---
title: "Three Conversations"
author: "Vladimir Solovyov"
translator: "Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent"
title_ru: "Три разговора"
author_ru: "Владимир Соловьёв"
languages: [en, ru]
shelf: "LCI editions"
section: 17 of 27
url: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/17/
cite: "Vladimir Solovyov, tr. Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent, Three Conversations, section 17. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/17/"
---

# Three Conversations

*Vladimir Solovyov, tr. Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent*

Russian: Три разговора, Владимир Соловьёв

War, progress and the end of history, ending in the Short Tale of the Antichrist.

> Russian: В. С. Соловьёв, «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории» (1900).

> English: Alexander Bakshy’s translation, War, Progress, and the End of History, including a Short Story of the Anti-Christ: Three Discussions (London: University of London Press, Hodder & Stoughton, 1915), modernised by S. Alexander Laurent.

## 17. Third Conversation · 5 of 6

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/17/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/17/#p-N

[¶0] MR. Z. The answer seems simple. Evil really exists. It appears not only in the absence of good, but in the active resistance and predominance of lower qualities over higher ones in every sphere of being. There is individual evil: the lower side of a person, the bestial and animal passions, resist the soul's better impulses and overpower them in the great majority of people. There is social evil: the human crowd, whose members are individually enslaved to evil, resists the saving efforts of the few better people and defeats them. Finally, there is physical evil in the human being: the body's lower material elements resist the living, illuminating power that binds them into the beautiful form of an organism. They resist and break that form apart, destroying the real foundation of everything higher. This is the extreme evil called death. If we had to accept the victory of this ultimate physical evil as final and absolute, no supposed victories of good in personal morality or society could count as serious successes. Imagine that a good man, Socrates for instance, triumphed not only over his inner enemies, his bad passions, but also persuaded and reformed his social enemies and transformed the Greek polity. What use would that fleeting, superficial victory of good over evil be, if evil finally triumphed in the deepest layer of being, over the very foundations of life? The reformer and the reformed have the same end: death. By what logic could we highly value Socrates' moral victories over the moral microbes of bad passions in his breast and the social microbes of the Athenian marketplace, if the real victors turned out to be the still worse, lower, coarser microbes of physical decomposition? No moral rhetoric will protect you here from utter pessimism and despair.

> Russian: Г[-н] Z. Кажется, он прост. Зло действительно существует, и оно выражается не в одном отсутствии добра, а в положительном сопротивлении и перевесе низших качеств над высшими во всех областях бытия. Есть зло индивидуальное — оно выражается в том, что низшая сторона человека, скотские и зверские страсти противятся лучшим стремлениям души и осиливают их в огромном большинстве людей. Есть зло общественное — оно в том, что людская толпа, индивидуально порабощенная злу, противится спасительным усилиям немногих лучших людей и одолевает их; есть, наконец, зло физическое в человеке — в том, что низшие материальные элементы его тела сопротивляются живой и светлой силе, связывающей их в прекрасную форму организма, сопротивляются и расторгают эту форму, уничтожая реальную подкладку всего высшего. Это есть крайнее зло, называемое смертью. И если бы победу этого крайнего физического зла нужно было признать как окончательную и безусловную, то никакие Мнимые победы добра, в области лично нравственной и общественной, нельзя было бы считать серьезными успехами. В самом деле, представим себе, что человек добра, скажем Сократ, восторжествовал не только над своими внутренними врагами — дурными страстями, но что ему еще удалось убедить и исправить общественных своих врагов, преобразовать эллинскую политию,— какая польза в этой эфемерной и поверхностной победе добра над злом, если оно торжествует окончательно в самом глубоком слое бытия, над самыми основами жизни? Ведь и исправителю, и исправленным — один конец: смерть. По какой логике можно было бы высоко ценить нравственные победы сократовского добра над нравственными микробами дурных страстей в его груди и над общественными микробами афинских площадей, если бы настоящими-то победителями оказались еще худшие, низшие, грубейшие микробы физического разложения? Тут против крайнего пессимизма и отчаяния не защитит никакая моральная словесность.

[¶1] POLITICIAN. We've heard that before. What do you rely on against despair?

> Russian: Политик. Это уж мы слыхали. А вы-то на что опираетесь против отчаяния?

[¶2] MR. Z. Our one foundation is actual resurrection. We know that the struggle between good and evil takes place not only in the soul and society, but deeper, in the physical world. There we already know of one past victory of the good principle of life, in the personal resurrection of One. We await future victories in the collective resurrection of all. Here even evil acquires its meaning, the final explanation of its existence: it serves the ever-greater triumph, realization, and strengthening of good. If death is stronger than mortal life, resurrection into eternal life is stronger than both. The Kingdom of God is the kingdom of life triumphing through resurrection, and in that life lies real, realized, final good. This is all Christ's power and work, His real love for us and ours for Him. Everything else is only a condition, a path, a step. Without faith in the accomplished resurrection of One and hope for the future resurrection of all, we can only talk about some Kingdom of God. In reality, we have only the kingdom of death.

> Russian: Г[-н] Z. Наша опора одна: действительное воскресение. Мы знаем, что борьба добра со злом ведется не в душе только и в обществе, а глубже, в мире физическом. И здесь мы уже знаем в прошедшем одну победу доброго начала жизни — в личном воскресении Одного — и ждем будущих побед в собирательном воскресении всех. Тут и зло получает свой смысл или окончательное объяснение своего бытия в том, что оно служит все к большему и большему торжеству, реализации и усилению добра: если смерть сильнее смертной жизни, то воскресение в жизнь вечную сильнее и того и другого. Царство Божие есть царство торжествующей чрез воскресение жизни — в ней же действительное, осуществляемое, окончательное добро. В этом вся сила и все дело Христа, в этом Его действительная любовь к нам и наша к Нему. А все остальное — только условие, путь, шаги. Без веры в совершившееся воскресение Одного и без чаяния будущего воскресения всех можно только на словах говорить о каком-то Царствии Божием, а на деле выходит одно царство смерти.

[¶3] PRINCE. How so?

> Russian: Князь. Как так?

[¶4] MR. Z. Because you don't merely accept the fact of death along with everyone else, that people have generally died, do die, and will go on dying. You also turn that fact into an absolute law which, in your view, admits no exception. What else can we call a world where death forever has the force of an absolute law but the kingdom of death? And what is your Kingdom of God on earth but an arbitrary, pointless euphemism for that kingdom of death?

> Russian: Г[-н] Z. Да ведь вы же не только признаете вместе со всеми факт смерти, т[о] е[сть] что люди вообще умирали, умирают и еще будут умирать, но вы, сверх того, возводите этот факт в безусловный закон, из которого, по-вашему, нет ни одного исключения, а тот мир, в котором смерть навсегда имеет силу безусловного закона, как же его назвать, как не царством смерти? И что такое ваше Царство Божие на земле, как не произвольный и напрасный эвфемизм для царства смерти?

[¶5] POLITICIAN. I agree that it's pointless. You can't replace a known quantity with an unknown one. Nobody has seen God, and nobody knows what His Kingdom might be. But we've all seen people and animals die, and we know that nobody can escape death as the world's supreme power. Why replace this known ‘a’ with some unknown ‘x’? It will produce nothing but confusion and stumbling blocks for the ‘little ones’.

> Russian: Политик. И я думаю, что напрасный, потому что нельзя известную величину заменять неизвестною. Бога ведь никто не видал, и что такое может быть Его Царство — никому не известно; а смерть людей и животных все мы видали и знаем, что от нее, как от верховной власти в мире, никому не уйти. Так зачем же вместо этого а мы будем какой-то х ставить? Кроме путаницы и соблазна «малых», этим ничего не произведешь.

[¶6] PRINCE. I don't understand what we're talking about. Death is certainly an interesting phenomenon. You might call it a law, as something constant among earthly beings and inevitable for each one. You could speak of the absolute nature of that ‘law’, since no exception has yet been reliably established. But what essential importance can any of this have for a truly Christian teaching which tells us, through conscience, only what we should and shouldn't do here and now? Clearly, conscience can speak only about things within our power to do or not do. So conscience not only says nothing about death; it cannot say anything. However immense death may be for our everyday, worldly feelings and desires, it's outside our will and therefore has no moral significance for us. In this respect, which is really the only important one, death is as morally indifferent a fact as bad weather. If I recognize the inevitability of periodic bad weather and suffer from it more or less, must I therefore speak of the kingdom of bad weather instead of the Kingdom of God?

> Russian: Князь. Я не понимаю, о чем тут разговор? Смерть есть явление, конечно, очень интересное, можно, пожалуй, называть ее законом, как явление постоянное среди земных существ, неизбежное для каждого из них; можно говорить и о безусловности этого «закона», так как до сих пор не было достоверно констатировано ни одного исключения,— но какую же все это может иметь существенную жизненную важность для истинного христианского учения, которое говорит нам через нашу совесть только об одном: что мы должны и чего не должны делать здесь и теперь? И ясно, что голос совести может относиться только к тому, что в нашей власти делать или не делать. Поэтому совесть не только ничего не говорит нам о смерти, но и не может говорить. При всей своей огромности для наших житейских, мирских чувств и желаний смерть не в нашей воле и потому никакого нравственного значения для нас иметь не может. В этом отношении — а оно ведь есть единственно важное по-настоящему — смерть есть такой же безразличный факт, как, например, дурная погода. Что я признаю неизбежное периодическое существование дурной погоды и более или менее терплю от нее, так неужели поэтому я должен вместо Царства Божия говорить: царство дурной погоды?

[¶7] MR. Z. No. First, bad weather reigns only in St. Petersburg, and we've come here to the Mediterranean and laugh at its reign. Second, your comparison doesn't fit: even in bad weather you can praise God and feel yourself in His Kingdom, whereas, as Scripture says, the dead don't praise God. So, as His Excellency remarked, it's more appropriate to call this sorrowful world the kingdom of death than the Kingdom of God.

> Russian: Г[-н] Z. Нет, не должны, во-первых, потому, что она царствует только в Петербурге, а мы вот с вами приехали сюда, к Средиземному морю, и смеемся над ее царством;— а, во-вторых, ваше сравнение не подходит потому, что и при дурной погоде можно Бога хвалить и чувствовать себя в Его царстве, ну а мертвые, как сказано в Писании, Бога не хвалят, а потому, как заметил и его высокопревосходительство, этот печальный мир приличнее называть царством смерти, нежели Царством Божиим.

[¶8] LADY. Why keep arguing about names? It's boring! Surely it isn't the names that matter. Tell me instead, Prince, what you actually mean by the Kingdom of God and His righteousness.

> Russian: Дама. Ну что вы все об названиях,— это скучно! Разве дело в названиях? Скажите лучше, князь, что вы, собственно, разумеете под Царством Божиим и правдой Его?

[¶9] PRINCE. I mean a condition in which people act only according to a pure conscience, and thus fulfil God's will, which commands nothing but pure good.

> Russian: Князь. Я разумею такое состояние людей, когда они действуют только по чистой совести и таким образом исполняют волю Божию, которая предписывает им одно только чистое добро. —

[¶10] MR. Z. But in your view, conscience necessarily speaks only of doing what's right here and now?

> Russian: Г[-н] Z. Но притом голос совести, по-вашему, говорит непременно только об исполнении должного теперь и здесь.

[¶11] PRINCE. Of course.

> Russian: Князь. Разумеется.

[¶12] MR. Z. Does your conscience say nothing about wrongs you may have committed, say, in your youth against people who are long dead?

> Russian: Г[-н] Z. Ну а разве ваша совесть совсем молчит насчет того недолжного, что вы делали, положим, в отрочестве относительно лиц давно умерших?

[¶13] PRINCE. In those cases the point of the reminders is to prevent me doing anything like that now.

> Russian: Князь. Тогда смысл этих напоминаний в том, чтобы я ничего подобного не делал теперь.

[¶14] MR. Z. Not quite, but it's not worth arguing about. I only want to remind you of another, more certain limit of conscience. Moralists have long compared its voice to the genius or daemon that accompanied Socrates, warning him against wrong actions but never positively telling him what to do. Exactly the same can be said of conscience.

> Russian: Г[-н] Z. Ну, это не совсем так, но спорить об этом не стоит. Я хочу вам только напомнить другую, более несомненную границу совести. Уже давно моралисты сравнивают голос совести с тем гением, или демоном, который сопровождал Сократа, предостерегая его от недолжных поступков, но никогда не указывая положительно, что ему нужно делать. Совершенно то же можно сказать и про совесть.

[¶15] PRINCE. How can that be? Doesn't conscience tell me, for instance, to help my neighbour in certain situations of need or danger?

> Russian: Князь. Как же это так? Разве совесть не внушает мне, например, помочь моему ближнему в известных случаях нужды или опасности?

[¶16] MR. Z. I'm very glad to hear that from you. But examine such cases closely and you'll see that even there conscience's role is purely negative. It only tells you not to remain inactive or indifferent to your neighbour's need. What exactly you should do, and how, conscience itself doesn't tell you.

> Russian: Г[-н] Z. Очень приятно слышать это от вас. Но если вы хорошенько разберете такие случаи, то увидите, что роль совести и здесь оказывается чисто отрицательною: она требует от вас только не оставаться бездейственным или равнодушным перед нуждой ближнего, а что и как именно вы должны для него сделать — этого сама совесть вам не говорит.

[¶17] PRINCE. Naturally, because that depends on the circumstances, on my position and that of the neighbour I should help.

> Russian: Князь. Ну да, потому что это зависит от обстоятельств дела, от положения моего и того ближнего, которому я должен помочь.

[¶18] MR. Z. Of course. But evaluating and considering those circumstances and positions is the work of reason, not conscience.

> Russian: Г[-н] Z. Разумеется, а оценка и соображение этих обстоятельств и положений ведь не есть дело совести, а ума.

[¶19] PRINCE. Can you separate reason from conscience?

> Russian: Князь. Но разве можно отделять разум от совести?

[¶20] MR. Z. You shouldn't separate them, but you must distinguish them, precisely because in reality reason and conscience sometimes become not only separate but opposed. If they were one and the same, how could reason serve actions that aren't merely outside morality, but directly immoral? Yet it does. Even help can be given intelligently but unscrupulously: I might feed someone in need, give him drink, and show him every kindness, only to make him the accomplice I need for a successful fraud or some other wicked act.

> Russian: Г[-н] Z. Отделять не нужно, но различать должно именно потому, что в действительности иногда происходит не только отделение, но и противоположение между умом и совестью. Если бы они были одно и то же, то каким образом мог бы ум служить для дел не только посторонних нравственности, но и прямо безнравственных? А ведь это же бывает. Ведь даже помощь может быть подана умно, но бессовестно, если я, например, накормлю, напою и окажу всякие благодеяния нуждающемуся человеку, чтоб сделать из него необходимого мне пособника для удачного совершения какого-нибудь мошенничества или другого дурного дела.

[¶21] PRINCE. Yes, that's elementary. What do you conclude from it?

> Russian: Князь. Ну да, это элементарно. Но что же вы отсюда выводите?

[¶22] MR. Z. This: important as conscience is in warning and reproaching us, it doesn't give positive, practically definite instructions for our actions. Our good will needs reason as its instrument, but reason is an unreliable servant because it's equally able and ready to serve two masters, good and evil. So to fulfil God's will and attain His Kingdom, we need a third thing besides conscience and reason.

> Russian: Г[-н] Z. A то, что ежели голос совести, при всем своем значении как предостерегателя и укорителя, не дает положительных и практически определенных указаний для нашей деятельности и наша добрая воля нуждается в уме как служебном орудии, а между тем ум оказывается для нее сомнительным слугою, Так как он одинаково способен и готов служить двум господам — и добру и злу, то, значит, для исполнения воли Божией и достижения Царства Божия кроме совести и ума нужно еще что-нибудь третье.

[¶23] PRINCE. What, in your view?

> Russian: Князь. Что же это такое, по-вашему?

[¶24] MR. Z. In short, the inspiration of good: the direct, positive action of the good principle itself upon us and within us. With that help from above, both reason and conscience become reliable assistants of good itself. Morality, instead of the always doubtful ‘good behaviour’, becomes an unquestionable life within good: the organic growth and perfection of the whole human being, inward and outward, of the person and society, the nation and humanity. It culminates in a living unity of the past being raised to life and the future being realized, in the eternal present of the Kingdom of God. That Kingdom will be on earth, but only on the new earth, lovingly betrothed to the new heaven.

> Russian: Г[-н] Z. Коротко сказать, вдохновение добра, или прямое и положительное действие самого доброго начала на нас и в нас. При таком содействии свыше и ум и совесть становятся надежными помощниками самого добра, и нравственность, вместо всегда сомнительного «хорошего поведения», становится несомненною жизнью в самом добре — органическим ростом и совершенствованием целого человека — внутреннего и внешнего, лица и общества, народа и человечества, чтобы завершиться живым единством воскрешаемого былого с осуществляемым будущим в том вечном настоящем Царства Божия, которое хотя будет и на земле, но лишь на новой земле, любовно обрученной с новым небом.

[¶25] PRINCE. I have nothing against those poetic metaphors either. But why do you think people who fulfil God's will according to the Gospel commandments lack what you call the ‘inspiration of good’?

> Russian: Князь. Я ничего не имею и против таких поэтических метафор, но почему же вы думаете, что в людях, исполняющих волю Божию по евангельским заповедям, отсутствует то, что вы называете «вдохновением добра»?

[¶26] MR. Z. Not only because I see no signs of that inspiration in their actions, no free and boundless impulses of love, for God doesn't give the Spirit by measure. Nor do I see the joyful, good-natured peace that comes from possessing these gifts, even in their beginnings. But chiefly, I assume you lack religious inspiration because, in your own view, you don't need it. If good amounts entirely to obeying a ‘rule’, what room is there for inspiration? The ‘rule’ is given once and for all, definite and the same for everyone. Its giver died long ago and, according to you, didn't rise. He has no living personal existence for us. And you picture absolute, original good not as the Father of lights and spirits, who could shine and breathe directly into you, but as a calculating owner who has sent you, his hired workers, to work in his vineyard, while he lives somewhere abroad and sends people to collect his income.

> Russian: Г[-н] Z. Не только потому, что я не вижу в их деятельности признаков этого вдохновения, свободных и безмерных порывов любви,— потому что ведь не мерою дает Бог духа,— не вижу также радостного и благодушного спокойствия в чувстве обладания этими дарами, хоть бы только начальными,— но главным образом я потому предполагаю у вас отсутствие религиозного вдохновения, что ведь оно, по-вашему, и не нужно. Если добро исчерпывается исполнением «правила», то где же тут место для вдохновения? «Правило» раз навсегда дано, определено и одинаково для всех. Давший это правило давно умер и, по-вашему, не воскрес, и личного живого существования он для нас ведь не имеет, а безусловное, первоначальное добро представляется вам не как отец светов и духов, который мог бы прямо светить и дышать в вас, а как расчетливый хозяин, пославший вас, наемников, на работу в своем винограднике, а сам живущий где-то за границей и посылающий к вам оттуда за своими доходами.

[¶27] PRINCE. As if we'd invented that image arbitrarily!

> Russian: Князь. Как будто мы сочинили произвольно этот образ!

[¶28] MR. Z. No, but you arbitrarily treat it as the highest standard of relations between humanity and God, arbitrarily cutting the very essence out of the Gospel text: its reference to the son and heir, in whom the true standard of divine-human relations lives. ‘The owner’, ‘duties to the owner’, ‘the owner's will’. I'll tell you this: as long as your owner only imposes duties on you and demands that you fulfil his will, I don't see how you can prove he's the true owner rather than an impostor.

> Russian: Г[-н] Z. Нет, но вы произвольно видите в нем высшую норму отношений между человеком и Божеством, произвольно выкидывая из евангельского текста самое существо его — указание на сына и наследника, в котором живет истинная норма богочеловеческого отношения. Хозяин, обязанности к хозяину, воля хозяина. А я на это вам вот что скажу: пока ваш хозяин только налагает на вас обязанности и требует от вас исполнения своей воли, то я не вижу, как вы мне докажете, что это настоящий хозяин, а не самозванец.

[¶29] PRINCE. That's a good one! What if I know through conscience and reason that the owner's demands express nothing but the purest good?

> Russian: Князь. Вот это мне нравится! Да если я по совести и разуму знаю, что требования хозяина выражают только чистейшее добро.

[¶30] MR. Z. Excuse me, that isn't what I'm talking about. I'm not disputing that the owner demands good from you. But does it follow that he's good himself?

> Russian: Г[-н] Z. Виноват, я не о том говорю. Я не спорю, что хозяин требует от вас; но разве отсюда следует, что он сам добр?

[¶31] PRINCE. What else?

> Russian: Князь. А то как же!

[¶32] MR. Z. Strange! I've always thought someone's goodness is proved not by what they demand of others, but by what they themselves do. If that isn't clear to you logically, here's a concrete historical example. In his well-known letter, the Muscovite Tsar Ivan IV demanded that Prince Andrei Kurbsky display the greatest goodness, the highest moral heroism, by refusing to resist evil and meekly submitting to a martyr's death for truth. The owner's will was a will for good in what it demanded of another person. But it didn't prove in the least that the owner demanding such good was good himself. Clearly, though martyrdom for truth is the highest moral good, it says nothing in Ivan IV's favour. He was the torturer there, not the martyr.

> Russian: Г[-н] Z. Странно! Я всегда думал, что доброе качество кого бы то ни было доказывается не тем, чего он от других требует, а тем, что он сам делает. Если это вам не ясно логически, то вот вам наглядный исторический пример. Московский царь Иван IV в известном письме своем требовал от князя Андрея Курбского, чтобы тот проявил величайшее добро, высочайший нравственный героизм, отказавшись от противления злу и кротко подвергшись мученической смерти за правду. Эта хозяйская воля была волей добра со стороны того, что она требовала от другого, однако она ничуть не доказывала, что хозяин, требовавший такого добра, был добрый. Ясно, что хотя мученичество за правду есть высочайшее нравственное благо, но это ничуть не говорит в пользу Ивана IV, так как он-то ведь был тут не мученик, а мучитель.

[¶33] PRINCE. So what are you trying to say?

> Russian: Князь. Так что же вы этим хотите сказать?

[¶34] MR. Z. That until you show me your owner's goodness in his own deeds, not merely in verbal instructions to his workers, I'll remain convinced that this distant owner of yours is none other than the god of this age. He demands good from others but does none himself, imposes duties but shows no love, has never appeared before your eyes, and lives incognito somewhere abroad....

> Russian: Г[-н] Z. А то, что покуда вы мне не покажете доброго качества вашего хозяина в его собственных делах, а не в словесных только предписаниях его рабочим, то я останусь при своей уверенности, что этот ваш далекий хозяин, требующий добра от других, но сам никакого добра не делающий, налагающий обязанности, но не проявляющий любви, никогда не показывавшийся вам на глаза, а Живущий где-то за границей incognito,— что он есть не иной кто, как бог века сего…

[¶35] GENERAL. There it is, that damned incognito!

> Russian: Генерал. Вот оно инкогнито проклятое!

[¶36] LADY. Oh, don't! How frightening! May the power of the Cross be with us! (Crosses herself.)

> Russian: Дама. Ах, не говорите! Как страшно — с нами крестная сила! (Крестится.)

[¶37] PRINCE. We could have expected something like that all along.

> Russian: Князь. Можно было заранее предвидеть что-нибудь в этом роде.

[¶38] MR. Z. I don't doubt, Prince, that you're sincerely mistaken in taking a clever impostor for the true God. His cleverness is a strong mitigating circumstance in your favour. I didn't see through it at once myself. But now I have no doubts, and you'll understand how I must feel about what I consider a deceptive, seductive mask of good....

> Russian: Г[-н] Z. Я не сомневаюсь, князь, что вы по искреннему заблуждению принимаете ловкого самозванца за настоящего Бога. Ловкость самозванца есть для вас большое смягчающее обстоятельство; я и сам не сразу разобрал, в чем тут дело; но теперь уже для меня нет никаких сомнений, и вы поймете, с каким чувством я должен смотреть на то, что я считаю обманчивой и соблазнительной личиной добра…

[¶39] LADY. How can you say that? It's offensive!

> Russian: Дама. Ну что вы, ведь это обидно!

[¶40] PRINCE. I assure you I'm not offended. A general and rather interesting question has been raised. What strikes me as strange is that my opponent seems to imagine it can be addressed only to me, not to him too. You ask me to show you my owner's own good deeds, proving that he is a principle of good and not evil. Very well. What good deed of your own owner can you point to that I couldn't also attribute to mine?

> Russian: Князь. Уверяю вас, что я нисколько не обижен. Ведь тут был поставлен общий и довольно интересный вопрос, и мне странно, что мой собеседник, по-видимому, воображает, будто этот вопрос может быть обращен только ко мне, а не к нему также. Вы требуете от меня показать вам собственные добрые дела моего хозяина, свидетельствующие, что он есть начало добра, а не зла. Ну а сами вы какое такое укажете доброе дело вашего хозяина, которое я не мог бы приписать и своему?

[¶41] GENERAL. You've already been shown one deed on which everything else rests.

> Russian: Генерал. Да ведь уж указано одно дело, которым держится все остальное.

[¶42] PRINCE. Which one?

> Russian: Князь. А именно?

[¶43] MR. Z. The real victory over evil in real resurrection. Only that, I repeat, opens the real Kingdom of God. Without it, there's only the kingdom of death and sin, and of their creator, the Devil. Resurrection in the literal sense, not figuratively: that's the true God's credential.

> Russian: Г[-н] Z. Действительная победа над злом в действительном воскресении. Только этим, повторяю, открывается и действительное Царство Божие, а без этого есть лишь царство смерти и греха и творца их, диавола. Воскресение — только не в переносном смысле, а в настоящем — вот документ истинного Бога.

[¶44] PRINCE. Yes, if you choose to believe that mythology! I'm asking for facts that can be proved, not your beliefs.

> Russian: Князь. Да, если вам угодно верить в такую мифологию! Я ведь у вас спрашиваю фактов, которые можно доказать, а не ваших верований.