тонким чем-то, неуловимым, а полной ясности все-таки нет. Вы замечаете, генерал?

[¶18] GENERAL. I've noticed it for many years.

> Russian: Генерал. Я уж много лет как заметил.

[¶19] LADY. I started noticing last year too, not only in the air but in the soul. There isn't that ‘complete clarity’, as you call it, there either. There's always some uneasiness, some sinister premonition. I'm sure you feel it too, Prince.

> Russian: Дама. А я вот с прошлого года стала тоже замечать, и не только в воздухе, но и в душе: и здесь нет «полной ясности», как вы говорите. Все какая-то тревога и как будто предчувствие какое-то зловещее. Я уверена, что и вы, князь, то же самое чувствуете.

[¶20] PRINCE. No, I haven't noticed anything unusual. The air seems as it always was.

> Russian: Князь. Нет, я ничего особенного, не замечал: воздух, кажется, как всегда.

[¶21] GENERAL. You're too young to notice the difference: you have nothing to compare it with. But if you remember the fifties, you can feel it.

> Russian: Генерал. Да вы слишком молоды, чтоб заметить разницу: сравнивать вам не с чем. Ну а как припомнишь пятидесятые годы, так оно чувствительно.

[¶22] PRINCE. I think the first explanation was right: weakening eyesight.

> Russian: Князь. Я думаю, что первое предположение верно: это явление ослабленного зрения.

[¶23] GENERAL. There's no doubt we're growing old, but the earth isn't getting any younger either. You can feel a sort of mutual fatigue.

> Russian: Генерал. Что мы стареем — это несомненно; но и земля ведь тоже не молодеет: вот и чувствуется какое-то обоюдное утомление.

[¶24] GENERAL. Or more likely the Devil is sweeping fog over God's world with his tail. Another sign of the Antichrist!

> Russian: Генерал. А еще вернее, что это черт своим хвостом туман на свет Божий намахивает. Тоже знамение антихриста!

[¶25] LADY (pointing to Mr. Z. coming down from the terrace). We'll learn something about that now.

> Russian: Дама (указывая на г[-на] Z, спускающегося с террасы). Вот об этом сейчас что-нибудь узнаем.

[¶26] (Everyone sat down in their former places, and Mr. Z. began reading the manuscript he'd brought.)

> Russian: (Все сели на прежние места, и г[-н] Z стал читать принесенную им рукопись.)

## 19. A Short Story of the Antichrist

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/19/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/19/#p-N

[¶0] Pan-Mongolism! Though the name is wild, It caresses my ear, As though filled with a foretelling Of a great destiny from God…

> Russian: Панмонголизм! Хоть имя дико,

Но мне ласкает слух оно,

Как бы предвестием великой

Судьбины Божией полно…

[¶1] LADY. Where does this epigraph come from?

> Russian: Дама. Откуда этот эпиграф?

[¶2] MR. Z. I think the author of the story wrote it himself.

> Russian: Г[-н] Z. Я думаю, что это автор повести сам сочинил.

[¶3] LADY. Well, read on.

> Russian: Дама. Ну, читайте.

[¶4] MR. Z (reads). The twentieth century after Christ was the age of the last great wars, civil conflicts and revolutions. The greatest international war had its remote cause in Pan-Mongolism, an intellectual movement that arose in Japan towards the end of the nineteenth century. The imitative Japanese, who had adopted the material forms of European culture with astonishing speed and success, also took over some European ideas of a lower order. Learning from newspapers and history textbooks about Pan-Hellenism, Pan-Germanism, Pan-Slavism and Pan-Islamism in the West, they proclaimed the great idea of Pan-Mongolism: the unification of all the peoples of East Asia under their leadership for a decisive struggle against foreigners, meaning Europeans. At the beginning of the twentieth century, while Europe was occupied with its last decisive struggle against the Muslim world, they began carrying out their great plan. They first occupied Korea, then Beijing, where, with the help of the progressive Chinese party, they overthrew the old Manchu dynasty and installed a Japanese one. Even the Chinese conservatives soon accepted this. They realised that of two evils one should choose the lesser, and that ‘kinsmen are brothers, whether they like it or not’. Old China's independence could no longer sustain itself; submission to either Europeans or Japanese was inevitable. Japanese rule would abolish the outward forms of Chinese statehood, which had plainly become useless, but would leave the inner foundations of national life untouched. European predominance, however, with the powers supporting Christian missionaries for political reasons, threatened China's deepest spiritual foundations. The Chinese people's former hatred of the Japanese had arisen when neither knew the Europeans. In the Europeans' presence, this hostility between kindred nations became a senseless family feud. Europeans were utterly alien, simply enemies, and their predominance could offer nothing to flatter national pride. In Japan's hands, however, the Chinese saw the sweet lure of Pan-Mongolism, which also justified to them the unhappy necessity of adopting Europe's outward forms. ‘Understand, stubborn brothers,’ the Japanese kept telling them, ‘that we take the Western dogs' weapons because we mean to beat them with their own weapons, not because we are fond of them. Join us and accept our practical leadership, and we will soon drive the white devils out of our Asia, conquer their own countries, and establish the true Middle Kingdom over the whole world. You are right in your national pride and contempt for Europeans, but you wastefully feed these feelings on dreams instead of sensible action. In that we have gone ahead of you and must show you the paths to our common benefit. Otherwise, see what your policy of self-confidence and distrust of us, your natural friends and protectors, has brought you. Russia and England, Germany and France have almost divided you up completely, and all your tiger-like schemes have shown only the powerless tip of a snake's tail.’ The reasonable Chinese found this convincing, and the Japanese dynasty established itself firmly. Naturally, its first concern was a powerful army and navy. Most of Japan's military forces were transferred to China as the core of a vast new army. Japanese officers who spoke Chinese proved far more effective instructors than the dismissed Europeans. The countless inhabitants of China, Manchuria, Mongolia and Tibet supplied plenty of suitable fighting material. The Japanese dynasty's first emperor successfully tested the renewed empire's weapons by driving the French out of Tonkin and Siam, the English out of Burma, and incorporating all Indochina into the Middle Empire. His successor, Chinese on his mother's side, combined Chinese cunning and resilience with Japanese energy, mobility and enterprise. He mobilised an army of four million in Chinese Turkestan. While the Tsung-li Yamen confidentially told the Russian ambassador that the army was intended to conquer India, the emperor invaded our Central Asia. Rousing the entire population there, he moved swiftly across the Urals and flooded Eastern and Central Russia with his regiments. Hastily mobilised Russian troops hurried towards him in separate units from Poland and Lithuania, Kyiv and Volhynia, St. Petersburg and Finland. With no advance war plan and facing the enemy's overwhelming numbers, the Russian forces' fighting qualities allowed them only to die with honour. The invasion's speed left no time to concentrate properly, and corps were destroyed one after another in fierce, hopeless battles. The Mongols also paid dearly, but easily replaced their losses after taking control of all the Asian railways. Meanwhile, the Russian army of two hundred thousand, long assembled on the Manchurian frontier, unsuccessfully tried to invade well-defended China. Leaving part of his forces in Russia to prevent new armies from forming and to pursue the growing partisan bands, the emperor crossed Germany's borders with three armies. Germany had had time to prepare, and one Mongolian army was utterly defeated. But the party of belated revenge now gained the upper hand in France, and soon a million hostile bayonets stood behind the Germans. Caught between hammer and anvil, the German army had to accept the emperor's honourable terms of disarmament. The jubilant French, fraternising with the yellow-faced soldiers, spread across Germany and soon lost all sense of military discipline. The emperor ordered his troops to slaughter these now-useless allies, and the order was carried out with Chinese precision. At the same time, workers sans patrie, without a homeland, rose in Paris, and the capital of Western culture joyfully opened its gates to the ruler of the East. Having satisfied his curiosity, the emperor went to coastal Boulogne. Under cover of the fleet that had arrived from the Pacific, transport ships were prepared to take his troops to Great Britain. But he needed money, and the English bought him off with a billion pounds. Within a year, all European states acknowledged themselves his vassals. Leaving sufficient occupation troops in Europe, he returned to the East and undertook naval expeditions against America and Australia. The new Mongolian yoke over Europe lasted half a century. In its inner life, this age was marked everywhere by the mingling and deep mutual penetration of European and Eastern ideas, repeating ancient Alexandrian syncretism on a grand scale. In practical life, three developments were most characteristic: the great influx of Chinese and Japanese workers into Europe, sharply intensifying the social and economic question; the ruling classes' continuing series of makeshift attempts to resolve it; and the increased international activity of secret organisations, forming a vast European conspiracy to expel the Mongols and restore Europe's independence. This colossal conspiracy, joined by local national governments wherever the emperor's governors allowed them room to act, was masterfully prepared and brilliantly successful. At the appointed moment, massacres of Mongolian soldiers and the slaughter and expulsion of Asian workers began. Secret cadres of European troops emerged everywhere, and general mobilisation followed a detailed plan prepared long in advance. The new emperor, the great conqueror's grandson, hurried from China to Russia, where the united European army utterly defeated his countless hordes. Their scattered remnants returned to the depths of Asia, and Europe was free. Its half-century of submission to Asian barbarians had resulted from division among states concerned only with their own national interests. Its great and glorious liberation was achieved by an international organisation uniting the forces of the entire European population. The natural consequence of this obvious fact was that the old, traditional order of separate nations lost its significance everywhere. Almost everywhere, the last remnants of old monarchical institutions disappeared. In the twenty-first century, Europe formed a union of more or less democratic states, the United States of Europe. Advances in material culture, delayed somewhat by the Mongolian invasion and the struggle for liberation, accelerated again. But questions of inner consciousness, of life and death, and of the ultimate destiny of the world and humanity, complicated and confused by many new physiological and psychological discoveries, remained unresolved. Only one important negative result became clear: the decisive collapse of theoretical materialism. No thinking mind was any longer satisfied by the idea of the universe as a system of dancing atoms, or of life as the result of a mechanical accumulation of minute changes in matter. Humanity had outgrown that stage of philosophical infancy for good. Yet it had also outgrown the infantile capacity for naive, unreflecting faith. Even primary schools stopped teaching such notions as a God who made the world out of nothing. A generally higher level of understanding of these subjects had developed, below which no dogmatism could fall. Although the vast majority of thinking people remained unbelievers, the few believers necessarily became thinkers too, fulfilling the Apostle's command: be infants in your hearts, but not in your minds. Among those few believing spiritualists was a remarkable man, whom many called a superman. He was equally far from infancy of mind and infancy of heart. Still young, his exceptional genius had made him famous by thirty-three as a great thinker, writer and public figure. Conscious of a great spiritual power within himself, he had always been a convinced spiritualist. His clear mind always showed him the truth of what one ought to believe in: good, God and the Messiah. He believed in these, but loved only himself. He believed in God, yet deep down he involuntarily and unconsciously preferred himself to God. He believed in Good, but the all-seeing eye of Eternity knew that he would bow to the power of evil as soon as it bribed him, through his boundless self-love rather than through sensory deception, base passions or even the lofty lure of power. Yet this self-love was neither an unconscious instinct nor an insane pretension. Besides his exceptional genius, beauty and nobility, the highest expressions of restraint, disinterestedness and active charity seemed to justify the great spiritualist, ascetic and philanthropist's immense self-love. Could one blame him for seeing his abundant gifts from God as signs of heaven's particular favour, and considering himself second only to God, a unique son of God? In short, he thought himself what Christ actually was. In practice, however, this sense of his higher dignity took the form of a right and advantage over others, especially Christ, rather than a moral obligation to God and the world. At first he felt no hostility towards Jesus. He recognised his messianic significance and dignity, but sincerely saw him only as his greatest predecessor. Christ's moral achievement and absolute uniqueness were incomprehensible to this mind darkened by self-love. He reasoned: ‘Christ came before me; I appear second. But what comes later in time comes first in essence. I come last, at the end of history, precisely because I am the perfect and final saviour. That Christ is my forerunner. His calling was to precede and prepare my appearance.’ In this spirit, the great man of the twenty-first century applied to himself everything the Gospel says about the Second Coming. He understood it as the replacement of the preliminary Christ by the final one, himself, rather than the return of the same Christ.

> Russian: Г[-н] Z (читает): Двадцатый век по Р. Х. был эпохою последних великих войн, междоусобий и переворотов. Самая большая из внешних войн имела своею отдаленною причиною возникшее еще в конце XIX века в Японии умственное движение панмонголизма. Подражательные японцы, с удивительною быстротою и успешностью перенявши вещественные формы европейской культуры, усвоили также и некоторые европейские идеи низшего порядка. Узнав из газет и из исторических учебников о существовании на Западе панэллинизма, пангерманизма, панславизма, панисламизма, они провозгласили великую идею панмонголизма, т. е. собрание воедино, под своим главенством, всех народов Восточной Азии с целью решительной борьбы против чужеземцев, т. е. европейцев. Воспользовавшись тем, что Европа была занята последнею решительною борьбою с мусульманским миром, в начале XX века они приступили к осуществлению великого плана — сперва занятием Кореи, а затем и Пекина, где они с помощью прогрессивной китайской партии низвергли старую маньчжурскую династию и посадили на ее место японскую. С этим скоро примирились и китайские консерваторы. Они поняли, что из двух зол лучше выбрать меньшее и что свой своему поневоле брат. Государственная самостоятельность старого Китая все равно была не в силах держаться, и неизбежно было подчиниться или европейцам, или японцам. Но ясно было, что владычество японцев, упраздняя внешние формы китайской государственности, оказавшиеся притом очевидно никуда не годными, не касалось внутренних начал национальной жизни, тогда как преобладание европейских держав, поддерживавших ради политики христианских миссионеров, грозило глубочайшим духовным устоям Китая. Прежняя национальная ненависть китайцев к японцам выросла тогда, когда ни те, ни другие не знали европейцев, перед лицом которых эта вражда двух сродных наций становилась междоусобием, теряла смысл. Европейцы были вполне чужие, только враги, и их преобладание ничем не могло льстить племенному самолюбию, тогда как в руках Японии китайцы видели сладкую приманку панмонголизма, который вместе с тем оправдывал в их глазах и печальную неизбежность внешней европеизации. «Поймите, упрямые братья,— твердили японцы,— что мы берем у западных собак их оружие не из пристрастия к ним, а для того, чтобы бить их этим же оружием. Если вы соединитесь с нами и примете наше практическое руководство, то мы скоро не только изгоним белых дьяволов из нашей Азии, но завоюем и их собственные страны и оснуем настоящее Срединное царство надо всею вселенною. Вы правы в своей народной гордости и в своем презрении к европейцам, но вы напрасно питаете эти чувства одними мечтаниями, а не разумною деятельностью. В ней мы вас опередили и должны вам показывать пути общей пользы. А не то смотрите сами, что вам дала ваша политика самоуверенности и недоверия к нам — вашим естественным друзьям и защитникам: Россия и Англия, Германия и Франция чуть не поделили вас между собою без остатка, и все ваши тигровые затеи показали только бессильный кончик змеиного хвоста». Рассудительные китайцы находили это основательным, и японская династия прочно утвердилась. Первою ее заботою было, разумеется, создание могучей армии и флота. Большая часть военных сил Японии была переведена в Китай, где составила кадры новой огромной армии. Японские офицеры, говорившие по-китайски, действовали как инструкторы гораздо успешнее отстраненных европейцев, а в бесчисленном населении Китая с Маньчжурией, Монголией и Тибетом нашлось достаточно пригодного боевого материала. Уже первый богдыхан из японской династии мог сделать удачную пробу оружия обновленной империи, вытеснив французов из Тонкина и Сиама, а англичан из Бирмы и включивши в Срединную империю весь Индокитай. Преемник его, по матери китаец, соединявший в себе китайскую хитрость и упругость с японскою энергией, подвижностью и предприимчивостью, мобилизирует в китайском Туркестане четырехмиллионную армию, и, в то время как Цун Лиямынь конфиденциально сообщил русскому послу, что эта армия предназначена для завоевания Индии, богдыхан вторгается в нашу Среднюю Азию и, поднявши здесь все население, быстро двигается через Урал и наводняет своими полками всю Восточную и Центральную Россию, тогда как наскоро мобилизуемые русские войска частями спешат из Польши и Литвы, Киева и Волыни, Петербурга и Финляндии. При отсутствии предварительного плана войны и при огромном численном перевесе неприятеля боевые достоинства русских войск позволяют им только гибнуть с честью. Быстрота нашествия не оставляет времени для должной концентрации, и корпуса истребляются один за другим в ожесточенных и безнадежных боях. И монголам это достается не дешево, но они легко пополняют свою убыль, завладевши всеми азиатскими железными дорогами, в то время как двухсоттысячная русская армия, давно собранная у границ Маньчжурии, делает неудачную попытку вторжения в хорошо защищенный Китай. Оставив часть своих сил в России, чтобы мешать формированию новых войск, а также для преследования размножившихся партизанских отрядов, богдыхан тремя армиями переходит границы Германии. Здесь успели подготовиться, и одна из монгольских армий разбита наголову. Но в это время во Франции берет верх партия запоздалого реванша, и скоро в тылу у немцев оказывается миллион вражьих штыков. Попав между молотом и наковальней, германская армия принуждена принять почетные условия разоружения, предложенные богдыханом. Ликующие французы, братаясь с желтолицыми, рассыпаются по Германии и скоро теряют всякое представление о военной дисциплине. Богдыхан приказывает своим войскам перерезать ненужных более союзников, что исполняется с китайскою аккуратностью. В Париже происходит восстание рабочих sans patrie, и столица западной культуры радостно отворяет ворота владыке Востока. Удовлетворив своему любопытству, богдыхан отправляется в приморскую Булонь, где под прикрытием флота, подошедшего из Тихого океана, готовятся транспортные суда, чтобы переправить его войска в Великобританию. Но ему нужны деньги, и англичане откупаются миллиардом фунтов. Через год все европейские государства признают свою вассальную зависимость от богдыхана, и, оставив в Европе достаточное оккупационное войско, он возвращается на Восток и предпринимает морские походы в Америку и Австралию. Полвека длится новое монгольское иго над Европой. Со стороны внутренней эта эпоха знаменуется повсюдным смешением и глубоким взаимнопроникновением европейских и восточных идей, повторением en grand древнего александрийского синкретизма; а в практических областях жизни наиболее характерными становятся три явления: широкий наплыв в Европу китайских и японских рабочих и сильное обострение вследствие этого социально-экономического вопроса; продолжающийся со стороны правящих классов ряд паллиативных опытов решения этого вопроса и усиленная международная деятельность тайных общественных организаций, образующих обширный всеевропейский заговор с целью изгнания монголов и восстановления европейской независимости. Этот колоссальный заговор, в котором принимали участие и местные национальные правительства, насколько это было возможно при контроле богдыханских наместников, мастерски подготовлен и удается блестящим образом. В назначенный срок начинается резня монгольских солдат, избиение и изгнание азиатских рабочих. По всем местам открываются тайные кадры европейских войск и по задолго составленному подробнейшему плану, происходит всеобщая мобилизация. Новый богдыхан, внук великого завоевателя, поспешает из Китая в Россию, но здесь его несметные полчища наголову разбиты всеевропейскою армией. Их рассеянные остатки возвращаются в глубь Азии, и Европа становится свободною. Если полувековое подчинение азиатским варварам произошло вследствие разъединения государств, думавших только о своих отдельных национальных интересах, то великое и славное освобождение достигнуто международною организацией соединенных сил всего европейского населения. Естественным следствием этого очевидного факта оказывается то, что старый, традиционный строй отдельных наций повсюду теряет значение и почти везде исчезают последние остатки старых монархических учреждений. Европа в XXI веке представляет союз более или менее демократических государств — европейские соединенные штаты. Успехи внешней культуры, несколько задержанные монгольским нашествием и освободительною борьбою, снова пошли ускоренным ходом. А предметы внутреннего сознания — вопросы о жизни и смерти, об окончательной судьбе мира и человека,— осложненные и запутанные множеством новых физиологических и психологических исследований и открытий, остаются по-прежнему без разрешения. Выясняется только один важный отрицательный результат: решительное падение теоретического материализма. Представление о вселенной как о системе пляшущих атомов и о жизни как результате механического накопления мельчайших изменений вещества — таким представлением не удовлетворяется более ни один мыслящий ум. Человечество навсегда переросло эту ступень философского младенчества. Но ясно становится, с другой стороны, что оно также переросло и младенческую способность наивной, безотчетной веры. Таким понятиям, как Бог, сделавший мир из ничего и т. д., перестают уже учить и в начальных школах. Выработан некоторый общий повышенный уровень представлений о таких предметах, ниже которого не может опускаться никакой догматизм. И если огромное большинство мыслящих людей остается вовсе не верующими, то немногие верующие все по необходимости становятся и мыслящими, исполняя предписание апостола: будьте младенцами по сердцу, но не по уму. Был в это время между немногими верующими-спиритуалистами один замечательный человек — многие называли его сверхчеловеком,— который был одинаково далек как от умственного, так и от сердечного младенчества. Он был еще юн, но благодаря своей высокой гениальности к тридцати трем годам широко прославился как великий мыслитель, писатель и общественный деятель. Сознавая в самом себе великую силу духа, он был всегда убежденным спиритуалистом, и ясный ум всегда указывал ему истину того, во что должно верить: добро, Бога, Мессию. В это он верил, но любил он только одного себя. Он верил в Бога, но в глубине души невольно и безотчетно предпочитал Ему себя. Он верил в Добро, но всевидящее око Вечности знало, что этот человек преклонится перед злою силою, лишь только она подкупит его — не обманом чувств и низких страстей и даже не высокою приманкой власти, а чрез одно безмерное самолюбие, Впрочем, это самолюбие не было ни безотчетным инстинктом, ни безумным притязанием. Помимо исключительной гениальности, красоты и благородства высочайшие проявления воздержания, бескорыстия и деятельной благотворительности, казалось, достаточно оправдывали огромное самолюбие великого спиритуалиста, аскета и филантропа. И обвинять ли его за то, что, столь обильно снабженный дарами Божиими, он увидел в них особые знаки исключительного благоволения, к нему свыше и счел себя вторым по Боге, единственным в своем роде сыном Божиим. Одним словом, он признал себя тем, чем в действительности был Христос. Но это сознание своего высшего достоинства на деле определилось в нем не как его нравственная обязанность к Богу и миру, а как его право и преимущество перед другими, и прежде всего перед Христом. У него не было первоначально вражды и к Иисусу. Он признавал Его мессианское значение и достоинство, но он искренно видел в нем лишь своего величайшего предшественника,— нравственный подвиг Христа и Его абсолютная единственность были непонятны для этого омраченного самолюбием ума. Он рассуждал так: «Христос пришел раньше меня; я являюсь вторым; но ведь то, что в порядке времени является после, то по существу первее. Я прихожу последним, в конце истории именно потому, что я совершенный, окончательный спаситель. Тот Христос — мой предтеча. Его призвание было — предварить и подготовить мое явление». И в этой мысли великий человек XXI-го века будет применять к себе все, что сказано в Евангелии о втором пришествии, объясняя это пришествие не как возвращение того же Христа, а как замещение предварительного Христа окончательным, то есть им самим.

[¶5] At this stage, the coming man showed few distinctive or original features. Muhammad, for example, a truthful man who cannot be accused of evil intentions, understood his relationship to Christ in a similar way.

> Russian: На этой стадии грядущий человек представляет еще не много характерного и оригинального. Ведь подобным же образом смотрел на свое отношение к Христу, например, Мухаммед, человек правдивый, которого ни в каком злом умысле нельзя обвинить.

[¶6] He also justified his selfish preference for himself over Christ in another way: ‘Christ preached moral good and practised it in life; he was humanity's reformer. I am called to be the benefactor of that same humanity, which is partly reformed and partly incapable of reform. I will give everyone what they need. As a moralist, Christ divided people through good and evil; I will unite them through benefits equally necessary to the good and the evil. I will truly represent the God who makes his sun shine on the evil and the good, and sends rain on the just and the unjust. Christ brought a sword; I will bring peace. He threatened the earth with the Day of Judgment. But I will be the last judge, and my judgment will express mercy as well as justice. My judgments will administer distributive justice rather than retribution. I will make distinctions among them all and give each what they need.’

> Russian: Самолюбивое предпочтение себя Христу будет оправдываться у этого человека еще таким рассуждением: «Христос, проповедуя и в жизни своей проявляя нравственное добро, был исправителем человечества, я же призван быть благодетелем этого отчасти исправленного, отчасти неисправимого человечества. Я дам всем людям все, что нужно. Христос, как моралист, разделял людей добром и злом, я соединю их благами, которые одинаково нужны и добрым, и злым. Я буду настоящим представителем того Бога, который возводит солнце свое над добрыми и злыми, дождит на праведных и неправедных. Христос принес меч, я принесу мир. Он грозил земле страшным последним судом. Но ведь последним судьею буду я, и суд мой будет не судом правды только, а судом милости. Будет и правда в моем суде, но не правда воздаятельная, а правда распределительная. Я всех различу и каждому дам то, что ему нужно».

[¶7] In this splendid frame of mind, he waited for a clear call from God to undertake humanity's new salvation: an obvious, striking testimony that he was God's elder son, his beloved firstborn. He waited, sustaining himself with his awareness of his superhuman virtues and gifts. As we have said, he was a man of impeccable morals and exceptional genius.

> Russian: И вот в этом прекрасном расположении ждет он какого-нибудь ясного призыва Божия к делу нового спасения человечества, какого-нибудь явного и поразительного свидетельства, что он есть старший сын, возлюбленный первенец Божий. Ждет и питает свою самость сознанием своих сверхчеловеческих добродетелей и дарований — ведь это, как сказано, человек безупречной нравственности и необычайной гениальности.

[¶8] The proud righteous man waited for sanction from above to begin saving humanity, but none came. He had passed thirty. Three more years went by. Suddenly a thought flashed into his mind and sent a burning shiver through his entire being: ‘What if it is not me, but that other one… the Galilean? What if he is the real saviour, the first and the last, rather than my forerunner? Then he must be alive… Where is he? What if he suddenly comes to me… here, now? What will I say? Will I have to bow before him like the most foolish Christian, like some Russian peasant muttering senselessly, “Lord Jesus Christ, have mercy on me, a sinner”? Or will I have to stretch myself out in the shape of a cross like a Polish peasant woman? And that would be me, the brilliant genius, the superman! Impossible!’ In place of his former rational, cold respect for God and Christ, terror suddenly arose and grew in his heart. Then came a burning envy that consumed his whole being, and a furious hatred that choked his breath. ‘Me, me, not him! He is dead, dead forever! He did not, no, he did not rise! He rotted in the grave, rotted like the lowest…’ Foaming at the mouth, he dashed convulsively from the house, through the garden and along a rocky path into the depths of the dark night. His fury subsided into despair, dry and heavy as the rocks, dark as the night. He stopped at a sheer cliff, with the faint sound of a stream running over stones below. Unbearable anguish pressed on his heart. Suddenly a thought came: ‘Should I call him? Ask him what I should do?’ A gentle, sorrowful image appeared in the darkness. ‘He pities me… No, never! He did not rise! He did not! He did not!’ He threw himself off the cliff. But something firm, like a column of water, held him in the air. He felt a shock like electricity, and an unknown force hurled him back. He lost consciousness for a moment, then found himself on his knees a few steps from the cliff's edge. A strange figure, glowing with a dim phosphorescent light, loomed before him. Its two eyes pierced his soul with a painful, penetrating brilliance. He saw those piercing eyes and heard an unfamiliar voice, from within or without, he could not tell: dull and muffled, yet distinct, metallic and soulless, as though coming from a phonograph. ‘My beloved son! All my favour rests on you. Why did you not seek me? Why have you honoured that other, the bad one, and his father? I am your god and father. That crucified beggar is alien to both you and me. I have no son but you. You are the only one, the only-begotten, my equal. I love you and ask nothing of you. You are already beautiful, great and powerful. Do your work in your own name, not mine. I have no envy of you. I love you. I require nothing of you. The one you took for God demanded boundless obedience from his son, even death on a cross, and did not help him even there. I demand nothing of you, and I will help you. For your own sake, for your dignity and excellence, and for my pure, disinterested love for you, I will help you! Receive my spirit! As my spirit once begot you in beauty, it now begets you in power.’ At these words, the superman's mouth opened involuntarily. The two piercing eyes came close to his face, and he felt an icy breath pass into his whole being. At the same time, he felt strength, energy, lightness and joy such as he had never experienced. The luminous figure and the two eyes suddenly vanished. Something lifted him into the air and set him down in his own garden, at his house's door. The next day, the great man's visitors, and even his servants, were struck by his inspired expression. They would have been more astonished still to see the supernatural speed and ease with which, locked in his study, he wrote his famous book, The Open Way to Universal Peace and Prosperity.

> Russian: Ждет горделивый праведник высшей санкции, чтобы начать свое спасение человечества,— и не дождется. Ему уж минуло тридцать лет, проходят еще три года. И вот мелькает в его уме и до мозга костей горячею дрожью пронизывает его мысль: «А если?.. А вдруг не я, а тот… галилеянин… Вдруг он не предтеча мой, а настоящий, первый и последний? Но ведь тогда он должен быть жив… Где же Он?.. Вдруг Он придет ко мне… сейчас, сюда… Что я скажу Ему? Ведь я должен буду склониться перед Ним, как последний глупый христианин, как русский мужик какой-нибудь, бессмысленно бормотать: «Господи Сусе Христе, помилуй мя грешнаго», или как польская баба растянуться кжижем! Я, светлый гений, сверхчеловек. Нет, никогда!» И тут же на место прежнего разумного холодного уважения к Богу и Христу зарождается и растет в его сердце сначала какой-то ужас, а потом жгучая и все его существо сжимающая и стягивающая зависть и яростная, захватывающая дух ненависть. «Я, я, а не Он! Нет Его в живых, нет и не будет. Не воскрес, не воскрес, не воскрес! Сгнил, сгнил в гробнице, сгнил, как последняя…» И с пенящимся ртом, судорожными прыжками выскакивает он из дому, из саду и в глухую черную ночь бежит по скалистой тропинке… Ярость утихла и сменилась сухим и тяжелым, как эти скалы, мрачным, как эта ночь, отчаянием. Он остановился у отвесного обрыва и услышал далеко внизу смутный шум бегущего по камням потока. Нестерпимая тоска давила его сердце. Вдруг в нем что-то шевельнулось. «Позвать Его, спросить, что мне делать?» И среди темноты ему представился кроткий и грустный образ. «Он меня жалеет… Нет, никогда! Не воскрес, не воскрес!» — И он бросился с обрыва. Но что-то упругое, как водяной столб, удержало его в воздухе, он почувствовал сотрясение, как от электрического удара, и какая-то сила отбросила его назад. На миг он потерял сознание и очнулся стоящим на коленях в нескольких шагах от обрыва. Перед ним обрисовалась какая-то светящаяся фосфорическим туманным сиянием фигура, и из нее два глаза нестерпимым острым блеском пронизывали его душу… Видит он эти два пронзительные глаза и слышит не то внутри себя, не то снаружи какой-то странный голос, глухой, точно сдавленный, и вместе с тем отчетливый, металлический и совершенно бездушный, вроде как из фонографа. И этот голос говорит ему: «Сын мой возлюбленный, в тебе все мое благоволение. Зачем ты не взыскал меня? Зачем почитал того, дурного и отца его? Я бог и отец твой. А тот нищий, распятый — мне и тебе чужой. У меня нет другого сына, кроме тебя. Ты единственный, единородный, равный со мною. Я люблю тебя и ничего от тебя не требую. Ты и так прекрасен, велик, могуч. Делай твое дело во имя твое, не мое. У меня нет зависти к тебе. Я люблю тебя. Мне ничего не нужно от тебя. Тот, кого ты считал богом, требовал от своего сына послушания, и послушания беспредельного — до крестной смерти, и он не помог ему на кресте. Я ничего от тебя не требую, и я помогу тебе. Ради тебя самого, ради твоего собственного достоинства и превосходства и ради моей чистой, бескорыстной любви к тебе — я помогу тебе. Прими дух мой. Как прежде мой дух родил тебя в красоте, так теперь он рождает тебя в силе». И с этими словами неведомого уста сверхчеловека невольно разомкнулись, два пронзительные глаза совсем приблизились к лицу его, и он почувствовал, как острая ледяная струя вошла в него и наполнила все существо его. И с тем вместе он почувствовал небывалую силу, бодрость, легкость и восторг. В тот же миг светящийся облик и два глаза вдруг исчезли, что-то подняло сверхчеловека над землею и разом опустило в его саду, у дверей дома. На другой день не только посетители великого человека, но даже его слуги были изумлены его особенным, каким-то вдохновенным видом. Но они были бы еще более поражены, если бы могли видеть, с какою сверхъестественною быстротою и легкостью писал он, запершись в своем кабинете, свое знаменитое сочинение под заглавием: «Открытый путь к вселенскому миру и благоденствию».

[¶9] The superman's earlier books and public activities had met severe criticism, chiefly from people of exceptionally deep religious conviction who consequently had no authority: I am speaking of the time when the Antichrist appears. Hardly anyone listened when they pointed out signs of exceptional and excessive self-love and conceit, and the complete absence of true simplicity, openness and warmth, in everything the ‘coming man’ wrote and said.

> Russian: Прежние книги и общественные действия сверхчеловека встречали строгих критиков, хотя это были большею частию люди особенно религиозные и потому лишенные всякого авторитета,— ведь я о времени пришествия антихриста говорю,— так что не многие их слушали, когда они указывали во всем, что писал и говорил «грядущий человек», признаки совершенно исключительного, напряженного самолюбия и самомнения при отсутствии истинной простоты, прямоты и сердечности.

[¶10] But his new book won over even some former critics and opponents. Written after the incident at the cliff, it showed greater genius than he had ever displayed. It embraced everything and reconciled every contradiction. Noble respect for ancient traditions and symbols stood beside bold, thorough radicalism in social and political questions; unlimited freedom of thought beside profound understanding of all things mystical; absolute individualism beside ardent devotion to the common good; the loftiest idealism in guiding principles beside precise, concrete answers to life's practical demands. His artistic genius fused all this into a unity. Every thinker and person of action, however one-sided, could accept the whole from their own particular standpoint without sacrificing anything to the truth itself, really rising above their own ego, renouncing their one-sidedness, correcting the errors in their views and aspirations, or making up their deficiencies. The remarkable book was immediately translated into the languages of all civilised nations and some uncivilised ones. For an entire year, thousands of newspapers around the world were filled with publishers' advertisements and critics' praise. Cheap editions with the author's portrait sold millions of copies. The whole civilised world, by now almost the entire globe, resounded with the incomparable, great, unique author's glory. No one spoke against the book. It was universally accepted as the revelation of complete truth. It did full justice to the whole past, assessed the entire present with such impartial breadth, and brought the happiest future so convincingly and practically within reach that everyone said: ‘Here at last is what we need! An ideal that is no utopia, a plan that is no dream.’ Besides impressing everyone, the wonderful author pleased everyone. Thus Christ's words were fulfilled: ‘I came in my Father's name, and you do not receive me; if another comes in his own name, you will receive him.’ To be received, one must be pleasing.

> Russian: Но своим новым сочинением он привлечет к себе даже некоторых из своих прежних критиков и противников. Эта книга, написанная после приключения на обрыве, покажет в нем небывалую прежде силу гения. Это будет что-то всеобъемлющее и примиряющее все противоречия. Здесь соединятся благородная почтительность к древним преданиям и символам с широким и смелым радикализмом общественно-политических требований и указаний, неограниченная свобода мысли с глубочайшим пониманием всего мистического, безусловный индивидуализм с горячею преданностью общему благу, самый возвышенный идеализм руководящих начал с полною определенностью и жизненностью практических решений. И все это будет соединено и связано с таким гениальным художеством, что всякому одностороннему мыслителю или деятелю легко будет видеть и принять целое лишь под своим частным наличным углом зрения, ничего не жертвуя для самой истины, не возвышаясь для нее действительно над своим я, нисколько не отказываясь на деле от своей односторонности, ни в чем не исправляя ошибочности своих взглядов и стремлений, ничем не восполняя их недостаточность. Эта удивительная книга сейчас будет переведена на языки всех образованных и некоторых необразованных наций. Тысячи газет во всех частях света будут целый год наполняться издательскими рекламами и восторгами критиков. Дешевые издания с портретами автора будут расходиться в миллионах экземпляров, и весь культурный мир,— а в то время это будет почти значить то же, что весь земной шар,— наполнится славою несравненного, великого, единственного! Никто не будет возражать на эту книгу, она покажется каждому откровением всецелой правды. Всему прошедшему будет воздана в ней такая полная справедливость, все текущее оценено так беспристрастно и всесторонне, и лучшее будущее так наглядно и осязательно придвинуто к настоящему, что всякий скажет. «Вот оно, то самое, что нам нужно; вот идеал, который не есть утопия, вот замысел, который не есть химера». И чудный писатель не только увлечет всех, но он будет всякому приятен, так что исполнится слово Христово: «Я пришел во имя Отца, и не принимаете меня, а придет другой во имя свое,— того примете». Ведь для того, чтобы быть принятым, надо быть приятным.

[¶11] Some devout people, enthusiastically praising the book, did ask why it never mentioned Christ. But other Christians replied: ‘So much the better. All sacred things have been sullied enough in past centuries by all sorts of self-appointed zealots that a deeply religious author must be extremely careful with them. Besides, the book is imbued with a truly Christian spirit of active love and all-embracing goodwill. What more do you want?’ Everyone agreed. Soon after The Open Way made its author the most popular person ever to appear on earth, an international constituent assembly of the union of European states was due to meet in Berlin. Founded after a series of foreign and civil wars associated with liberation from the Mongolian yoke, which had substantially changed Europe's map, this union now faced danger from conflicts between political and social parties rather than nations. The leaders of common European politics, members of the powerful brotherhood of Freemasons, felt the lack of a common executive authority. The unity achieved with such difficulty threatened to break apart at any moment. The federal council, or universal administration, Comité permanent universel, lacked unanimity: not all its seats had been secured by genuine, initiated Masons. Independent members made separate agreements among themselves, threatening a new war. The ‘initiated’ therefore decided to establish a single-person executive with sufficient powers. Their principal candidate was a secret member of the order, the ‘coming man’, the only person of great worldwide fame. A trained artillery specialist by profession and a major capitalist by wealth, he had friendly connections everywhere in financial and military circles. In another, less enlightened age, his deeply obscure origins would have counted against him. His mother, a woman of accommodating behaviour, was well known in both hemispheres, but far too many different men had equal grounds to consider themselves his father. Naturally, such circumstances could mean nothing to an age so advanced that it even had to be the last. The coming man was elected almost unanimously as president for life of the United States of Europe. When he appeared on the platform in the full brilliance of his superhuman youthful beauty and strength, and set out his universal programme with inspired eloquence, the enchanted assembly, in a burst of enthusiasm and without a vote, decided to confer the highest honour upon him by electing him Roman emperor. The congress closed amid universal rejoicing. The great chosen ruler issued a manifesto beginning, ‘Peoples of the earth! My peace I give you!’ and ending: ‘Peoples of the earth! The promises are fulfilled! Eternal, universal peace is secured. Every attempt to disturb it will immediately meet irresistible opposition. From now on, one central power exists on earth, stronger than all other powers separately or together. This unconquerable, all-prevailing power belongs to me, Europe's fully authorised chosen ruler, emperor of all its forces. International law has at last obtained the sanction it has lacked until now. Henceforth no state will dare say “War” when I say “Peace”. Peoples of the earth, peace be with you!’ The manifesto had its intended effect. Outside Europe, especially in America, powerful imperialist parties formed and compelled their states, on various terms, to join the United States of Europe under the Roman emperor's supreme authority. A few independent tribes and rulers remained here and there in Asia and Africa. With a small but elite army of Russian, German, Polish, Hungarian and Turkish regiments, the emperor took a military stroll from East Asia to Morocco and subdued all who resisted without much bloodshed. Throughout the countries of those two continents, he appointed governors from among European-educated native nobles devoted to him. In every pagan country, the astonished and captivated population proclaimed him supreme god. Within a year, a worldwide monarchy in the precise and proper sense had been founded. The seeds of war had been torn out by the roots. The Universal Peace League met for the last time, delivered an enthusiastic tribute to the great peacemaker, and dissolved itself as unnecessary. At the start of his second year, the Roman and world emperor issued another manifesto: ‘Peoples of the earth! I promised you peace, and I have given it to you. But peace is beautiful only with prosperity. Someone threatened by poverty's miseries in peacetime finds no joy in peace. Come to me now, all who are hungry and cold, and I will feed and warm you.’ He then announced a simple, comprehensive social reform, already outlined in his book, where it had captivated all noble and clear-minded people. With the world's finances and vast landed estates concentrated in his hands, he could now carry it out to satisfy the poor without appreciably hurting the rich. Everyone began receiving according to their abilities, and every ability according to its work and merit.

> Russian: Правда, некоторые благочестивые люди, горячо восхваляя эту книгу, станут задавать только вопрос, почему в ней ни разу не упомянуто о Христе, но другие христиане возразят: «И слава Богу! — довольно уже в прошлые века все священное было затаскано всякими непризванными ревнителями, и теперь глубоко религиозный писатель должен быть очень осторожен. И раз содержание книги проникнуто истинно христианским духом деятельной любви и всеобъемлющего благоволения, то что же вам еще?» И с этим все согласятся.— Вскоре после появления «Открытого пути», который сделал своего автора самым популярным изо всех людей, когда-либо появлявшихся на свете, должно было происходить в Берлине международное учредительное собрание союза европейских государств. Союз этот, установленный после ряда внешних и внутренних войн, связанных с освобождением от монгольского ига и значительно изменивших карту Европы, подвергался опасности от столкновений — теперь уже не между нациями, а между политическими и социальными партиями. Заправилы общей европейской политики, принадлежавшие к могущественному братству франкмасонов, чувствовали недостаток общей исполнительной власти. Достигнутое с таким трудом европейское единство каждую минуту готово было опять распасться. В союзном совете или всемирной управе (Comité permanent universel) не было единодушия, так как не все места удалось занять настоящими, посвященными в дело масонами. Независимые члены управы вступали между собою в сепаратные соглашения, и дело грозило новою войною. Тогда «посвященные» решили учредить единоличную исполнительную власть с достаточными полномочиями. Главным кандидатом был негласный член ордена — «грядущий человек». Он был единственным лицом с великою всемирною знаменитостью. Будучи по профессии ученым-артиллеристом, а по состоянию крупным капиталистом, он повсюду имел дружеские связи с финансовыми и военными кругами. Против него в другое, менее просвещенное время говорило бы то обстоятельство, что происхождение его было покрыто глубоким мраком неизвестности. Мать его, особа снисходительного поведения, была отлично известна обоим земным полушариям, но слишком много разных лиц имели одинаковый повод считаться его отцами. Эти обстоятельства, конечно, не могли иметь никакого значения для века столь передового, что ему даже пришлось быть последним. Грядущий человек был выбран почти единогласно в пожизненные президенты Европейских Соединенных Штатов, когда же он явился на трибуне во всем блеске своей сверхчеловеческой юной красоты и силы и с вдохновенным красноречием изложил свою универсальную программу, увлеченное и очарованное собрание в порыве энтузиазма без голосования решило воздать ему высшую почесть избранием в римские императоры. Конгресс закрылся среди всеобщего ликования, и великий избранник издал манифест, начинавшийся так: «Народы Земли! Мир мой даю вам!» — и кончавшийся такими словами: «Народы Земли! Свершились обетования! Вечный вселенский мир обеспечен. Всякая попытка его нарушить сейчас же встретит неодолимое противодействие. Ибо отныне есть на земле одна срединная власть, которая сильнее всех прочих властей и порознь, и вместе взятых. Эта ничем не одолимая, все превозмогающая власть принадлежит мне, полномочному избраннику Европы, императору всех ее сил. Международное право имеет наконец недостававшую ему доселе санкцию. И отныне никакая держава не осмелится сказать: «Война», когда я говорю: «Мир». Народы Земли — мир вам!» Этот манифест произвел желанное действие. Повсюду вне Европы, особенно в Америке, образовались сильные империалистские партии, которые заставили свои государства на разных условиях присоединиться к Европейским Соединенным Штатам под верховною властью римского императора. Оставались еще независимыми племена и державцы кое-где в Азии и Африке. Император с небольшою, но отборною армией из русских, немецких, польских, венгерских и турецких полков совершает военную прогулку от Восточной Азии до Марокко и без большого кровопролития подчиняет всех непокорных. Во всех странах двух частей света он ставит своих наместников из европейски образованных и преданных ему туземных вельмож. Во всех языческих странах пораженное и очарованное население провозглашает его верховным богом. В один год основывается всемирная монархия в собственном и точном смысле. Ростки войны вырваны с корнем. Всеобщая лига мира сошлась в последний раз и, провозгласив восторженный панегирик великому миротворцу, закрыла себя за ненадобностью. В новый год своего властвования римский и всемирный император издает новый манифест: «Народы Земли! Я обещал вам мир, и я дал вам его. Но мир красен только благоденствием. Кому при мире грозят бедствия нищеты, тому и мир не радость. Придите же ко мне теперь, все голодные и холодные, чтобы я насытил и согрел вас». И затем он объявляет простую и всеобъемлющую социальную реформу, уже намеченную в его сочинении и там уже пленявшую все благородные и трезвые умы. Теперь благодаря сосредоточению в его руках всемирных финансов и колоссальных поземельных имуществ он мог осуществить эту реформу по желанию бедных и без ощутительной обиды для богатых. Всякий стал получать по своим способностям, и всякая способность — по своим трудам и заслугам.

[¶12] The world's new ruler was above all a compassionate philanthropist, and a lover of animals too. A vegetarian himself, he prohibited vivisection, imposed strict supervision of slaughterhouses, and encouraged animal-protection societies in every way. More important than these details was the firm establishment throughout humanity of the most fundamental equality: everyone had enough to eat. This happened in the second year of his reign. The social and economic question was finally resolved. But while food is the hungry person's first concern, those who are full want something else. Even well-fed animals usually want to play as well as sleep. All the more so humanity, which has always demanded circenses after panem, circuses after bread.

> Russian: Новый владыка земли был прежде всего сердобольным филантропом — и не только филантропом, но и филазоем. Сам он был вегетарианцем, он запретил вивисекцию и учредил строгий надзор за бойнями; общества покровительства животных всячески поощрялись им. Важнее этих подробностей было прочное установление во всем человечестве самого основного равенства — равенства всеобщей сытости. Это совершилось во второй год его царствования. Социально-экономический вопрос был окончательно решен. На если сытость есть первый интерес для голодных, то сытым хочется чего-нибудь другого. Даже сытые животные хотят обыкновенно не только спать, но и играть. Тем более человечество, которое всегда post panera требовало circenses.

[¶13] The emperor-superman understood what his crowd wanted. At that time, a great magician arrived in Rome from the Far East, surrounded by a dense cloud of strange events and wild tales. Rumours among neo-Buddhists claimed his divine descent from the sun god Surya and a river nymph.

> Russian: Император-сверхчеловек поймет, что нужно его толпе. В это время с Дальнего Востока прибудет к нему в Рим великий чудодей, окутанный в густое облако странных былей и диких сказок. По слухам, распространенным среди необуддистов, он будет происхождения божественного — от солнечного бога Сурьи и какой-то речной нимфы.

[¶14] This magician, named Apollonius, was undoubtedly a genius. Half Asian and half European, a Catholic bishop in partibus infidelium, he combined a remarkable knowledge of Western science's latest discoveries and applications with the art of using all that was genuinely sound and important in the East's traditional mysticism. The results were astonishing. Among other things, Apollonius learned a half-scientific, half-magical art of attracting and directing atmospheric electricity at will. People said he could bring fire down from heaven. Yet although he astonished the crowd with unheard-of phenomena, for a time he did not abuse his power for any particular purpose. He came to the great emperor, greeted him as the true son of God, and declared that he had found unmistakable prophecies in the East's secret books identifying him as the universe's last saviour and judge. He offered his services and his whole art. The enchanted emperor accepted him as a gift from above, adorned him with every magnificent title, and kept him constantly at his side. After universal peace and the universal abolition of hunger, the peoples of the earth now received endless enjoyment of the most varied and extraordinary marvels. Thus ended the superman's third year of rule.

> Russian: Этот чудодей, по имени Аполлоний, человек несомненно гениальный, полуазиат и полуевропеец, католический епископ in partibus infidelium, удивительным образом соединит в себе обладание последними выводами и техническими приложениями западной науки с знанием и умением пользоваться всем тем, что есть действительно солидного и значительного в традиционной мистике Востока. Результаты такого сочетания будут поразительны. Аполлоний дойдет, между прочим, до полунаучного, полумагического искусства притягивать и направлять по своей воле атмосферическое электричество, и в народе будут говорить, что он сводит огонь с небес. Впрочем, поражая воображение толпы разными неслыханными диковинками, он не будет до времени злоупотреблять своим могуществом для каких-нибудь особенных целей. Так вот, этот человек придет к великому императору, поклонится ему как истинному сыну Божию, объявит, что в тайных книгах Востока он нашел прямые предсказания о нем, императоре, как о последнем спасителе и судии вселенной и предложит ему на службу себя и все свое искусство. Очарованный им император примет его как дар свыше и, украсив его пышными титулами, не будет уже более с ним разлучаться. И вот народы Земли, облагодетельствованные своим владыкой, кроме всеобщего мира, кроме всеобщей сытости получат еще возможность постоянного наслаждения самыми разнообразными и неожиданными чудесами и знамениями. Кончался третий год царствования сверхчеловека.

[¶15] After political and social questions had been successfully resolved, the religious question arose. The emperor himself raised it, first in relation to Christianity. Christianity's position was as follows. Its adherents had greatly diminished, to barely forty-five million worldwide, but it had improved morally, gaining in quality what it lost in numbers. People without any spiritual connection to Christianity no longer counted themselves Christians. The different confessions had declined fairly evenly, so their relative proportions remained almost unchanged. Hostility had not entirely yielded to friendship, but had softened considerably, and disagreements had lost much of their former sharpness. The papacy had long since been expelled from Rome and, after much wandering, found refuge in St. Petersburg on condition that it conduct no religious propaganda in the city or the country. In Russia it soon became much simpler. While leaving the number of its colleges and offices almost unchanged, it infused their work with greater fervour and reduced elaborate ceremonies and rituals to a minimum. Many strange and scandalous customs, though not formally abolished, fell into disuse. In other countries, especially North America, many Catholic clergy remained strong-willed, tirelessly energetic and independent. They united the Catholic Church more closely than ever and maintained its international, worldwide significance. Germany continued to lead Protestantism, especially after a significant part of the Anglican Church reunited with Catholicism. Protestantism had rid itself of its extreme negative tendencies, whose followers openly joined the camp of religious indifference and unbelief. The Evangelical Church now contained only sincere believers, led by people combining extensive learning with deep religious feeling and a growing desire to embody the living spirit of true ancient Christianity. Russian Orthodoxy, after political events changed the Church's official position, lost millions of sham, nominal members. Yet it gained the joy of uniting with the best of the Old Believers and even with many genuinely religious sectarians. This renewed Church grew in spiritual strength, though not in numbers. It showed this especially in its struggle against numerous sects, with demonic and satanic elements, that had taken root among the people and in society.

> Russian: После благополучного решения политического и социального вопроса поднялся вопрос религиозный. Его возбудил сам император, и прежде всего по отношению к христианству. В это время христианство находилось в таком положении. При очень значительном численном уменьшении своего состава — на всем земном шаре оставалось не более сорока пяти миллионов христиан — оно нравственно подобралось и подтянулось и выигрывало в качестве, что теряло в количестве. Людей, не соединенных с христианством никаким духовным интересом, более уже не числилось между христианами. Различные вероисповедания довольно равномерно уменьшились в своем составе, так что между ними сохранялось приблизительно прежнее числовое отношение; что же касается до взаимных чувств, то хотя вражда не заменилась полным примирением, но значительно смягчилась, и противоположения потеряли свою прежнюю остроту. Папство уже давно было изгнано из Рима и после многих скитаний нашло приют в Петербурге под условием воздерживаться от пропаганды здесь и внутри страны. В России оно значительно опростилось. Не изменяя существенно необходимого состава своих коллегий и официй, оно должно было одухотворить характер их деятельности, а также сократить до минимальных размеров свой пышный ритуал и церемониал. Многие странные и соблазнительные обычаи, хотя формально не отмененные, сами собою вышли из употребления. Во всех прочих странах, особенно в Северной Америке, католическая иерархия еще имела много представителей с твердою волей, неутомимою энергией и независимым положением, еще сильнее прежнего стянувших единство католической церкви и сохранявших за нею ее международное, космополитическое значение. Что касается до протестантства, во главе которого продолжала стоять Германия, особенно после воссоединения значительной части англиканской церкви с католическою, то оно очистилось от своих крайних отрицательных тенденций, сторонники которых открыто перешли к религиозному индифферентизму и неверию. В евангелической церкви остались лишь искренно верующие, во главе которых стояли люди, соединявшие обширную ученость с глубокою религиозностью и с все более усиливавшимся стремлением возродить в себе живой образ древнего подлинного христианства. Русское православие, после того как политические события изменили официальное положение церкви, хотя потеряло многие миллионы своих мнимых, номинальных членов, зато испытало радость соединения с лучшею частью староверов и даже многих сектантов положительно-религиозного направления. Эта обновленная церковь, не возрастая числом, стала расти в силе духа, которую она особенно показала в своей внутренней борьбе с размножившимися в народе и обществе крайними сектами, не чуждыми демонического и сатанического элемента.

[¶16] During the first two years of the new reign, all Christians, frightened and exhausted by the preceding wars and revolutions, regarded the new ruler and his peaceful reforms with either benevolent expectation or wholehearted, sometimes fervent enthusiasm. In the third year, after the great magician appeared, serious fears and antipathy arose among many Orthodox, Catholics and Protestants. Gospel and apostolic passages about the prince of this world and the Antichrist were read more carefully and discussed keenly. Certain signs told the emperor that a storm was gathering. He decided to settle the matter quickly. At the beginning of his fourth year, he issued a manifesto to all his Christian subjects, whatever their confession, inviting them to elect or appoint authoritative representatives to an ecumenical council under his presidency. The imperial residence had by then moved from Rome to Jerusalem. Palestine was an autonomous province inhabited and governed mainly by Jews. Jerusalem was a free city and now an imperial one. Christian shrines remained untouched. But across the vast platform of Haram al-Sharif, from Birket-Israin and the existing barracks to the al-Aqsa mosque and ‘Solomon's Stables’, one enormous building had been erected. Alongside the two old, small mosques, it contained a vast imperial temple for uniting all cults and two luxurious imperial palaces with libraries, museums, and special rooms for magical experiments and exercises. This half-temple, half-palace would host the ecumenical council on 14 September. Since the Evangelical confession had no priesthood in the strict sense, Catholic and Orthodox hierarchs agreed, at the emperor's wish, to admit some laypeople known for their piety and devotion to church concerns, making representation across Christianity more uniform. Once laypeople were admitted, neither monastic nor non-monastic lower clergy could be excluded. The council therefore had more than three thousand members, while about half a million Christian pilgrims flooded Jerusalem and all Palestine. Three members stood out. First was Pope Peter II, rightful head of the Catholic delegation. His predecessor died on the journey, and a conclave in Damascus unanimously elected Cardinal Simone Barionini, who took the name Peter. Of humble origin from the Naples region, he became known as a Carmelite preacher, rendering great service against a satanic sect spreading in and around St. Petersburg that seduced Catholics as well as Orthodox Christians. Made archbishop of Mogilev and then cardinal, he had long been marked for the tiara. About fifty, of medium height and sturdy build, he had a red face, a hooked nose and thick eyebrows. Impetuous and fiery, he spoke passionately with sweeping gestures, carrying his hearers away rather than convincing them. The new pope distrusted and disliked the world ruler, especially after the late pope, yielding to imperial pressure on his way to the council, made the imperial chancellor and world-magician, the exotic Bishop Apollonius, a cardinal. Peter considered him a doubtful Catholic and an undoubted fraud. The Orthodox Christians' actual, though unofficial, leader was Elder John, widely known among the Russian people. Officially a bishop ‘in retirement’, he lived in no monastery but travelled constantly in every direction. Various legends circulated about him. Some claimed he was the resurrected Fyodor Kuzmich, that is, Emperor Alexander I, who had been born about three centuries earlier. Others went further: he was the real Elder John, the Apostle John the Theologian, who had never died and had appeared openly in the last days. He himself said nothing about his origins or youth. He was now an extremely old but vigorous man, tall and thin, with the whiteness of his curls and beard shading into yellow and even green. His cheeks were full and faintly rosy, his eyes lively and bright, his face and speech touchingly kind. He always wore a white cassock and mantle. The council's Evangelical members were led by the exceptionally learned German theologian Professor Ernst Pauli. A short, lean old man, he had an enormous forehead, a sharp nose and a clean-shaven chin. His eyes had a peculiarly fierce yet good-natured look. He constantly rubbed his hands, shook his head, frowned fiercely and thrust out his lips. With flashing eyes he gruffly uttered clipped sounds: ‘So! Nun! Ja! So also!’ He was solemnly dressed, with a white tie and a long pastor's frock coat bearing various decorations.

> Russian: В первые два года нового царствования все христиане, напуганные и утомленные рядом предшествовавших революций и войн, относились к новому повелителю и его мирным реформам частию с благосклонным выжиданием, частию с решительным сочувствием и даже горячим восторгом. Но на третий год, с появлением великого мага, у многих православных, католиков и евангеликов стали возникать серьезные опасения и антипатии. Евангельские и апостольские тексты, говорившие о князе века сего и об антихристе, стали читаться внимательнее и оживленно комментироваться. По некоторым признакам император догадался о собирающейся грозе и решил скорее выяснить дело. В начале четвертого года царствования он издает манифест ко всем своим верным христианам без различия исповедания, приглашая их избрать или назначить полномочных представителей на вселенский собор под его председательством. Резиденция в это время была перенесена из Рима в Иерусалим. Палестина тогда была автономною областью, населенною и управляемою преимущественно евреями. Иерусалим был вольным, а тут сделался имперским городом. Христианские святыни оставались неприкосновенными, но на всей обширной платформе Харам-эш-Шерифа, от Биркет-Исраин и теперешней казармы, с одной стороны, и до мечети Эль-Дкса и «соломоновых конюшен» — с другой, было воздвигнуто одно огромное здание, вмещавшее в себе кроме двух старых небольших мечетей обширный «имперский» храм для единения всех культов и два роскошные императорские дворца с библиотеками, музеями и особыми помещениями для магических опытов и упражнений. В этом полухраме-полудворце 14-го сентября должен был открыться вселенский собор. Так как евангелическое исповедание не имеет, в собственном смысле священства, то католические и православные иерархи, согласно желанию императора, чтобы придать некоторую однородность представительству всех частей христианства, решили допустить к участию на соборе некоторое число своих мирян, известных благочестием и преданностью церковным интересам; а раз были допущены миряне, то нельзя было исключить низшего духовенства, черного и белого. Таким образом, общее число членов собора превышало три тысячи, а около полумиллиона христианских паломников наводнили Иерусалим и всю Палестину. Между членами собора особенно выдавались трое. Во-первых, папа Петр II, по праву стоявший во главе католической части собора. Его предшественник умер по пути на собор, и в Дамаске составился конклав, единогласно избравший кардинала Симоне Барионини, принявшего имя Петра. Происхождения он был простонародного, из Неаполитанской области, и стал известен как проповедник кармелитского ордена, оказавший большие заслуги в борьбе с одною усилившеюся в Петербурге и его окрестностях сатаническою сектой, совращавшею не только православных, но и католиков. Сделанный архиепископом могилевским, а потом и кардиналом, он заранее был намечен для тиары. Это был человек лет пятидесяти, среднего роста и плотного сложения, с красным лицом, горбатым носом и густыми бровями. Он был человек горячий и стремительный, говорил с жаром и с размашистыми жестами и более увлекал, чем убеждал слушателей. К всемирному повелителю новый папа выказывал недоверие и нерасположение, особенно после того, как покойный папа, отправляясь на собор, уступил настояниям императора и назначил кардиналом имперского канцлера и великого всемирного мага, экзотического епископа Аполлония, которого Петр считал сомнительным католиком и несомненным обманщиком. Действительным, хотя неофициальным вождем православных был старец Иоанн, весьма известный среди русского народа. Хотя он официально числился епископом «на покое», но не жил ни в каком монастыре, а постоянно странствовал во всех направлениях. Про него ходили разные легенды. Некоторые уверяли, что это воскрес Федор Кузьмич, то есть император Александр Первый, родившийся около трех веков до того. Другие шли дальше и утверждали, что это настоящий старец Иоанн, т. е. апостол Иоанн Богослов, никогда не умиравший и открыто явившийся в последние времена. Сам он ничего не говорил о своем происхождении и о своей молодости. Теперь это был очень древний, но бодрый старик, с желтеющею и даже зеленеющею белизною кудрей и бороды, высокого роста, худой в теле, но с полными и слегка розоватыми щеками, живыми блестящими глазами и умилительно добрым выражением лица и речи, одет он был всегда в белую рясу и мантию. Во главе евангелических членов собора стал ученейший немецкий теолог профессор Эрнст Паули. Это был невысокого роста сухой старичок, с огромным лбом, острым носом и гладко выбритым подбородком. Глаза его отличались каким-то особым свирепо-добродушным взглядом. Он ежеминутно потирал руки, качал головой, страшно сдвигал брови и оттопыривал губы; при этом, сверкая глазами, он угрюмо произносил отрывистые звуки: «So! nun! ja! so also!» Он был одет торжественно — в белом галстухе и длинном пасторском сюртуке с какими-то орденскими знаками.

[¶17] The council opened impressively. Two-thirds of the immense temple dedicated to ‘the unity of all cults’ held benches and other seats for council members. The remaining third held a high platform with the emperor's throne and a lower throne for the great magician, who was also cardinal and imperial chancellor. Behind stood rows of armchairs for ministers, courtiers and state secretaries; along the sides were longer rows whose purpose was unknown. Orchestras occupied the galleries, and two regiments of guards and artillery batteries stood in the neighbouring square for ceremonial salutes. The members had already held their services in separate churches; the opening itself was to be entirely secular. When the emperor entered with the great magician and his entourage, the orchestra played the ‘March of United Humanity’, the empire's international anthem. All members stood, waved their hats and shouted three loud cheers: ‘Vivat! Hurrah! Hoch!’ Standing beside his throne, extending a hand with majestic benevolence, the emperor spoke in a resonant, pleasing voice: ‘Christians of every confession! My beloved subjects and brothers! Since the beginning of my reign, blessed by the Most High with such wonderful and glorious deeds, you have never given me cause for dissatisfaction. You have always fulfilled your duty in faith and conscience. But that is not enough for me. My sincere love for you, beloved brothers, longs for love in return. I want you to recognise me as your true leader in every undertaking for humanity's good, out of heartfelt love rather than a sense of duty. Besides what I do for everyone, I would like to grant you special favours. Christians, how can I make you happy? What can I give you as my fellow believers and brothers, beyond what I give you as subjects? Tell me what you value most in Christianity, so that I may direct my efforts there.’ He stopped and waited. A low murmur filled the temple as members whispered together. Pope Peter gestured heatedly while explaining something to those around him. Professor Pauli shook his head and smacked his lips fiercely. Elder John leaned towards an Eastern bishop and a Capuchin, quietly urging something upon them. After a few minutes, the emperor spoke again in the same affectionate tone, now with a barely perceptible note of irony. ‘Dear Christians, I understand how difficult a single direct answer is for you. I want to help you here too. Unfortunately, you have been divided into different confessions and parties for so long that you may have no common object of desire. If you cannot agree among yourselves, I hope to reconcile your parties by showing equal love to all and equal readiness to fulfil each one's true aspirations. Dear Christians! I know that for many, including some of the foremost among you, Christianity's most precious gift is the spiritual authority it gives its lawful representatives. Naturally, this is for the common good rather than their personal advantage, since proper spiritual order and the moral discipline everyone needs rest on that authority. Dear Catholic brothers! How well I understand your view, and how gladly I would base my rule on your spiritual head's authority! To show that these are more than flattering, empty words, we solemnly declare: by our autocratic will, the supreme bishop of all Catholics, the pope of Rome, is henceforth restored to his throne in Rome with all the former rights and privileges of that title and see ever granted by our predecessors, beginning with Emperor Constantine the Great. In return, Catholic brothers, I ask only that you sincerely acknowledge me in your hearts as your sole protector and patron. Whoever here recognises me as such in conscience and feeling, come up to me.’ He pointed to the empty seats on the platform. With joyful cries of ‘Gratias agimus! Domine! Salvum fac magnum imperatorem!’ almost all the princes of the Catholic Church, cardinals and bishops, most believing laypeople, and more than half the monks climbed onto the platform. Bowing deeply towards the emperor, they took their chairs. Below, in the middle of the council, Pope Peter II remained upright and motionless in his seat, like a marble statue. Everyone who had surrounded him was now on the platform. But the diminished crowd of monks and laypeople still below moved towards him and closed into a tight circle. A restrained whisper came from them: ‘Non praevalebunt, non praevalebunt portae inferni.’

> Russian: Открытие собора было внушительно. Две трети огромного храма, посвященного «единству всех культов», были уставлены скамьями и другими сиденьями для членов собора, одна треть была занята высокою эстрадой, где, кроме императорского трона и другого — пониже, для великого мага — он же кардинал-имперский канцлер, были ряды кресел сзади для министров, придворных и статс-секретарей, а сбоку более длинные ряды кресел, назначение которых было неизвестно. На хорах были оркестры музыки, а на соседней площади выстроились два гвардейские полка и батареи для торжественных залпов. Члены собора уже отслужили свои богослужения в разных церквах, и открытие собора должно было быть вполне светским. Когда вошел император с великим магистром и свитою и оркестр заиграл «марш единого человечества», служивший имперским международным гимном, все члены собора встали и, махая шляпами, трижды громко прокричали: «Vivat! Ура! Hoch!» Император, ставши около трона и с величественною благосклонностью протянувши руку, произнес звучным и приятным голосом: «Христиане всех толков! Возлюбленные мои подданные и братья! От начала моего царствования, которое Вышний благословил такими чудными и славными делами, я ни разу не имел повода быть вами недовольным; вы всегда исполняли свой долг по вере и совести. Но мне этого мало. Моя искренняя любовь к вам, братья возлюбленные, жаждет взаимности. Я хочу, чтобы не по чувству долга, а по чувству сердечной любви вы признали меня вашим истинным вождем во всяком деле, предпринимаемом для блага человечества. И вот, кроме того, что я делаю для всех, я хотел бы оказать вам особые милости. Христиане, чем мог бы я вас осчастливить? Что дать вам не как моим подданным, а как единоверцам, братьям моим? Христиане! Скажите мне, что для вас всего дороже в христианстве, чтоб я мог в эту сторону направить свои усилия?» Он остановился и ждал. По храму носился глухой гул. Члены собора перешептывались между собою. Папа Петр, горячо жестикулируя, толковал что-то своим окружающим. Профессор Паули качал головой и ожесточенно чмокал губами. Старец Иоанн, наклонившись над восточным епископом и капуцином, что-то тихо внушал им. Прождавши несколько минут, император обратился к собору тем же ласковым тоном, но в котором звучала едва уловимая нотка иронии. «Любезные христиане,— сказал он.— Я понимаю, как труден для вас один прямой ответ. Я хочу помочь вам и в этом. Вы, к несчастию, с таких незапамятных времен распались на разные толки и партии, что, может быть, у вас и нет одного общего предмета влечения. Но если вы не можете согласиться между собою, то я надеюсь согласить все ваши партии тем, что окажу им всем одинаковую любовь и одинаковую готовность удовлетворить истинному стремлению каждой.— Любезные христиане! я знаю, что для многих и не последних из вас всего дороже в христианстве тот духовный авторитет, который оно дает своим законным представителям,— не для их собственной выгоды, конечно, а для общего блага, так как на этом авторитете зиждется правильный духовный порядок и нравственная дисциплина, необходимая для всех. Любезные братья-католики! о, как я понимаю ваш взгляд и как бы, я хотел опереть свою державу на авторитет вашего духовного главы! Чтобы вы не думали, что это лесть и пустые слова, торжественно объявляем: согласно нашей самодержавной воле, верховный епископ всех католиков, папа римский, восстановляется отныне на престоле своем в Риме со всеми прежними правами и преимуществами этого звания и кафедры, когда-либо данными от наших предшественников, начиная с императора Константина Великого.— А от вас, братья-католики, я хочу за это лишь внутреннего сердечного признания меня вашим единственным заступником и покровителем. Кто здесь по совести и чувству признает меня таким, пусть идет сюда ко мне». И он указал пустые места на эстраде. И с радостными восклицаниями: «Gratias agimus! Domine! Salvum fac magnum imperatorem» — почти все князья католической церкви, кардиналы и епископы, большая часть верующих мирян и более половины монахов взошли на эстраду и, после низких поклонов по направлению к императору, заняли свои кресла. Но внизу, посредине собора, прямой и неподвижный, как мраморная статуя, сидел на своем месте папа Петр II, Все, что его окружало, было на эстраде. Но оставшаяся внизу поредевшая толпа монахов и мирян сдвинулась к нему и сомкнулась тесным кольцом, и оттуда слышался сдержанный шепот: «Non praevalebunt, non praevalebunt portae inferni».

[¶18] Looking in surprise at the motionless pope, the emperor raised his voice again: ‘Dear brothers! I know that many among you value Christianity's sacred tradition most: the ancient symbols, hymns and prayers, the icons and ancient ritual. What could be more precious to a religious soul? Know, my beloved, that today I signed a decree and assigned vast sums to establish a world museum of Christian archaeology in our glorious imperial city of Constantinople. It will collect, study and preserve all monuments of church antiquity, especially those of the East. I ask you to choose a committee from among yourselves tomorrow to work with me on measures to organise contemporary life, customs and practices as closely as possible according to the traditions and institutions of the holy Orthodox Church. My Orthodox brothers! If you welcome this intention and can inwardly call me your true leader and sovereign, come up here.’ Most hierarchs from the East and North, half the former Old Believers, and more than half the Orthodox clergy, monks and laypeople, went joyfully onto the platform, casting suspicious glances at the Catholics already seated there proudly. Elder John remained in his place and sighed loudly. When the crowd around him thinned, he left his bench and went to Pope Peter's group. The other Orthodox members who had not gone onto the platform followed him. The emperor spoke again: ‘I know, dear Christians, that some of you most value personal conviction in the truth and free investigation of Scripture. I need not explain my views on this now. Perhaps you know that, even in my youth, I wrote a major work of biblical criticism, which attracted much notice and established my reputation. In recognition, I suppose, the University of Tübingen recently invited me to accept an honorary doctorate in theology. I accepted with pleasure and gratitude. Today, alongside the decree for the Museum of Christian Archaeology, I signed another establishing a world institute for free investigation of Scripture in every aspect and direction, and for the study of all related sciences, with an annual budget of one and a half million marks. Those who sincerely welcome this good intention, and can wholeheartedly acknowledge me as their sovereign leader, are invited to join the new Doctor of Theology up here.’ A strange, barely perceptible smile altered the great man's beautiful mouth as he finished. More than half the learned theologians moved onto the platform, slowly and hesitantly. Everyone watched Professor Pauli, who seemed rooted to his seat, head lowered, bent over and shrinking into himself. The scholars already on the platform looked deeply uncomfortable. One suddenly waved his hand in rejection, leapt straight down without using the steps, and ran limping back to Professor Pauli and those still with him. The professor raised his head and stood, seemingly without a definite intention. Then, accompanied by fellow believers who had resisted temptation, he walked past the empty benches and sat beside Elder John, Pope Peter and their followers. Most council members, including almost all Eastern and Western hierarchs, were now on the platform. Below remained only three groups, drawn closer together around Elder John, Pope Peter and Professor Pauli.

> Russian: Взглянув с удивлением на неподвижного папу, император снова возвысил голос: «Любезные братья! Знаю я, что между вами есть и такие, для которых всего дороже в христианстве его священное предание, старые символы, старые песни и молитвы, иконы и чин богослужения. И в самом деле, что может быть дороже этого для религиозной души? Знайте же, возлюбленные, что сегодня подписан мною устав и назначены богатые средства Всемирному музею христианской археологии в славном нашем имперском городе Константинополе с целью собирания, изучения и хранения всяких памятников церковной древности, преимущественно восточной, а вас я прошу завтра же избрать из среды своей комиссию для обсуждения со мною тех мер, которые должны быть приняты с целью возможного приближения современного быта, нравов и обычаев к преданию и установлениям святой православной церкви! Братья православные! Кому по сердцу эта моя воля, кто по сердечному чувству может назвать меня своим истинным вождем и владыкою, пусть взойдет сюда».— И большая часть иерархов Востока и Севера, половина бывших староверов и более половины православных священников, монахов и мирян с радостными кликами взошли на эстраду, косясь на горделиво восседавших там католиков.— Но старец Иоанн не двигался и громко вздыхал. И когда толпа вокруг него сильно поредела, он оставил свою скамью и лересел ближе к папе Петру и его кружку. За ним последовали и прочие православные, не пошедшие на эстраду.— Опять заговорил император: «Известны мне, любезные христиане, и такие между вами, что всего более дорожат в христианстве личною уверенностью в истине и свободным исследованием Писания. Как я смотрю на это — нет надобности распространяться. Вы знаете, может быть, что еще в ранней юности я написал большое сочинение по библейской критике, произведшее в то время некоторый шум и положившее начало моей известности. И вот, вероятно, в память этого здесь на этих днях присылает мне просьбу Тюбингенский университет принять от него почетный диплом доктора теологии. Я велел отвечать, что с удовольствием и благодарностью принимаю. А сегодня вместе с тем Музеем христианской археологии подписал я учреждение Всемирного института для свободного исследования Священного писания со всевозможных сторон и во всевозможных направлениях и для изучения всех вспомогательных наук, с 1½ миллиона марок годового бюджета. Кому из вас по сердцу такое мое душевное расположение и кто может по чистому чувству признать меня своим державным вождем, прошу сюда к новому доктору теологии».— И прекрасные уста великого человека слегка передернуло какой-то странной усмешкой. Больше половины ученых теологов двинулось к эстраде, хотя с некоторым замедлением и колебанием. Все озирались на профессора Паули, который будто прирос к своему сиденью. Он низко опустил голову, согнулся и съежился. Взошедшие на эстраду ученые теологи конфузились, а один вдруг махнул рукой и, соскочив прямо вниз мимо лестницы, прихрамывая, побежал к профессору Паули и оставшемуся при нем меньшинству. Тот поднял голову и, вставши с каким-то неопределенным движением, пошел мимо опустевших скамей, сопровождаемый устоявшими единоверцами, и подсел ближе к старцу Иоанну и папе Петру с их кружками. Значительное большинство собора, и в том числе почти вся иерархия Востока и Запада, находилась на эстраде. Внизу оставались только три сблизившиеся между собой кучи людей, жавшихся около старца Иоанна, папы Петра и профессора Паули.

[¶19] The emperor addressed them sadly: ‘What else can I do for you? Strange people, what do you want from me? I cannot understand. Tell me yourselves, Christians abandoned by most of your brothers and leaders, condemned by popular feeling: what do you value most in Christianity?’ Elder John rose like a white candle and answered gently: ‘Great sovereign! What we value most in Christianity is Christ himself, his own person. Everything else comes from him, for we know that the whole fullness of divinity dwells bodily in him. We are ready, sire, to accept any gift from you too, if we recognise Christ's holy hand in your generosity. Our direct answer to what you can do for us is this: here and now, before us, confess Jesus Christ, the Son of God, who came in the flesh, rose, and is coming again. Confess him, and we will receive you lovingly as the true forerunner of his second glorious coming.’ He finished and fixed his gaze on the emperor's face. A terrible change had come over it. The same hellish storm as on that fateful night raged within him. He had completely lost his inner balance and concentrated all his thoughts on controlling his outward appearance, so as not to betray himself before the time. With superhuman effort, he restrained himself from leaping at Elder John with a wild scream and tearing him with his teeth. Suddenly he heard the familiar unearthly voice: ‘Be silent and fear nothing!’ He remained silent. Only his deathlike, darkened face was contorted and his eyes flashed. Meanwhile, even while Elder John was speaking, the great magician had been busy under his ample tricoloured mantle, which almost covered his cardinal's purple. His fixed eyes flashed and his lips moved slightly. Through the temple's open windows, a huge black cloud could be seen covering the sky. Complete darkness soon fell. Elder John stared in horror and alarm at the silent emperor's face, then suddenly recoiled. Turning to his followers, he cried in a choked voice: ‘My dear ones, this is the Antichrist!’ At that instant, with a deafening thunderclap, a huge ball of lightning flared inside the temple and engulfed Elder John. Everyone was stunned for a moment. When the deafened Christians recovered, Elder John lay dead on the floor.

> Russian: Грустным тоном обратился к ним император: «Что еще могу я сделать для вас? Странные люди! Чего вы от меня хотите? Я не знаю. Скажите же мне сами, вы, христиане, покинутые большинством своих братьев и вождей, осужденные народным чувством: что всего дороже для вас в христианстве?» Тут, как белая свеча, поднялся старец Иоанн и кротко отвечал «Великий государь! Всею дороже для нас в христианстве сам Христос — Он Сам, а от Него все, ибо мы знаем, что в Нем обитает вся полнота Божества, телесно. Но и от тебя, государь, мы готовы принять всякое благо, если только в щедрой руке твоей опознаем святую руку Христову. И на вопрос твой: что можешь сделать для нас,— вот наш прямой ответ: исповедуй здесь теперь перед нами Иисуса Христа, Сына Божия, во плоти пришедшего, воскресшего и паки грядущего,— исповедуй Его, и мы с любовью примем тебя как истинного предтечу Его второго славного пришествия». Он замолчал и уставился взором в лицо императора. С тем делалось что-то недоброе. Внутри его поднялась такая же адская буря, как та, что он испытал в ту роковую ночь. Он совершенно потерял внутреннее равновесие, и все его мысли сосредоточились на том, чтобы не лишиться и наружного самообладания и не выдать себя прежде времени. Он делал нечеловеческие усилия, чтобы не броситься с диким воплем на говорившего и не начать грызть его зубами. Вдруг он услышал знакомый нездешний голос: «Молчи и ничего не бойся». Он молчал. Только помертвевшее и потемневшее лицо его все перекосилось, и из глаз вылетали искры. Между тем во время речи старца Иоанна великий маг, который сидел весь закутанный в свою необъятную трехцветную мантию, скрывавшую кардинальский пурпур, как будто производил под нею какие-то манипуляции, глаза его сосредоточенно сверкали, и губы шевелились. В открытые окна храма было видно, что нашла огромная черная туча, и скоро все потемнело. Старец, Иоанн не сводил изумленных и испуганных глаз с лица безмолвного императора, и вдруг он в ужасе отпрянул и, обернувшись назад, сдавленным голосом крикнул: «Детушки, антихрист!» В это время вместе с оглушительным ударом грома в храме вспыхнула огромная круглая молния и покрыла собою старца. Все замерло на мгновение, и, когда оглушенные христиане пришли в себя, старец Иоанн лежал мертвый.

[¶20] Pale but calm, the emperor addressed the assembly: ‘You have witnessed God's judgment. I wanted no one's death, but this is how my heavenly Father avenges his beloved son. The matter is settled. Who will oppose the Most High? Secretaries, record this: after a senseless opponent of the Divine Majesty was struck by fire from heaven, the Ecumenical Council of all Christians unanimously recognised the sovereign emperor of Rome and the whole world as its supreme leader and lord.’ Suddenly a loud, distinct word rang throughout the temple: ‘Contradicitur!’ Pope Peter II stood, his face purple and his body trembling with anger, and raised his staff towards the emperor. ‘Our only Lord is Jesus Christ, the Son of the living God!’ he cried. ‘You have just heard who you are. Away, Cain, murderer of your brother! Away, vessel of the devil! By Christ's authority, I, the servant of God's servants, expel you forever, foul dog, from God's enclosure, and deliver you to your father Satan! Anathema! Anathema! Anathema!’ As he spoke, the great magician moved restlessly beneath his mantle. Thunder roared louder than the last ‘Anathema’, and the last pope fell lifeless to the floor. ‘Thus all my enemies perish by my Father's arm!’ said the emperor. ‘Pereant, pereant!’ cried the trembling princes of the Church. The emperor turned and, supported by the magician and followed by his whole crowd, slowly left through the door behind the platform. Only the bodies and a little group of Christians, half-dead with terror, remained in the temple. Professor Pauli alone kept his self-control. The general horror seemed to summon all his spiritual strength. Even his appearance changed; his face became noble and inspired. He walked resolutely onto the platform, took a chair a state secretary had occupied, and began writing on a sheet of paper. Then he stood and read aloud: ‘To the glory of our only saviour, Jesus Christ! The Ecumenical Council of God's churches assembled at Jerusalem, after our most blessed brother John, representative of Eastern Christianity, exposed the great deceiver and God's enemy as the true Antichrist foretold in God's word, and after our most blessed father Peter, representative of Western Christianity, lawfully and justly excommunicated him forever from God's Church, now resolves, before the bodies of these two witnesses of Christ murdered for the truth: to cease all communion with the excommunicated one and his foul gathering, and to go into the wilderness to await the inevitable coming of our true Lord Jesus Christ.’ The crowd was swept with enthusiasm. Cries rose from every side: ‘Adveniat! Adveniat cito! Komm, Herr Jesu, komm! Come, Lord Jesus Christ!’

> Russian: Император, бледный, но спокойный, обратился к собранию: «Вы видели суд Божий. Я не хотел ничьей смерти, но мой Отец небесный мстит за своего возлюбленного сына. Дело решено. Кто будет спорить с Всевышним? Секретари! запишите: вселенский собор всех христиан, после того как огонь с небес поразил безумного противника божественного величества, единогласно признал державного императора Рима и всей вселенной своим верховным вождем и владыкой». Вдруг одно громкое и отчетливое слово пронеслось по храму: «Contradicitur». Папа Петр II встал и с побагровевшим лицом, весь трясясь от гнева, поднял свой посох по направлению к императору: «Наш единый Владыка — Иисус Христос, Сын Бога живого. А ты кто — ты слышал. Вон от нас, Каин-братоубийца! Вон, сосуд дьявольский! Властию Христовой я, служитель служителей Божиих, навек извергаю тебя, гнусного пса, из ограды Божией и предаю отцу твоему, Сатане! Анафема, анафема, анафема!» Пока он говорил, великий маг беспокойно двигался под своею мантией, и громче последней анафемы загремел гром, и последний папа пал бездыханным. «Так от руки отца моего погибнут все враги мои»,— сказал император. «Pereant, pereant!» — закричали дрожащие князья церкви. Он повернулся и медленно вышел, опираясь на плечо великого мага и сопровождаемый всею своею толпою, в двери за эстрадою. В храме остались два мертвеца и тесный круг полуживых от страха христиан. Единственный, кто не растерялся, был профессор Паули. Общий ужас как будто возбудил в нем все силы духа. Он и наружно переменился — принял величавый и вдохновенный вид. Решительными шагами взошел он на эстраду и, сев на одно из опустевших статс-секретарских мест, взял лист бумаги и стал на нем что-то писать. Кончивши, он встал и громогласно прочел: «Во славу единого Спасителя нашего Иисуса Христа. Вселенский собор Божиих церквей, собравшийся в Иерусалиме, после того как блаженнейший брат наш Иоанн, предстоятель восточного христианства, обличил великого обманщика и врага Божия в том, что он есть подлинный антихрист, предсказанный в слове Божием, а блаженнейший отец наш Петр, предстоятель западного христианства, законно и правильно предал его бессрочному отлучению от церкви Божией, ныне перед телами сих двух, убиенных за правду, свидетелей Христовых, постановляет: прекратить всякое общение с отлученным и с мерзким сборищем его и, удалившись в пустыню, ожидать неминуемого пришествия истинного Владыки нашего Иисуса Христа». Одушевление овладело толпой, и раздались громкие голоса: «Adveniat! Adveniat cito! Komm Herr Jesu, komm! Гряди, Господи Иисусе!»

[¶21] Professor Pauli wrote again and read: ‘Unanimously accepting this first and last act of the last Ecumenical Council, we sign our names.’ He invited everyone present to sign. All hurried onto the platform. Last on the list, in large Gothic letters, stood: ‘Duorum defunctorum testium locum tenens Ernst Pauli.’ ‘Now let us go with our ark of the last covenant,’ he said, pointing to the two dead men. Their bodies were placed on stretchers. Singing Latin, German and Church Slavonic hymns, the Christians slowly approached the gate out of Haram al-Sharif. A state secretary sent by the emperor, accompanied by an officer and a platoon of guards, stopped the procession. The soldiers remained at the entrance while he read: ‘By order of his Divine Majesty. To enlighten the Christian people and protect them from wicked men spreading unrest and temptation, we decree that the bodies of the two agitators killed by heavenly fire be displayed publicly in the Christian street, Haret-en-Nasara, at the entrance to this religion's principal church, called the Church of the Lord's Sepulchre, also the Resurrection. Everyone may thus see that they are truly dead. Their obstinate followers, who angrily reject all our benefits and insanely close their eyes to manifest signs of divinity, are spared their deserved death by heavenly fire through our mercy and intercession with our heavenly Father. They remain free, subject only to the prohibition, necessary for the common good, against living in towns and other inhabited places, lest their malicious fantasies disturb and tempt innocent, simple people.’ When he finished, eight soldiers, at the officer's signal, approached the stretchers bearing the bodies.

> Russian: Профессор Паули приписал и прочел: «Приняв единогласно сей первый и последний акт последнего вселенского собора, подписываем свои имена», и он сделал пригласительный знак собранию. Все поспешно всходили на возвышение и подписывались. В конце крупным готическим шрифтом подписался — «Duorum defunctorum testiura locum tenes Ernst Pauli». «Теперь идем с нашим кивотом последнего завета!» — сказал он, указывая на двух покойников. Тела были подняты на носилках. Медленно, с пением латинских, немецких и церковнославянских гимнов, направились христиане к выходу из Харам-эш-Шерифа. Здесь шествие было остановлено посланным от императора статс-секретарем в сопровождении офицера со взводом гвардии. Солдаты остановились у входа, а статс-секретарь с возвышения прочел: «Повеление божественного величества: для вразумления христианского народа и ограждения его от злонамеренных людей, производящих смуты и соблазны, признали мы за благо трупы двух возмутителей, убитых небесным огнем, выставить публично на улице Христиан (Харет-эн-Наса́ра), у входа в главный храм этой религии, именуемый Гроба Господня, а также Воскресения, чтобы все могли убедиться в их действительной смерти. Упорствующие же их единомышленники, злобно отвергавшие все наши благодеяния и безумно закрывающие глаза на явные знамения самого божества, освобождаются нашим милосердием и предстательством нашим перед отцом небесным от заслуженной ими смерти через огонь с небес и оставляются на полной своей воле с единственным запрещением, ради общего блага, обитать в городах и других населенных местах, дабы не смущали и не соблазняли они невинных и простодушных людей своими злобными вымыслами». Когда он кончил, 8 солдат, по знаку офицера, подошли к носилкам с телами.

[¶22] ‘Let what is written be fulfilled,’ said Professor Pauli. The Christians holding the stretchers silently handed them to the soldiers, who carried them away through the north-western gate. The Christians went out through the north-eastern gate and hurried past the Mount of Olives towards Jericho, along a road cleared of other people by gendarmes and two cavalry regiments. They decided to wait a few days in the desert hills near Jericho. The next morning, friendly Christian pilgrims arrived from Jerusalem with news of what had happened in Zion. After dinner at court, all council members had been invited to an enormous throne hall, near the supposed site of Solomon's throne. Addressing the Catholic hierarchy, the emperor said that their Church's welfare plainly required the immediate election of a worthy successor to the Apostle Peter. Under present circumstances, the election had to be brief. His own presence, as head and representative of the whole Christian world, would amply compensate for unavoidable omissions of procedure. On behalf of all Christians, he proposed that the Sacred College elect his beloved friend and brother Apollonius, so that their close friendship would unite Church and state firmly and inseparably for their mutual benefit. The Sacred College retired to another room for a conclave and returned an hour and a half later with the new Pope Apollonius. Meanwhile the emperor gently, wisely and eloquently persuaded the Orthodox and Evangelical representatives, in view of the great new era in Christian history, to end their old divisions. He promised that Apollonius could remove every historically known abuse of papal authority. Persuaded, they drafted an act uniting all the churches. When Apollonius and the cardinals entered the hall amid joyful acclamation, a Greek bishop and an Evangelical pastor presented it to him. ‘Accipio et approbo et laetificatur cor meum,’ said Apollonius, signing it. ‘I am as truly Orthodox and Protestant as I am Catholic,’ he added, exchanging friendly kisses with the Greek and the German. He then approached the emperor, who embraced him and held him long in his arms. Points of light began darting around the palace and temple, growing into luminous forms of strange beings. Flowers never seen before fell from above, filling the air with an unfamiliar fragrance. Enchanting music from unknown instruments stirred the soul's depths, while invisible singers' angelic voices celebrated the new lords of heaven and earth. Suddenly a dreadful underground noise came from the palace's north-western corner, beneath Kubbet-el-Aruah, the ‘dome of souls’, where Muslims believed an entrance to the underworld lay. At the emperor's invitation, the assembly went there. All distinctly heard countless thin, piercing voices, either children's or devils': ‘The time has come! Let us out, dear saviours, dear saviours!’ Apollonius bent down to the rock and shouted something down three times in an unknown language. The voices fell silent and the underground noise subsided. Meanwhile, a vast crowd surrounded Haram al-Sharif. Darkness fell. The emperor and the new pope appeared on the eastern terrace to a storm of rejoicing. The emperor bowed graciously. From huge baskets brought by cardinal-deacons, Apollonius continually threw splendid fireworks, rockets and fountains into the air, igniting them with a touch. They glimmered like phosphorescent pearls or sparkled in every colour of the rainbow. On reaching the ground, all the sparks became countless multicoloured sheets bearing complete, unconditional indulgences for every sin, past, present and future.  Popular excitement knew no bounds. Some did say they had seen the indulgences turn into hideous frogs and snakes before their eyes, but the great majority were delighted. The festivities continued for several days. The new pope's wonders now surpassed all imagination; trying to describe them would be hopeless. Meanwhile, in Jericho's desert hills, the Christians fasted and prayed. On the fourth night, Professor Pauli and nine companions rode donkeys into Jerusalem with a cart. Passing through side streets beside Haram al-Sharif to Haret-en-Nasara, they reached the Church of the Resurrection. Pope Peter's and Elder John's bodies lay on the pavement before its entrance. The street was deserted, since everyone had gone to Haram al-Sharif; the guards were fast asleep. The bodies showed no trace of decay, and were neither stiff nor heavy. The men placed them on stretchers, covered them with cloaks they had brought, and returned by the same roundabout route. They had barely lowered the stretchers when the spirit of life entered the dead men. They stirred, as though trying to free themselves from their cloaks. Everyone helped with joyful cries, and soon both rose alive and unharmed. Elder John said: ‘My dear ones, we have not parted after all! I tell you, it is time to fulfil Christ's last prayer for his disciples: that they should all be one, as he is one with the Father. For this unity in Christ, let us honour our beloved brother Peter. Let him finally tend Christ's sheep. There, brother!’ He embraced Peter. Professor Pauli approached. ‘Tu es Petrus!’ he said to the pope. ‘Jetzt ist es ja gründlich erwiesen und außer jedem Zweifel gesetzt.’ He firmly shook Peter's hand with his right hand and extended his left to John: ‘So also, Väterchen, nun sind wir ja eins in Christo.’ Thus the churches united in the dark night, on a high, deserted spot. Suddenly a brilliant light illuminated the darkness, and a great sign appeared in heaven: a woman clothed with the sun, the moon under her feet and a crown of twelve stars on her head. The apparition remained still, then slowly moved south. Pope Peter raised his staff and cried: ‘There is our banner! Let us follow it!’ With both elders and the whole Christian crowd, he followed the apparition towards God's mountain, Sinai… (The reader stopped here.)

> Russian: «Да свершится написанное»,— сказал профессор Паули, и христиане, державшие носилки, безмолвно передали их солдатам, которые удалились через северо-западные ворота, а христиане, выйдя через северо-восточные, поспешно направились из города мимо Масличной горы в Иерихон по дороге, которую предварительно жандармы и два кавалерийские полка очистили от народной толпы. На пустынных холмах у Иерихона решено было ждать несколько дней. На следующее утро из Иерусалима прибыли знакомые христианские паломники и рассказали, что происходило в Сионе. После придворного обеда все члены собора были приглашены в огромную тронную палату (около предполагаемого места Соломонова престола), и император, обращаясь к представителям католической иерархии, заявил им, что благо церкви, очевидно, требует от них немедленного избрания достойного преемника апостола Петра, что по обстоятельствам времени избрание должно быть суммарно, что присутствие его, императора, как вождя и представителя всего христианского мира с избытком восполнит ритуальные пропуски и что он от имени всех христиан предлагает Священной Коллегии избрать его возлюбленного друга и брата Аполлония, дабы их тесная связь сделала прочным и неразрывным единение церкви и государства для общего их блага. Священная Коллегия удалилась в особую комнату для конклава и через полтора часа возвратилась с новым папой Аполлонием. А между тем как происходили выборы, император кротко, мудро и красноречиво убеждал православных и евангелических представителей, ввиду новой великой эры христианской истории, покончить старые распри, ручаясь своим словом, что Аполлоний сумеет навсегда упразднить все исторические злоупотребления папской власти. Убежденные этою речью, представители православия и протестантства составили акт соединения церквей, и, когда Аполлоний с кардиналами показался в палате при радостных кликах всего собрания, греческий архиерей и евангелический пастор поднесли ему свою бумагу. «Accipio et apporobo et laetificatur cor meum»,— сказал Аполлоний, подписывая документ. «Я такой же истинный православный и истинный евангелист, каков я истинный католик»,— прибавил он и дружелюбно облобызался с греком и немцем. Затем он подошел к императору, который его обнял и долге держал в своих объятиях. В это время какие-то светящиеся точки стали носиться во дворце и во храме по всем направлениям, они росли и превращались в светлые формы странных существ, невиданные на земле цветы посыпались сверху, наполняя воздух неведомым ароматом. Сверху раздались восхитительные, прямо в душу идущие и хватающие за сердце звуки неслыханных дотоле музыкальных инструментов, и ангельские голоса незримых певцов славили новых владык неба и земли. Между тем раздался страшный подземный гул в северо-западном углу Срединного дворца под куббет-эль-аруах, т. е. куполом душ, где, по мусульманским преданиям, вход в преисподнюю. Когда собрание по приглашению императора двинулось в ту сторону, все ясно услышали бесчисленные голоса, тонкие и пронзительные,— не то детские, не то дьявольские,— восклицавшие: «Пришла пора, пустите нас, спасители, спасители!» Но когда Аполлоний, припавши к скале, трижды прокричал что-то вниз на неизвестном языке, голоса умолкли, и подземный гул прекратился. Между тем необъятная толпа народа со всех сторон окружила Харам-эш-Шериф. При наступлении ночи император, вместе с новым папой, вышел на восточное крыльцо, подняв «бурю восторгов». Он приветливо кланялся во все стороны, тогда как Аполлоний, из подносимых ему кардиналами-дьяконами больших корзин, непрерывно брал и бросал по воздуху загоравшиеся от прикосновения его руки великолепные римские свечи, ракеты и огненные фонтаны, то фосфорически-жемчужные, то ярко-радужные, и все это, достигая земли, превращалось в бесчисленные разноцветные листы с полными и безусловными индульгенциями на все грехи, прошедшие, настоящие и будущие. Народное ликование перешло всякие пределы. Правда, некоторые утверждали, что видели своими глазами, как индульгенции превращались в преотвратительных жаб и змей. Тем не менее огромное большинство было в восторге, и народные празднества продолжались еще несколько дней, причем новый папа-чудотворец дошел до вещей столько диковинных и невероятных, что передавать их было бы совершенно бесполезно. Тем временем у пустынных высот Иерихона христиане предавались посту и молитве. Вечером четвертого дня, когда стемнело, профессор Паули с девятью товарищами на ослах и с телегой пробрались в Иерусалим и, боковыми улицами мимо Харам-эш-Шерифа, выехали на Харет-эн-Насара и подошли к входу в храм Воскресения, где на мостовой лежали тела папы Петра и старца Иоанна. На улице в этот час было безлюдно, весь город ушел к Харам-эш-Шерифу. Караульные солдаты спали глубоким сном. Пришедшие за телами нашли, что они совсем не тронуты тлением и даже не закоченели и не отяжелели. Подняв их на носилки и закрыв принесенными плащами, они теми же обходными дорогами вернулись к своим, но, лишь только они опустили носилки на землю, дух жизни вошел в умерших. Они зашевелились, стараясь сбросить с себя окутывавшие их плащи. Все с радостными криками стали им помогать, и скоро оба ожившие встали на ноги целыми и невредимыми. И заговорил оживший старец Иоанн: «Ну вот, детушки, мы и не расстались. И вот что я скажу вам теперь: пора исполнить последнюю молитву Христову об учениках Его, чтобы они были едино, как Он сам с Отцом — едино. Так для этого единства Христова почтим, детушки, возлюбленного брата нашего Петра. Пускай напоследях пасет овец Христовых. Так-то, брат!» И он обнял Петра. Тут подошел профессор Паули: «Tu est Petrus!» — обратился он к папе.— «Jetzt ist es ja gründlich er wiesen und ausser jedem Zweifel gesetzt».— И он крепко сжал его руку своею правою, а левую подал старцу Иоанну со словами: «So also, Väterchen — nun sind wir ja Eins in Christo». Так совершилось соединение церквей среди темной ночи на высоком и уединенном месте. Но темнота ночная вдруг озарилась ярким блеском, и явилось на небе великое знамение: жена, облеченная в солнце, под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд. Явление несколько временит оставалось на месте, а затем тихо двинулось в сторону юга. Папа Петр поднял свой посох и воскликнул: «Вот наша хоругвь! Идем за нею». И он пошел по направлению видения, сопровождаемый обоими старцами и всею толпою христиан,— к Божьей горе, Синаю… Author note 8

## 20. Closing conversation

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/20/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/20/#p-N

[¶0] LADY. Why don't you go on?

> Russian: Дама. Что же вы не продолжаете?

[¶1] MR. Z. The manuscript stops here. Father Pansophius did not finish his story. Already ill, he told me he intended to complete it ‘as soon as I get better’. But he did not get better. The end of his story is buried with him in the Danilov Monastery cemetery.

> Russian: Г[-н] Z. Да рукопись не продолжается. Отец Пансофий не успел окончить своей повести. Уже больной, он мне рассказывал, что хотел писать дальше — «вот как только выздоровлю». Но он не выздоровел, и конец его повести погребен вместе с ним в Даниловом монастыре.

[¶2] LADY. But you remember what he told you. Tell us, then.

> Russian: Дама. Но ведь вы же помните, что он вам говорил,— так расскажите.

[¶3] MR. Z. I remember only the main outlines. After Christianity's spiritual leaders and representatives went into the Arabian desert, where crowds of faithful devotees of truth gathered from every country, the new pope's wonders and miracles freely corrupted all the remaining superficial Christians who had not yet lost faith in the Antichrist. He announced that, by the power of his keys, he had opened the gates between the earthly world and the world beyond. Communication between the living and the dead, and between people and demons, became an everyday occurrence. Unheard-of forms of mystical lust and devil-worship spread. The emperor had barely established himself firmly in the religious sphere and, yielding to his ‘father's’ seductive voice, declared himself the sole true incarnation of the supreme deity of the universe, when unexpected trouble arose: the Jews rebelled. This nation, then numbering thirty million, had not been wholly uninvolved in preparing the superman's worldwide success. When he moved his residence to Jerusalem, secretly spreading the rumour that his chief purpose was to establish Israel's dominion over the world, the Jews proclaimed him their Messiah. Their enthusiasm and devotion knew no bounds. Now they suddenly rose in wrath and vengeance. Father Pansophius presented this reversal, unquestionably foretold in Scripture and church tradition, perhaps too simply and realistically. The Jews had considered the emperor a true and perfect Israelite by blood. They unexpectedly learned that he was not even circumcised. That same day all Jerusalem, and the next day all Palestine, rose against him. Boundless, ardent devotion to Israel's saviour, the promised Messiah, turned into equally boundless and ardent hatred of the crafty deceiver and shameless impostor. The whole Jewish people rose as one. Their enemies were astonished to see that Israel's soul lived, deep down, by the power of an all-consuming feeling, the hope and wrath of its eternal messianic faith, rather than calculations and aspirations of Mammon. Surprised by the uprising, the emperor lost his self-control and decreed death for all disobedient Jews and Christians. Thousands and tens of thousands who could not arm themselves in time were mercilessly slaughtered. But a Jewish army of a million soon took Jerusalem and confined the Antichrist in Haram al-Sharif. Only part of his guard supported him, too weak to overpower the enemy's masses. With his pope's magical help, the emperor escaped through the besiegers and soon reappeared in Syria at the head of a countless pagan army. The Jews advanced to meet him with little hope of success. But as soon as the armies' advance parties met, a terrible earthquake struck. The crater of a huge volcano rose from the bottom of the Dead Sea, whose shores held the imperial army's camp. Fiery streams joined into a lake of fire that swallowed the emperor, his countless troops and his constant companion Pope Apollonius, whose magic could not help him. Meanwhile, in fear and terror, the Jews fled towards Jerusalem, praying to Israel's God for deliverance. As the Holy City came into sight, a great flash of lightning opened the sky from east to west. They saw Christ descending to them in royal garments, with nail wounds on his outstretched hands. At the same time, a crowd of Christians led by Peter, John and Paul moved from Sinai to Zion, while other ecstatic crowds gathered from every direction. These were all the Jews and Christians executed by the Antichrist. They came to life and reigned with Christ for a thousand years.

> Russian: Г[-н] Z. Помню только в главных чертах. После того как духовные вожди и представители христианства удалились в Аравийскую пустыню, куда изо всех стран стекались к ним толпы верных ревнителей истины, новый папа мог беспрепятственно развращать своими чудесами и диковинами всех остальных, не разочаровавшихся в антихристе, поверхностных христиан. Он объявил, что властью своих ключей он отворил двери между земным и загробным миром, и действительно общение живых и умерших, а также людей и демонов сделалось обычным явлением, и развились новые, неслыханные виды мистического блуда и демонолатрии. Но только что император стал считать себя крепко стоящим на почве религиозной и по настоятельным внушениям тайного «отчего» голоса объявил себя единым истинным воплощением верховного божества вселенной, как пришла на него новая беда, откуда никто ее не ожидал: поднялись евреи. Эта нация, которой численность дошла в то время до тридцати миллионов, была не совсем чужда подготовлению и упрочению всемирных успехов сверхчеловека. Когда же он переселился в Иерусалим, тайно поддерживая в еврейской среде слухи о том, что его главная задача — установить всемирное владычество Израиля, то евреи признали его Мессией, и их восторженная преданность ему не имела предела. И вдруг они восстали, дыша гневом и местью. Этот оборот, несомненно предуказанный и в Писании и в предании, представлялся отцом Пансофием, быть может, с излишнею простотою и реализмом. Дело в том, что евреи, считавшие императора кровным и совершенным израильтянином, случайно обнаружили, что он даже не обрезан. В тот же день весь Иерусалим, а на другой день вся Палестина были объяты восстанием. Беспредельная и горячая преданность спасителю Израиля, обетованному Мессии сменилась столь же беспредельною и столь же горячею ненавистью к коварному обманщику, к наглому самозванцу. Все еврейство встало как один человек, и враги его увидели с изумлением, что душа Израиля в глубине своей живет не расчетами и вожделениями Маммона, а силой сердечного чувства — упованием и гневом своей вековечной мессианской веры. Император, не ожидавший сразу такого взрыва, потерял самообладание и издал указ, приговаривавший к смерти всех непокорных евреев и христиан. Многие тысячи и десятки тысяч, не успевших вооружиться, беспощадно избивались. Но скоро миллионная армия евреев овладела Иерусалимом и заперла антихриста в Харам-эш-Шерифе. В его распоряжении была только часть гвардии, которая не могла пересилить массу неприятеля. С помощью волшебного искусства своего папы императору удалось проникнуть сквозь ряды осаждающих, и скоро он появился опять в Сирии с несметным войском разноплеменных язычников. Евреи выступили ему навстречу при малой вероятности успеха. Но едва стали сходиться авангарды двух армий, как произошло землетрясение небывалой силы — под Мертвым морем, около которого расположились имперские войска, открылся кратер огромного вулкана, и огненные потоки, слившись в одно пламенное озеро, поглотили и самого императора, и все его бесчисленные полки, и неотлучно сопровождавшего его папу Аполлония, которому не помогла вся его магия. Между тем евреи бежали к Иерусалиму, в страхе и трепете взывая о спасении к Богу Израилеву. Когда святой город был уже у них в виду, небо распахнулось великой молнией от востока до запада, и они увидели Христа, сходящего к ним в царском одеянии и с язвами от гвоздей на распростертых руках. В то же время от Синая к Сиону двигалась толпа христиан, предводимых Петром, Иоанном и Павлом, а с разных сторон бежали еще иные восторженные толпы: то были все казненные антихристом евреи и христиане. Они ожили и воцарились с Христом на тысячу лет.

[¶4] Father Pansophius intended to end his story there. Its subject was the conclusion of our historical process, the Antichrist's appearance, triumph and destruction, rather than the final catastrophe of the universe.

> Russian: На этом отец Пансофий хотел и кончить свою повесть, которая имела предметом не всеобщую катастрофу мироздания, а лишь развязку нашего исторического процесса, состоящую в явлении, прославлении и крушении антихриста.

[¶5] POLITICIAN. And you think this ending is near?

> Russian: Политик. И вы думаете, что эта развязка, так близка?

[¶6] MR. Z. There will still be plenty of chatter and bustle on the stage. But the whole drama was written long ago, and neither audience nor actors are allowed to alter it.

> Russian: Г[-н] Z. Ну, еще много будет болтовни и суетни на сцене, но драма-то уже давно написана вся до конца, и ни зрителям, ни актерам ничего в ней переменять не позволено.

[¶7] LADY. But what, ultimately, does this drama mean? I still don't understand why your Antichrist hates God so much when, essentially, he is kind rather than evil.

> Russian: Дама. Но в чем же окончательно смысл этой драмы? И я все-таки не понимаю, почему ваш антихрист так ненавидит Бога, а сам он в сущности добрый, не злой?

[¶8] MR. Z. Precisely: he is not kind in essence. That is the whole meaning. I take back my earlier words about not being able to explain the Antichrist through proverbs. One very simple proverb explains him completely: ‘All that glitters is not gold.’ This counterfeit good has more than enough glitter, but no genuine power.

> Russian: Г[-н] Z. То-то и есть, что не в сущности. В этом-то и весь смысл. И я беру назад свои прежние слова, что «антихриста на одних пословицах не объяснишь». Он весь объясняется одною, и притом чрезвычайно простоватою, пословицей: Не все то золото, что блестит. Блеска ведь у этого поддельного добра — хоть отбавляй, ну а существенной силы — никакой.

[¶9] GENERAL. But notice where the curtain falls on this historical drama: on war, on a clash of two armies. So our conversation's ending has returned to its beginning. How do you like that, Prince? Goodness! Where is the Prince?

> Russian: Генерал. Но заметьте тоже, на чем занавес-то в этой исторической драме опускается: на войне, на встрече двух войск! Вот и конец, нашего разговора вернулся к своему началу. Как вам это нравится, князь?.. Батюшки! Да где же князь?

[¶10] POLITICIAN. Didn't you see? He quietly left at that moving moment when Elder John drove the Antichrist into a corner. I didn't want to interrupt the reading, and then I forgot.

> Russian: Политик. А вы разве не видели? Он потихоньку ушел в том патетическом месте, когда старец Иоанн антихриста к стене прижал. Я тогда не хотел прерывать чтения, а потом забыл.

[¶11] GENERAL. He's run away, by God! Run away a second time. And how he struggled to control himself! But he still couldn't stomach that particular brand. Oh Lord!

> Russian: Генерал. Сбежал, ей-Богу, второй раз сбежал. А ведь как себя пересиливал. Ну а этой марки все-таки не выдержал. Ах ты, Господи!

## 21. Nemesis

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/21/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/21/#p-N

[¶0] (On the Spanish-American War)

> Russian: (По поводу Испано–Американской войны)

[¶1] Old historical accounts are being settled, and new ones presented. In distant oceans, under the blows of an external enemy, the last remnants of the political power of what was once Europe’s greatest state are collapsing.

> Russian: Сводятся старые исторические счеты и предъявляются новые. В далеких океанах, под ударами внешнего неприятеля, рушатся последние остатки политического могущества величайшей некогда европейской державы.

[¶2] All earthly greatness
Scatters like smoke.
Today the lot falls to Troy;
Tomorrow it will fall to others.

> Russian: Все великое земное
      Разлетается как дым.
      Ныне жребий выпал Трое,
      Завтра выпадет другим.

[¶3] The fall of Spanish greatness, now coming to its conclusion before our eyes after continuing for nearly three centuries, contains a more specific lesson for those able and willing to see it.

> Russian: В заканчивающемся на наших глазах, но уже около трех веков продолжавшемся, падении испанского величия, есть и более определенное поучение для умеющих и желающих видеть.

[¶4] Here is a nation that deservedly gained the leading position in Western Europe at the close of the Middle Ages. For more than seven centuries it continued its unbroken heroic struggle against the formidable power of Islam. Before the European Christian world, only just beginning to take shape, could think of progressively developing the principles of its life, it had to defend its existence. I will not attempt a final assessment of Islam here. But, as the example of the Christian countries on the eastern and southern shores of the Mediterranean clearly showed, for a Christian population to submit to Islam meant either, by abandoning its religion, immediately dissolving altogether into an alien, more elementary culture, or, by retaining its Christian confession, halting its historical development, entering that alien world passively, and becoming a subordinate part of it with no independent future before it.

> Russian: Вот нация, по заслугам получившая на исходе средних веков первенствующее положение в Западной Европе. Более семи столетий продолжалась её непрерывная героическая борьба с грозной силой ислама. Прежде, чем едва начавший слагаться европейско–христианский мир мог думать о прогрессивном росте своих жизненных начал, ему нужно было отстоять свое существование. Я не стану здесь делать окончательной оценки мусульманства; но, как ясно показал пример христианских стран восточного и южного побережья Средиземного моря, — подчиниться исламу для христианского населения значило или (при измене своей религии) сейчас же раствориться всецело в чуждой, более элементарной культуре, или (при сохранении христианского исповедания) остановиться в своем, историческом развитии, страдательно войти в состав этого чужого мира, стать служебной его частью безо всякой самостоятельной будущности перед собою.

[¶5] It is said that the Moors were better educated than the medieval Castilians and Catalans. With certain qualifications, we may grant this. But what follows from it? When dealing with something alive, we cannot take it piecemeal or by isolated periods. Suppose that in the tenth or twelfth century Muslims stood above the Christians of that time in Spain, as elsewhere. But if the Spaniards had become a Muslim subject population, would they have discovered America? Would they have created Cervantes’s novel and Calderón’s drama, to say nothing of Spanish painting? The lives of peoples and individuals cannot be cut into segments like earthworms. Naturally, the most mediocre citizen of Stratford at thirty was more intelligent and educated than Shakespeare at three; and the most ordinary adult horse, still more an Arabian horse, is more intelligent than any infant at the breast. Does it follow that mediocrity is higher than genius, or an animal higher than a human being? This is only an illustrative comparison, and I have no wish whatever to offend Muslims. I readily acknowledge all the good in Islam, its positive significance in the past, and the important role still awaiting it within a certain part of humanity. But the submission of the active part of the Christian world to Islam in the Middle Ages would have been a great and, fortunately, impossible disaster, a direct denial of the meaning of world history. By “impossible” I mean not abstractly or logically impossible. Abstractly speaking, why could what happened to Western Asia, North Africa, and the southeastern edge of Europe itself not have happened to the whole of Europe? I mean historically impossible in reality, because of the vitality of the Western and Northern Christian peoples, who defended themselves and their future against absorption or conquest by alien forces.

> Russian: Говорят, что мавры были образованнее средневековых кастильцев и каталонцев. С некоторыми ограничениями можно это признать. Но что же из этого следует? Когда дело идет о живущем, то нельзя его брать по частям, или по отдельным эпохам. Положим, в X или в XII веке, мусульмане стояли выше тогдашних христиан в Испании, как и в других местах; но если бы испанцы превратились в мусульманскую райю, открыли бы они Америку? Создали бы они роман Сервантеса и драму Кальдерона, не говоря уже об испанской живописи? Жизнь народов и людей нельзя резать по сегментам, как земляных червяков. Конечно, самый посредственный стратфордский мещанин в тридцать лет был умнее и образованнее трехлетнего Шекспира; и самая обыкновенная взрослая лошадь, а тем более лошадь арабская, умнее всякого грудного ребенка. Не следует ли отсюда, что посредственность выше гения, и что животное выше человека? Это есть только пояснительное сравнение, и я нисколько не хочу обижать мусульман. Я охотно признаю все хорошее, что есть в исламе, признаю также его положительное значение в прошлом и еще предстоящую ему важную роль в некоторой области человечества. Но подчинение исламу активной части христианского мира в средние века было бы великим и, по счастью, невозможным бедствием, прямым отрицанием всемирно–исторического смысла. Под невозможностью я разумею здесь не отвлеченно–логическую (отчего бы, отвлеченно говоря, с целою Европой не могло случиться того же, что случилось с западною Азией, северною Африкой и юго–восточным краем той же Европы), а реально историческую, зависевшую от жизненной крепости западных и северных христианских народов, отстоявших себя и свою будущность от поглощения, или покорения чужими силами.

[¶6] It is clear that Europe had to defend itself against the military mobilization of Islam first of all with arms. Anyone who has not lost his reason naturally acknowledges the historical necessity of military self-defense here. But plain reason, I think, also compels us to acknowledge something more. In accepting the historical necessity of armed struggle against militant Islam, the Christian peoples did not depart from the spirit of Christ, and their military deeds were Christian deeds.

> Russian: Ясно при этом, что отстаивать себя против военного ополчение мусульманства Европа прежде всего должна была оружием. Историческую необходимость именно военной самозащиты признает здесь, конечно, всякий, кто не лишен рассудка. Но уже простой рассудок заставляет, я думаю, признать и нечто большее. Принимая на себя историческую необходимость вооруженной борьбы против воинственного ислама, христианские народы не отступали в этом от духа Христова, и их военные подвиги были подвигами христианскими.

[¶7] How can that be? What about Christ’s words, “Whoever takes up the sword,” and so on? What about loving enemies and not resisting evil? Everyone knows these words, but apparently not everyone remembers the rule for understanding them and all other Gospel words, a rule given by Christ Himself: “My words are spirit and life.” This rule makes it clear that repeating the letter of this or that text does not yet mean expressing its true meaning. If we enter into that meaning, the following truth becomes intelligible, though it ought to be as clear as daylight. By stating this truth I have angered many people, still anger them, and will go on angering them. Yet I have never heard a refutation of it from anyone, and surely never will. Here it is: we can permit a person to use weapons in war, and everything connected with this, without betraying the spirit of Christ in the least, but on the contrary being inspired by it. Equally, we can reject absolutely, in word and deed, all armed or generally coercive action, and in that very rejection betray and estrange ourselves from the spirit of Christ, unconsciously or even consciously. People faithful to this spirit guide their actions not by some external prescription, even one that follows the Gospel’s literal wording, but by an inward, conscientious assessment of the particular situation in life. That is why Saint Alexius the Metropolitan traveled to the Horde to appease the Tatars and urged the Russian princes to obey the khan as their lawful sovereign, while a few decades later Saint Sergius of Radonezh blessed Dmitry of Moscow in an open armed revolt against the same Horde, and even sent two powerful monks into battle with him. Despite this outward opposition, both Saint Alexius and Saint Sergius acted equally in the same spirit of Christ for people’s good. Saint Sergius’s action plainly contradicted the letter of certain Gospel texts and plainly agreed with Christ’s spirit. Someone who, because of these texts, had advised Dmitry Donskoy in 1380 to abandon his weapons and surrender Russia to devastation by Mamai’s Horde would have shown himself a heartless, literal-minded scribe, not a Christian.

> Russian: Как? А слова Христа: «кто поднимет меч» и т. д. А слова о любви к врагам, о несопротивлении злому? — Эти слова известны всем, но, по–видимому, не все помнят правило для понимания этих и всяких других евангельских слов, правило, данное, однако, тем же Христом: «слова Мои суть дух и жизнь». А из этого правила ясно, что повторять букву того или другого текста еще не значит выражать его истинный смысл. Если же проникнуться этим смыслом, то понятна станет и следующая истина, которая, казалось бы, ясна, как Божий день. Говоря эту истину, я сердил и теперь сержу, и еще буду сердить многих, но еще ни от кого не слыхал, да наверно и никогда не услышу, какого–нибудь её опровержения. Вот она: можно допускать употребление человеком оружия для войны и все, что с этим связано, нисколько при этом не изменяя духу Христову, а, напротив, одушевляясь им, — и точно так же можно на словах и на деле безусловно отрицать всякое вооруженное или вообще принудительное действие и в самом этом отрицании бессознательно и даже сознательно изменять духу Христову и отчуждаться от него. Люди, верные этому духу, руководятся в своих действиях не каким–нибудь внешним, хотя бы по букве и евангельским, предписанием, а внутреннею оценкою, по совести, данного жизненного положения. Вот почему св. Алексий митрополит ездил в Орду умилостивлять татар и русским князьям внушал покоряться хану, как законному государю, а через несколько десятилетий св. Сергий Радонежский благословил Дмитрия Московского на открытое вооруженное восстание против той же Орды и даже отправил с ним в бой двух своих иноков–силачей. И при такой внешней противоположности и св. Алексий, и св. Сергий действовали одинаково в том же духе Христовом на добро людей. Поступок св. Сергия был в очевидном противоречии с буквою некоторых евангельских текстов и в очевидном согласии с духом Христовым, а тот, кто в 1380 г. из–за этих текстов посоветовал бы Дмитрию Донскому бросить оружие и отдать Россию на разгром Мамаевой орде, показал бы себя не христианином, а бессердечным книжником–буквалистом.

[¶8] The honorable armed struggle of the European peoples against Islam was the foremost Christian work of the Middle Ages and a great service to humanity. After the impetuous and unstable common offensive of the Crusades, the Christian world firmly protected itself against the pressure of hostile forces with four shields: the chief burden of the common cause fell on four young nations. On the left, northeastern flank of the defensive line, Russia took upon itself and repelled the savage onslaught of the Mongol and Tatar hordes. The center was breached by the Ottoman Turks, who bypassed and then occupied Byzantium and crushed the South Slav states in the Balkans. This breached center closed again along the Carpathians through two warrior nations, Poland, with southern Rus’, and Hungary, with Croatia. On the right, southwestern flank of Christian defense, the Spaniards pushed back the Moorish invasion step by step for more than seven centuries, until they threw the Moors back into Africa. The difficulty of the struggle, and therefore the service rendered, was made greater here because the enemy possessed not only military power but also the allure of refined learning. The energy that this seven-century struggle imparted to the nation’s strength did not stop at the borders of its native land. It gave the Spaniards power and importance in Italy, the lower Rhine region, and Germany, and drove them into another hemisphere to discover and conquer a new world.

> Russian: Честная вооруженная борьба европейских народов с мусульманством была в средние века первейшим христианским делом и великою заслугою перед человечеством. После порывистой и неустойчивой общей атаки — крестовых походов — четырьмя щитами прочно загородился христианский мир от напора враждебных сил, — на четыре юные нации легла главная тяжесть общего дела. На левом северо–восточном фланге оборонительной линии Россия приняла на себя и отразила дикий напор монгольских и татарских орд. Центр, прорванный османскими турками, обошедшими, а потом занявшими Византию и сокрушившими юго–славянские государства на Балканах, — прорванный центр сомкнулся на Карпатах двумя воинственными нациями — Польшею (с южной Русью) и Венгрией (с Хорватиею), — а на правом, юго–западном фланге христианской обороны испанцы шаг за шагом, в течение более семи веков, отодвигали нашествие мавров, пока не перебросили их обратно в Африку. Трудность борьбы, а, следовательно, и заслуга, увеличивалась здесь тем, что враг, кроме военного могущества, владел и соблазнами утонченной образованности. Та энергия, которую эта семивековая борьба сообщила национальным силам, не остановилась на границах родной земли, а дала испанцам власть и значение в Италии, в рейнском понизовье, в Германии и двинула их в другое полушарие открывать и завоевывать новый мир.

[¶9] The Spaniards did not betray Christ by faithfully and bravely performing their sentry duty on the frontier of Christian lands, keeping their weapons in their hands. “Whoever has been faithful in little, I will set over much,” says the Lord. In His earthly life He did not disregard those who ministered to His human needs, and even now He does not reject those who care for the external conditions of existence of His collective body, visible Christian humanity. This is precisely the small service for whose faithful performance He promised a great reward. Spain received that reward in its time. Remaining faithful in little for seven hundred years, it was set over much at the close of the Middle Ages. But the end of its Christian struggle became the end of its faithfulness to Christ. The Spaniards had not betrayed His spirit while fighting for Christian lands. With final victory and the power they had won, however, came the possibility of a real betrayal with a plausible appearance. Understanding the simple essence of this betrayal, elusive though it is to many, matters to more than the Spaniards alone.

> Russian: Не изменяли испанцы Христу тем, что, не выпуская из рук оружия, верно и доблестно исполняли сторожевую службу на рубеже христианской земли. «Кто в малом был верен, того над многим поставлю», говорит Господь. В земной Своей жизни Он не пренебрегал теми, кто служил Его потребностям, как человека, и теперь не отвергает тех, кто заботится о внешних условиях существования собирательного Его тела, видимого христианского человечества. Это есть именно та малая служба, за верное исполнение которой обещана Им большая награда. Испания получила её в свое время. Оставаясь семьсот лет верною в малом, она к исходу средних веков была поставлена над многим. Но конец христианской борьбы оказался для неё концом верности Христу. Не изменяли испанцы духу Христову, когда сражались за христианскую землю; но с окончательною победою и завоеванным могуществом явилась возможность действительной и благовидной измены. Понять простую и, однако же, для многих неуловимую сущность этой измены важно не для одних испанцев.

[¶10] How can I more clearly mark out and define the narrow but only dependable bridge that humanity must take between two abysses: the bridge to true and powerful goodness, between the abyss of a dead and death-dealing “nonresistance to evil” on one side and the abyss of evil and equally death-dealing violence on the other? Where is the line separating coercion as a moral duty and an act of self-sacrifice for others from violence as an injury, an injustice, a crime? This line does exist. Before giving it logical definitions, let us ask the human conscience. Can anyone, irrespective of religious convictions, conscientiously condemn a Christian ascetic for blessing and encouraging leaders and soldiers going to free their ancestral land from enslavement to foreigners and people of another faith? Summon this historical picture as vividly as possible in your imagination, and see whether you feel moral indignation toward Saint Sergius or Dmitry Donskoy. Even if you are a direct descendant of one of the Tatars who fell on the field of Kulikovo, even if you are a Quaker committed to rejecting all war, you surely will not experience real and sincere indignation here. Yet if all violence truly were a crime, every person who retained moral sensitivity would necessarily feel the greatest moral indignation toward those responsible for such a terrible accumulation of violence as the battle against Mamai. Think how many people were killed and maimed! Nevertheless, try as you may, you feel no indignation against anyone here. Consequently you find no crime on either the Russian or the Tatar side in this whole mass of extreme violence. Yet everyone feels that killing a person, not only an innocent person, as generally speaking all these dead Tatars and Russians were, but even the most wicked criminal, is something terrible: something that inspires horror toward whoever does it, even when authorized by society. What does this mean? A person who kills many innocent people, even willingly and proudly, arouses moral indignation in nobody; while someone who perhaps reluctantly, out of necessity, undertakes the duty of killing some harmful villain arouses in all morally sensitive people not merely moral indignation but actual moral revulsion, disgust mingled with horror.

> Russian: Как бы мне яснее обозначить и определить тот узкий, но единственно надежный мост, которым должно идти человечество между двумя безднами, — мост к истинному и могучему добру между бездною мертвого и мертвящего «непротивления злу», с одной стороны, и бездною злого и также мертвящего насилия, с другой? Где проходит черта, которая отделяет принуждение, как нравственную обязанность и как подвиг самопожертвования за других, от насилия, как обиды, как неправды, как злодейства? Есть же эта черта, и прежде, чем давать ей логические определения, спросим человеческую совесть. Может ли кто–нибудь, — независимо от всяких религиозных убеждений, — по совести осудить христианского подвижника, когда он благословляет и ободряет вождей и воинов, идущих освобождать отеческую землю от рабства иноверцам и чужеземцам? Вызовите как можно ярче в воображении эту историческую картину и посмотрите, явится ли при этом у вас чувство нравственного негодования против св. Сергия или против Дмитрия Донского. Будь вы хоть прямой потомок кого–нибудь из татар, полегших на Куликовом поле, будь вы хоть квакер, обязавшийся отвергать всякую войну, — настоящего, искреннего чувства негодования вы тут наверное не испытаете, А между тем, если бы всякое насилие воистину было злодейством, то каждый человек, не утративший нравственной чувствительности, должен бы был непременно испытывать величайшее нравственное негодование против виновников такого ужасного накопления насилий, как Мамаево побоище. Подумайте, сколько убито и искалечено людей! И однако же, как ни старайтесь, никакого негодования вы здесь ни против кого не испытываете, и, следовательно, никакого злодейства ни с русской, ни с татарской стороны во всем этом агломерате крайних насилий вы не находите. А между тем всякий чувствует, что убийство человека не только невинного, какими, вообще говоря, были все эти погибшие татары и русские, но и самого злого преступника, — есть нечто ужасное, то есть именно внушающее ужас к тому, кто сделает такое дело, даже и в том случае, если он на это уполномочен властью общества. Что же выходит: человек, даже охотно и с гордостью убивающий многих невинных людей, не вызывает ни в ком нравственного негодования, а человек, быть может, с неохотой, по нужде принимающий на себя обязанность убить какого–нибудь вредного злодея, — этот человек во всех нравственно–чувствительных людях вызывает не то что нравственное негодование, а прямо нравственное отвращение, смешанную с ужасом гадливость.

[¶11] This strange contrast in our attitude toward the two “killers” is nevertheless an indisputable fact. Try to imagine this scene: you see an old man leaning on a crutch and wish respectfully to make way for him, but suddenly you notice a little yellow ribbon in his buttonhole. He is a recipient of the Order of Saint George, and therefore a “killer,” and you run from him in horror and revulsion. You will agree that this is something you could see only in a dream. Now imagine another scene. “Who is that gentleman with such a self-satisfied and self-confident air? You seem to have shaken his hand with particular warmth.” “Oh, he is a very respectable and likable man. He is our local executioner, the city’s true guardian and benefactor.” You will agree that such an encounter too could happen only in a dream.

> Russian: Эта странная противоположность в нашем отношении к двум «убийцам» есть, однако, факт несомненный. Попробуйте представить себе такую сцену: вы видите старца, опирающегося на костыль, и хотите почтительно уступить ему дорогу, но вдруг вы замечаете желтенькую ленточку у него в петлице; это георгиевский кавалер, значит, «убийца», — и вы с ужасом и отвращением бежите от него. Согласитесь, что это можно увидеть только во сне. А теперь представьте себе другую сцену. «Кто этот господин с таким самодовольным и самоуверенным видом? Вы, кажется, с особым чувством жали ему руку?» — О, это очень почтенный и симпатичный человек — это наш здешний палач, истинный хранитель и благодетель города». — Согласитесь, что и такая встреча могла бы произойти только в сновидении.

[¶12] Thus it is psychologically and morally impossible to regard one of these two “killers” with horror and revulsion, while it is impossible to regard the other in any other way. The “line” we are seeking can therefore now be located in a definite, concrete relationship. What distinguishes a brave soldier from an executioner? Both kill; both kill not by personal whim but with public authorization; both intend to defend society against its enemies. Whence, then, the opposite attitudes toward them? Whence the unalterable voice of conscience that justifies the soldier and condemns the executioner, justifies and condemns immediately and unconditionally, in a living inward feeling, independently of all theoretical opinions and considerations? Why an opposite judgment when the fact is identical? Since this opposite judgment has no basis in the fact itself, it can evidently depend only on the different, and at a particular point opposite, relationship to that fact on the part of these two agents. The soldier and the executioner produce identical facts but perform actions so different as to be opposites.

> Russian: Итак, к одному из двух «убийц» нет возможности — психологической и нравственной — относиться с ужасом и отвращением, а к другому нельзя относиться иначе, как с ужасом и отвращением. Значит, та «черта», которую мы ищем, может теперь быть приурочена к определенному конкретному отношению. Спрашивается: чем отличается храбрый воин от палача? И тот, и другой убивают; и тот, и другой убивают не по личному произволу, а по общественному уполномочию; и тот, и другой имеют ввиду защищать общество от его врагов. Откуда же эта противоположность отношения к ним, откуда этот непреложный голос совести, оправдывающий воина и осуждающий палача, — оправдывающий и осуждающий непосредственно и безусловно, в живом душевном чувстве, независимо от всяких теоретических мнений и соображений? Откуда противоположность оценки при одинаковости факта? Не имея основания в факте, эта противоположная оценка, очевидно, может зависеть лишь от различного и в известном пункте противоположного отношения к факту со стороны того и другого из этих двух деятелей. Воин и палач, производя одинаковые факты, совершают различные до противоположности дела.

[¶13] Taking human life in general, to say nothing of killing particular individuals, does not necessarily enter into a soldier’s intention and is not his real task. We certainly respect military valor not because of the killings committed in war, but despite them. There may be no killings at all, while the valor and the respect it deserves remain the same. For example, a sailor who fishes out torpedoes at the risk of his life, or a soldier who spikes enemy guns without a single person being killed, earns as much military glory, or more, as the commander of an infantry unit who boldly charges the enemy with bayonets, or a captain who boards an enemy ship. War’s aim is security. If that aim can be achieved without crude violence or bloodshed, so much the better. An enemy who has laid down his arms is not killed. The executioner’s very function, by contrast, is precisely to take the lives of particular people. He must execute the criminal, or his task remains undone. An executioner kills someone disarmed, someone who has ceased to be dangerous. Here the immediate aim is not security but killing.

> Russian: Отнятие человеческой жизни вообще (не говоря уже об умерщвлении тех или других определенных лиц) не входит непременно в намерение воина, не есть его настоящее дело, и, конечно, мы уважаем военную доблесть не за совершаемые на войне убийства, а несмотря на эти убийства. Но их может вовсе и не оказаться, а доблесть и уважение к ней останутся те же. Так, например, моряк, с опасностью жизни выловивший торпеды, или солдат, заклепавший неприятельские орудия, хотя бы при этом не было убито ни одного человека, получают такую же и еще большую военную славу, как и начальник пехотного отряда, отважно взявший неприятеля в штыки, или как капитан, взявший неприятельское судно на абордаж. Цель войны — безопасность. Если этой цели можно достигнуть без грубого насилия, без кровопролития, тем лучше. Неприятеля, положившего оружие, не убивают. Напротив, самое назначение палача состоит именно в том, чтобы отнимать жизнь у определенных людей: ему непременно нужно казнить преступника, иначе его дело не исполнено. Палач убивает обезоруженного, т. е. переставшего быть опасным. Здесь прямая цель не безопасность, а убийство.

[¶14] The deepest moral essence of this opposition also becomes clear here. The soldier denies none of his enemy’s human rights, and if he actually threatens the enemy’s life, he does so only by exposing his own life to the same threat. War presupposes active strength on both sides. They stand on equal terms, and no one’s human dignity is insulted. In an execution, by contrast, a human being, this particular human being, is treated as a passive instrument, an object without rights. Another human being, the executioner, is granted a right belonging to no one: to dispose of another person as though of a soulless object. Everything therefore turns on this: despite all its actual abnormalities and all the disasters and horrors of war, the soldier’s relationship to the enemy still remains grounded in natural, moral, and humane relations, while the executioner’s relationship to the victim is essentially immoral, inhuman, and unnatural.

> Russian: Тут становится ясною и глубочайшая нравственная сущность этой противоположности. Воин не отрицает никаких человеческих прав неприятеля, и если он фактически угрожает его жизни, то лишь подвергая такой же угрозе и свою собственную. Война предполагает деятельную силу с обеих сторон, они здесь равноправны, и человеческое достоинство не оскорблено ни в ком. В казни, напротив, к человеку, к этому определенному человеку, относятся как к страдательному орудию, как к бесправной вещи, и другому человеку — палачу предоставляется никому не принадлежащее право распоряжаться чужою личностью, как бездушным предметом. Итак, все дело в том, что отношение воина к неприятелю, при всех своих действительных аномалиях и при всех бедствиях и ужасах войны, остается все–таки на почве естественных, нравственных и человечных отношений, тогда как отношение палача к жертве по существу безнравственно, бесчеловечно и противоестественно.

[¶15] Here is the clear and unalterable boundary between permissible and impermissible violence, between the honorable violence of the soldier and the dishonorable violence of the executioner. There is a moral principle, the root of all human rights and relations, the law of justice: respect human dignity in yourself and every other person, and never turn any human being into a passive instrument of a purpose external to that person.

> Russian: Вот ясная и непреложная грань между дозволенным и недозволенным насилием, между честным насилием воина и бесчестным насилием палача. Есть нравственное начало, корень всех человеческих прав и отношений — закон правды: уважай в своем и во всяком другом лице человеческое достоинство и ни из какого человеческого существа никогда не делай страдательного орудия внешней ему цели.

[¶16] The soldier does not violate this law, while its deliberate violation constitutes the executioner’s entire task. Here is the line between them and the true reason for the different attitudes toward them. No sophistries will erase this line.

> Russian: Этот закон не нарушается воином, тогда как его заведомое нарушение составляет всю задачу палача. Вот черта между ними и истинная причина различного к ним отношения. Этой черты не сотрут никакие софизмы.

[¶17] Much more may be asked and offered by way of explanation from different sides of this question. But its essence is what I have just indicated. Now it is time to return to our Spaniards and to their long-ago, fatal transformation from soldiers into executioners.

> Russian: Много еще можно требовать и давать всяких разъяснений по этому вопросу с различных сторон; но главное — в том, что я сейчас указал. А теперь пора вернуться к нашим испанцам и к их давнишнему роковому превращению из воинов в палачей.

[¶18] III

> Russian: III

[¶19] Spain’s historical fate was embodied in two vivid figures: the crusading knight who fought for his faith and ancestral land, and the executioner-monk who destroyed both faith and country through his profound, infernal betrayal of Christ’s spirit. An instinctive moral feeling makes everyone recoil from the ordinary executioner who deprives a criminal of the right to physical life. How much more terrible is religious execution, which takes from innocent people their highest right, the right to spiritual life? The strength of a person’s spiritual life does not lie in repeating correct religious formulas learned from someone else. One need not be human for that; a starling or parrot will do. Its strength lies in a person independently determining, through the inward and free movements of feeling, mind, and will, his relationship to true goodness: in living his own faith himself. If not everyone has achieved this, everyone can and should be educated toward it. This is not only a human interest but the Deity’s own purpose. According to Christian truth, a person matters not only to himself but to God only as a free and active individual, a possible “friend of God.” God has enough passive instruments, soulless or speechless, apart from humanity.

> Russian: В двух ярких образах воплотилась историческая судьба Испании: в крестоносном рыцаре, сражавшемся за веру и землю отеческую, и в палаче–монахе, погубившем и веру, и отечество своею глубокою, адскою изменою духу Христову. Безотчетное нравственное чувство заставляет всякого гнушаться обыкновенным палачом, который лишает преступного человека его права на жизнь физическую; во сколько же ужаснее религиозное палачество, отнимающее у людей невинных высшее их право на жизнь духовную? Ведь сила духовной жизни у человека не в том, чтобы повторять заученные с чужого голоса правильные религиозные формулы, — для этого не нужно быть человеком, достаточно быть скворцом или попугаем, — в том сила духовной жизни, чтобы человек сам, внутренними свободными движениями своего чувства, ума и воли определял свое отношение к истинному добру, т. е. сам жил своею верою. И если не все этого достигли, то все могут и должны быть к этому воспитываемы. И в этом не только интерес человеческий, но и собственная цель Божества. Согласно христианской истине, не только для себя, но и для Бога человек важен лишь как свободное деятельное лицо, как возможный «друг Божий», — а страдательных орудий, бездушных или бессловесных, довольно у Бога и помимо человечества.

[¶20] Precisely because the overwhelming majority of humanity does not yet live a true spiritual life but is only being educated toward it, it is most important to protect the seeds, beginnings, and shoots of this emerging life. A developed and mature spiritual life does not fear external violence. That violence is destructive to the little ones, to those in whose defense it was said: it would be better never to have been born for the person who causes one of these little ones to stumble.

> Russian: И именно потому, что человечество в огромном большинстве своем еще не живет настоящею духовною жизнью, а только воспитывается к ней, — именно поэтому и важнее всего беречь зародыши, зачатки, ростки возникающей жизни. Готовая, созревшая жизнь духа не боится внешнего насилия: оно губительно для малых сих, — для тех, в чью защиту сказано: лучше не родиться тому человеку, который соблазнит одного из малых сих.

[¶21] The ordinary executioner is worse than a mere murderer, and the spiritual executioner is incomparably worse than the ordinary executioner. The gradation is clear. A murderer, violating a person’s right to physical life, does not elevate his lawlessness and crime into a principle or give it legal sanction. The executioner commits his physical killing as a lawful act founded on principle, while the religious executioner similarly gives legal sanction to his spiritual killing, his assault on the very principle of inward life. Since the human being himself is, for us, clearly spirit and not body, the religious executioner, this spiritual murderer who kills the person himself, is the murderer in the fullest sense: the direct embodiment of the one who is given that name in the word of God.

> Russian: Обыкновенный палач хуже простого убийцы, а палач духовный несоизмеримо хуже обыкновенного палача. Градация здесь ясна. Убийца, нарушая право человека на физическую жизнь, не возводит этого своего беззакония и злодейства в принцип, не узаконяет его; палач совершает свое физическое убийство, как дело законное, принципиальное, а палач религиозный таким же образом узаконяет свое духовное убийство, свое посягательство на самое начало жизни внутренней, и так как сам человек, конечно, есть для нас дух, а не тело, то религиозный палач, этот духовный убийца, убивающий самого человека, есть по преимуществу человекоубийца, — прямое воплощение того, кто назван так в слове Божием.

[¶22] How did it happen that a people of saints and knights became the bearer of this diabolical principle of religious violence, a principle that defiled other Christian countries too, but nowhere penetrated so deeply or took such firm root in a people’s soul as in Spain?

> Russian: Как же случилось, что народ святых и рыцарей стал носителем этого дьявольского начала религиозного насилия, хотя и осквернявшего другие христианские страны, но нигде не проникавшего так глубоко и не укоренявшегося так прочно в душе народной, как именно в Испании?

[¶23] One of the conditions favoring this phenomenon, though certainly not its cause, was a peculiarity of race, or at least the predominant influence of one of the elements that entered into it.

> Russian: Не причиною, конечно, этого явления, а одним из благоприятствующих условий была особенность расы или, по крайней мере, преобладающее влияние одного из вошедших в нее элементов.

[¶24] The difference between Christian lands, that is, the territory of Christian nations requiring armed defense against external attacks, and Christianity itself, that is, the inward kingdom of God in a person, which neither requires nor permits such defense, proved too subtle for people whose ancestors expressed devotion to their deity by roasting their children as food for him , and whose more recent descendants preserve the disgusting torture of bullfighting as a national pleasure. Christianity did not overcome all the elements of Moloch’s religion in the national soul, and signs of the coming Torquemada appeared very early, long before the Arab conquest. At the end of the fourth century, Spanish bishops sought the death penalty for heretics, provoking condemnation on principle in Gaul, from Saint Martin of Tours, and in Italy, from Saint Ambrose of Milan. The Spaniard Theodosius legalized criminal measures against the Manichaeans in the East, and the legal term inquisitio was applied to religious persecution for the first time. We can imagine where this particular inclination toward religious violence would have led Spain itself, had it not been held back for seven centuries by the Arab invasion and the necessity of an open, honorable struggle against it. The Spaniard was already ready to become an executioner in the worst sense when historical Providence compelled him for a long time to become a valiant soldier. Here the opinion of those opponents of war who consider it an absolute evil and sheer nonsense is refuted in fact. Beyond its practical necessity, the seven-century war against the Moors was a great good for Spain. It saved the infant nation from early spiritual destruction, left it time and conditions in which to develop and mature toward a free decision about its moral and historical destiny, and, whatever that decision might be, allowed the best powers of the national spirit to develop and give the world all the positive things of which they were capable.

> Russian: Различие между внешнею средою, областью христианства, которую можно и должно было оборонять оружием против неприятельского насилия, — и самим христианством, т. е. внутренним царством Божием в человеке, которое не требует и не допускает такой обороны, — это различие оказывалось слишком тонким для людей, которых предки выражали преданность своему божеству тем, что жарили ему в пищу своих детей , а новейшие потомки сохраняют, как национальное удовольствие, отвратительное живодерство бычачьих боев. Христианство не осилило в душе народной всех элементов Молоховой религии, и предвестия грядущего Торквемады обнаружились очень рано, задолго до арабского завоевания. Испанские епископы в конце IV века добиваются смертной казни еретиков, что вызывает принципиальное осуждение в Галлии (св. Мартин Турский) и в Италии (св. Амвросий Миланский). Испанец Феодосий узаконяет на Востоке уголовные меры против манихеев, причем впервые юридический термин inquisitio применяется к делу религиозного преследования. Можно себе представить, к чему привела бы саму Испанию эта особенная склонность к религиозному насилию, если бы она не была на семь веков задержана нашествием арабов и необходимостью открытой, честной борьбы с ними. Испанец уже готов был стать палачом в худшем смысле этого слова, когда историческое Провидение заставило его надолго сделаться доблестным воином. И тут фактически опровергается мнение тех противников войны, которые считают её злом безусловным и чистою бессмыслицею. Семивековая война с маврами, сверх своей фактической необходимости, имела для Испании смысл великого блага, она спасла младенческую нацию от ранней духовной гибели, оставила ей время и условия сложиться и созреть для свободного решения своей нравственной и исторической судьбы и — каково бы ни было это решение — позволила и лучшим силам народного духа развиться, чтобы дать миру всё положительное, к чему они были способны.

[¶25] And in the nature of things, is war necessarily hostility?

> Russian: Да и по существу дела разве война есть непременно вражда?

[¶26] The evil beast within a person is hostile to everyone even in peacetime. But for a true human being, even war, once made necessary, opens a field for genuinely moral relations not only with his own people but with the enemy. It prompts him not only to lay down his life for his friends but also to love his enemies. This commandment is addressed not only to individual people but to whole nations. For a nation, the enemy is another nation with which it is at war. That very enemy is the one it must love. Thus, among other things, war is a real school in which nations learn to love their enemies. This is not only logically clear but factually indisputable. In open battle, opponents, unless they are beasts, learn to recognize one another’s worth and their equal standing, and feel respect for each other. This feeling is already close to love. Upright people of all periods, races, and faiths knew this. The Muslim Saladin knew it, and so did Christian knights. Nobody would say that our Peter the Great was distinguished by any special refinement or delicacy of religious and moral feeling. Yet he understood and felt this, and a great national poet noticed and immortalized it in him:

> Russian: Злой зверь в человеке враждует со всеми и в мирное время, а для настоящего человека и война, раз она вызвана необходимостью, открывает поприще истинно нравственного отношения не только к своим, но и к неприятелю, — побуждает не только полагать душу за други своя, но и любишь врагов. Ведь заповедь эта обращена не к отдельным только лицам, а и к целым народам; а для народа враг — это другой народ, с которым он воюет. Этого именно врага и нужно любить. Значит, война, помимо всего прочего, есть для народов реальная школа любви к врагам. Ведь это не только ясно логически, но и фактически несомненно. В открытом бою противники, если они не звери, научаются признавать достоинство друг друга, взаимную равноправность, чувствуют уважение друг в другу. А это чувство уже недалеко и от любви. И это знали прямодушные люди всех времен, рас и вер. Знал это и мусульманин Саладин, знали и христианские рыцари. Никто не скажет, чтобы наш Петр Великий отличался особенною какою–нибудь утонченностью или деликатностью религиозных и нравственных чувств. Но это он понимал и чувствовал, и это в нём отмечено и увековечено великим национальным поэтом:

[¶27] Within his tent he entertains
His captains and the foreign chiefs,
And raises to his “teachers”
A cup to drink their health.

> Russian: В шатре своем он угощает
      Своих вождей, вождей чужих
      И за «учителей» своих
      Заздравный кубок поднимает,

[¶28] These external enemies proved our teachers not only in military art but also in treating foreigners humanely .

> Russian: Не в военном только искусстве оказались эти внешние враги нашими учителями, а также и в умении по–человечески относиться к чужеземцам .

[¶29] The Arabs gave Spain just such teachers, not only in the “science of glory” but in the science of humanity. The historical school of the Christian world’s sentry nation was excellent. Yet for nations as for individuals, education means a great deal but does not decide their destiny in life. All the positive sides of the national spirit certainly developed, grew stronger, and later yielded their abundant fruit thanks to this long medieval “school of love.” But after it, despite it, the ancient Moloch prevailed. During the continuous military encounters, the Spaniards probably often had occasion to display their Christian attitude toward the enemy. But now the war was over, and the last stronghold of the Muslim kingdom had fallen. What could a Christian nation do then but sheathe its sword and finally extend the hand of peace and friendship to its former enemy, now disarmed and harmless? Nothing prevented the Spaniards from treating the submitting Moors as, for example, our far less cultured ancestors treated the conquered Tatars of the kingdoms of Kazan and Astrakhan: leaving them to live peacefully where they were as fellow citizens with equal rights. Even pagan Rome did this, regarding it, in its poet’s words, as its duty to “spare those who submit,” parcere subjectis. But a people who had professed Christianity for twelve centuries knew no mercy. Having broken the enemy in honorable battle, it refused to grant him an honorable peace. In successive waves, hundreds of thousands of Moors, and with them Jews as well, were inhumanly expelled from a country that centuries of residence had made their homeland.

> Russian: Такие же учителя не только в «науке славы», но и в науке человечности, были даны Испании в лице арабов. Историческая школа у сторожевого народа христианского мира была превосходна. Но для народов, как и для лиц, воспитание хотя значит очень много, но решается жизненная судьба их не воспитанием. Конечно, все положительные стороны национального духа развились, окрепли и впоследствии дали свой обильный плод, благодаря этой долгой средневековой «школе любви». Но и после неё, несмотря на неё, победил древний Молох. Вероятно, во время непрерывных бранных столкновений испанцам нередко приходилось показывать свое христианское отношение к неприятелю. Но вот война кончена, пала последняя твердыня мусульманского царства. Тут что же можно было делать христианскому народу, как не вложить меч в ножны, протянув окончательно руку мира и дружбы прежнему противнику, обезоруженному, безопасному? Ничто не мешало испанцам отнестись к подчинявшимся маврам так, как, например, наши, гораздо менее культурные, предки отнеслись к покорившимся татарам Казанского и Астраханского царства, а именно оставить их спокойно жить на их местах в качестве равноправных сограждан. Ведь так поступал даже языческий Рим, который, по слову своего поэта, считал своею обязанностью «щадить подчинившихся» — parcere subjectis. Но народ, двенадцать веков исповедывавший христианство, не знал пощады; сломив врага в честном бою, он не захотел дать ему честного мира. В несколько приемов сотнями тысяч мавры, а с ними за раз и евреи, были бесчеловечно изгоняемы из страны, которая по многовековой давности стала их родиной.

[¶30] Meanwhile, in the very year when the fall of Granada brought Spain’s medieval military schooling to a brilliant close, the discovery of America brought the triumphant nation into a new expanse of historical life. But into this outward expanse the Spaniards carried the sad narrowness of their inward principle of life: religious violence. The age of Granada’s fall and America’s discovery was also the age of the founding of the Spanish Inquisition . Here begins outright the infernal work of spiritual execution, the restoration of Moloch’s cult under Christian signs and names. On a foundation of natural cruelty and bloodthirstiness, the transition from the thinking and conduct of the valiant knight to those of the religious persecutor and executioner took place through three inner developments: first, hatred of “unbelievers” developed and took root; second, an immeasurable feeling of national pride grew; and third, the idea of national unity and power, resting on unity of religious confession, was accepted and placed above everything.

> Russian: Между тем в тот самый год, когда с падением Гренады Испания блистательно окончила свою средневековую военную школу, открытие Америки выводило торжествующую нацию на новый простор исторической жизни; но в этот внешний простор испанцы понесли печальную узость своего внутреннего жизненного принципа — религиозного насилия. Эпоха падения Гренады и открытия Америки была также и эпохою основания испанской инквизиции . Тут уже прямо начинается адское дело духовного палачества, восстановление молохова культа под христианскими знаками и именами. На почве природного элемента жестокости и кровожадности через три внутренние момента совершился переход от образа мыслей и действий доблестного рыцаря к образу мыслей и действий религиозного гонителя и палача: 1) развилось и укоренилось чувство ненависти к «неверным», 2) выросло безмерное чувство национальной гордости и 3) принята была и выше всего поставлена идея национального единства и могущества, как опирающегося на единстве вероисповедном.

[¶31] A threefold betrayal of Christianity! A people who profess the Christian faith yet live by hatred of “unbelievers” thereby show that they themselves are the first to be unfaithful. One can be unfaithful to, or betray, only one’s own faith, not someone else’s. Clearly, unbaptized Muslims and Jews could not be required to be faithful to Christ, whom they had not professed. And to demand actual faithfulness from those baptized by force or deception, through fear and temptation, was godless and inhuman. The “Christians” who made this demand were plainly apostates from the religion they professed, a religion incompatible with such deliberate injustice and malice .

> Russian: Тройная измена христианству! Народ, исповедующий христианскую веру и, однако, живущий ненавистью к «неверным», тем самым показывает, что первый–то неверный — он сам. Ведь быть неверным или изменять можно только своей, а не чужой вере. От некрещёных мусульман и евреев, очевидно, нельзя было требовать, чтобы они были верными Христу, Которого они не исповедали, а от тех, кого крестили насильно или обманно, страхом и соблазном, — требование действительной верности было безбожно и бесчеловечно. «Христиане», ставившие такое требование, очевидно, были отступниками той религии, которую исповедывали, и которая несовместима с таким заведомым делом неправды и злобы .

[¶32] This irreconcilable hatred of their neighbors, already a betrayal of Christianity in itself, naturally joined with another betrayal. Falsely attributing to themselves a monopoly of faithfulness to the religion they were actually betraying, the Spaniards fostered a national pride that indeed became their distinguishing characteristic. They took pride in their medieval service to Christianity, although that service, necessary as it was, was merely external and in that sense a small service. With its completion, with the Moors driven back from Europe, a new and greater service to humanity in Christ’s spirit and truth should have begun for the Spaniards. Instead, the spirit of hatred and pride produced the notorious “acts of faith,” auto da fe: acts of faith, certainly, but in Moloch, not in Christ.

> Russian: Но эта непримиримая ненависть в ближним, будучи уже сама изменою христианству, естественно связывалась с другою. Лживо приписывая себе монополию верности той религии, которой они на деле изменяли, испанцы утверждали в себе национальную гордость, действительно ставшую их характерным отличием. Они гордились своею средневековою службою христианству, тогда как эта служба, хотя и необходимая, была только внешнею, и в этом смысле малою службою, и с окончанием этой службы, с отражением мавров от Европы, должна бы начаться для испанцев новая, большая служба человечеству в духе Христовом и истине, — но, вместо этого, дух ненависти и гордости породил пресловутые «дела веры» (auto da fe), — конечно, веры не Христовой, а молоховой.

[¶33] In their pride and hostility toward others, the Spaniards inevitably had to make the highest object of their service not Christianity or the kingdom of God, but themselves, their state’s unity and power, whose chief support was held to be religious uniformity. The fatal reversal took place: the means became the end, and the end became the means. The royal Inquisition became the actual instrument of this ideal means, striving through the body to burn every dissent out of souls. The hundreds of thousands, at least two million altogether, of Muslims and Jews killed and expelled were followed by tens of thousands, at least a quarter of a million altogether, of Moriscos, “pretended converts” among the Jews, and Protestants tortured by the royal Inquisition. Eradicating religious and political “sedition” from the Spanish realm and reducing everyone to a common denominator became the highest aim. Everything was sacrificed to the outward unity of the orthodox state. But here Nemesis was waiting. Outward unity, separated from the inward principle of spiritual freedom, proved to lead to its opposite: disintegration and fragmentation. The medieval Spaniards, thinking not of themselves while serving a common cause, created their national unity and accumulated such a surplus of national strength that they could seize most of the historical world. But when, proud of these results, they made it their aim to bind this great unity of their realm together with fire and iron, when they renounced the inward power of love and justice that can unite many different peoples into a living whole, they had nothing left with which to hold these peoples together. The realm, emptied both spiritually and physically, inevitably began to fall apart. Before our eyes, the last vertebrae that still clung to this dead head are dropping away.

> Russian: В своей гордости и вражде к другим, испанцы волей–неволей должны были поставить высшим предметом своего служения не христианство и не царствие Божие, а самих себя, свое государственное единство и могущество, главною опорою которого было признано единство вероисповедное. Совершилось роковое превращение: средство стало целью, а цель стала средством. А реальным орудием этого идеального средства явилась королевская инквизиция, через тело старавшаяся вытравлять из душ всякое разномыслие. За сотнями тысяч (в совокупности не менее двух миллионов) избивавшихся и изгонявшихся мусульман и евреев последовали десятки тысяч (не менее четверти миллиона в совокупности) замученных королевскою инквизицией Морисков, «притворно–крещёных» евреев и протестантов. Вывести религиозно–политическую «крамолу» из испанской державы, привести всех к одному знаменателю — вот высшая цель. Все приносилось в жертву внешнему единству правоверной державы. Но тут–то и ждала Немезида. Оказалось, что внешнее единство, отделенное от внутреннего начала духовной свободы, приводит к своему противоположному — к распадению и раздроблению. Средневековые испанцы, не думавшие о себе в служении общему делу, создали и свое национальное единство и накопили такой избыток народных сил, что могли захватить большую часть исторического мира. А когда они, гордясь этими результатами, поставили себе целью скрепить это великое единство своей державы огнем и железом, когда они отреклись от той внутренней силы любви и правды, которая может связывать многие и разные народы в живое целое, — им нечем стало держать эти народы — опустошенная и духовно, и физически держава неизбежно стала рассыпаться, и на наших глазах от этой мертвой головы отваливаются последние державшиеся при ней позвонки.

[¶34] Nations do not perish. Spain’s soul can be reborn. But as a political power Spain must perish to atone for its crime, for three centuries of persistently poisoning the very sources of living faith in Christianity. Political power can endure securely only as an instrument of that spiritual power which Spain renounced at the very height of its historical life.

> Russian: Нации не гибнут. Душа Испании может возродиться. Но, как политическая сила, Испания должна погибнуть, чтобы искупить свое злодейство, — когда она три века упорно отравляла самые источники живой веры в христианстве. Политическая сила может прочно держаться лишь как орудие той духовной силы, от которой Испания отреклась в самый расцвет своей исторической жизни.

[¶35] 5–19 July 1898.

> Russian: 5–19 июля 1898 г.

[¶36] Source note I mean the diabolical cult of Moloch among the Phoenicians or Carthaginians, who colonized ancient Spain more extensively than other European countries. The entire coast of the Iberian Peninsula, on both sides of the Pillars of Melqart, was taken over by Phoenician culture, as geographical names show.

> Russian: Примечание источника Разумею дьявольский культ Молоха финикиян или пуний­цев, которые глубже колонизировали древнюю Испанию, чем другие европейские страны. Все побережье Иберийского полуострова и по сю, и по ту сторону Мелькартовых столбов, как доказывают геогра­фические названия, было захвачено финикийскою культурою.

[¶37] Source note Not in the sense that the Swedes gave us examples or models of any special humanity here: as far as I know, they did not. Only in the sense that before our decisive clash with them in the Great Northern War we knew them chiefly from their negative sides, as “Germans,” that is, not people; whereas through a closer acquaintance in the struggle for existence we recognized them as people like ourselves.

> Russian: Примечание источника Не в том смысле, чтобы шведы давали нам здесь какие- нибудь примеры или образцы особого человеколюбия, — этого, на­сколько я знаю, не было, — а лишь в том смысле, что до реши­тельного столкновения с ними в Северной войне мы знали их более с отрицательных сторон, как «немцев», т. е. не людей, а при более близком знакомстве в борьбе с ними за существо­вание узнали в них таких же людей, как и мы сами.

[¶38] Source note This royal Spanish Inquisition, founded under Ferdinand and Isabella, should not be confused with the ecclesiastical Roman Inquisition, established much earlier, in the thirteenth century, likewise at the initiative of a Spaniard, Saint Dominic, but generally without the bloody character for which the Spanish Inquisition became notorious. The Roman Inquisition still exists today as a purely spiritual tribunal.

> Russian: Примечание источника Не следует смешивать этой королевской испанской инквизи­ции, основанной при Фердинанде и Изабелле, с церковною римскою инквизицией, учрежденной гораздо раньше (в XIII в.) также по по­чину испанца (св. Доминика), но вообще не имевшею того кроваваго характера, которым прославилась испанская. Римская инквизиция, как чисто духовный трибунал, существует и ныне.

[¶39] Source note The extent of the Spaniards’ anti-Christian malice toward the Moors can be seen in the way the best and most brilliant Spaniard, Cervantes, speaks of them, calling them “a people treacherous and deceitful by nature” and “our eternal enemies” (Don Quixote, Part I, Chapter 9). And this a hundred years after the Moors had been defeated and expelled from Spain!

> Russian: Примечание источника Насколько была велика эта антихристианская злоба испанцев к маврам, можно видеть из того, как выражается о маврах лучший и гениальнейший из испанцев — Сервантес, называющий их «племенем изменническим и лживым по природе» и «нашими вечными врагами» (Дон-Кихот, ч. I, гл. 9). И это через сто лет после того, как мавры были побеждены и изгнаны из Испании!

## 22. Russia in a Hundred Years

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/22/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/22/#p-N

[¶0] A second-class carriage on a passenger train of the Nikolaev Railway is one of those places where our so-called “neighbors” cease to be a figure of speech and become an intolerable reality. It takes a considerable reserve of natural or acquired altruism not to wish these neighbors as far away as possible. In such situations I try to preserve a humane disposition by conserving my emotional energy, replacing wasteful irritation with useful attention. I listen to the conversations. “Science has proved,” a resonant baritone announces, “that in a hundred years Russia will have four hundred million inhabitants, while Germany will have only ninety-five million, Austria eighty million, England seventy million, and France fifty million. And therefore…”

> Russian: Вагон второго класса пассажирского поезда Николаевской железной дороги есть одно из тех мест, где так называемые «ближние» перестают быть словом переносным, а становятся несносною реальностью. И нужен большой запас природного или приобретенного альтруизма, чтобы не пожелать этим ближним быть как можно подальше. Я в таких случаях стараюсь сохранять человеколюбивое расположение посредством экономии душевных сил, заменяя убыточное раздражение полезным вниманием. Прислушиваюсь к разговорам. «Доказано наукою, — возглашает звучный баритон, — что Россия через сто лет будет иметь четыреста миллионов жителей, тогда как Германия только девяносто пять миллионов, Австрия — восемьдесят, Англия — семьдесят, Франция — пятьдесят. А потому…»

[¶1] The speaker is a tall man of “gray-haired appearance,” with the look of an engineer. Both he and his listeners clearly belong to the happiest part of the population. I mean that mass of society described in prose as “the most respectable public,” and in verse as “the crowd,” or even “the unenlightened rabble.” Despite the poets’ abuse, it is still the happiest part of the population. Some maintain that the happiest of all are the so-called “common people,” or “peasants.” It is true that the peasant possesses some important conditions of genuine happiness. But two features of his condition spoil everything, preventing even the best possibilities from becoming so much as a mediocre reality. First, the peasant is exposed to natural disasters from which the other classes are protected, with the sole exception of officials in Havana. Second, being, by his own admission, stupid , he is excessively distressed by his misfortunes and gives way to despondency, instead of finding satisfaction in the prosperity of others, as the famous clerk in Alexis Tolstoy’s poem altruistically advises .

> Russian: Говорящий — высокий мужчина «седой наружности» и технического вида. И он, и его слушатели принадлежат, очевидно, к самой счастливой части населения. Я разумею ту общественную массу, которая в прозе называется «почтеннейшая публика», а в стихах «толпа» и даже «чернь непросвещенна». Но несмотря на брань поэтов, это есть все–таки самая счастливая часть населения. Некоторые утверждают, что всех счастливее так называемый «народ» или «мужик». И правда, что мужик обладает некоторыми важными условиями истинного счастья; но две особенности мужичьего состояния портят все дело и мешают самым лучшим возможностям перейти хотя бы в посредственную действительность. Во–первых, мужик подвержен стихийным бедствиям, от которых ограждены прочие классы населения (за исключением только гаванских чиновников), а во–вторых, — он, будучи, по собственному сознанию, глуп , чрезмерно огорчается своими невзгодами и впадает в уныние, вместо того, чтобы — по альтруистическому указанию знаменитого дьяка у Толстого (Алексея) — находить свое удовлетворение в благосостоянии других .

[¶2] If the “peasant,” then, cannot be happy because he is a defenseless victim of nature and his own stupidity, the happiness of people devoted to reflection is undermined at its roots by their inability to settle down, and by two questions that will not leave them alone: “Is that really so?” and “What comes next?” Happiness disturbed by nothing but personal and family wrecks, railway wrecks not counting, remains the lot of that “most respectable public” for whom natural disasters amount to no more than “bad weather,” and whose intellectual inquiries stop at imaginary truths, supposedly proved by some imaginary science. The “public” does not think for itself, any more than it makes its own boots or bakes its own bread. In intellectual as in material matters, it lives on ready-made goods. Its ready-made thoughts merely contribute to its sense of contentment, precisely because they do not raise the two unsettling questions: “Is that really so?” and “What comes next?”

> Russian: Если, таким образом, «мужик» не может быть счастлив, как беззащитная жертва стихий и собственной глупости, то счастье людей, преданных размышлению, в корне подрывается невозможностью успокоения, неотступностью двух вопросов: да так ли это? и что же дальше? Счастье, невозмутимое ничем, кроме личных и семейных крушений (железнодорожные — не в счет), остается, значит, уделом той «почтеннейшей публики», для которой стихийные бедствия не идут дальше «дурной погоды», а запросы мышления останавливаются на мнимых истинах, мнимо доказанных какою–то мнимою наукой. «Публика» сама не мыслит, так же, как она сама не шьет себе сапог и не печет хлебов. И в умственном, как и в материальном отношении, она живет на всем готовом, и её готовые мысли только способствуют её чувству довольства, именно потому, что они не возбуждают в ней двух беспокойных вопросов: «да так ли это?» и «что же дальше?»

[¶3] For someone who does not buy his spiritual bread ready-made from some bakery, but produces it by his own labor, what torments even a feeling such as patriotism can bring! If you do not believe patriotism can cause real torment, I am willing to use a milder expression: painful anxieties. What condition is our country in? Are there signs of spiritual and physical illness? Have its old historical sins been expiated? How is the duty of a Christian people being fulfilled? Is a day of repentance still to come? These are merely variations on the two fatal questions that undermine the naive, self-confident optimism of “the most respectable public.” It knows nothing of these questions, and its patriotism gives it only pleasure and jubilation. Its whole meaning is exhausted by the famous poetic formula: “Let the thunder of victory resound!” Of course, the reflective patriot wants the “thunder of victory” no less than the “public” does. But having outgrown the age when a handful of firecrackers, skillfully thrown at the right moment, can give unspeakable bliss, the reflective patriot knows that the “thunder of victory” comes in two forms: genuine, with a sufficient inner foundation, and false, rightly described as “thunder from no cloud”…

> Russian: Для человека, не покупающего свой духовный хлеб готовым в какой–нибудь булочной, а вырабатывающего его собственным трудом, какие мучения приносит хотя бы, например, чувство патриотизма! Если вы не верите, чтобы патриотизм мог доставлять действительные мучения, я согласен выразиться мягче, — скажу: мучительные тревоги. В каком состоянии находится отечество? Не показываются ли признаки духовных и физических болезней? Изглажены ли старые исторические грехи? Как исполняется долг христианского народа? Не предстоит ли еще день покаяния? — Все это только варианты двух роковых вопросов, в корне подрывающих наивный и самоуверенный оптимизм «почтеннейшей публики». Она этих вопросов не знает и её патриотизм доставляет ей только удовольствие и ликование. Он весь исчерпывается знаменитою пиитическою формулой: «гром победы раздавайся!» Конечно, и размышляющий патриот не меньше «публики» желает «грома победы», но, выйдя из того возраста, когда горсть ловко и во–время брошенных «хлопушек» может доставить неизреченное блаженство, размышляющий патриот знает, что «гром победы» бывает двух родов: настоящий, при достаточном внутреннем основании, и фальшивый, справедливо обозначаемый как «гром не из тучи»…

[¶4] An example of the latter is the declaration, alarming to enemies and even to friends, that in a hundred years Russia will have four hundred million inhabitants. Clearly no cloud stands behind this thunder except a cloud of ignorance. People who trustingly repeat such nonsense as a scientific conclusion do not even suspect that population growth at a given rate, like every other phenomenon, depends on a series of other phenomena, and that when these change as causes, their effect changes too. Yet those members of the public who confidently declare “science has proved it” do not even conceive of population growth as a contingent fact depending on various factors. They see it as some immutable fate, favorable to our country and unfavorable to others.

> Russian: Пример последнего рода — грозное для врагов и даже для друзей заявление, что через сто лет в России будет четыреста миллионов жителей. За этим громом, очевидно, не стоит никакой тучи, кроме тучи невежества. Люди, доверчиво повторяющие такую бессмыслицу, словно научный вывод, не догадываются даже о том, что рост населения в известной прогрессии, как и всякое явление, обусловлен рядом других явлений, и что с изменением этих явлений, как причины, изменяется и её последствие. Но люди из публики, самоуверенно говорящие: «наука доказала», даже вовсе не представляют себе рост народонаселения как условный факт, зависящий от разных факторов, а видят в нём какой- то непреложный фатум, благосклонный к нашему отечеству и немилостивый — к другим странам.

[¶5] Meanwhile, the slightest reflection makes it clear that in Russia, as in every country, yesterday’s population growth tells us nothing in itself about tomorrow’s, just as the fact that someone was healthy yesterday does not prevent him from becoming dangerously ill tomorrow. And why speak of tomorrow when things have changed today? Recently published and indisputable statistics show that the considerable rate at which our population grew until the 1880s has since declined sharply, and in some parts of the Empire has already fallen to zero. In particular, as is well known, population increase in the provinces of the central black-earth belt has ceased altogether since 1885, and the considerable, though smaller than expected, increase of twelve million over ten years revealed by the census of 1897

> Russian: Между тем, при малейшем размышлении ясно, что в России, как и во всякой стране, вчерашний рост населения сам по себе ничего не говорит о завтрашнем, как тот факт, что кто–нибудь вчера был здоров, нисколько не помешает ему же опасно заболеть завтра. Да и зачем говорить о завтрашнем, когда дело переменилось уже сегодня? По недавно обнародованным несомненным статистическим данным, та значительная прогрессия, в которой возрастало наше население до восьмидесятых годов, с тех пор стала сильно убывать и в некоторых частях Империи уже сошла на нуль. А именно в губерниях средне–черноземной полосы с 1885 года прибыль населения, как известно, вовсе прекратилась, и тот значительный (хотя и меньший, чем ожидали) прирост в 12 миллионов за 10 лет, который обнаружен переписью 1897 г.,

[¶6] belongs chiefly to various non-Russian or partly Russian border regions. Attempts have been made, unsuccessfully, to explain away this sad fact by migration from the center to the edges of the country. This explanation must be abandoned. First, the number of migrants from the central provinces over ten years, though fairly large in itself, is negligible beside the number that natural population increase in those same years and provinces should have produced if it had continued at its former rate. Second, migration was also very substantial outside the central provinces, for example in the Kingdom of Poland, without altering the high rate of growth within those places themselves. Finally, if the halt in rural population growth in central Russia resulted from migration, how can we explain a similar halt in Moscow, from which nobody migrates, and into which, on the contrary, industrial workers stream in large numbers? Yet Moscow’s population, which doubled during the 1860s and 1870s and continued to grow in the 1880s, though less rapidly, has in the last decade stopped at the threshold of a million and cannot cross it. There must therefore be some organic cause, apart from the mechanical movement of masses of people, that has arrested our growth.

> Russian: падает преимущественно на различные нерусские или полурусские окраины. Чтобы отделаться как–нибудь от этого печального факта, напрасно пытались объяснить его переселениями из центра к окружности страны. От этого объяснения нужно отказаться. Во- первых, цифра переселенцев из центральных губерний за 10 лет, сама по себе довольно большая, совершенно ничтожна сравнительно с тою цифрою, какою должен бы был выразиться естественный прирост населения за те же годы и в тех же губерниях, если бы этот прирост происходил в прежней прогрессии; во–вторых, переселенческое движение помимо центральных губерний было очень сильно, например, в Царстве Польском, не изменив, однако, высокой цифры прироста на месте; наконец, если бы остановка в приросте сельского населения центральной России происходила от переселений, то чем объяснить такую же остановку относительно города Москвы, откуда никто не переселяется, а куда, напротив, притекает промышленный люд большими количествами? А между тем население Москвы, удвоившееся за шестидесятые и семидесятые годы, продолжавшее и в восьмидесятых годах расти, хотя не с такою быстротою, в последнее десятилетие останавливается на пороге миллиона и никак не может его перешагнуть. Есть, значит, помимо механического перемещения людских масс, какая–то органическая причина, остановившая наш рост.

[¶7] Willingly or unwillingly, we must turn to a reflective and anxious patriotism. The unthinking, carefree optimism of jubilant patriots, besides its intellectual and moral poverty, is losing every factual foundation before our eyes. We cannot answer the question “What will happen to Russia in a hundred years?” even with the degree of precision conveyed by the figure of four hundred million inhabitants. But do we really know nothing about Russia’s future? We know, of course, that what happens to it will be what pleases God. Yet is it not hypocrisy to stop at a general reference to God’s will, inscrutable to us, a reference from which nothing follows and which obliges us to nothing? Do we not also know what, specifically, God wants from us, from Russia? If we still do not know, that is our fault, and it is within our power to put it right, to discover with certainty what God wants from us. After all, neither Whim nor Arbitrariness rules over us, and we have reason and conscience with which to know the higher will. That is the true and only task of reflective patriotism.

> Russian: Волей–неволей должны мы обратиться к патриотизму размышляющему и тревожному. Безотчетный и беззаботно–счастливый оптимизм патриотов ликующих, помимо его умственной и нравственной скудости, теряет под собою всякую фактическую почву на наших глазах. На вопрос: что будет с Россией через сто лет — нельзя нам отвечать даже с тою определённостью, которая выражается в цифре 400 миллионов жителей. Но неужели нам ничего неизвестно о будущности России? Мы знаем, конечно, что с нею будет то, что угодно Богу. Но не лицемерие ли это — останавливаться на общем указании неисповедимой для нас воли Божией, — указании, из которого ничего не следует, и которое ни к чему нас не обязывает? Разве мы не знаем еще и того, что именно угодно Богу от нас, от России? Если еще и не знаем, то это — наша вина, и от нас зависит ее и исправить, — наверное узнать, чего хочет от нас Бог. Ведь не Прихоть и не Произвол над нами, и есть у нас разум и совесть, чтобы познать высшую волю, — и вот настоящая, единственная задача для размышляющего патриотизма.

[¶8] 26 July 1898.

> Russian: 26 июля 1898 г.

[¶9] Source note

1 “The peasant is stupid,” “The peasant woman is a fool” (see Dahl’s Collection of Russian Proverbs).

> Russian: Примечание источника

1 «Мужик — глуп», «Баба — дура» (см. «Собрание русских пословиц» Даля).

[¶10] Source note At the office gate The people stood In a crowd; Plainly they said That their stomachs Were empty. “Fools!” said the clerk. “Every one of you ought To be stout: Only yesterday in the council We struggled to finish A sturgeon.”

> Russian: Примечание источника У приказных ворот Собирался народ Густо; Говорил в простоте, Что в его животе Пусто. «Дурачье! — сказал дьяк. Из вас должен быть всяк В теле, — Еще в думе вчера Мы с трудом осетра Съели».

### On Temptations

[¶12] I mean not the crude temptations of the passions, sensuality, vanity, and the lust for power, which directly harm only personal life, but the subtler intellectual temptations of which it is said: “Woe to the world because of temptations.” Such temptations are not produced by the simple or outright denial of truth. A naked lie can be attractive, and therefore tempting, only in hell, not in the human world. Here it must be covered with something plausible and connected with something true, so as to captivate an unsteady mind and justify evil to a weak will. The temptations that bring woe to the world arise only from half-truths, and these half-truths tempt only “these little ones,” who, however, make up almost the entire world. There are few great people, whether in good or in evil. Great righteous people who have decisively and irrevocably chosen goodness and truth as their way of life naturally do not fear intellectual temptations, but tear through them like cobwebs. Yet such righteous people are so few that across whole millennia they can all be counted and fitted into the calendar of saints. Likewise, great evildoers who have irretrievably given themselves to evil and falsehood out of an inward attraction, and therefore need no temptations, are so rare that they usually go unnoticed and their very existence is even denied. The overwhelming majority of humanity consists of “these little ones,” people who have no taste for evil and do not love it for its own sake, but are not strong enough to resist its material temptations, and above all not strong enough to acknowledge their weakness decisively and call things by their proper names. Seeking to excuse their failure before material temptations, that is, the temptations of sensuality, vanity, and the lust for power, these people readily and eagerly seize on the intellectual temptation of half-truths that can give them the appearance of such an excuse. “Woe to the world because of temptations! For temptations must come, but woe to the person through whom temptation comes”: the person who invents, defends, and spreads half-truths that deceptively conceal falsehood and cunningly justify evil.

> Russian: Я имею в виду не грубые соблазны страстей — чувственности, тщеславия, властолюбия, — которые прямой вред наносят только личной жизни, — а более тонкие умственные соблазны, о которых сказано: горе миру от соблазнов. Такие соблазны не производятся простым или прямым отрицанием истины: голая ложь может быть привлекательна, а потому и соблазнительна, только в аду, а не в мире человеческом. Здесь требуется прикрыть её чем–нибудь благовидным, связать её с чем–нибудь истинным, чтобы пленить нетвердый ум и оправдать зло для немощной воли. Соблазны, от которых горе миру, производятся только полуистинами, а соблазняют эти полуистины только «малых сих», из которых, однако, состоит почти весь мир. Больших людей немного и в добре, и в зле. Великие праведники, решительно и бесповоротно сделавшие свой жизненный выбор в пользу добра и истины, не боятся, конечно, умственных соблазнов и рвут их как паутину; но этих праведников так немного, что за целые тысячелетия они все на счету и помещаются в святцах. А также и великие злодеи, безвозвратно отдавшиеся злу и лжи из внутреннего к ним влечения и потому не нуждающиеся ни в каких соблазнах, настолько редки, что их обыкновенно не замечают и даже отрицают самое их существование. Огромное большинство человечества — это «малые сии», — люди, не имеющие вкуса к злу, не любящие его ради него самого, но недостаточно сильные, чтобы противиться его материальным соблазнам, а главное — недостаточно сильные, чтобы решительно сознаться в своей слабости и называть вещи их собственными именами. Ища оправдать свою несостоятельность перед соблазнами материальными, то–ест то есть ь соблазнами чувственности, тщеславия и властолюбия, — эти люди охотно и жадно хватаются за умственный соблазн полуистин, могущих дать им видимость такого оправдания. «Горе миру от соблазнов; ибо надобно прийти соблазнам: но горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит», — тому, кто изобретает, защищает и распространяет полуистины, обманчиво прикрывающие ложь и лукаво оправдывающие зло.

[¶13] There are indefinitely many of these tempting half-truths, as many as there are human sins seeking a plausible cover. But some are typical and fundamental, with a significance that is not merely personal and moral, but social and historical. There is a very simple and common sin of spiritual laziness that prompts us to settle for little, to be content in spiritual matters with what is given and ready-made, requiring no inner work or striving from us. As long as this is only weakness, it is a forgivable weakness. But self-love prevents us from admitting it, and our spiritual nature is ashamed of it. Hence the temptation to justify this weakness of spirit with some easy, accessible half-truth that demands no intellectual labor. Does persistent intellectual work, pursued to the end, weigh heavily on us? So what? That is merely a sign of our superiority! After all, every argument of the mind is futile. Faith from the heart and good feelings, which justify themselves, are enough. Why reason about something that is good in itself? Such reasoning is unnecessary, and occupying oneself with the unnecessary means distracting oneself and others from what is necessary. That is not merely superfluous, but positively harmful. And from this follows a direct conclusion: we must not only spare ourselves independent and serious intellectual labor on life’s most important questions, but, as far as possible, hinder others in this harmful and dangerous business.

> Russian: Этих соблазнительных полуистин неопределенное множество, их столько же, сколько грехов человеческих, ищущих благовидного прикрытия. Но есть между ними типичные и коренные, имеющие не только лично–нравственное, но и общественное и историческое значение. Есть весьма простой и обычный грех духовной лености, побуждающий нас мириться на малом, довольствоваться в области духа тем, что дано и готово, что не требует от нас внутренних трудов и подвигов. Пока это только слабость — это слабость простительная. Но самолюбие мешает в ней признаться, духовная природа человека стыдится её — и вот является соблазн оправдать эту немощь духа какою–нибудь легкою, общедоступною, никакого умственного труда не требующею полуистиной. Нам тяжел упорный, до конца идущий умственный труд? Так что же? Это только знак нашего превосходства! Ведь все рассуждения ума тщетны. Достаточно сердечной веры и добрых чувств, которые сами себя оправдывают. Зачем рассуждать о том, что само по себе хорошо? Такие рассуждения не нужны, а заниматься ненужным значить отвлекаться и других отвлекать от нужного, — и это уже есть дело не только лишнее, но и положительно вредное. А отсюда прямое заключение: должно не только себя избавить от самостоятельного и серьезного умственного труда над важнейшими жизненными вопросами, но и другим по возможности мешать в этом вредном и опасном деле.

[¶14] This entire false and unkind outlook rests, of course, on a single seductive half-truth that gives it plausibility and deceives weak and superficial minds. The half-truth here consists in setting heartfelt faith and feeling against intellectual reasoning in general. We cannot say that this opposition is false. Heart and mind, feeling and reasoning, faith and thought are indeed powers that are always distinct and sometimes at odds. But this indisputable fact expresses only half the truth. What good impulse, what moral, heartfelt, or religious motive compels us to stop at this half and present it as the whole? Agreement between heart and mind, faith and reason, is better and more desirable than their contradiction and hostility. This agreement is the norm, the ideal, what ought to be. If so, it is also the true aim of our intellectual work. We therefore have no right to rest until we have realized this complete truth for ourselves and others, until it has been brought into the clear light of consciousness.

> Russian: Весь этот лживый и недобрый взгляд держится, конечно, на одной соблазнительной полуистине, дающей ему благовидность и обманывающей слабые и поверхностные умы. Полуистина состоит здесь в том, что сердечная вера и чувство противополагаются умственному рассуждению вообще. Сказать, что такое противоположение ложно — нельзя. Ведь в самом деле сердце и ум, чувство и рассуждение, вера и мышление суть силы не только всегда различные, но иногда и несогласные между собою. Но ведь этот несомненный факт выражает только половину истины, и какое доброе побуждение, какой нравственный, сердечный или религиозный мотив заставляет нас останавливаться на этой половине и выдавать её за целое? Ведь согласие сердца и ума, веры и разума лучше, желательнее их противоречия и вражды, это согласие есть норма, идеал, то, что должно быть, а если так, то, значит, это согласие и есть настоящая цель нашего умственного труда и, значит, непозволительно нам успокоиться, пока мы не осуществили для себя и для других этой полной истины, пока она не будет проведена через ясный свет сознания.

[¶15] There is heartless speculation about life’s questions, and there are thoughts alien and hostile to faith. But first, by what logic can we conclude that every exercise of the mind directed toward living subjects necessarily cuts itself off from heartfelt feelings, and that all thought must be opposed to faith? Second, if there is heartless speculation, there are also irrational impulses of the heart. If we encounter thinking contrary to faith, we encounter meaningless feelings and blind, unenlightened faith even more often. Which of these two one-sided positions is better?

> Russian: Бывают бессердечные умствования о жизненных вопросах, бывают мысли, чуждые и враждебные вере. Но, во–первых, по какой логике можно заключать отсюда, что всякое действие ума, обращенное на живые предметы, непременно отрешается от сердечных чувств, что всякое мышление должно противополагаться вере, а во–вторых, если бывают бессердечные умствования, то ведь бывают и безумные движения сердца, если встречается мышление противное вере, то ведь можно еще чаще встретить бессмысленные чувства и слепую, темную веру, и какая же из этих двух односторонностей лучше?

[¶16] When our peasants, strangers to all speculation and theorizing about moral or any other so-called questions, people whose heartfelt feelings and beliefs are entirely untouched, kill supposed witches and actual doctors and medical assistants with a clear conscience, only two views are possible. Either we must acknowledge that these peasants’ good hearts and innocence of all theorizing cannot restrain them from evil and savage deeds, in which case the half-truth concealing spiritual laziness and fear of thought plainly exposes its false side; or we must admit that these peasants did not have good hearts either. Then it becomes clear that an undeveloped intellect is no guarantee of goodness, and the half-truth of obscurantism again loses its plausibility.

> Russian: Когда наши крестьяне, чуждые всяких умствований и мудрствований о нравственных и каких бы то ни было других так называемых вопросах, — люди совершенно нетронутые в своих сердечных чувствах и верованиях, с спокойною совестью умерщвляют мнимых колдуний и действительных врачей и фельдшеров, — на это возможны только два взгляда: мы должны признать, что доброе сердце этих крестьян и их невинность по части какого бы то ни было мудрствования — не в состоянии удержать их от злых и диких дел, и в таком случае полуистина, прикрывающая духовную леность и мыслебоязнь, прямо обнаруживает свою ложную сторону; или необходимо допустить, что у этих крестьян не было и доброго сердца, и тогда оказывается, что умственная непочатость никак еще не есть ручательство добра, и полуистина обскурантизма опять–таки теряет свою благовидность.

[¶17] Let them reveal the secret of how, without developing consciousness and without intellectual work that brings enlightenment, one can influence the heart of a believing but unenlightened people who, through their lack of enlightenment, are capable of committing evil deeds while taking them for good ones. Until that secret is revealed, we must think that setting the mind against the heart is merely a temptation devised by a lying mind and a corrupted heart, deceptively to justify spiritual weakness and intellectual laziness. And are the inventors of this destructive temptation not threatened by the Gospel’s judgment: “It would be better for that person if a millstone were hung around his neck and he were thrown into the sea”?

> Russian: Пусть откроют нам секрет, каким образом помимо развития сознания, помимо умственной просветительной работы можно воздействовать на сердце народа верующего, но темного, и по темноте своей способного совершать злые дела, принимая их за добрые? А пока этого секрета не откроют, приходится думать, что противоположение ума сердцу есть только соблазн лживого ума и испорченного сердца для обманчивого оправдания духовной немощи и умственной лени. И не грозит ли изобретателям этого пагубного соблазна евангельский приговор: «лучше было бы человеку тому, если бы навязали жернов на шею ему и ввергли его в море».

[¶18] 9 March 1897.

> Russian: 9 марта 1897 г.

## 23. Literature or Truth?

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/23/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/23/#p-N

[¶0] One of the most characteristic phenomena of contemporary intellectual life, and one of its most dangerous temptations , is the fashionable idea of the superman. This idea attracts us first of all by its truth. Is the unfortunate Nietzsche not right when he declares that all human dignity and value lie in being more than human, in being a transition to something else, something higher? Admittedly, this truth about a higher, superhuman principle within us, about our kinship with the absolute and our attraction toward it, was already old when the Apostle Paul had to remind the Athenians of it (Acts XVII). Now Nietzsche has announced it as a great new discovery. Thanks even for that. But here is the trouble: the Apostle Paul reminded the Athenians of humanity’s higher dignity and significance only in order to point at once to the actual realization of this higher principle in an actual righteous man who had risen from the dead. Speaking of the superman, he names Him, whereas the newest preacher of the superman has nothing actual to point to and no one to name.

> Russian: Одно из самых характерных явлений современной умственной жизни и один из самых опасных её соблазнов  есть модная мысль о сверхчеловеке. Эта мысль прежде всего привлекает своею истинностью. Разве не прав несчастный Ницше, когда утверждает, что все достоинство, вся ценность человека в том, что он больше чем человек, что он — переход к чему–то другому, высшему? Правда, эта истина о высшем, сверхчеловеческом начале в нас, о нашем сродстве с абсолютным и тяготении к нему, была уже не нова, когда апостолу Павлу пришлось напоминать ее афинянам (Деян. ап. XVII). Теперь Ницше возвестил её как великое новое открытие. Спасибо и на том. Но вот беда: апостол Павел напомнил афинянам о высшем достоинстве и значении человека только для того, чтобы сейчас же указать на действительное осуществление этого высшего в действительном праведнике, воскресшем из мертвых; говоря о сверхчеловеке, он называет Его, тогда как новейшему проповеднику сверхчеловека не на что указать в действительности и некого назвать.

[¶1] A stranger to Christian faith and not yet mature enough for serious belief in a future living Antichrist, the Basel professor began to write about the superman in general, just as Tentetnikov, according to Chichikov, wrote “about generals in general.”

> Russian: Чуждый веры христианской и еще не дозревший до серьезной веры в будущего живого антихриста, базельский профессор стал писать о сверхчеловеке вообще, подобно тому, как Тентетников, по уверению Чичикова, писал «о генералах вообще».

[¶2] Each of us is a superman in possibility, potentially. But to become one in actuality clearly requires a firmer support than our own desire, feeling, or abstract thought. Nietzsche himself, imagining himself an actual superman, was only a super-philologist. For all his gifts, he was an exclusively desk-bound scholar who had not truly experienced any drama of life, as his biography shows. It was not the limits of earthly human nature that burdened him, a nature of which, apart from books, he had only very one-sided and elementary knowledge. He was confined by the limits of philology, or what he called Historie. His own history was simply a reenactment of Faust’s first monologue: a living but sick and feeble soul struggling with the burden of vast book-learning. Still a philologist, and all too much a philologist, Nietzsche also wanted to become a “philosopher of the future,” a prophet and founder of a new religion. Such a task inevitably led to catastrophe, because for a philologist to be the founder of a religion is as unnatural as for a titular councillor to be king of Spain. I mean not the difference in rank, but the difference in natural abilities. Good philology is unquestionably preferable to bad religion, but even the most brilliant philologist cannot found so much as the worst religious sect. Nietzsche’s effort to rise above Historie and become a super-philologist ended in a manifest triumph of philology. Finding no religious reality either within or above himself, the Basel professor invented a literary figure, called him “Zarathustra,” and proclaimed to the people of the end of the century: here is the true superman! Philology triumphs in the very name. The true superman bore a simple name, common in his country, borne by other well-known members of his people: Joshua son of Nun, Joshua son of Jehozadak, and Jesus son of Sirach. But the “superman” invented by the Basel professor cannot be Heinrich, Friedrich, or Otto. He must be Zarathustra, not even Zoroaster, but precisely Zarathustra, so that he positively reeks of linguistics. The bold and learned German never even considered the inevitable danger of some Russian translator mistaking his hero for a woman. In his sincere striving for super-philology, Nietzsche in fact succeeded only in passing beyond the limits of classical philology to fall into Oriental philology: out of the frying pan into the fire! Zarathustra is certainly not a bad name for a new superman. It has only one defect: instead of all the powers of heaven, earth, and the underworld, only psychologically disordered male and female decadents in Germany and Russia tremble and bend their knees before it.

> Russian: Каждый из нас есть сверхчеловек в возможности, потенционально, но чтобы стать таким в действительности, требуется, конечно, более прочная опора, чем собственное желание, чувство, или отвлеченная мысль. Сам Ницше, думая быть действительным сверхчеловеком, был только сверхфилологом. При своей даровитости, исключительно кабинетный ученый, не испытавший по–настоящему никакой жизненной драмы (как видно из его биографии), Ницше тяготился не границами земной человеческой природы, — о которой он, помимо книг, имел лишь очень одностороннее и элементарное познание, — его теснили границы филологии или того, что он назвал Historie. Собственная его история была только воспроизведением первого монолога Фауста — борьбою живой, но больной и немощной души с бременем необъятной книжной учености. Оставаясь все–таки филологом, и слишком филологом, Ницше захотел сверх того стать «философом будущего», пророком и основателем новой религии. Такая задача неминуемо приводила к катастрофе, ибо для филолога быть основателем религии так же неестественно, как для титулярного советника быть королем испанским. Говорю не о расстоянии рангов, а о различии естественных способностей. Хорошая филология, без всякого сомнения, предпочтительнее плохой религии, но самому гениальному филологу невозможно основать хотя бы самую скверную религиозную секту. Стремление Ницше возвыситься над Historie и стать сверх–филологом окончилось явным торжеством филологии. Не найдя никакой религиозной действительности ни в себе, ни сверх себя, базельский профессор сочинил словесную фигуру, назвал её «Заратустрой» и возвестил людям конец века: вот настоящий сверхчеловек! Филология торжествует уже в самом названии. Истинный сверхчеловек носил простое имя, обычное в его стране, принадлежавшее другим известным людям его народа (Иисус Навин, Иисус сын Иоседеков, Иисус сын Сирахов). Но «сверхчеловек», сочиненный базельским профессором, не может быть Гейнрихом, или Фридрихом, иди Оттоном, он должен быть Заратустра, — не Зороастр даже, а именно Заратустра, — чтобы так и пахнуло лингвистикой, при чем смелый и многоученый немец и не подумал, что его герою грозит неминуемая опасность быть принятым за женщину иным русским переводчиком. В своем искреннем стремлении к сверхфилологии Ницше на деле успел только перейти границы филологии классической, чтобы впасть в филологию ориентальную — из огня да в полымя! Заратустра — имя не дурное, конечно, для нового сверхчеловека; один только у него недостаток, что вместо всех сил небесных, земных и преисподних перед этим именем трепещут и преклоняют колена только психопатические декаденты и декадентки в Германии и России.

[¶3] Before beginning His public ministry, the true superman spent forty days in the wilderness. The exotic figure of a superman invented by the German professor naturally cannot be content with so short a period: Zarathustra spends ten years in a cave in solitude. We should be grateful to the classical school even for this moderation, since true Eastern supermen are accustomed to spending millions and billions of years in caves. Leaving his cave for the town, Zarathustra addresses the assembled people and announces his intention to teach them the superman: Ich lehre euch den Uebermenschen! If you thought the superman was some higher being, abandon that mistake. The superman is merely a subject of university instruction, a newly established chair in the faculty of philology. There are already chairs of Greek and Roman mythology, antiquities, literary history, and stylistics; now a new chair is opening, that of the superman. But what exactly is taught from this chair? Here is the trouble, the tragedy of Nietzsche’s position: he has absolutely nothing to teach about the superman, and his whole preaching amounts to literary exercises, beautiful in their form but devoid of any actual content. Nietzsche could not bear this final triumph of philology over the deeper but powerless aspirations of his spirit, and went mad. In this he proved the sincerity and nobility of his nature and probably saved his soul. I do not believe in purely physical causes of mental illness, and soon nobody will. Mental disorder in cases like this is an extreme means by which a human being’s inner self saves itself through the sacrifice of its outward, cerebral “I,” which has proved incapable of solving the moral task of our existence. Nietzsche’s example made no impression on his followers, who enthusiastically and without resistance surrendered to the temptation of replacing truth with literature and setting an invented superman above the actual one. The actual one said: “If you do not believe My words, believe the works that I do,” and He actually rose from the dead. The invented superman has nothing but words. Their resonance and harmony attract a half-educated crowd and make it forget their author’s instructive tragedy. The teacher certainly possessed greater spiritual depth than his disciples. He felt shame and horror at his falsification of truth when he saw its emptiness and sterility, while they continue to be captivated by the brilliant verbal surface beneath which lies a decomposing intellectual corpse. But perhaps this enthusiasm contains something still more important and significant. For all its emptiness and artificiality, the superman invented by the unfortunate Nietzsche and morally spewed out by Nietzsche himself may be a prototype of someone who will show deeds and signs, though false ones, besides brilliant words. Perhaps the literary exercises of the Basel philologist were merely powerless expressions of a real presentiment? In that case, the catastrophe that overtook him would have a still more tragic and instructive underlying meaning.

> Russian: Истинный сверхчеловек перед началом своего общественного служения провел сорок дней в пустыне. Экзотическая фигура сверхчеловека, сочиненная немецким профессором, не может, конечно, довольствоваться таким кратким сроком: Заратустра проводит десять лет в пещере, предаваясь уединению. Нужно быть еще признательным классической школе за такую умеренность, а то настоящим восточным сверхчеловекам свойственно проводить в пещерах миллионы и миллиарды лет. Выйдя из своей пещеры в город, Заратустра обращается к собравшемуся народу и возвещает ему о своем намерении преподавать сверхчеловека (Ich lehre euch den Uebermenschen!). Если вы думали, что сверхчеловек есть некое высшее существо, то откажитесь от такого заблуждения. Сверхчеловек есть лишь предмет университетского преподавания, вновь учреждаемая кафедра на филологическом факультете. Существуют здесь кафедры греческой и римской мифологии, древностей, истории литературы, стилистики — теперь открывается новая кафедра — сверхчеловека. Но что же собственно преподается на этой кафедре? Вот в том–то и беда, в том–то и трагизм положения для Ницше, что преподавать ему о сверхчеловеке решительно нечего, и что вся его проповедь сводится к одним словесным упражнениям, прекрасным по литературной форме, но лишенным всякого действительного содержания. Такого окончательного торжества филологии над более глубокими, но бессильными стремлениями его духа Ницше не перенес и сошел с ума. Этим он доказал искренность и благородство своей натуры и, наверное, спас свою душу. В чисто физические причины душевных болезней я не верю, скоро и никто в них не будет верить. Психическое расстройство в случаях, подобных этому, есть крайний способ самоспасания человеческого внутреннего существа чрез жертву его видимого мозгового я, оказавшегося несостоятельным в решении нравственной задачи нашего существования. Пример Ницше не произвел никакого впечатления на его последователей, которые с увлечением и без всякого сопротивления отдались соблазну: заменить истину словесностью и сочиненного сверхчеловека поставить над действительным. Тот действительный говорил: «если вы не верите Моим словам, то верьте делам, которые Я творю» — и Он на деле воскрес из мертвых. У сочиненного сверхчеловека ничего нет кроме слов, и эти слова своею звучностью и стройностью привлекают полуобразованную толпу и заставляют её забывать поучительную трагедию их автора. В учителе, конечно, оказалось больше духовной глубины, чем в учениках его. Он устыдился и ужаснулся своего порога истины, когда увидал его пустоту и бесплодность, а они продолжают пленяться блестящею словесною поверхностью, под которою лежит разлагающийся умственный труп. Но в этом увлечении, может быть, есть еще нечто более важное и знаменательное. Сочиненный несчастным Ницше и им самим нравственно изблеванный сверхчеловек, при всей своей бессодержательности и искусственности, представляет, может быть, прообраз того, кто, кроме блестящих слов, явит и дела, и знамения, хотя и ложные? Быть может, словесные упражнение базельского филолога были только бессильными выражениями действительного предчувствия? Тогда постигшая его катастрофа имела бы еще более трагическую и еще более поучительную подкладку.

[¶4] We shall live and see!

> Russian: Поживем — увидим!

[¶5] 30 March 1897.

> Russian: 30 марта 1897 г.

[¶6] Source note

See the preceding letter.

> Russian: Примечание источника

См. предыдущее письмо.

## 24. Christ Is Risen!

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/24/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/24/#p-N

[¶0] The first decisive victory of life over death. Their unceasing war, the war between living spirit and dead matter, makes up, in essence, the whole history of the universe. Although the spirit of life had won many victories before Christ's Resurrection, all of them were incomplete and inconclusive: only partial victories. After each of them, the enemy managed to establish and strengthen its actual dominion under new forms of apparently triumphant life. What a great victory life seemed to have won when, amid inert inorganic matter, myriads of living beings began to teem and stir, the first beginnings of the plant and animal kingdoms. Living power takes possession of dead elements, makes them the material of its forms, and turns mechanical processes into obedient means serving organic ends. And what an immense and ever-growing wealth of forms, what ingenuity and boldness in purposeful structures, from the tiniest zoophytes to the giants of tropical flora and fauna! But death merely laughs at all this splendor. She is a realist; beautiful images and symbols do not enchant her, and intimations and prophecies do not stop her. She knows that nature's beauty is only a bright, variegated covering over a corpse that is continually decomposing. But is nature not immortal? The same perpetual deception! She appears immortal to an outside gaze, from a distance, to an observer who takes a new, momentary life for a continuation of the former one. People speak of nature dying and eternally being reborn. What a misuse of words! If what is born today is not the same thing that died yesterday, but something else, where is the rebirth? No multitude of fleeting, mortal lives, however countless, can ever make up one immortal life.

> Russian: Первая решительная победа жизни над смертью. Непрерывная война между ними, — между живым духом и мертвым веществом — образует, в сущности, всю историю мироздания. Хотя и много насчитывалось побед у духа жизни до Воскресения Христова, но все эти победы были неполные и не решительные, — только половинные, и после каждой из них врагу удавалось под новыми формами торжествующей, по–видимому, жизни утвердить и упрочить свое действительное владычество. Какая великая, по–видимому, была победа жизни, когда среди косного неорганического вещества закишели и закопошились мириады живых существ, первичные зачатки растительного и животного царства. Живая сила овладевает мертвыми элементами, делает их материалом для своих форм, превращает механические процессы в послушные средства для органических целей. И при том какое огромное и всё возрастающее богатство форм, какая замысловатость и смелость целесообразных построений от мельчайших зоофитов до великанов тропической флоры и фауны. Но смерть только смеется над всем этим великолепием: она реалистка; прекрасные образы и символы её не пленяют, предчувствия и пророчества не останавливают. Она знает, что красота природы — только пестрый, яркий покров на непрерывно разлагающемся трупе. Но разве природа не бессмертна? Всегдашний обман! Она кажется бессмертною для внешнего взгляда, со стороны, — для наблюдателя, принимающего новую мгновенную жизнь за продолжение прежней. Говорят об умирающей и вечно возрождающейся природе. Какое злоупотребление словом! Если то, что сегодня рождается — не то же самое, что умерло вчера, а другое, то в чем же здесь возрождение? Из бесчисленного множества мимолетных смертных жизней ни в каком случае не выйдет одна бессмертная.

[¶1] The life of nature is a bargain between death and immortality. Death takes all living beings, all individual existences, for herself and yields to immortality only the general forms of life. This individual plant or animal is doomed inevitably to perish after a few moments, but this form of plant or animal life, this species or genus of organisms, remains. Death turns God's commandment to all living creatures, “Be fruitful and multiply and fill the earth,” to her own advantage. Be fruitful and multiply, not to expand, strengthen, and perpetuate your own life, but to disappear as quickly as possible, so that others can take your place and replace you. Fill the earth with your mortal remains; be only a bridge for the next generation, which will in turn become merely a bridge for its successors, and so on. Instead of life and immortality, this endless succession of bridges. It is true that they are not built in vain; it is true that along this dead road the creative spirit advances toward its appointed goal. But why must it necessarily walk over forgotten graves? And if its goal is good, why this evil means: the constantly renewed deception of mortal life?

> Russian: Жизнь природы есть сделка между смертью и бессмертием. Смерть берет себе всех живущих, все индивидуальности и уступает бессмертию только общие формы жизни: это единичное растение или животное обречено неизбежно погибнуть после нескольких мгновений; но эта форма растительности или животности, этот вид или род организмов остается. Божью заповедь ко всем живым существам: плодитесь и размножайтесь и наполняйте землю, смерть обращает в свою пользу. Плодитесь и размножайтесь не для того, чтобы расширить, упрочить и увековечить свою жизнь, а для того, чтобы поскорее исчезнуть, чтобы было кому сменить и заменить вас, наполняйте землю своими смертными останками, будьте только мостом для следующего поколения, которое, в свою очередь, станет лишь мостом для своих преемников и т. д. Вместо жизни и бессмертия — этот нескончаемый ряд мостов. Правда, они строятся недаром, правда, по этому мертвому пути идет творческий дух к предуставленной ему цели. Но почему он должен непременно идти по забытым гробам, и если его цель добрая, то зачем это дурное средство: постоянно возобновляющий обман смертной жизни?

[¶2] No! This apparent life is only a symbol and a beginning of true life. The organization of visible nature is not the living spirit's decisive victory over death, but only its preparation for real action. The beginning of that action depends on the appearance of a rational being above the animal kingdom. Through the human capacity for clear, generalizing thought, life ceases to be merely the purposeful working of the powers of the species and becomes, in addition, the purposeful activity of individual powers:

> Russian: Нет! Эта кажущаяся жизнь есть только символ и зачаток истинной жизни; организация видимой природы не есть решительная победа живого духа над смертью, а только его приготовление для настоящих действий. Начало этих действий обусловлено появлением разумного существа над царством животным. Благодаря способности отчетливого, обобщающего мышления в человеке, жизнь перестает быть только целесообразным процессом родовых сил и становится, сверх того, целесообразною деятельностью сил индивидуальных:

[¶3] All that wavers in the flowing world of appearances,
Make firm through mighty thought.

> Russian: Все, что колеблется в явлении текучем,
     Вы закрепляйте помыслом могучим.

[¶4] The war between life and death enters a new phase when it is waged by beings who not only live and die but also think about life and death. These thoughts are not yet victory, but they are the indispensable weapon of victory. The heroes of human thought, the great sages of East and West, prepared the victory. But they did not conquer death: they died and did not rise again. It is enough to name the two greatest. The Buddha's teaching was, in effect, a renunciation of the struggle. He preached indifference to life and death, and his passing was in no way remarkable. Socrates did not renounce the struggle; he fought it valiantly, and his death was an honorable retreat into a realm inaccessible to the enemy. Yet the trophies of victory still remained with that enemy.

> Russian: Война между жизнью и смертью вступает в новый фазис с тех пор, как ведется существами не только живущими и умирающими, но, сверх того, мыслящими о жизни и смерти. В этих мыслях еще нет победы, но в них — необходимое оружие победы. Герои человеческой мысли, великие мудрецы Востока и Запада подготовляли победу. Но они не были победителями смерти: они умерли и не воскресли. Достаточно назвать только двух величайших. Учение Будды было собственно отказом от борьбы, он проповедывал равнодушие к жизни и смерти, и кончина его не была ничем замечательна. Сократ не отказывался от борьбы, он вел ее доблестно, и его смерть была почетным отступлением в область недоступную для врага, но трофеи победы остались все–таки у этого врага.

[¶5] If physical power is inevitably defeated by death, intellectual power is insufficient to defeat death. Only boundless moral power gives life absolute fullness, excludes every division, and therefore prevents the final disintegration of a living human being into two separate parts: a bodiless spirit and decomposing matter. The crucified Son of Man and Son of God, who felt himself abandoned by both humanity and God and yet prayed for his enemies, plainly knew no bounds to his spiritual power. No part of his being could remain death's prey.

> Russian: Если сила физическая неизбежно побеждается смертью, то сила умственная недостаточна, чтобы победить смерть: только беспредельность нравственной силы дает жизни абсолютную полноту, исключает всякое раздвоение и, следовательно, не допускает окончательного распадения живого человека на две отдельные части: бесплотный дух и разлагающееся вещество. Распятый Сын Человеческий и Сын Божий, почувствовавший Себя оставленным и людьми, и Богом и при этом молившийся за врагов Своих, очевидно, не имел пределов для Своей духовной силы, и никакая часть Его существа не могла остаться добычею смерти.

[¶6] We die because our spiritual power, inwardly bound by sins and passions, proves insufficient to take hold of, draw within itself, and transform into itself our entire outward, bodily being. The body falls away, and our natural immortality, until that final resurrection which we can receive only through Christ, is merely partial: only the inward side, the bodiless spirit, is immortal. Christ rose in his entirety.

> Russian: Мы умираем потому, что наша духовная сила, внутри связанная грехами и страстями, оказывается недостаточною, чтобы захватить, вобрать внутрь и претворить в себя все наше внешнее, телесное существо; оно отпадает, и наше естественное бессмертие (до того последнего воскресения, которое мы можем получить только чрез Христа) есть только половинное, бессмертна только внутренняя сторона, только бесплотный дух. Христос воскрес всецело.

[¶7] “While they were speaking of these things, Jesus himself stood among them and said to them, ‘Peace be with you!’ In their alarm and fear, they thought they were seeing a spirit. But he said to them, ‘Why are you troubled, and why do such thoughts arise in your hearts? Look at my hands and my feet: it is I myself. Touch me and look, for a spirit has no flesh and bones, as you see that I have.’ Having said this, he showed them his hands and feet. And while they still disbelieved for joy and marveled, he said to them, ‘Have you anything here to eat?’ They gave him a piece of broiled fish and some honeycomb. He took it and ate before them.” (Gospel of Luke 24:36–43.)

> Russian: «Когда же они это говорили, сам Иисус стал посреди них и сказал им: мир вам! — Они же, в испуге и страхе, думали, что видят духа. Он же сказал им: чего смущаетесь, и зачем такие помышления входят в сердца ваши? Видите руки Мои и ноги Мои, — что это сам Я. Осяжите меня и рассмотрите, ибо дух плоти и костей не имеет, как Меня видите имеющего. — И сказав это, показал им руки и ноги. А как они от радости еще не верили и дивились, говорит им: есть ли у вас здесь что–нибудь съестное? — Они же дали Ему часть печеной рыбы и сотового мёда. И взявши, ел перед ними». (Ев. Луки, XXIV, 36–43).

[¶8] Spiritual power, inwardly free in Christ from every limitation and morally boundless, is naturally freed in his resurrection from every external limitation as well, and above all from the one-sidedness of an exclusively spiritual existence opposed to physical existence. The risen Christ is more than a spirit: a spirit has no flesh and bones, a spirit does not eat food. As spirit forever incarnate, Christ unites the entire fullness of his inward life of the soul with all the positive possibilities of physical existence, without its external limitations. Everything living in him is preserved; everything mortal has been defeated absolutely and finally.

> Russian: Духовная сила, внутренне свободная в Христе от всяких ограничений, нравственно беспредельная, естественно освобождается в Его воскресении и от всяких внешних ограничений и, прежде всего, от односторонности бытия исключительно духовного в противоположность бытию физическому, — воскресший Христос есть больше чем дух, — дух не имеет плоти и костей, дух не вкушает пищи, — как дух, навеки воплощенный, Христос со всею полнотою внутреннего психического существа соединяет и все положительные возможности бытия физического без его внешних ограничений. Все живое в Нем сохраняется, все смертное побеждено безусловно и окончательно.

[¶9] As the decisive victory of life over death, of the positive over the negative, Christ's Resurrection is thereby the triumph of reason in the world. It is a miracle only in the sense that the first new manifestation of anything, being unfamiliar and unprecedented, astonishes us or makes us wonder. If, forgetting the results of the universal process as a whole, we attend only to its various new stages, each of them will appear to be a miracle. Just as the appearance of the first living organism amid inorganic nature was a miracle, and then the appearance of the first rational being above the kingdom of speechless creatures, so the appearance of the first wholly spiritual human being, and therefore one not subject to death, the firstborn from the dead, was a miracle. If the preliminary victories of life over death were miracles, then the final victory must also be acknowledged as a miracle. Yet what appears as a miracle is understood by us as a perfectly natural, necessary, and rational event. The truth of Christ's Resurrection is a whole and complete truth: not only a truth of faith but also a truth of reason. If Christ had not risen, if Caiaphas had proved right and Herod and Pilate wise, the world would have proved meaningless, a kingdom of evil, deception, and death. The issue was not the ending of someone's life, but whether true life, the life of a perfectly righteous person, would come to an end. If such a life could not overcome the enemy, what hope remained for the future? If Christ had not risen, who could have risen?

> Russian: Будучи решительною победою жизни над смертью, положительного над отрицательным, Воскресение Христово есть тем самым торжество разума в мире. Оно есть чудо лишь в том смысле, в каком первое новое проявление чего–нибудь, как необычное, невиданное, удивляет или заставляет чудиться. Если мы, забыв о результатах всемирного процесса в его целом, будем только следить за различными новыми его стадиями, то каждая из них представится чудом. Как появление первого живого организма среди неорганической природы, как, затем, появление первого разумного существа над царством бессловесных было чудом, так и появление первого всецело духовного и потому не подлежащего смерти человека — первенца от мертвых — было чудом. Если чудесами были предварительные победы жизни над смертью, то чудом должно признать и победу окончательную. Но то, что представляется как чудо, понимается нами как совершенно естественное, необходимое и разумное событие. Истина Христова Воскресения есть истина всецелая, полная — не только истина веры, но также и истина разума. Если бы Христос не воскрес, если бы Каиафа оказался правым, а Ирод и Пилат — мудрыми, мир оказался бы бессмыслицею, царством зла, обмана и смерти. Дело шло не о прекращении чьей–то жизни, а о том, прекратится ли истинная жизнь, жизнь совершенного праведника. Если такая жизнь не могла одолеть врага, то какая же оставалась надежда в будущем? Если бы Христос не воскрес, то кто же мог бы воскреснуть?

[¶10] 13 April 1897. Easter Sunday.

> Russian: 13 апреля 1897 г. Светлое Воскресение.

[¶11] Village of Pustynka.

> Russian: С. Пустынька.

### On Honest Unbelief

[¶13] It would be very sad if the truths of faith were immediately self-evident to everyone. They would then, strictly speaking, no longer be truths of faith. God, the salvation of the soul, and the universal resurrection are perfectly certain, but their certainty is not the kind of self-evidence that compels every mind, belonging to mathematical propositions on the one hand and directly observed facts on the other. Only what has little importance for life is self-evident. Mathematical truths have universal validity, but they are morally indifferent. Always and everywhere, twice five makes ten, but that leaves everyone neither warmer nor colder. Directly observed facts, on the other hand, may be more interesting, but they have no universal reach at all: they are limited and fleeting. I see that it is now a clear, sunny day in Moscow. This fact is self-evident and not without some interest, but there is no way to hold it fast and turn it into a truth that remains unchanged everywhere and always. The fact is certain only here and now. In the same way, every other kind of self-evidence, taken by itself, is either formal, like mathematics, or contingent, like today's bright day in Moscow. But everything in which universality and inner necessity are united with vital importance, all such objects lack direct self-evidence and tangibility for the mind and the outward senses. To reject them on that ground, that is, to recognize as true or certain only what has the self-evidence of a mathematical axiom or an observed sensory fact, would indicate a dullness of mind that is scarcely conceivable or, at any rate, extremely rare. Usually the truths of faith are rejected in advance, not through coarseness of mind but through deceitfulness of will. There is no attraction of the heart toward such things as God, the salvation of the soul, and the resurrection of the flesh; no wish that these truths should really exist. Life is easier and simpler without them, and it is better not to think about them. Then the mind has little difficulty finding a pretext for not thinking about them, or at least for not taking them seriously: these are all things that can be proved neither by reason nor by experience, and therefore they are all uncertain and fanciful.

> Russian: Было бы очень печально, если бы истины веры были сразу очевидны для всякого. Тогда они, собственно, и не были бы истинами веры. Бог, спасение души, всеобщее воскресение совершенно достоверны, но их достоверность не есть принудительная для всякого ума очевидность, принадлежащая положениям математическим, с одной стороны, и прямо наблюдаемым фактам — с другой. Очевидным бывает только маловажное для жизни. Математические истины имеют всеобщее значение, но они нравственно безразличны. Всегда и везде дважды пять составляет десять, но от этого никому ни тепло и не холодно. С другой стороны, факты, прямо наблюдаемые, могут быть более интересны, но зато они совершенно лишены всеобщего движения, они ограничены и мимолетны. Я вижу, что сейчас в Москве ясный солнечный день. Это факт очевидный и не лишенный некоторого интереса, но его никак нельзя удержать и превратить в истину, неизменную везде и всегда, — факт достоверен только здесь и сейчас. Подобным образом и всякая другая очевидность сама по себе или формальна, как математика, или случайна, как сегодняшний светлый день в Москве. А все то, в чем всеобщность и внутренняя необходимость соединяются с жизненною важностью, — все такие предметы лишены прямой очевидности и осязательности для ума и для внешнего чувства. Отвергать их на этом основании, т. е. признавать истинным или достоверным только то, что имеет очевидность математической аксиомы или наблюдаемого чувственного факта — было бы признаком тупоумия едва ли вероятного, или, во всяком случае, крайне редкого. Обыкновенно истины веры отвергаются заранее не по грубости ума, а по лукавству воли. Нет сердечного влечение к таким предметам, как Бог, спасение души, воскресение плоти, нет желания, чтобы эти истины действительно существовали, без них жизнь легче и проще, лучше о них не думать, — а тут уже уму не трудно найти предлог, чтобы не думать об них, или, по крайней мере, не считаться с ними серьезно: ведь все это вещи, которых нельзя доказать ни разумом, ни опытом, значит, все это недостоверно, фантастично.

[¶14] Such unbelief is, in essence, unsure of itself and therefore more or less embittered against the objects whose existence it denies. That very bitterness gives it away, since one cannot really be angry with something that does not exist at all. Such unbelief is dishonest; at best it rests on a fainthearted refusal of the intellectual labor and the effort of will required to grasp and assimilate truths that lie beyond mathematical and factual self-evidence. But there is another kind of unbelief, entirely honest, founded not on any moral deficiency but only on a particular feature of psychological temperament. The Gospel has immortalized a typical representative of this unbelief in the person of St. Thomas. “Thomas, one of the twelve, called the Twin, was not with them when Jesus came. The other disciples told him, ‘We have seen the Lord.’ But he said to them, ‘Unless I see the nail wounds in his hands and put my finger into the nail wounds and put my hand into his side, I will not believe.’ Eight days later his disciples were again inside, and Thomas was with them. Jesus came, though the doors were shut, stood among them, and said, ‘Peace be with you!’ Then he said to Thomas, ‘Bring your finger here and look at my hands; bring your hand and put it into my side. Do not be unbelieving, but believing.’ Thomas answered and said to him, ‘My Lord and my God!’ Jesus said to him, ‘Because you have seen me, Thomas, you have believed; blessed are those who have not seen and have believed.’” (Gospel of John 20:24–29.)

> Russian: Такое неверие, в сущности, неуверенное в самом себе и потому более или менее озлобленное против тех предметов, существование которых оно отрицает, — этим озлоблением и выдает себя, потому что нельзя же в самом деле сердиться на то, чего и нет совсем, — такое неверие недобросовестно; в лучшем случае оно основано на малодушном отказе от той работы ума и от того подвига воли, которые необходимы, чтобы постигнуть и усвоить истины, лежащие за пределами математической и фактической очевидности. Но есть другого рода неверие, совершенно добросовестное, основанное не на каком–нибудь недостатке нравственном, а только на известной особенности психологического темперамента. Типичный представитель такого неверия увековечен Евангелием в лице св. Фомы. «Фома же, один из двенадцати, называемый Близнец, не был с ними, когда приходил Иисус; говорили же ему другие ученики: мы видели Господа. А он говорит им: если не увижу на руках Его язвы гвоздные и не вложу перста в язвы гвоздные и не вложу руки моей в ребро Его, не поверю. И через восемь дней опять были внутри ученики Его, и Фома с ними. Пришел Иисус при дверях затворенных и стал посредине и сказал: мир вам! Затем говорить Фоме: дай перст свой сюда и смотри руки Мои, и дай руку свою и вложи в ребро Мое, и не будь неверующим, но верующим. И отвечал Фома и сказал Ему: Господь мой и Бог мой. — Говорит ему Иисус: потому что видел Меня, Фома, уверовал; блаженни невидевшие и веровавшие» (Ев. Иоанн., XX:24–29).

[¶15] If Thomas's unbelief had sprung from crude materialism, reducing all truth to sensory self-evidence, then, once he had been tangibly convinced of the fact of the resurrection, he would have devised some materialistic explanation for it instead of exclaiming, “My Lord and my God!” From the standpoint of sensory self-evidence, the nail wounds and pierced side in no way proved Christ's divinity. It is still clearer that Thomas's unbelief did not arise from moral failure or hostility to truth. Love of truth drew him to Christ and gave rise in him to boundless devotion to his Teacher. When, before the final journey to Jerusalem, Christ rejected the warning of the mortal danger threatening him, Thomas exclaimed, “Let us go too, and die with him!” (Gospel of John 11:16.)

> Russian: Если бы неверие Фомы происходило от грубого материализма, сводящего всю истину к чувственной очевидности, то, убедившись осязательно в факте воскресения, он придумал бы для него какое–нибудь материалистическое объяснение, а не воскликнул бы: Господь мой и Бог мой! С точки зрения чувственной очевидности язвы гвоздные и прободенное ребро никак не доказывали Божества Христова. Еще яснее, что неверие Фомы не вытекало из нравственной несостоятельности, или из вражды к истине. Любовь к истине привлекла его к Христу и породила в нём безграничную преданность Учителю. Когда перед последним путешествием в Иерусалим Христос отверг указание на грозящую смертельную опасность, Фома воскликнул: «Пойдем и мы умрем вместе с Ним!» (Ев. Иоанн., XI:16).

[¶16] The Gospel records this for a reason. This fervent expression of heartfelt devotion points to the psychological cause of the Apostle Thomas's unbelief. An impetuous nature that runs ahead of events, once it accepts the truth, demands its immediate realization. It is not satisfied with assurance in principle and does not rely on another person's testimony. It needs to ascertain the truth in practice, here and now, to experience its real power and test the truth by fact. Until then it refuses to believe: unless I see, I will not believe. But once it has seen, it believes without reserve even in what it has not seen and what cannot be seen. The sensory fact was not the foundation of his faith, but only its point of support.

> Russian: Недаром это отмечено в Евангелии. В этом пылком выражении сердечной преданности есть указание на психологическую причину неверия ап. Фомы. Стремительный, предваряющий события характер, приняв истину, требует немедленного её осуществления, он не удовлетворяется принципиальною уверенностью, не полагается и на чужое свидетельство, ему нужно теперь, здесь удостовериться в ней на деле, испытать её реальную силу, проверить истину фактом. До тех пор он отказывается верить: если не увижу, не поверю. Но раз увидев, он уже беззаветно верит и в то, чего не видел и чего нельзя видеть: чувственный факт был не основанием, а лишь точкою опоры для его веры.

[¶17] Temporary, honest unbelief, for the sake of final and complete assurance of the truth, deserves no moral condemnation. Christ did not condemn Thomas, but convinced him by the means he demanded. People who do not need that means, who believe without testing, may be no better than Thomas: they are merely happier than he is. Blessed are those who have not seen and have believed. Yet the blessedness of calm, unshakable faith obliges those who possess it to treat their less fortunate brethren with forbearance. In times when unbelief predominates, it is important to distinguish what kind of unbelief we are dealing with. Is it crudely material, beastlike unbelief, incapable of rising even to the very idea of truth? There is no use discussing that kind: non raggionar di lor, ma guarda e passa, “Do not discuss them, but look and pass on.” Or is it deceitful unbelief, consciously misusing various half-truths out of a hostile fear of the whole truth? We must keep watch over that serpent, exposing all its cunning twists without anger or fear. Or, finally, are we dealing with purely human, honest unbelief, thirsting only for full and final assurance of perfect truth? This unbelief of the Apostle Thomas's kind has every right to our moral recognition. If we cannot, like Christ, give these people the assurance of truth they demand, we must under no circumstances condemn or reject them. Without any doubt, these supposed unbelievers will enter the kingdom of God before a great multitude of supposed believers.

> Russian: Временное, добросовестное неверие, ради окончательного и полного удостоверения в истине, не заслуживает нравственного осуждения. Христос и не осудил Фому, а убедил его тем способом, которого он требовал. Люди, не нуждающиеся в этом способе, верующие без проверки, могут быть не лучше Фомы, — они только счастливее его: блаженны не видевшие и веровавшие. Но блаженство спокойной и непоколебимой веры обязывать своих обладателей снисходительно относиться к своим менее счастливым собратьям. Во времена преобладающего неверия важно различать, с каким неверием имеешь дело. Есть ли это неверие грубо материальное, скотоподобное, не способное возвыситься до самого понятия об истине, — о таком бесполезно рассуждать: non raggionar di lor, ma guarda e passa; или это есть неверие лукавое, сознательно злоупотребляющее разными полуистинами из враждебного страха перед полною истиною, — за этою змеей необходимо следить, без гнева и боязни раскрывая все её ухищренные извороты; или, наконец, мы имеем дело с чисто человеческим, добросовестным неверием, жаждущим только полного и окончательного удостоверения в совершенной истине. Это неверие типа апостола Фомы имеет все права на нравственное наше признание, и если мы не можем, подобно Христу, дать этим людям требуемое ими удостоверение истины, то ни в каком случае не должны мы осуждать и отвергать их: без всякого сомнения, эти мнимо–неверующие предварят в царствии Божием великое множество мнимо–верующих.

[¶18] 20 April 1897. Sunday of Thomas.

> Russian: 20 апреля. 1897 г. Неделя о Фоме.

[¶19] Moscow.

> Russian: Москва.

## 25. The Woman Question

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/25/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/25/#p-N

[¶0] It holds no minor place among the many “questions” with which we are preparing to enter the twentieth century. Just as love, in the opinion of one theology student, is divided into sincere and insincere, so all questions in general are divided into serious and idle. We must recognize as serious those behind which lies some actual fact, some change that has taken place in people's lives or consciousness, a change of more or less general and therefore social significance. The woman question must be recognized as serious, because such a change lies behind it. Many women and young women have ceased to be satisfied with family life and have lost the ability to sit quietly at home attending to household affairs. The restlessness of spirit that has taken hold of them often expresses itself in pitiful and comical ways, but it exists and is growing, and no amount of argument or ridicule will dispose of it. Indeed, what can we say in reply to a human being who tells us, “Such a life does not satisfy me; it is not enough for me. I do not want to be merely a means for giving birth to and raising other beings. I also want to live for myself, with a purpose of my own”? What that purpose might consist in, what these women actually want, is entirely unclear to the women themselves. It is clear only that they no longer want what they had before and have parted with it forever.

> Russian: Он занимает не последнее место в том множестве «вопросов», с которым мы готовимся перейти в XX век. Как любовь, по мнению одного студента богословия, разделяется на искреннюю и неискреннюю, так все вопросы вообще разделяются на серьезные и праздные. Серьезными должно признать те, за которыми стоит какой–нибудь действительный факт, какая–нибудь происшедшая перемена в жизни или сознании людей, — перемена более или менее общего и, следовательно, общественного значения. Женский вопрос должно признать серьезным, потому что за ним скрывается такая перемена. Множество женщин и девиц перестали удовлетворяться семейною жизнью и утратили способность сидеть спокойно дома, занимаясь домашними делами. Овладевшее ими душевное беспокойство выражается нередко жалким и комичным образом, но оно существует и растет, и никакими рассуждениями и насмешками от него не отделаешься. Да и что можно возразить человеческому существу, которое говорит нам: такая жизнь меня не удовлетворяет, мне этого мало, я не хочу быть только средством для рождения и воспитания других существ, я хочу также жить для себя, имея свою собственную цель. — В чем может состоять эта цель, чего собственно хотят эти женщины, — совершенно неясно для них самих: ясно только, что они прежнего не хотят и расстались с ним навсегда.

[¶1] Woman's role in history corresponds entirely to her physiological role. She cannot conceive new life by herself, but life conceived by another or through another she carries and brings into God's daylight; without her participation nothing would happen in the world. This is as true of spiritual life and the ideas that govern it as it is of physical life. To fulfill her role successfully in the common history of humanity, woman possesses two opposite characteristic qualities, combining conservatism with changeability. The observation of folk wisdom, “A woman is a sack: whatever you put in, she carries,” necessarily finds its complement in universal experience: “Women hunger for novelty; settled peace frightens them.”

> Russian: Роль женщины в истории совершенно соответствует её физиологической роли. Зачинать сама новую жизнь она не может, но зачатую другим или от другого она вынашивает и выводит на свет Божий, и без этого её участия ничего бы на свете не произошло. Относительно духовной жизни и управляющих ею идей это так же верно, как и относительно жизни физической. Для успешного исполнения своей роли в общей истории человечества женщина обладает двумя противоположными характерными свойствами, совмещая консерватизм с изменчивостью. Замечание народной мудрости: «баба мешок, что положишь, то и несет» — необходимо дополняется вселенским опытом: «жены алчут новизны, постоянный мир им страшен».

[¶2] In periods when the vital ideas once carried, born, and nurtured by women still hold sway over humanity and give meaning to its existence, when humanity still needs them, women, satisfied with their historical work, display social conservatism above all. They satisfy their “thirst for novelty” only in private ways, indulging in new fashions and personal infatuations of amorous passion. But in periods when the old forms of life's principles are used up and exhausted, and a transition to new conceptions of ideas is required, women experience dissatisfaction with the traditional confines of life and a desire to leave them behind and meet what is new and coming, if not earlier than men, then more strongly and decisively. Before they find what is true, they eagerly seize upon everything that presents itself. Thus Mary Magdalene, before finding Christ, passed through the power of seven demons. Could we not arrive at that same number for the false ideas that have possessed the modern woman, some simultaneously and some by turns? Indeed, there are seven: the demon of “free love,” the demon of political agitation, the demon of deified natural science, the demon of outward “simplification,” the demon of compulsory celibacy, the demon of “economic materialism,” and the demon of aesthetic decadence.

> Russian: В эпохи, когда жизненные идеи, некогда выношенные, рожденные и воспитанные женщинами, еще владеют человечеством и дают смысл его существованию, еще нужны для него, — женщины, довольные своим историческим делом, проявляют прежде всего общественный консерватизм, а свою «жажду новизны» удовлетворяют лишь частным образом, предаваясь новым модам и личным увлечениям любовной страсти. А в те эпохи, когда старые формы жизненных начал исчерпаны и истощены, и требуется переход к новым идейным зачатиям, женщины если не раньше, то сильнее и решительнее мужчин испытывают недовольство традиционными рамками жизни и стремление выйти из них навстречу новому, грядущему. Прежде, чем они попадут на истинное, они с жаром хватаются за все, что им представляется. Так, Мария Магдалина прежде, чем найти Христа, прошла через власть семи бесов. Не наберется ли это число и для тех ложных идей, которые частью одновременно, частью попеременно овладевали современною женщиной? Да и вправду семь: бес «свободной любви», бес политической агитации, бес обожествленного естествознания, бес внешнего «опрощения», бес обязательного безбрачия, бес «экономического материализма», бес эстетического декадентства.

[¶3] All these demons can deceive and torment, but they cannot give real satisfaction, and still less to a woman's soul than to a man's. True satisfaction can come only from the one truth, which cannot belong to today or tomorrow: it is eternal. The point, however, is that a person's inward apprehension of eternal truth outgrows its own temporary forms of expression and action. To expect an entirely new, unheard-of word is, of course, a childish illusion. The one word of truth has been spoken, and we shall hear no other, because no other exists or can exist. It is not that word which has grown old, but our understanding of it. A new way of understanding, assimilating, and realizing the eternal word of truth is always possible, and is now becoming necessary. The turmoil of woman's soul is a clear sign of this need and of its approaching fulfillment. The solution to the woman question, as to all other serious questions, lies in Christianity understood, made meaningful, and brought to life. Women were the first to rise to meet the risen Christ. The meaning of the present women's movement, once delivered from its seven demons, is to prepare new women bearing myrrh for the coming resurrection of all Christianity.

> Russian: Все эти бесы могут обманывать и мучить, но действительного удовлетворения дать они не могут — и женской душе еще менее, чем мужской. Истинное удовлетворение даст только единая истина, которая не может быть сегодняшней или завтрашней, она вечная. Но дело в том, что внутреннее восприятие вечной истины человеком перерастает те или другие временные формы своего проявления и действия. Ждать совершенно нового, неслыханного слова есть, конечно, ребяческая иллюзия. Единое слово истины сказано, и другого мы не услышим, потому что другого нет и быть не может. Устарело не оно, а наше разумение его. Новый образ понимания, усвоение и осуществление вечного слова истины всегда возможен и ныне становится необходимым. Смятение женской души — явный признак этой потребности и её близящегося удовлетворения. Разрешение женского вопроса, как и всех других серьезных вопросов, — в понятном, осмысленном и оживотворенном христианстве. Женщины первые поднялись навстречу воскресшему Христу. Смысл нынешнего женского движения, по избавлении от семи бесов, приготовить новых жен мироносиц для предстоящего воскресения всего христианства.

[¶4] 27 April 1897. Sunday of the Myrrh-Bearing Women.

> Russian: 27 апреля 1897 г. Неделя мироносиц.

[¶5] Moscow.

> Russian: Москва.

### The Eastern Question

[¶7] By general recognition, the practical solution of this fateful question is being postponed for an indefinite time, long enough, in any case, for calm reflection.

> Russian: Практическое решение этого рокового вопроса отлагается по общему сознанию на неопределенное время, достаточное, во всяком случае, для спокойного размышления.

[¶8] In modern history this question, inherited from the most ancient times, took definite shape with the transformation of Greek Constantinople into Turkish Istanbul, four hundred and forty-four years ago . Was this destruction of the Eastern Roman Empire and the enslavement by Islam of the entire Greco-Slavic world on the Balkan Peninsula a meaningless accident? Christian contemporaries of the catastrophe, stunned and crushed by it, nevertheless found a justification for it: in the triumph of the hostile kingdom of the Hagarenes they saw God's punishment for the sins of Christians. Expressed with childlike naivety, this view is, in essence, profoundly right. The issue, of course, is not individual sins, of which there have always been enough everywhere, but a collective, historical sin. Upon this sin, and this alone, depended and still depend the fate of Constantinople and, with it, the solution of the Eastern Question, which is essentially a religious and political question.

> Russian: В новой истории этот вопрос, наследованный от древнейших времен, определился превращением греческого Константинополя в турецкий Стамбул — четыреста сорок четыре года тому назад . Была ли это гибель восточно–римской Империи и порабощение мусульманством всего греко–славянского мира на Балканском полуострове бессмысленною случайностью? Христианские современники катастрофы, пораженные и подавленные ею, находили, однако, для неё оправдание, — в торжестве враждебного агарянского царства они видели наказание Божие за грехи христиан. Выраженный с детскою наивностью, этот взгляд, в сущности, глубоко прав. Дело, конечно, не в индивидуальных грехах, которых всегда и везде было довольно, а в грехе собирательном, историческом. От этого греха, и только от него, зависела и зависит судьба Царьграда и вместе с тем решение Восточного вопроса, который, по существу своему, есть вопрос религиозно–политический.

[¶9] Having overcome the last serious departure from Christian truth in the field of dogma, iconoclasm, Byzantium held firmly to the letter of orthodoxy; we shall not deny its merits in this respect. But in sacredly preserving the letter that kills, the Byzantines unquestionably forgot more and more about the spirit that gives life. This spirit disappeared from public life, and despite every individual effort, its loss led the collective organism of the empire into complete paralysis. Of peoples and kingdoms, as of individuals, the Christian spirit demands, first of all, dissatisfaction with oneself and a striving for perfection. Without this neither the actual preservation nor the improvement of life is possible. Yet Byzantine society, despite all the calamities it had endured, remained unchangingly self-satisfied and contemptuous of everything foreign, without any self-criticism or any effort to bring its actual social order into harmony with the higher ideal of goodness that it accepted verbally in abstract discussions.

> Russian: Преодолевши последнее серьезное уклонение от христианской истины в области догматической — иконоборчество, — Византия крепко держалась за букву правоверия, заслуги её в этом отношении мы отрицать не станем. Но свято храня букву, которая мертвит, византийцы, несомненно, все более и более забывали о духе, который животворит. Этот дух исчез из жизни общественной, и, несмотря на все частные усилия, его потеря привела к полному расслаблению собирательный организм империи. От народов и царств, как и от отдельных лиц, христианский дух прежде всего требует недовольства собою и стремление к совершенству. Без этого невозможно ни действительное сохранение, ни улучшение жизни. Между тем византийское общество, несмотря на все испытанные им бедствия, пребывало в неизменном самодовольстве и презрении ко всему чужому, без всякой самокритики и без всякого стремления согласовать действительный общественный строй с высшим идеалом добра, принимаемого на словах в отвлеченных рассуждениях.

[¶10] But was the Western world more Christian than the Eastern? Certainly not, if we mean the ideal already attained; and certainly yes, if we look at living aspiration and actual movement toward what is better. With all the historical shortcomings of medieval Christianity in the West, it maintained an active religion. And when, in the fifteenth century, the Church's stern tutelage over peoples who had come of age began to draw to an end, these peoples came forward with the full measure of their spiritual powers and aspirations. The treasures of ancient Hellenic culture, which the Byzantine Greeks had kept unused, as in a miser's chest, passed into the hands of Western Europeans and powerfully advanced the great “Renaissance” of the arts and sciences, of which the Byzantine Greeks had never even dreamed. The Italian and German “humanists of the first generation,” sincerely devout men, made it their task to use the finest fruits of pagan culture to adorn and strengthen Christianity. Alongside this arose an untiring effort to extend the outward boundaries of the Christian world, until European enterprise had encompassed the entire globe. Finally, there was a third great movement in the Western world, pure in its sources although it strayed into every possible error: the movement to transform and regenerate the Church itself.

> Russian: Но разве западный мир был более христианским, чем восточный? Конечно, нет, если иметь в виду достигнутый идеал, и, конечно, да, если смотреть на живое стремление и действительное движение в лучшему. При всех исторических недостатках средневекового христианства на Западе, оно поддерживало деятельную религию, и когда в XV веке суровая опека церкви над возмужалыми народами стала приходить к концу, эти народы выступили со всею полностью духовных сил и стремлений. Сокровища древней эллинской культуры, хранившиеся византийскими греками без всякого употребления, как в сундуке скупца, попав в руки западных европейцев, могущественно двинули вперед великое «Возрождение» искусств и наук, о каком византийские греки и не мечтали. Итальянские и германские «гуманисты первого поколения» — люди искренне благочестивые, — ставили своею задачей пользоваться для украшения и укрепления христианства лучшими плодами языческой культуры. Рядом с этим стало неутомимое стремление расширять внешние пределы христианского мира, пока весь земной шар не был охвачен европейскою предприимчивостью. Наконец, третье великое движение в западном мире — чистое в своих источниках, хотя и уклонившееся во всевозможные заблуждения — движение к преобразованию и возрождению самой церкви.

[¶11] Whatever our view of the Western world at the beginning of modern history, it presented, in any case, the direct opposite of the decline of powers and paralysis of spirit from which the Christian East of that time suffered. The sources of life were then indisputably in the West. Our own homeland, having first taken from Byzantium everything it could bequeath to us, also had to come to those sources.

> Russian: Как бы мы ни смотрели на западный мир в начале новой истории, во всяком случае, он представлял прямую противоположность тому упадку сил и тому расслаблению духа, которыми страдал христианский восток того времени. Источники жизни были тогда бесспорно на Западе, к этим источникам должно было прийти и наше отечество, сначала взявшее у Византии все, что та могла завещать нам.

[¶12] Meanwhile, from the eighteenth century onward, the historical one-sidedness of the West began to become apparent in Europe and then still more in America. Its active and enterprising character began to take an increasingly external and superficial direction. The heroic striving for great deeds began to turn into restless mobility; the affirmation of the human person, with its infinite aspirations and rights, began to turn into a denial of what is higher than the human person. Humanism, growing at the expense of piety, was itself absorbed by naturalism. The human principle, separated from the divine, lost the higher meaning of life and, despite all its formal gains, proved powerless in substance and fell into “bondage to futility, to the weak and beggarly elements of the world.”

> Russian: Между тем с XVIII века стала обнаруживаться в Европе, а потом еще более в Америке, историческая односторонность Запада. Деятельный н предприимчивый характер стал принимать все более и более внешнее и поверхностное направление, героическое стремление к подвигам стало превращаться в беспокойную подвижность, утверждение человеческой личности с её бесконечными стремлениями и правами стало переходить в отрицание того, что выше человеческой личности. Гуманизм, разросшийся в ущерб благочестию, в свою очередь поглощался натурализмом, и человеческое начало, отделенное от божественного, теряло высший смысл жизни и при всех своих формальных приобретениях оказывалось бессильным по существу и впадало в «рабство суете — немощным и скудным стихиям мира».

[¶13] This is the direct opposite of what destroyed Byzantium. In the West, God is increasingly forgotten, just as in Byzantium the human being was forgotten. In practice they forgot the essence of Christianity which they so zealously defended in words: that in Christ perfect God is inseparably and essentially united with perfect man, with whom, consequently, everything human in our life, both personal and collective, can and must be connected. By separating God absolutely from humanity, Islam did openly and honestly, as a matter of principle, what Byzantinism did secretly and falsely, in contradiction to its own profession of faith. On the ground of the error they shared, the Muslims were more in the right, and therefore stronger, than the Byzantines. They were bound to overcome them, because history has an inner logic and a moral meaning.

> Russian: Это — прямая противоположность тому, от чего погибла Византия. На Западе все более и более забывают о Боге, как в Византии забывали о человеке, забывали на деле о той сущности христианства, которую так ревностно защищали на словах, — о том, что в Христе совершенный Бог нераздельно и существенно соединен с совершенным человеком, с которым, следовательно, может и должно быть связано все человеческое и в нашей жизни — и личной, и собирательной. Мусульманство, безусловно отделяя Бога от человека, делало по принципу, откровенно и честно, то, что́ византизм делал вопреки своему собственному исповеданию, скрыто и фальшиво. На почве общего им заблуждения мусульмане были правее, а потому и сильнее византийцев, и должны были одолеть их, потому что история имеет внутреннюю логику и нравственный смысл.

[¶14] Yet for that very reason, people whose error is whole and consistent, though they justly overcome people divided between true words and a false life, cannot triumph in the end. The one-sidedness of the motionless East must reveal its inadequacy just as surely as the one-sided movement of the West. Indeed, in the very same eighteenth century when the first signs of inward spiritual impoverishment began to be noticeable in the West, the outward power of the Muslim state also began to falter. But who will stand when both historical powers fall? Who will abolish both one-sidednesses by bringing the whole truth to life? Is there a world power that could, through a genuine union, unite in historical life the divine principle with the human, piety with education, religion with humanism, the truth of the East with the truth of the West, and in the name of this whole truth say to the paralyzed Greco-Slavic world, “Rise and walk!”?

> Russian: Но именно поэтому люди цельного заблуждения, одолевши по праву людей раздвоившихся между истинными словами и ложною жизнью, не могут, однако, торжествовать окончательно. Односторонность неподвижного Востока должна так же обнаружить свою несостоятельность, как и одностороннее движение Запада, — и действительно в тот самый осьмнадцатый век, когда стали заметны первые признаки внутреннего духовного оскудения на Западе, тогда же начала колебаться внешняя сила мусульманской державы. Но кто же устоит при этом падении обеих исторических сил? Кто упразднит обе односторонности живым осуществлением полной истины? Есть ли такая мировая сила, которая могла бы истинным соединением соединить в исторической жизни Божеское начало с человеческим, благочестие с образованностью, религию с гуманизмом, истину Востока с истиною Запада и во имя этой полной истины сказать расслабленному греко–славянскому миру: Встань и ходи!

[¶15] 4 May 1897. Sunday of the Paralytic.

> Russian: 4 мая 1897 г. Неделя о расслабленном.

[¶16] Moscow.

> Russian: Москва.

[¶17] Source note

Written in 1897, toward the end of the latest Greco-Turkish War.

> Russian: Примечание источника

Писано в 1897 г., к концу последней греко–турецкой войны.

## 26. Two Currents

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/26/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/26/#p-N

[¶0] Early morning. The express train from Moscow to Petersburg, having left a large station called Little Vishera and raced past a little stopping place called, by contrast, Great Vishera, suddenly stopped in a narrow clearing between two forests. Bustle and shouting arose. The passengers grew alarmed; some left the carriage. I looked through the open window. In conversation with the head conductor, who stood respectfully at attention, a gentleman of elegant and energetic appearance, somewhere between youth and middle age, was pouring out his indignation and pointing to a railway official standing some distance away, perhaps the senior engine driver; I am not well versed in this hierarchy. Although the official's rank was probably considerably below Class V, the angry passenger's speech concerning him consisted chiefly of the repetition of two words sharing the Russian initials of “State Councillor.” I grew somewhat alarmed when the speaker left the head conductor and headed toward the supposed culprit himself. But nothing terrible happened; the passenger invoking that universally applicable “State Councillor” must have had more anger than strength. I heard the railway official's loud but good-naturedly grumbling voice: “Well, what of it? It can happen anywhere! It would have been worse if we hadn't stopped and your head had been torn off.” “I'd like to see how you'd dare tear my head off.” “Well, if not your head, you'd be a few ribs short. As it is, we'll stand here for an hour and a half, or two, until they bring another engine, and that's the whole trouble.” Despite the passengers' continued grumbling and their sarcastic remarks about the obvious contradiction between the name “express” and two hours of immobility, I fell into the best of spirits and went into the forest to enjoy the grace of spring. Several ordinary working people, engaged in searching for indispensable “parts” that had fallen off the engine, struck me by the complete calm with which they went about their work. A pointsman and his wife interrupted their practical conversation to explain to me, kindly and in detail, where I could safely cross the deep ditch and reach the woodland path without going through the marsh. Soon, surrounded by the scents of plants and soil, with cuckoos calling, I went deeper into the forest and into reflection.

> Russian: Раннее утро. Курьерский поезд из Москвы в Петербург, оставив большую станцию, называемую Малая Вишера, и промчавшись мимо маленького полустанка, называемого зато Большая Вишера, вдруг остановился в узкой поляне между двух лесов. Поднялась суетня и крики. Пассажиры встревожились; некоторые выходили из вагона. Я взглянул в открытое окно. В беседе с почтительно вытянувшимся обер–кондуктором какой–то изящного и энергичного вида господин, между молодых и средних лет, изливал свое негодование, показывая на стоявшего поодаль железнодорожного чина (может быть, старшего машиниста — я в этой иерархии не тверд). Хотя чин был, вероятно, значительно ниже V класса, но относившаяся к нему речь сердитого пассажира состояла главным образом из повторения двух слов, напоминающих своими инициалами статского советника. Я несколько испугался, когда говоривший, оставив обер–кондуктора, направился к самому предполагаемому виновнику происшествия. Но ничего страшного не случилось; должно быть, пассажир, поминавший универсального статского советника, был более сердит, чем силен. Я услыхал громкий, но добродушно–брюзгливый голос железнодорожного чина: «Ну, что ж такое? Везде может случиться! Хуже было бы, если бы не остановились, и вам бы голову оторвало». — Посмотрел бы я, как бы вы мне посмели голову оторвать. — «Ну, не голову, так нескольких ребер не досчитались бы. А теперь часа полтора, либо два постоим, пока другой паровоз доставят — вот и вся беда». Несмотря на продолжавшееся ворчанье пассажиров и их язвительные указания на явное противоречие между названием «курьерский» и двухчасовою неподвижностью — я пришел в наилучшее расположение духа и отправился в лес наслаждаться весеннею благодатью. Несколько простолюдинов, занятых разысканием отпавших от паровоза необходимых «частей», поразили меня тем полным спокойствием, с которым они делали свое дело. Стрелочник и его баба прервали деловой разговор, чтобы участливо и подробно объяснить мне, где можно безопасно перейти глубокую канаву и, минуя болото, попасть на лесную тропинку. Скоро, охваченный растительными и почвенными запахами, под выкликание кукушек, я углубился в лес и в размышление.

[¶1] When a person, like me, “comes into his proper years,” to use Ostrovsky's expression, the most elementary prudence requires him to look upon his life no longer as life itself but only as “the remaining time of life.” The difference is that in life properly so called, that is, in youth, the utmost exertion of one's powers is freely spent on empty or fantastic aims. In “the remaining time of life,” however, a person who does not wish to renounce the meaning and dignity of his existence is obliged to devote his small residue of strength to one sole aim, but the greatest and most important of all: securing complete immortality. There may still be angelic people who, bypassing every infatuation with worldly phantoms, turn straight to preparing for a Christian end to life. But in general, the children of humanity learn only through experience the distinction between imagined benefits and real goodness, between phantoms and truth. And so a paradoxical task arises: how, with small powers, can an infinite moral magnitude be realized?

> Russian: Когда человек, подобно мне, «входит в настоящие лета», по выражению Островского, то самое элементарное благоразумие требует от него, чтобы он смотрел на свою жизнь уже не как на жизнь, а лишь как на «прочее время живота». Разница та, что в собственно так называемой жизни, то есть в молодости, высшее напряжение сил произвольно тратится на цели пустые, или фантастические, тогда как в «прочее время живота» человеку, не желающему отказаться от смысла и достоинства своего существования, приходится поневоле малый остаток сил прилагать в одной единственной, но зато самой огромной и важной цели — обеспечению совершенного бессмертия. Есть еще, может быть, такие ангельские люди, которые, минуя всякие увлечения житейскими призраками, прямо приступают к приготовлению христианской кончины живота. Но, вообще, сыны человеческие лишь опытом познают различие между мнимыми благами и настоящим добром, между призраками и истиной. И вот является парадоксальная задача: каким образом посредством малых сил реализовать бесконечную нравственную величину?

[¶2] In general, our existence is made up of passions and deeds. I mean the indispensable material of the life of our soul. When this material is absent, boredom, anguish, and disgust with life arise, and a person begins looking for a rope to hang himself: clear proof that he cannot exist without passions and deeds. Preaching dispassion and non-doing can therefore be explained only by a misunderstanding. This is already evident from the fact that such preaching is itself a deed, presupposing many other deeds, such as the work of copyists, printing houses, and booksellers, and that this deed inevitably presupposes some passion, namely a passion for preaching or spreading one's ideas. A plausible pretext for preaching dispassion and non-doing is provided by the fact that human passions are mostly unworthy and meaningless, and human deeds in most cases futile. But what follows from this? Must we put out our candles and lamps and extinguish our hearth merely because malicious people use fire to set private dwellings and public buildings ablaze? Must we stop washing and drinking tea merely because reckless people use water for “utopian” purposes? (See the case in the Senate archives “On the ‘utopia’ of the Serpukhov deacon Dobrozrakov in the River Oka while intoxicated.”)

> Russian: Вообще, наше существование слагается из страстей и дел. Я говорю про необходимый материал нашего душевного бытия. Когда такого материала нет, является скука, тоска, отвращение от жизни, и человек начинает искать веревку, чтобы повеситься, — явное доказательство, что без страстей и дел он существовать не может. Поэтому проповедь бесстрастия и неделания может объясняться только недоразумением, что́ явно уже из того, что сама эта проповедь есть некоторое дело (предполагающее много других дел, как — работа переписчиков, типографий, книгопродавцев), и что это дело неизбежно предполагает некоторую страсть, — именно страсть к проповедничеству или распространению своих идей. Благовидный повод к проповеди бесстрастия и неделания дается тем фактом, что страсти человеческие по большей части недостойны и бессмысленны, и что дела человеческие в большинстве случаев суетны. Но что же из этого следует? Неужели мы должны погасить свои свечи и лампы и затушить свой камин потому только, что злонамеренные люди пользуются огнем для поджигания частных жилищ и публичных зданий? Неужели мы должны перестать умываться и пить чай только потому, что люди безрассудные употребляют воду с целями «утопическими» (см. в сенатском архиве дело «об утопии серпуховского диакона Доброзракова в реке Оке и в нетрезвом состоянии»)?

[¶3] The fire of passions and the current of necessary human deeds are no more to blame for the use we make of them than the horses and carriage that take a murderer to the scene of his crime: they would carry him just as readily to perform deeds of faith and love. The evil lies not in passions and deeds, but in the meaninglessness of passions and the madness and futility of deeds. Thus, instead of dispassion and non-doing, what is needed is simply to apply passions and deeds to goodness and truth.

> Russian: Огонь страстей и течение необходимых дел человеческих совсем не виноваты в том употреблении, которое мы из них делаем, как не виноваты кони и экипаж, везущие убийцу на место преступления: они с тем же удобством повезли бы его и для дел веры и любви. Зло не в страстях и в делах, а в бессмысленности страстей, в безумии и суетности дел. Значит, вместо бесстрастия и неделания, требуется только применение страстей и дел к добру и истине.

[¶4] But how can this be done? How are fire and water made to move this train? Through the transformation and concentration of forces. With the aid of fire, water is turned into steam, and this steam, compressed and concentrated in the boiler, acquires an immense capacity for mechanical motion. Every passion is a force; every deed is a form of that force's work. No force and no work are physically lost, but they can be lost to human beings in practice when they are dispersed and squandered aimlessly in the external environment. The very water which, as steam confined in the boiler, moved this engine would not, of course, be physically lost if it were poured instead into the ocean, or even into the Marquis's Puddle. But the forces hidden in it and all their invisible molecular work would remain of no direct benefit to us. The same general law under which every force manifests itself, or every work is performed, only at the expense of already existing force or work governs human psychic and spiritual life in its present earthly course. God himself has arranged it so, and the dualists argue against it in vain. One law! I know with complete and absolute certainty that if I had begun to rage, resent, and swear over the train's stopping, the energy of my soul would have been squandered aimlessly in the external environment, and I would have nothing left with which to enjoy this spring morning peacefully in the forest and reflect on physical and moral truths. But I also know that if I had no capacity for anger and passionate irritation, if I were deprived of that dark fire, I would equally have nothing with which to pay for clarity of soul and for the draught of immortality that this bright day of God pours into me. If I had no evil passion at all as a hidden force, as potential energy, I would be dispassionate like a corpse, which so easily decomposes; like a log, which costs nothing to destroy; like a heap of sand, which the first wind scatters.

> Russian: Но как же это сделать? А как заставляют огонь и воду двигать этот поезд? Чрез превращение и сосредоточение сил. С помощью огня вода превращается в пар — и этот пар, сжатый, сосредоточенный в котле, получает огромную способность механического движения. Всякая страсть есть сила, всякое дело есть форма работы этой силы. Никакая сила и никакая работа не пропадают физически, но они могут пропадать практически для человека, когда рассеиваются и расточаются бесцельно во внешней среде. Та самая вода, которая, в виде заключенного в котле пара, двигала этот паровоз, если бы её вместо этого вылить в океан, или хотя бы в Маркизову лужу, не пропала бы, конечно, физически, но скрытые в ней силы и вся невидимая молекулярная работа их осталась бы без прямой пользы для нас. Тому же общему закону, по которому всякая сила проявляется, или всякая работа совершается лишь насчет уже существующей силы или работы, — этому самому закону подчинена душевная и духовная жизнь человека в её здешнем земном течении. Так уже самим Богом устроено, и дуалисты напрасно против этого говорят. Один закон! Я знаю с полною и безусловною достоверностью, что если бы я стал сердиться, негодовать и браниться по поводу остановки поезда, то моя душевная энергия расточилась бы бесцельно во внешней среде, и мне не на что было бы наслаждаться теперь безмятежно весенним утром в лесу и размышлять о физических и нравственных истинах. Но я знаю также, что если бы во мне не было способности гнева и страстного раздражения, если бы я был лишен этого темного огня, то мне также нечем было бы заплатить за ясность души и за тот напиток бессмертия, который льет в меня этот светлый Божий день. Если бы во мне вовсе не было злой страсти, как скрытой силы, как потенциальной энергии, то я был бы бесстрастен, как труп, который так легко разлагается, как бревно, которое ничего не стоит уничтожить, как куча песку, которую развеет первый ветер.

[¶5] Our entire existence is a continuous interaction of the spirit with the external environment. External forces, embodied in the various contingencies of everyday life, rush upon us from every side to draw to themselves as much of our soul's power as possible, absorb it, and squander it in nature's outward movements and processes. Look at this man who has surrendered himself to the passion of anger, the most dangerous and destructive passion in maturity, as sensuality is in youth and love of money in old age. What an immense expenditure of energy! And upon what? Upon disorderly movements in the blood vessels and respiratory channels, destructive to health; upon wild, half-bestial cries; upon meaningless straining of muscles and tendons! Before our eyes, one might say, a rational human soul is being transformed into a blind elemental force, carried without any resistance by the dark current of nature's material processes toward final destruction. But here is another phenomenon. Just as external contingencies call the passionate soul into action, so this soul, by its first movement, if only that movement turns inward instead of outward, necessarily calls our higher spiritual nature into action. Though this nature is in essence inwardly infinite and therefore unchanging, it can nevertheless grow and become stronger in its manifested reality, in that very soul whose passionate nature either serves as momentary food for external forces or gives our spiritual being imperishable nourishment for eternal life. That inward act by which an awakened passion is restrained from outward expression and the soul's power, instead of being squandered outwardly, is concentrated and drawn within: can this act, or this energy, be lost? And since it has turned into nothing external, what can it serve except to strengthen the soul's own being, to nourish its immortality?

> Russian: Все наше существование есть непрерывное взаимодействие духа с внешнею средой. Силы внешние, воплощенные в разных житейских случайностях, отовсюду устремляются, чтобы притянуть к себе как можно больше наших душевных сил, поглотить их и расточить во внешних движениях и процессах природы. Посмотрите на этого человека, который отдался страсти гнева (самой опасной и пагубной страсти в зрелом возрасте, как сладострастие — в юные годы и сребролюбие — в старости): какая огромная трата энергии! И на что? На беспорядочные и разрушительные для здоровья движения кровеносных и дыхательных сосудов, на дикие, полузвериные крики, на бессмысленные напряжения мускулов и сухожилий! На наших глазах, можно сказать, происходит превращение разумной человеческой, души в слепую стихийную силу, которая без всякого сопротивления уносится темным потоком материальных процессов природы — в конечную гибель. Но вот другое явление. Как внешние случайности вызывают действие страстной души, так эта душа своим первым движением, если только оно вместо того, чтобы обращаться наружу, обратится внутрь, необходимо вызывает действие нашей высшей духовной природы, которая, будучи по существу внутренне бесконечна и, следовательно, неизменна, может, однако, расти и укрепляться в своей являемой действительности, в той самой душе, которой страстная природа или служит минутною пищей внешних сил, или же дает неистребимую пищу нашему духовному существу для жизни вечной. Тот внутренний акт, которым пробудившаяся страсть удержана от внешних выражений, и сила души вместо того, чтобы расточиться наружу, сосредоточена, вобрана внутрь, этот акт, или эта энергия, разве может пропасть, а так как она ни во что внешнее не обратилась, то на что же она может идти, как не на укрепление самого душевного существа, в пищу его бессмертия?

[¶6] Of course, passions are aroused strongly in us not directly by an external contingency, but only when that contingency has already become embodied in someone else's evil passion and acts upon our soul through it. The passion of anger is naturally aroused most strongly when someone attacks our sense of dignity and wounds our self-esteem or vanity. Three attitudes toward such an offense are possible. A person may surrender without restraint to the natural feeling of anger and squander his soul both in meaningless outward movements like those described above and, still more, in a whole series of complex actions inspired by malice and revenge. Such a person plunges headlong into the current of material processes that carries away our life, behind which unknown hostile forces lie concealed, devouring our soul. Or, like the Buddhist and Stoic sages, we may wish to oppose external hostility merely with our own insensibility or dispassion, trying to remain motionless in the current of material contingencies. But even if this succeeded, whom would it benefit, and how? There is a third and perfect way. To the external current striving to carry away our soul, we must oppose, not Stoic indifference, but a new feeling that answers evil with good and gives rise within the soul to another, independent current of movements and actions, which increasingly expand and strengthen our being. The water of the first current, the satisfaction of passions through outward deeds, quenches the soul's thirst for only a moment. The water of the second current, the transformation of evil passion into a good inward feeling, is a constant and infinite satisfaction of the spirit, an unceasing increase and affirmation of life without any diminution or loss. Whoever drinks of this water will never thirst; this water becomes in him a spring of water flowing into eternal life.

> Russian: Конечно, в сильной степени страсти возбуждаются в нас не прямо внешнею случайностью, а лишь тогда, когда эта случайность уже воплотилась в чьей–нибудь злой страсти и чрез нее действует на нашу душу. Страсть гнева всего более, конечно, возбуждается, когда кто–нибудь покушается на чувство нашего достоинства, оскорбляет наше самолюбие, или тщеславие. К такому оскорблению возможно троякое отношение. Или человек отдается без удержа естественному чувству гнева и расточает свою душу как на внешние бессмысленные движения вроде вышеописанных, так и еще более на целый ряд сложных действий, внушенных злобою и местью; такой человек прямо с головою бросается в уносящий нашу жизнь поток материальных процессов, за которыми скрываются неведомые враждебные силы, пожирающие нашу душу. Или же, как буддийские и стоические мудрецы, мы захотим внешней вражде противопоставить лишь свое бесчувствие или бесстрастие, стараясь устоять неподвижными в потоке материальных случайностей; но если бы даже это удалось, кому и какая от этого польза? Есть третий и совершенный способ: внешнему потоку, стремящемуся унести нашу душу, должно противопоставить не стоическое равнодушие, а новое чувство, отвечающее добром на зло и рождающее внутри души другой самостоятельный поток движений и действий, все более и более расширяющих и укрепляющих наше существо. Вода первого потока — удовлетворение страстей внешними делами лишь на минуту утоляет жажду души; вода второго потока — превращение злой страсти в доброе внутреннее чувство есть постоянное и бесконечное удовлетворение духа, непрерывный прирост и утверждение жизни без всякой убыли и урона. Кто пьет от этой воды, не будет жаждать вовек; но вода эта становится в нём источником воды, текущей в жизнь вечную.

[¶7] 11 May 1897. Sunday of the Samaritan Woman.

> Russian: 11 мая 1897 г. Неделя о самарянке.

[¶8] Petersburg.

> Russian: Петербург.

### Blindness and Blinding

[¶10] You surely remember the famous portrait of that talented man of affairs who was not only “a gambler and duelist” but also “thoroughly light-fingered.”

> Russian: Вы помните, конечно, знаменитый образ того талантливого деятеля, который был не только «картежник, дуэлист», но «и крепко на руку нечист».

[¶11] But when he speaks of lofty honesty,
Inspired by some demon,
His eyes are fire, his face aflame;
He weeps himself, and we all sob.

> Russian: Когда ж о честности высокой говорит,
     Каким–то демоном внушаем,
     В глазах огонь, лицо горит, —
     Сам плачет, а мы все рыдаем.

[¶12] This brilliant portrait, not invented but seized alive and immortalized by Griboyedov, represents a genuine type, Russian and universal. Here is a striking refutation of an erroneous theory long widespread in both philosophy and public opinion, which deceived even the wisest of the Greeks, Socrates, with whose name it remains associated. It is asserted that a person goes astray and rejects truth in practice only because he does not see it. Therefore, we need only enlighten everyone, and, knowing truth, they will practice it, and virtue will reign in the world. This opinion is plainly refuted by actual experience, which shows that a clear understanding of truth has not one uniform kind of consequence, but three. For some people, understanding truth means accepting it in practice; others remain indifferent to it; and it embitters a third group. Socrates had to learn this in his own person, when his rational service to truth won him devoted friends and disciples on the one hand and, on the other, a sentence of death from his enemies, confirmed by “the soulless crowd.”

> Russian: Этот гениальный образ, не сочиненный, а живьем схваченный и увековеченный Грибоедовым, представляет собою настоящий тип, русский и всемирный. И вот яркое опровержение ошибочной теории, издавна распространенной и в философии, и в общественном мнении, и обманувшей даже мудрейшего из эллинов, Сократа, с именем которого она остается связанной. Утверждают, будто человек заблуждается и отвергает на деле истину только потому, что её не видит; поэтому стоит лишь просветить всех людей, и они, познав истину, станут творить её, и добродетель будет царствовать в мире. Такое мнение явно опровергается действительным опытом, который показывает, что явное понимание истины имеет не одинакового, а троякого рода последствия: для одних людей понимать истину значит на деле принимать ее, другие остаются к ней равнодушными, третьих она ожесточает, как это пришлось Сократу узнать на самом себе, когда его разумное служение истине приготовило ему преданных друзей и учеников с одной стороны, а с другой — смертный приговор его врагов, утвержденный «толпой бездушной».

[¶13] The thoroughly light-fingered moralist immortalized by Griboyedov saw with complete clarity at least the elementary truth that lofty honesty is superior to cardsharping. This clear awareness, filling his soul with rapture, gave him complete inward satisfaction, leaving no room for concern about bringing his deeds into harmony with his words and feelings. This is the most common type of person who sees truth and does not practice it. I mean, of course, only the essence of the matter, not the portrait's artistic vividness or the sharpness of the contrast. Certainly, not many people's enthusiasm for lofty words brings their listeners to sobs; equally, not many people's departure from the ideal standards they profess in words reaches the point of thorough “light-fingeredness.” But what is typical is the psychological deception that substitutes aesthetic pleasure for moral satisfaction. A very numerous variety of this type consists of those devout people whose religious need is entirely met by enjoyment of the Church's ritual and aesthetic side, without the slightest sign of interest in Christianity's task in life. Another variety consists of the so-called men of the 1840s, Turgenev's heroes, and so on. All these people, so diverse in other respects, agree in this: truth is for them an object of theoretical understanding and aesthetic enjoyment, not of practical fulfillment, which they simply forget. All of them, including Griboyedov's preacher of lofty honesty, deserve to be excused, because in their enthusiasm, as in their forgetfulness, they are generally sincere. Though they readily violate truth's practical demands, they do not take up arms against truth itself and even glorify it with their platonic love.

> Russian: Увековеченный Грибоедовым моралист, крепко нечистый на руку, с полною ясностью видел, по крайней мере, элементарную истину, что высокая честность превосходнее шулерства. Это ясное сознание, наполнявшее его душу восторгом, давало ему полное внутреннее удовлетворение, не оставляя места для забот о согласовании дел со словами и чувствами. Это есть самый распространенный тип людей, видящих истину и не творящих её. Имею ввиду, разумеется, лишь сущность дела, а не художественную яркость образа и резкость контраста. Не у многих, конечно, увлечение высокими словами доводит слушателей до рыданий, и точно также не у многих уклонение от исповедуемых на словах идеальных норм доходит до крепкой «нечистоты на руку». Но типичен тот психологический обман, который подменивает эстетическим удовольствием нравственное удовлетворение. Весьма многочисленную разновидность этого типа составляют те благочестивые люди, которых религиозная потребность вполне покрывается наслаждением от обрядовой и эстетической стороны церкви, без всякого намека на интерес к жизненной задаче христианства. Другую разновидность составляют так называемые люди сороковых годов, тургеневские герои и т. д. Все эти люди, столь разнообразные в других отношениях, сходятся между собою в том, что истина есть для них предмет теоретического понимания и эстетического наслаждения, а не практического исполнения, о котором они просто забывают. Все они, не исключая и грибоедовского проповедника высокой честности, заслуживают извинения, потому что в своем увлечении, так же, как и в забвении, они бывают, вообще говоря, искренними, потому что, легко нарушая практические требование истины, они не вооружаются против самой истины и даже прославляют ее своею платоническою любовью.

[¶14] But in our time the motley crowd of these platonic admirers of truth, whose very existence refuted the Socratic view that clear knowledge of truth is sufficient for virtue, is beginning to thin out more and more. People of another kind come forward ever more boldly, but also more madly: people who not only see truth but hate it, and hate it precisely because they see it too well, not merely theoretically and aesthetically, but with all its practical demands and consequences. They hate truth because it obliges them to perform actions they do not want to perform. Besides the spiritually blind, who have lost the ability to see clearly through a sickness of the soul inherited from their ancestors and acquired through their own habitual sins, blind people who can still be healed and gain their sight, and besides those whose spiritual vision is limited to only one side of truth, and who, though with much greater difficulty, can still be healed, there are also souls that consciously, by their own decision, blind themselves out of hatred for the truth which they see fully and from every side. Such self-blinded people cannot be healed, because they do not want healing.

> Russian: Но в наше время пестрая толпа этих платонических поклонников истины, которые одним своим существованием опровергали тот сократовский взгляд, что ясное знание истины достаточно для добродетели, — начинает все более и более редеть, и все смелее, но и безумнее, выступают люди другого рода, которые не только видят истину, но и ненавидят её, — именно потому ненавидят её, что слишком хорошо видят её, не теоретически и эстетически только, а со всеми её практическими требованиями и последствиями. Они ненавидят истину за то, что она обязывает их к действиям, которых они не хотят. Кроме духовно–слепых, утративших способность ясного зрения в силу болезни души, унаследованной от предков и приобретенной собственными привычными грехами, — слепых, которые еще могут исцелиться и прозреть, и кроме тех, которых духовное зрение ограничено лишь одною стороною истины, и которые, хотя с большим трудом, но все–таки допускают исцеление, есть еще души, сознательно, по собственному решению ослепляющие себя из ненависти к истине, которую они видят вполне и со всех сторон. Такие самоослепленные не могут быть исцелены, потому что они не хотят исцеления.

[¶15] If we do not stop at the outward coverings, it is easy to perceive this spiritual kernel of evil: hatred of truth for the good which it expresses, demands, and leads toward. It is scarcely possible to hate a merely theoretical truth solely because it is true; scarcely anyone has hatefully denied that twice two is four. But if a formal judgment just as certain as that is connected in its content with some moral demand, how many people will take up arms against it in fury!

> Russian: Если не останавливаться на внешних оболочках, легко ощутить это духовное зерно зла: ненависть к истине за то добро, которое она выражает, которого она требует и к которому ведет. Едва ли можно ненавидеть истину только теоретическую — за то одно, что она истина; едва ли кто–нибудь отрицал с ненавистью, что дважды два четыре, — но, если суждение формальное столь же достоверное, как и это, связано по своему содержанию с каким–нибудь нравственным требованием, — как много людей вооружится против него с яростью.

[¶16] Having come to hate truth because they have perceived its connection with goodness, these people naturally turn away from it and cease to see it, merely feeling its hostile presence behind their backs. Blinded by hatred in their hearts, they soon lose their intellectual sight as well and end by becoming feeble and harmless. The whole point is that the inward, essential connection between goodness and truth cannot finally be severed. Therefore, if people intellectually blinded by inherited and acquired sins, yet preserving in their hearts a seed of goodness, inevitably end by gaining sight and seeing truth, then it is just as inevitable that sighted people who see truth well but hate it in their hearts for the goodness it contains will in the end become intellectually blind as well. This gradual enlightenment of the good who are blind, and blinding of the evil who can see, constitutes the fundamental moral meaning of the historical process, or universal judgment, as it is said: “For judgment I came into this world, so that those who do not see may see, and those who see may become blind.”

> Russian: Возненавидев истину за усмотренную ими связь её с добром, эти люди естественно отворачиваются от неё и перестают её видеть, только чувствуя за своими плечами её враждебное присутствие. Ослепленные ненавистью в своем сердце, они скоро теряют и умственное зрение и становятся под конец немощными и безвредными. Все дело в том, что внутренняя, существенная связь между добром и истиной не может быть окончательно порвана. Поэтому, если люди умственно слепые от наследственных и приобретенных грехов, но сохраняющие в сердце своем семя добра, неизбежно кончат тем, что прозреют и увидят истину, то столь же неизбежно люди зрячие, хорошо видящие истину, но ненавидящие её в сердце своем за то добро, которое есть в ней, — неизбежно они под конец ослепнут и умственно. Это постепенное просвещение добрых слепых и ослепление злых зрячих составляет основной нравственный смысл исторического процесса или всемирного суда, как сказано: «На суд Я в мир сей пришел, чтобы невидящие увидели, а видящие стали слепыми».

[¶17] 18 May 1897. Sunday of the Blind Man.

> Russian: 18 мая 1897 г. Неделя о слепом.

## 27. The Significance of Dogma

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/27/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/27/#p-N

[¶0] If a person today opens the calendar and reads the words designating the approaching Sunday, “Sunday of the 318 Holy Fathers at Nicaea,” in whom will those words arouse any memories, feelings, or thoughts, even such as the names of Kulikovo Field or Poltava usually arouse in us? For the vast majority of educated people, Nicaea and the 318 Fathers are no more than last year's snow. Yet Christianity remains our spiritual homeland, from which we cannot detach ourselves in the depths of our destiny. Indifferently forgetting its history, the great names and periods of its life, can harm only ourselves, the clarity and fullness of our consciousness, making us into a kind of people “who remember no kinship.”

> Russian: У кого из современных людей, если, раскрыв календарь, он прочтет в обозначение наступающего воскресенья слова: Неделя 318 св. отец иже в Никеи, — у кого эти слова вызовут какие–нибудь воспоминания, чувства и мысли, хотя бы такие, какие вызываются у нас обыкновенно названиями Куликова поля или Полтавы? Для огромного большинства образованных людей Никея и 318 отцов — не более, как прошлогодний снег. А, между тем, христианство есть все–таки наше духовное отечество, от которого оторваться мы не можем в глубинах нашей судьбы, и равнодушное забвение его истории, великих имен и времен его жизни может вредить только нам самим, — ясности и полноте нашего сознания, делая нас какими–то «непомнящими родства».

[¶1] There was a time when religious dogmas were the chief, almost the only, spiritual interest. This was an anomaly for which the Byzantine world, especially subject to it in the latter half of its existence, paid dearly. But the trouble lay in no way in a living interest in the truths of faith. On the contrary, it lay in an interest in these truths that was too external and abstract, insufficiently alive. The organic connection between faith and life was being lost, and discussions of dogma became a favorite sport for nobles and people alike, alongside horse racing. Clearly, the object of such interest was not the content of theological truth, not its meaning for life, but only the letter of dogma, the technical details of its expression, taken apart from the inward religious facts and demands that they signify. But can dogma itself be blamed for this misuse, for its being turned into an amateur game by minds with no calling to it? Can the absurd wrangling over words by the later scholastics, immortalized in the satire Letters of Obscure Men, serve as an argument against philosophy itself?

> Russian: Было время, когда религиозные догматы составляли главный, почти единственный духовный интерес. Это была аномалия, за которую византийский мир, особенно ей подверженный во вторую половину своего существования, жестоко поплатился. Но ведь беда заключалась здесь никак не в живом интересе к истинам веры, а, напротив, в слишком внешнем и отвлеченном, недостаточно жизненном интересе к этим истинам. Утрачивалась органическая связь между верою и жизнью, и рассуждения о догматах становились для знати и для народа каким–то излюбленным спортом, наряду с конскими ристаниями. Ясно, что предметом такого интереса было не содержание богословской истины, не её жизненный смысл, а только буква догмата, технические подробности его выражения, взятые отдельно от тех внутренних религиозных фактов и требований, которые ими обозначаются. Но разве можно ставить в упрек самому догмату такое злоупотребление им, такое превращение его в любительскую игру со стороны непризванных умов? Те нелепые словопрения позднейших схоластиков, которые увековечены сатирою в «Посланиях темных мужей», разве могут служить возражением против самой философии?

[¶2] When Christian dogmas were defined at the ecumenical councils, they were for the Church's true representatives neither the intellectual game that captivated later Byzantines nor the alien and forgotten word they sound like to present-day ears. True dogma is the Church's word answering God's word when such an answer is required by the course of history and the development of religious consciousness. And if God's word itself can be misused by being taken according to the letter that kills and profits nothing, still more is the Church's word subject to such misuse. The root of evil lies solely in the division between letter and spirit, between form and essence. From here two branches of error grow in opposite directions: idolatrous adoration of the letter or outward form apart from its meaning and spirit, and blind denial of the very spirit of truth because of the form, deadened through human fault, which conceals it and has ceased to be intelligible or interesting.

> Russian: Когда христианские догматы определялись на вселенских соборах, они не были для истинных представителей церкви ни тою игрою ума, какою увлекались позднейшие византийцы, ни тем чужим и забытым словом, каким они звучат для теперешнего слуха. Истинный догмат есть слово Церкви, отвечающее слову Божию тогда, когда такой ответ требуется ходом истории и развитием религиозного сознания. И если самим словом Божиим можно злоупотреблять, принимая его по букве, которая мертвит и не пользует нимало, то тем более подлежит такому злоупотреблению слово Церкви. Корень зла единственно в разделении между буквою и духом, между формою и сущностью. Отсюда в две противоположные стороны идут две ветви заблуждения: идолопоклонническое обожание буквы или внешней формы помимо её смысла и духа — и слепое отрицание самого духа истины из–за омертвелой (по вине людей) формы, которая его закрывает, и которая перестала быть понятной и интересной.

[¶3] Matters were different by the 320s. Having overcome ignorance through the preaching of the apostles and hostile violence through the heroic deeds of the martyrs, and having become the recognized faith of “the inhabited world,” that is, the Roman Empire, Christianity, thus freed from external struggle, had to concentrate on clarifying its truth in precise and distinct definitions. Why? Such definitions are, of course, unnecessary for apostles and martyrs. The truth for which they gave their whole lives was not separate from their very being; their being was wholly animated and permeated by this truth. Out of the fullness of their hearts their mouths spoke and carried away those who heard and saw them. On the other hand, formal definitions of truth are useless for people consciously hostile to it, who reject it in advance. The task of correct and precise definitions is to remove misunderstandings and obscurities, but what use is that for people who, with full clarity and without any misunderstanding, are embittered against truth solely for its inward worth, because it is an expression of goodness? Yet if precise intellectual definition and clarification of truth are unnecessary for the righteous and useless for the evil, they are necessary and useful for all those people in between whom the evil tempt and for whose sake the righteous labor. Intellectual work on truth is not required for the chosen ones of good and evil, but it is required for the multitude called to goodness and distracted by evil. Therefore there is great historical significance in the fact that the period when dogmatic disputes and definitions predominated in the Church's life began precisely in the time of Constantine the Great, when Christianity's official recognition in the Roman Empire brought into it crowds of middling, passive people, a flocklike multitude easily troubled and led astray by all manner of wolves in sheep's clothing. It was then especially that the pastoral, that is, shepherding, office in the Church had to show itself. And it did indeed acquire particular importance.

> Russian: Дело стояло иначе к 20-м годам IV века. Победивши неведение проповедью апостолов и враждебное насилие — подвигами мучеников и ставши признанною верою «вселенной», т. е. римской империи, и этим избавленное от внешней борьбы, христианство должно было сосредоточиться на выяснении своей истины в точных и отчетливых определениях. Зачем? Конечно, такие определения не нужны для апостолов и мучеников: та истина, для которой они отдавали всю свою жизнь, не отделялась от самого их существа, оно всецело было одушевлено и проникнуто этою истиной, от полноты сердца говорили их уста и увлекали слышавших и видевших. С другой стороны, бесполезны формальные определения истины для людей сознательно ей враждебных, заранее её отвергающих. Задача правильных и точных определений в том, чтобы устранять недоразумение и неясности, но зачем это для тех, кто с полною ясностью и без всяких недоразумений озлоблен против истины единственно за её внутреннее достоинство, за то, что она есть выражение добра? Но если точное умственное определение и выяснение истины но нужно для праведников и бесполезно для злых, то оно нужно и полезно для всех тех средних людей, которых соблазняют злые, и ради которых трудятся праведники. Не требуется умственная работа над истиною для избранников добра и зла, но она требуется для множества призванных к добру и отвлекаемых злом. А потому великий исторический смысл заключается в том, что период господства догматических споров и определений в жизни церкви начался именно со времени Константина Великого, когда, вследствие официального признания христианства в римской империи, в него нахлынули толпы людей средних, пассивных, стадообразное множество, легко смущаемое и сбиваемое с толку всякими волками в овечьей шкуре. Тут–то в особенности должна была проявиться пастырская, т. е. пастушеская, должность в церкви. И она действительно получила особое значение.

[¶4] The period from the fourth to the ninth century was the period in which the hierarchy took its final form. All the fundamental truths of Christianity were clarified by the individual labors of chief pastors and decisively defined at their common assemblies, the so-called ecumenical councils. The first of these stands out above all the others because, in many of its members, the chief pastors' significance as leaders of the Church had not yet become separated from that of apostles and martyrs. Some of the bishops who sat at this council were renowned for converting a pagan people to Christianity; others, mutilated, with hollows where their eyes should have been, vividly recalled the recent persecutions for the faith.

> Russian: Время от IV до IX века есть время окончательного образования иерархии. Все основные истины христианства выяснены единоличными трудами архипастырей и решающим образом определены на их общих собраниях — так называемых вселенских соборах. Первый из них отличается перед всеми — тем, что в лице многих его членов архипастырское значение церковных вождей еще не отделилось от апостольского и мученического. Некоторые из епископов, заседавших на этом соборе, прославились обращением в христианство языческого народа, другие, изувеченные, с впадинами вместо глаз, ярко напоминали о недавних гонениях за веру.

[¶5] The importance of this assembly's task was worthy of its membership. From the beginning, representatives of Christianity experienced the Gospel as the absolute and final revelation of truth, as the message of perfect union with the perfect Godhead. If Christ had been only a prophet, or even a superhuman being but lower than God, then this feeling of complete satisfaction, this awareness that what had been revealed was not relative but absolute truth, the perfect meaning and dignity of life, this feeling and awareness of Christians might have been mistaken. Another prophet might have appeared and given other commandments; another godlike being of a still higher order might have become incarnate and revealed other, entirely new tasks for life. What God's word said of Christ was sufficient for true believers, for those “who have the mind of Christ,” but admitted all kinds of tempting reinterpretations by people lacking Christ's mind. A word had to be spoken that logically excluded an understanding of Christ as one of the prophets or one of the aeons. After long discussion and dispute, the Nicene Fathers spoke precisely such a word. Holy Scripture says: Christ, the Son of God, the firstborn from the dead, the only-begotten of the Father. The Arians reinterpreted all this in their own way and deprived Christ and Christianity of absolute significance. “Of one substance with the Father,” proclaimed the Church through the mouths of the 318 Fathers, and here all other reinterpretations of this first, fundamental question of Christian faith had to end. Here there remains only acceptance or rejection, only yes or no. “Of one substance,” that is, of the same being or nature as the Father Almighty, means God by nature, rather than by election and adoption; it means not one of the prophets or aeons, but precisely what all those reborn through him felt in him from the beginning, and what gave each of them, and can give each of us, absolute significance.

> Russian: Задача этого собрания по своей важности была достойна его состава. Изначала представители христианства чувствовали Евангелие, как безусловное и окончательное откровение истины, как весть о совершенном соединении с совершенным Божеством. Если бы Христос был только пророком или даже сверхчеловеческим существом, но ниже, чем Бог, то это чувство полной удовлетворенности, сознание, что открыта не относительная, а безусловная истина, совершенный смысл и достоинство жизни, — это чувство и сознание христиан могло бы быть ошибочно: мог бы явиться другой пророк и дать другие заповеди, могло бы воплотиться другое богоподобное существо еще высшего разряда и открыть другие совершенно новые задачи для жизни. То, что говорилось о Христе в слове Божием, было достаточно для истинно верующих, для «имеющих ум Христов», но допускало всякие соблазнительные перетолкования со стороны людей, лишенных ума Христова. Нужно было сказать такое слово, которое логически не допускало понимания Христа, как одного из пророков, или одного из эонов. После долгого обсуждения и спора никейские отцы сказали именно такое слово. Священное Писание говорит: Христос, Сын Божий, Первенец из мертвых, единородный от Отца — все это ариане перетолковывали по–своему и отнимали у Христа и христианства абсолютное значение. Единосущный Отцу, — провозгласила церковь устами 318 отцов, и тут уже всякия другие перетолкования этого первого основного вопроса христианской веры должны были кончиться. Тут остается только или принять, или отвергнуть, — или да, или нет. Единосущный, т. е. одного существа или природы с Отцом Вседержителем, значит Бог по естеству, а не по избранию и усыновлению, значить не один из пророков и эонов, а то самое, что чувствовали в Нем изначала все Им возрожденные, и что давало каждому из них, что может дать каждому из нас безусловное значение.

[¶6] These words, “of one substance with the Father,” may seem a small thing compared with the fullness of religious life. But the Fathers of the Council of Nicaea proved faithful in a little, and were therefore set over much. The Godhead that has been revealed to us, that is accessible to us and in which we can participate, is the real and perfect Godhead. Consequently, if we desire deification, we can attain it, not approximately and partially, but truly and wholly. This is what the words “of one substance with the Father” mean.

> Russian: Малым может показаться это слово — единосущный Отцу — в сравнении с полнотою религиозной жизни, но отцы Никейского собора оказались верными в малом и зато поставлены над многим. То Божество, Которое нам открылось, Которое нам доступно и к Которому мы можем быть причастны, есть настоящее, совершенное Божество, а, следовательно, если мы хотим обожествления, то можем его достигнуть не приблизительно и частично, а настоящим и всецелым образом. Вот что значит слово: Единосущный Отцу.

[¶7] 25 May 1897. Sunday of the Nicene Fathers.

> Russian: 25 мая 1897 г. Неделя о Никейских отцах.

### Author and translator notes

[¶9] Author note 1

The opening of this work appeared in the first three chapters of my Theoretical Philosophy, in Questions of Philosophy and Psychology, 1897, 1898 and 1899.

> Russian: Приступ к этому труду напечатан мною в трех первых главах теоретической философии («Вопросы философии и психологии» 1897, 1898 и 1899 гг.).

[¶10] Author note 2

The expression is not mine.

> Russian: Выражение — не мое.

[¶11] Author note 3 Incidentally, hostile exposés of the late H. P. Blavatsky, founder of neo-Buddhism, continue to be attributed to me. I therefore state that I never met her, never investigated or exposed her personality or the phenomena she produced, and never published anything about them. For the Theosophical Society and its teaching, see my entry in Vengerov’s Dictionary and my review of Blavatsky’s Key to the Secret Doctrine in Russian Review.

> Russian: Кстати. Мне продолжают приписывать враждебно-обличительные сочинения против основательницы необуддизма, покойной Е. П. Блавацкой. Ввиду этого считаю нужным заявить, что я с нею никогда не встречался, никакими исследованиями и обличениями ее личности и производившихся ею явлений не занимался и ничего об этом никогда не печатал (что касается до «Теософского общества» и его учения, см. мою заметку в Словаре Венгерова и рецензию на книгу Блавацкой «Key to the secret doctrine» в «Русском обозрении»).

[¶12] Author note 4

These words, written in October 1899, were borne out a month later by the German-Turkish convention concerning Asia Minor and the Baghdad railway. — V. S.

> Russian: Эти слова, писанные мною в октябре 1899 г., через месяц оправдались немецко-турецкою конвенцией по малоазиатским делам и Багдадской железной дороге.— В. С.

[¶13] Author note 5

The name of a Russian sect.

> Russian: Название одной русской секты.

[¶14] Author note 6

The conversation took place in April.

> Russian: Разговор происходил в апреле.

[¶15] Author note 7 The Politician evidently alludes to the subscription in memory of the “suicide” Henry. One French officer subscribed in the hope of a new St. Bartholomew’s Night; another hoped for the speedy hanging of all Protestants, Freemasons and Jews; and an abbot awaited the bright future when cheap carpets would be made from skin flayed from Huguenots, Masons and Jews, so that, as a good Christian, he could continually tread such a carpet underfoot. These statements, among tens of thousands of others of the same kind, were printed in La Libre Parole.

> Russian: Очевидно, политик намекает на подписку в память «самоубитого» Анри, где один французский офицер заявил, что он подписывается с надеждой на новую Варфоломеевскую ночь, другой — что он уповает на скорое повешение всех протестантов, франкмасонов и евреев, а один аббат — что он живет чаянием той светлой будущности, когда из кожи, содранной с гугенотов, масонов и жидов, будут сделаны дешевые ковры, и он, как добрый христианин, будет постоянно топтать такой ковер ногами. Эти заявления, среди нескольких десятков тысяч других в том же роде, напечатаны в газете «Libre Parole».

[¶16] Author note 8

See the remarks about this passage in the preface.

> Russian: См. сказанное в предисловии по поводу этого места.