---
title: "Three Conversations"
author: "Vladimir Solovyov"
translator: "Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent"
title_ru: "Три разговора"
author_ru: "Владимир Соловьёв"
languages: [en, ru]
shelf: "LCI editions"
section: 19 of 27
url: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/19/
cite: "Vladimir Solovyov, tr. Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent, Three Conversations, section 19. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/19/"
---

# Three Conversations

*Vladimir Solovyov, tr. Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent*

Russian: Три разговора, Владимир Соловьёв

War, progress and the end of history, ending in the Short Tale of the Antichrist.

> Russian: В. С. Соловьёв, «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории» (1900).

> English: Alexander Bakshy’s translation, War, Progress, and the End of History, including a Short Story of the Anti-Christ: Three Discussions (London: University of London Press, Hodder & Stoughton, 1915), modernised by S. Alexander Laurent.

## 19. A Short Story of the Antichrist

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/19/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/19/#p-N

[¶0] Pan-Mongolism! Though the name is wild, It caresses my ear, As though filled with a foretelling Of a great destiny from God…

> Russian: Панмонголизм! Хоть имя дико,

Но мне ласкает слух оно,

Как бы предвестием великой

Судьбины Божией полно…

[¶1] LADY. Where does this epigraph come from?

> Russian: Дама. Откуда этот эпиграф?

[¶2] MR. Z. I think the author of the story wrote it himself.

> Russian: Г[-н] Z. Я думаю, что это автор повести сам сочинил.

[¶3] LADY. Well, read on.

> Russian: Дама. Ну, читайте.

[¶4] MR. Z (reads). The twentieth century after Christ was the age of the last great wars, civil conflicts and revolutions. The greatest international war had its remote cause in Pan-Mongolism, an intellectual movement that arose in Japan towards the end of the nineteenth century. The imitative Japanese, who had adopted the material forms of European culture with astonishing speed and success, also took over some European ideas of a lower order. Learning from newspapers and history textbooks about Pan-Hellenism, Pan-Germanism, Pan-Slavism and Pan-Islamism in the West, they proclaimed the great idea of Pan-Mongolism: the unification of all the peoples of East Asia under their leadership for a decisive struggle against foreigners, meaning Europeans. At the beginning of the twentieth century, while Europe was occupied with its last decisive struggle against the Muslim world, they began carrying out their great plan. They first occupied Korea, then Beijing, where, with the help of the progressive Chinese party, they overthrew the old Manchu dynasty and installed a Japanese one. Even the Chinese conservatives soon accepted this. They realised that of two evils one should choose the lesser, and that ‘kinsmen are brothers, whether they like it or not’. Old China's independence could no longer sustain itself; submission to either Europeans or Japanese was inevitable. Japanese rule would abolish the outward forms of Chinese statehood, which had plainly become useless, but would leave the inner foundations of national life untouched. European predominance, however, with the powers supporting Christian missionaries for political reasons, threatened China's deepest spiritual foundations. The Chinese people's former hatred of the Japanese had arisen when neither knew the Europeans. In the Europeans' presence, this hostility between kindred nations became a senseless family feud. Europeans were utterly alien, simply enemies, and their predominance could offer nothing to flatter national pride. In Japan's hands, however, the Chinese saw the sweet lure of Pan-Mongolism, which also justified to them the unhappy necessity of adopting Europe's outward forms. ‘Understand, stubborn brothers,’ the Japanese kept telling them, ‘that we take the Western dogs' weapons because we mean to beat them with their own weapons, not because we are fond of them. Join us and accept our practical leadership, and we will soon drive the white devils out of our Asia, conquer their own countries, and establish the true Middle Kingdom over the whole world. You are right in your national pride and contempt for Europeans, but you wastefully feed these feelings on dreams instead of sensible action. In that we have gone ahead of you and must show you the paths to our common benefit. Otherwise, see what your policy of self-confidence and distrust of us, your natural friends and protectors, has brought you. Russia and England, Germany and France have almost divided you up completely, and all your tiger-like schemes have shown only the powerless tip of a snake's tail.’ The reasonable Chinese found this convincing, and the Japanese dynasty established itself firmly. Naturally, its first concern was a powerful army and navy. Most of Japan's military forces were transferred to China as the core of a vast new army. Japanese officers who spoke Chinese proved far more effective instructors than the dismissed Europeans. The countless inhabitants of China, Manchuria, Mongolia and Tibet supplied plenty of suitable fighting material. The Japanese dynasty's first emperor successfully tested the renewed empire's weapons by driving the French out of Tonkin and Siam, the English out of Burma, and incorporating all Indochina into the Middle Empire. His successor, Chinese on his mother's side, combined Chinese cunning and resilience with Japanese energy, mobility and enterprise. He mobilised an army of four million in Chinese Turkestan. While the Tsung-li Yamen confidentially told the Russian ambassador that the army was intended to conquer India, the emperor invaded our Central Asia. Rousing the entire population there, he moved swiftly across the Urals and flooded Eastern and Central Russia with his regiments. Hastily mobilised Russian troops hurried towards him in separate units from Poland and Lithuania, Kyiv and Volhynia, St. Petersburg and Finland. With no advance war plan and facing the enemy's overwhelming numbers, the Russian forces' fighting qualities allowed them only to die with honour. The invasion's speed left no time to concentrate properly, and corps were destroyed one after another in fierce, hopeless battles. The Mongols also paid dearly, but easily replaced their losses after taking control of all the Asian railways. Meanwhile, the Russian army of two hundred thousand, long assembled on the Manchurian frontier, unsuccessfully tried to invade well-defended China. Leaving part of his forces in Russia to prevent new armies from forming and to pursue the growing partisan bands, the emperor crossed Germany's borders with three armies. Germany had had time to prepare, and one Mongolian army was utterly defeated. But the party of belated revenge now gained the upper hand in France, and soon a million hostile bayonets stood behind the Germans. Caught between hammer and anvil, the German army had to accept the emperor's honourable terms of disarmament. The jubilant French, fraternising with the yellow-faced soldiers, spread across Germany and soon lost all sense of military discipline. The emperor ordered his troops to slaughter these now-useless allies, and the order was carried out with Chinese precision. At the same time, workers sans patrie, without a homeland, rose in Paris, and the capital of Western culture joyfully opened its gates to the ruler of the East. Having satisfied his curiosity, the emperor went to coastal Boulogne. Under cover of the fleet that had arrived from the Pacific, transport ships were prepared to take his troops to Great Britain. But he needed money, and the English bought him off with a billion pounds. Within a year, all European states acknowledged themselves his vassals. Leaving sufficient occupation troops in Europe, he returned to the East and undertook naval expeditions against America and Australia. The new Mongolian yoke over Europe lasted half a century. In its inner life, this age was marked everywhere by the mingling and deep mutual penetration of European and Eastern ideas, repeating ancient Alexandrian syncretism on a grand scale. In practical life, three developments were most characteristic: the great influx of Chinese and Japanese workers into Europe, sharply intensifying the social and economic question; the ruling classes' continuing series of makeshift attempts to resolve it; and the increased international activity of secret organisations, forming a vast European conspiracy to expel the Mongols and restore Europe's independence. This colossal conspiracy, joined by local national governments wherever the emperor's governors allowed them room to act, was masterfully prepared and brilliantly successful. At the appointed moment, massacres of Mongolian soldiers and the slaughter and expulsion of Asian workers began. Secret cadres of European troops emerged everywhere, and general mobilisation followed a detailed plan prepared long in advance. The new emperor, the great conqueror's grandson, hurried from China to Russia, where the united European army utterly defeated his countless hordes. Their scattered remnants returned to the depths of Asia, and Europe was free. Its half-century of submission to Asian barbarians had resulted from division among states concerned only with their own national interests. Its great and glorious liberation was achieved by an international organisation uniting the forces of the entire European population. The natural consequence of this obvious fact was that the old, traditional order of separate nations lost its significance everywhere. Almost everywhere, the last remnants of old monarchical institutions disappeared. In the twenty-first century, Europe formed a union of more or less democratic states, the United States of Europe. Advances in material culture, delayed somewhat by the Mongolian invasion and the struggle for liberation, accelerated again. But questions of inner consciousness, of life and death, and of the ultimate destiny of the world and humanity, complicated and confused by many new physiological and psychological discoveries, remained unresolved. Only one important negative result became clear: the decisive collapse of theoretical materialism. No thinking mind was any longer satisfied by the idea of the universe as a system of dancing atoms, or of life as the result of a mechanical accumulation of minute changes in matter. Humanity had outgrown that stage of philosophical infancy for good. Yet it had also outgrown the infantile capacity for naive, unreflecting faith. Even primary schools stopped teaching such notions as a God who made the world out of nothing. A generally higher level of understanding of these subjects had developed, below which no dogmatism could fall. Although the vast majority of thinking people remained unbelievers, the few believers necessarily became thinkers too, fulfilling the Apostle's command: be infants in your hearts, but not in your minds. Among those few believing spiritualists was a remarkable man, whom many called a superman. He was equally far from infancy of mind and infancy of heart. Still young, his exceptional genius had made him famous by thirty-three as a great thinker, writer and public figure. Conscious of a great spiritual power within himself, he had always been a convinced spiritualist. His clear mind always showed him the truth of what one ought to believe in: good, God and the Messiah. He believed in these, but loved only himself. He believed in God, yet deep down he involuntarily and unconsciously preferred himself to God. He believed in Good, but the all-seeing eye of Eternity knew that he would bow to the power of evil as soon as it bribed him, through his boundless self-love rather than through sensory deception, base passions or even the lofty lure of power. Yet this self-love was neither an unconscious instinct nor an insane pretension. Besides his exceptional genius, beauty and nobility, the highest expressions of restraint, disinterestedness and active charity seemed to justify the great spiritualist, ascetic and philanthropist's immense self-love. Could one blame him for seeing his abundant gifts from God as signs of heaven's particular favour, and considering himself second only to God, a unique son of God? In short, he thought himself what Christ actually was. In practice, however, this sense of his higher dignity took the form of a right and advantage over others, especially Christ, rather than a moral obligation to God and the world. At first he felt no hostility towards Jesus. He recognised his messianic significance and dignity, but sincerely saw him only as his greatest predecessor. Christ's moral achievement and absolute uniqueness were incomprehensible to this mind darkened by self-love. He reasoned: ‘Christ came before me; I appear second. But what comes later in time comes first in essence. I come last, at the end of history, precisely because I am the perfect and final saviour. That Christ is my forerunner. His calling was to precede and prepare my appearance.’ In this spirit, the great man of the twenty-first century applied to himself everything the Gospel says about the Second Coming. He understood it as the replacement of the preliminary Christ by the final one, himself, rather than the return of the same Christ.

> Russian: Г[-н] Z (читает): Двадцатый век по Р. Х. был эпохою последних великих войн, междоусобий и переворотов. Самая большая из внешних войн имела своею отдаленною причиною возникшее еще в конце XIX века в Японии умственное движение панмонголизма. Подражательные японцы, с удивительною быстротою и успешностью перенявши вещественные формы европейской культуры, усвоили также и некоторые европейские идеи низшего порядка. Узнав из газет и из исторических учебников о существовании на Западе панэллинизма, пангерманизма, панславизма, панисламизма, они провозгласили великую идею панмонголизма, т. е. собрание воедино, под своим главенством, всех народов Восточной Азии с целью решительной борьбы против чужеземцев, т. е. европейцев. Воспользовавшись тем, что Европа была занята последнею решительною борьбою с мусульманским миром, в начале XX века они приступили к осуществлению великого плана — сперва занятием Кореи, а затем и Пекина, где они с помощью прогрессивной китайской партии низвергли старую маньчжурскую династию и посадили на ее место японскую. С этим скоро примирились и китайские консерваторы. Они поняли, что из двух зол лучше выбрать меньшее и что свой своему поневоле брат. Государственная самостоятельность старого Китая все равно была не в силах держаться, и неизбежно было подчиниться или европейцам, или японцам. Но ясно было, что владычество японцев, упраздняя внешние формы китайской государственности, оказавшиеся притом очевидно никуда не годными, не касалось внутренних начал национальной жизни, тогда как преобладание европейских держав, поддерживавших ради политики христианских миссионеров, грозило глубочайшим духовным устоям Китая. Прежняя национальная ненависть китайцев к японцам выросла тогда, когда ни те, ни другие не знали европейцев, перед лицом которых эта вражда двух сродных наций становилась междоусобием, теряла смысл. Европейцы были вполне чужие, только враги, и их преобладание ничем не могло льстить племенному самолюбию, тогда как в руках Японии китайцы видели сладкую приманку панмонголизма, который вместе с тем оправдывал в их глазах и печальную неизбежность внешней европеизации. «Поймите, упрямые братья,— твердили японцы,— что мы берем у западных собак их оружие не из пристрастия к ним, а для того, чтобы бить их этим же оружием. Если вы соединитесь с нами и примете наше практическое руководство, то мы скоро не только изгоним белых дьяволов из нашей Азии, но завоюем и их собственные страны и оснуем настоящее Срединное царство надо всею вселенною. Вы правы в своей народной гордости и в своем презрении к европейцам, но вы напрасно питаете эти чувства одними мечтаниями, а не разумною деятельностью. В ней мы вас опередили и должны вам показывать пути общей пользы. А не то смотрите сами, что вам дала ваша политика самоуверенности и недоверия к нам — вашим естественным друзьям и защитникам: Россия и Англия, Германия и Франция чуть не поделили вас между собою без остатка, и все ваши тигровые затеи показали только бессильный кончик змеиного хвоста». Рассудительные китайцы находили это основательным, и японская династия прочно утвердилась. Первою ее заботою было, разумеется, создание могучей армии и флота. Большая часть военных сил Японии была переведена в Китай, где составила кадры новой огромной армии. Японские офицеры, говорившие по-китайски, действовали как инструкторы гораздо успешнее отстраненных европейцев, а в бесчисленном населении Китая с Маньчжурией, Монголией и Тибетом нашлось достаточно пригодного боевого материала. Уже первый богдыхан из японской династии мог сделать удачную пробу оружия обновленной империи, вытеснив французов из Тонкина и Сиама, а англичан из Бирмы и включивши в Срединную империю весь Индокитай. Преемник его, по матери китаец, соединявший в себе китайскую хитрость и упругость с японскою энергией, подвижностью и предприимчивостью, мобилизирует в китайском Туркестане четырехмиллионную армию, и, в то время как Цун Лиямынь конфиденциально сообщил русскому послу, что эта армия предназначена для завоевания Индии, богдыхан вторгается в нашу Среднюю Азию и, поднявши здесь все население, быстро двигается через Урал и наводняет своими полками всю Восточную и Центральную Россию, тогда как наскоро мобилизуемые русские войска частями спешат из Польши и Литвы, Киева и Волыни, Петербурга и Финляндии. При отсутствии предварительного плана войны и при огромном численном перевесе неприятеля боевые достоинства русских войск позволяют им только гибнуть с честью. Быстрота нашествия не оставляет времени для должной концентрации, и корпуса истребляются один за другим в ожесточенных и безнадежных боях. И монголам это достается не дешево, но они легко пополняют свою убыль, завладевши всеми азиатскими железными дорогами, в то время как двухсоттысячная русская армия, давно собранная у границ Маньчжурии, делает неудачную попытку вторжения в хорошо защищенный Китай. Оставив часть своих сил в России, чтобы мешать формированию новых войск, а также для преследования размножившихся партизанских отрядов, богдыхан тремя армиями переходит границы Германии. Здесь успели подготовиться, и одна из монгольских армий разбита наголову. Но в это время во Франции берет верх партия запоздалого реванша, и скоро в тылу у немцев оказывается миллион вражьих штыков. Попав между молотом и наковальней, германская армия принуждена принять почетные условия разоружения, предложенные богдыханом. Ликующие французы, братаясь с желтолицыми, рассыпаются по Германии и скоро теряют всякое представление о военной дисциплине. Богдыхан приказывает своим войскам перерезать ненужных более союзников, что исполняется с китайскою аккуратностью. В Париже происходит восстание рабочих sans patrie, и столица западной культуры радостно отворяет ворота владыке Востока. Удовлетворив своему любопытству, богдыхан отправляется в приморскую Булонь, где под прикрытием флота, подошедшего из Тихого океана, готовятся транспортные суда, чтобы переправить его войска в Великобританию. Но ему нужны деньги, и англичане откупаются миллиардом фунтов. Через год все европейские государства признают свою вассальную зависимость от богдыхана, и, оставив в Европе достаточное оккупационное войско, он возвращается на Восток и предпринимает морские походы в Америку и Австралию. Полвека длится новое монгольское иго над Европой. Со стороны внутренней эта эпоха знаменуется повсюдным смешением и глубоким взаимнопроникновением европейских и восточных идей, повторением en grand древнего александрийского синкретизма; а в практических областях жизни наиболее характерными становятся три явления: широкий наплыв в Европу китайских и японских рабочих и сильное обострение вследствие этого социально-экономического вопроса; продолжающийся со стороны правящих классов ряд паллиативных опытов решения этого вопроса и усиленная международная деятельность тайных общественных организаций, образующих обширный всеевропейский заговор с целью изгнания монголов и восстановления европейской независимости. Этот колоссальный заговор, в котором принимали участие и местные национальные правительства, насколько это было возможно при контроле богдыханских наместников, мастерски подготовлен и удается блестящим образом. В назначенный срок начинается резня монгольских солдат, избиение и изгнание азиатских рабочих. По всем местам открываются тайные кадры европейских войск и по задолго составленному подробнейшему плану, происходит всеобщая мобилизация. Новый богдыхан, внук великого завоевателя, поспешает из Китая в Россию, но здесь его несметные полчища наголову разбиты всеевропейскою армией. Их рассеянные остатки возвращаются в глубь Азии, и Европа становится свободною. Если полувековое подчинение азиатским варварам произошло вследствие разъединения государств, думавших только о своих отдельных национальных интересах, то великое и славное освобождение достигнуто международною организацией соединенных сил всего европейского населения. Естественным следствием этого очевидного факта оказывается то, что старый, традиционный строй отдельных наций повсюду теряет значение и почти везде исчезают последние остатки старых монархических учреждений. Европа в XXI веке представляет союз более или менее демократических государств — европейские соединенные штаты. Успехи внешней культуры, несколько задержанные монгольским нашествием и освободительною борьбою, снова пошли ускоренным ходом. А предметы внутреннего сознания — вопросы о жизни и смерти, об окончательной судьбе мира и человека,— осложненные и запутанные множеством новых физиологических и психологических исследований и открытий, остаются по-прежнему без разрешения. Выясняется только один важный отрицательный результат: решительное падение теоретического материализма. Представление о вселенной как о системе пляшущих атомов и о жизни как результате механического накопления мельчайших изменений вещества — таким представлением не удовлетворяется более ни один мыслящий ум. Человечество навсегда переросло эту ступень философского младенчества. Но ясно становится, с другой стороны, что оно также переросло и младенческую способность наивной, безотчетной веры. Таким понятиям, как Бог, сделавший мир из ничего и т. д., перестают уже учить и в начальных школах. Выработан некоторый общий повышенный уровень представлений о таких предметах, ниже которого не может опускаться никакой догматизм. И если огромное большинство мыслящих людей остается вовсе не верующими, то немногие верующие все по необходимости становятся и мыслящими, исполняя предписание апостола: будьте младенцами по сердцу, но не по уму. Был в это время между немногими верующими-спиритуалистами один замечательный человек — многие называли его сверхчеловеком,— который был одинаково далек как от умственного, так и от сердечного младенчества. Он был еще юн, но благодаря своей высокой гениальности к тридцати трем годам широко прославился как великий мыслитель, писатель и общественный деятель. Сознавая в самом себе великую силу духа, он был всегда убежденным спиритуалистом, и ясный ум всегда указывал ему истину того, во что должно верить: добро, Бога, Мессию. В это он верил, но любил он только одного себя. Он верил в Бога, но в глубине души невольно и безотчетно предпочитал Ему себя. Он верил в Добро, но всевидящее око Вечности знало, что этот человек преклонится перед злою силою, лишь только она подкупит его — не обманом чувств и низких страстей и даже не высокою приманкой власти, а чрез одно безмерное самолюбие, Впрочем, это самолюбие не было ни безотчетным инстинктом, ни безумным притязанием. Помимо исключительной гениальности, красоты и благородства высочайшие проявления воздержания, бескорыстия и деятельной благотворительности, казалось, достаточно оправдывали огромное самолюбие великого спиритуалиста, аскета и филантропа. И обвинять ли его за то, что, столь обильно снабженный дарами Божиими, он увидел в них особые знаки исключительного благоволения, к нему свыше и счел себя вторым по Боге, единственным в своем роде сыном Божиим. Одним словом, он признал себя тем, чем в действительности был Христос. Но это сознание своего высшего достоинства на деле определилось в нем не как его нравственная обязанность к Богу и миру, а как его право и преимущество перед другими, и прежде всего перед Христом. У него не было первоначально вражды и к Иисусу. Он признавал Его мессианское значение и достоинство, но он искренно видел в нем лишь своего величайшего предшественника,— нравственный подвиг Христа и Его абсолютная единственность были непонятны для этого омраченного самолюбием ума. Он рассуждал так: «Христос пришел раньше меня; я являюсь вторым; но ведь то, что в порядке времени является после, то по существу первее. Я прихожу последним, в конце истории именно потому, что я совершенный, окончательный спаситель. Тот Христос — мой предтеча. Его призвание было — предварить и подготовить мое явление». И в этой мысли великий человек XXI-го века будет применять к себе все, что сказано в Евангелии о втором пришествии, объясняя это пришествие не как возвращение того же Христа, а как замещение предварительного Христа окончательным, то есть им самим.

[¶5] At this stage, the coming man showed few distinctive or original features. Muhammad, for example, a truthful man who cannot be accused of evil intentions, understood his relationship to Christ in a similar way.

> Russian: На этой стадии грядущий человек представляет еще не много характерного и оригинального. Ведь подобным же образом смотрел на свое отношение к Христу, например, Мухаммед, человек правдивый, которого ни в каком злом умысле нельзя обвинить.

[¶6] He also justified his selfish preference for himself over Christ in another way: ‘Christ preached moral good and practised it in life; he was humanity's reformer. I am called to be the benefactor of that same humanity, which is partly reformed and partly incapable of reform. I will give everyone what they need. As a moralist, Christ divided people through good and evil; I will unite them through benefits equally necessary to the good and the evil. I will truly represent the God who makes his sun shine on the evil and the good, and sends rain on the just and the unjust. Christ brought a sword; I will bring peace. He threatened the earth with the Day of Judgment. But I will be the last judge, and my judgment will express mercy as well as justice. My judgments will administer distributive justice rather than retribution. I will make distinctions among them all and give each what they need.’

> Russian: Самолюбивое предпочтение себя Христу будет оправдываться у этого человека еще таким рассуждением: «Христос, проповедуя и в жизни своей проявляя нравственное добро, был исправителем человечества, я же призван быть благодетелем этого отчасти исправленного, отчасти неисправимого человечества. Я дам всем людям все, что нужно. Христос, как моралист, разделял людей добром и злом, я соединю их благами, которые одинаково нужны и добрым, и злым. Я буду настоящим представителем того Бога, который возводит солнце свое над добрыми и злыми, дождит на праведных и неправедных. Христос принес меч, я принесу мир. Он грозил земле страшным последним судом. Но ведь последним судьею буду я, и суд мой будет не судом правды только, а судом милости. Будет и правда в моем суде, но не правда воздаятельная, а правда распределительная. Я всех различу и каждому дам то, что ему нужно».

[¶7] In this splendid frame of mind, he waited for a clear call from God to undertake humanity's new salvation: an obvious, striking testimony that he was God's elder son, his beloved firstborn. He waited, sustaining himself with his awareness of his superhuman virtues and gifts. As we have said, he was a man of impeccable morals and exceptional genius.

> Russian: И вот в этом прекрасном расположении ждет он какого-нибудь ясного призыва Божия к делу нового спасения человечества, какого-нибудь явного и поразительного свидетельства, что он есть старший сын, возлюбленный первенец Божий. Ждет и питает свою самость сознанием своих сверхчеловеческих добродетелей и дарований — ведь это, как сказано, человек безупречной нравственности и необычайной гениальности.

[¶8] The proud righteous man waited for sanction from above to begin saving humanity, but none came. He had passed thirty. Three more years went by. Suddenly a thought flashed into his mind and sent a burning shiver through his entire being: ‘What if it is not me, but that other one… the Galilean? What if he is the real saviour, the first and the last, rather than my forerunner? Then he must be alive… Where is he? What if he suddenly comes to me… here, now? What will I say? Will I have to bow before him like the most foolish Christian, like some Russian peasant muttering senselessly, “Lord Jesus Christ, have mercy on me, a sinner”? Or will I have to stretch myself out in the shape of a cross like a Polish peasant woman? And that would be me, the brilliant genius, the superman! Impossible!’ In place of his former rational, cold respect for God and Christ, terror suddenly arose and grew in his heart. Then came a burning envy that consumed his whole being, and a furious hatred that choked his breath. ‘Me, me, not him! He is dead, dead forever! He did not, no, he did not rise! He rotted in the grave, rotted like the lowest…’ Foaming at the mouth, he dashed convulsively from the house, through the garden and along a rocky path into the depths of the dark night. His fury subsided into despair, dry and heavy as the rocks, dark as the night. He stopped at a sheer cliff, with the faint sound of a stream running over stones below. Unbearable anguish pressed on his heart. Suddenly a thought came: ‘Should I call him? Ask him what I should do?’ A gentle, sorrowful image appeared in the darkness. ‘He pities me… No, never! He did not rise! He did not! He did not!’ He threw himself off the cliff. But something firm, like a column of water, held him in the air. He felt a shock like electricity, and an unknown force hurled him back. He lost consciousness for a moment, then found himself on his knees a few steps from the cliff's edge. A strange figure, glowing with a dim phosphorescent light, loomed before him. Its two eyes pierced his soul with a painful, penetrating brilliance. He saw those piercing eyes and heard an unfamiliar voice, from within or without, he could not tell: dull and muffled, yet distinct, metallic and soulless, as though coming from a phonograph. ‘My beloved son! All my favour rests on you. Why did you not seek me? Why have you honoured that other, the bad one, and his father? I am your god and father. That crucified beggar is alien to both you and me. I have no son but you. You are the only one, the only-begotten, my equal. I love you and ask nothing of you. You are already beautiful, great and powerful. Do your work in your own name, not mine. I have no envy of you. I love you. I require nothing of you. The one you took for God demanded boundless obedience from his son, even death on a cross, and did not help him even there. I demand nothing of you, and I will help you. For your own sake, for your dignity and excellence, and for my pure, disinterested love for you, I will help you! Receive my spirit! As my spirit once begot you in beauty, it now begets you in power.’ At these words, the superman's mouth opened involuntarily. The two piercing eyes came close to his face, and he felt an icy breath pass into his whole being. At the same time, he felt strength, energy, lightness and joy such as he had never experienced. The luminous figure and the two eyes suddenly vanished. Something lifted him into the air and set him down in his own garden, at his house's door. The next day, the great man's visitors, and even his servants, were struck by his inspired expression. They would have been more astonished still to see the supernatural speed and ease with which, locked in his study, he wrote his famous book, The Open Way to Universal Peace and Prosperity.

> Russian: Ждет горделивый праведник высшей санкции, чтобы начать свое спасение человечества,— и не дождется. Ему уж минуло тридцать лет, проходят еще три года. И вот мелькает в его уме и до мозга костей горячею дрожью пронизывает его мысль: «А если?.. А вдруг не я, а тот… галилеянин… Вдруг он не предтеча мой, а настоящий, первый и последний? Но ведь тогда он должен быть жив… Где же Он?.. Вдруг Он придет ко мне… сейчас, сюда… Что я скажу Ему? Ведь я должен буду склониться перед Ним, как последний глупый христианин, как русский мужик какой-нибудь, бессмысленно бормотать: «Господи Сусе Христе, помилуй мя грешнаго», или как польская баба растянуться кжижем! Я, светлый гений, сверхчеловек. Нет, никогда!» И тут же на место прежнего разумного холодного уважения к Богу и Христу зарождается и растет в его сердце сначала какой-то ужас, а потом жгучая и все его существо сжимающая и стягивающая зависть и яростная, захватывающая дух ненависть. «Я, я, а не Он! Нет Его в живых, нет и не будет. Не воскрес, не воскрес, не воскрес! Сгнил, сгнил в гробнице, сгнил, как последняя…» И с пенящимся ртом, судорожными прыжками выскакивает он из дому, из саду и в глухую черную ночь бежит по скалистой тропинке… Ярость утихла и сменилась сухим и тяжелым, как эти скалы, мрачным, как эта ночь, отчаянием. Он остановился у отвесного обрыва и услышал далеко внизу смутный шум бегущего по камням потока. Нестерпимая тоска давила его сердце. Вдруг в нем что-то шевельнулось. «Позвать Его, спросить, что мне делать?» И среди темноты ему представился кроткий и грустный образ. «Он меня жалеет… Нет, никогда! Не воскрес, не воскрес!» — И он бросился с обрыва. Но что-то упругое, как водяной столб, удержало его в воздухе, он почувствовал сотрясение, как от электрического удара, и какая-то сила отбросила его назад. На миг он потерял сознание и очнулся стоящим на коленях в нескольких шагах от обрыва. Перед ним обрисовалась какая-то светящаяся фосфорическим туманным сиянием фигура, и из нее два глаза нестерпимым острым блеском пронизывали его душу… Видит он эти два пронзительные глаза и слышит не то внутри себя, не то снаружи какой-то странный голос, глухой, точно сдавленный, и вместе с тем отчетливый, металлический и совершенно бездушный, вроде как из фонографа. И этот голос говорит ему: «Сын мой возлюбленный, в тебе все мое благоволение. Зачем ты не взыскал меня? Зачем почитал того, дурного и отца его? Я бог и отец твой. А тот нищий, распятый — мне и тебе чужой. У меня нет другого сына, кроме тебя. Ты единственный, единородный, равный со мною. Я люблю тебя и ничего от тебя не требую. Ты и так прекрасен, велик, могуч. Делай твое дело во имя твое, не мое. У меня нет зависти к тебе. Я люблю тебя. Мне ничего не нужно от тебя. Тот, кого ты считал богом, требовал от своего сына послушания, и послушания беспредельного — до крестной смерти, и он не помог ему на кресте. Я ничего от тебя не требую, и я помогу тебе. Ради тебя самого, ради твоего собственного достоинства и превосходства и ради моей чистой, бескорыстной любви к тебе — я помогу тебе. Прими дух мой. Как прежде мой дух родил тебя в красоте, так теперь он рождает тебя в силе». И с этими словами неведомого уста сверхчеловека невольно разомкнулись, два пронзительные глаза совсем приблизились к лицу его, и он почувствовал, как острая ледяная струя вошла в него и наполнила все существо его. И с тем вместе он почувствовал небывалую силу, бодрость, легкость и восторг. В тот же миг светящийся облик и два глаза вдруг исчезли, что-то подняло сверхчеловека над землею и разом опустило в его саду, у дверей дома. На другой день не только посетители великого человека, но даже его слуги были изумлены его особенным, каким-то вдохновенным видом. Но они были бы еще более поражены, если бы могли видеть, с какою сверхъестественною быстротою и легкостью писал он, запершись в своем кабинете, свое знаменитое сочинение под заглавием: «Открытый путь к вселенскому миру и благоденствию».

[¶9] The superman's earlier books and public activities had met severe criticism, chiefly from people of exceptionally deep religious conviction who consequently had no authority: I am speaking of the time when the Antichrist appears. Hardly anyone listened when they pointed out signs of exceptional and excessive self-love and conceit, and the complete absence of true simplicity, openness and warmth, in everything the ‘coming man’ wrote and said.

> Russian: Прежние книги и общественные действия сверхчеловека встречали строгих критиков, хотя это были большею частию люди особенно религиозные и потому лишенные всякого авторитета,— ведь я о времени пришествия антихриста говорю,— так что не многие их слушали, когда они указывали во всем, что писал и говорил «грядущий человек», признаки совершенно исключительного, напряженного самолюбия и самомнения при отсутствии истинной простоты, прямоты и сердечности.

[¶10] But his new book won over even some former critics and opponents. Written after the incident at the cliff, it showed greater genius than he had ever displayed. It embraced everything and reconciled every contradiction. Noble respect for ancient traditions and symbols stood beside bold, thorough radicalism in social and political questions; unlimited freedom of thought beside profound understanding of all things mystical; absolute individualism beside ardent devotion to the common good; the loftiest idealism in guiding principles beside precise, concrete answers to life's practical demands. His artistic genius fused all this into a unity. Every thinker and person of action, however one-sided, could accept the whole from their own particular standpoint without sacrificing anything to the truth itself, really rising above their own ego, renouncing their one-sidedness, correcting the errors in their views and aspirations, or making up their deficiencies. The remarkable book was immediately translated into the languages of all civilised nations and some uncivilised ones. For an entire year, thousands of newspapers around the world were filled with publishers' advertisements and critics' praise. Cheap editions with the author's portrait sold millions of copies. The whole civilised world, by now almost the entire globe, resounded with the incomparable, great, unique author's glory. No one spoke against the book. It was universally accepted as the revelation of complete truth. It did full justice to the whole past, assessed the entire present with such impartial breadth, and brought the happiest future so convincingly and practically within reach that everyone said: ‘Here at last is what we need! An ideal that is no utopia, a plan that is no dream.’ Besides impressing everyone, the wonderful author pleased everyone. Thus Christ's words were fulfilled: ‘I came in my Father's name, and you do not receive me; if another comes in his own name, you will receive him.’ To be received, one must be pleasing.

> Russian: Но своим новым сочинением он привлечет к себе даже некоторых из своих прежних критиков и противников. Эта книга, написанная после приключения на обрыве, покажет в нем небывалую прежде силу гения. Это будет что-то всеобъемлющее и примиряющее все противоречия. Здесь соединятся благородная почтительность к древним преданиям и символам с широким и смелым радикализмом общественно-политических требований и указаний, неограниченная свобода мысли с глубочайшим пониманием всего мистического, безусловный индивидуализм с горячею преданностью общему благу, самый возвышенный идеализм руководящих начал с полною определенностью и жизненностью практических решений. И все это будет соединено и связано с таким гениальным художеством, что всякому одностороннему мыслителю или деятелю легко будет видеть и принять целое лишь под своим частным наличным углом зрения, ничего не жертвуя для самой истины, не возвышаясь для нее действительно над своим я, нисколько не отказываясь на деле от своей односторонности, ни в чем не исправляя ошибочности своих взглядов и стремлений, ничем не восполняя их недостаточность. Эта удивительная книга сейчас будет переведена на языки всех образованных и некоторых необразованных наций. Тысячи газет во всех частях света будут целый год наполняться издательскими рекламами и восторгами критиков. Дешевые издания с портретами автора будут расходиться в миллионах экземпляров, и весь культурный мир,— а в то время это будет почти значить то же, что весь земной шар,— наполнится славою несравненного, великого, единственного! Никто не будет возражать на эту книгу, она покажется каждому откровением всецелой правды. Всему прошедшему будет воздана в ней такая полная справедливость, все текущее оценено так беспристрастно и всесторонне, и лучшее будущее так наглядно и осязательно придвинуто к настоящему, что всякий скажет. «Вот оно, то самое, что нам нужно; вот идеал, который не есть утопия, вот замысел, который не есть химера». И чудный писатель не только увлечет всех, но он будет всякому приятен, так что исполнится слово Христово: «Я пришел во имя Отца, и не принимаете меня, а придет другой во имя свое,— того примете». Ведь для того, чтобы быть принятым, надо быть приятным.

[¶11] Some devout people, enthusiastically praising the book, did ask why it never mentioned Christ. But other Christians replied: ‘So much the better. All sacred things have been sullied enough in past centuries by all sorts of self-appointed zealots that a deeply religious author must be extremely careful with them. Besides, the book is imbued with a truly Christian spirit of active love and all-embracing goodwill. What more do you want?’ Everyone agreed. Soon after The Open Way made its author the most popular person ever to appear on earth, an international constituent assembly of the union of European states was due to meet in Berlin. Founded after a series of foreign and civil wars associated with liberation from the Mongolian yoke, which had substantially changed Europe's map, this union now faced danger from conflicts between political and social parties rather than nations. The leaders of common European politics, members of the powerful brotherhood of Freemasons, felt the lack of a common executive authority. The unity achieved with such difficulty threatened to break apart at any moment. The federal council, or universal administration, Comité permanent universel, lacked unanimity: not all its seats had been secured by genuine, initiated Masons. Independent members made separate agreements among themselves, threatening a new war. The ‘initiated’ therefore decided to establish a single-person executive with sufficient powers. Their principal candidate was a secret member of the order, the ‘coming man’, the only person of great worldwide fame. A trained artillery specialist by profession and a major capitalist by wealth, he had friendly connections everywhere in financial and military circles. In another, less enlightened age, his deeply obscure origins would have counted against him. His mother, a woman of accommodating behaviour, was well known in both hemispheres, but far too many different men had equal grounds to consider themselves his father. Naturally, such circumstances could mean nothing to an age so advanced that it even had to be the last. The coming man was elected almost unanimously as president for life of the United States of Europe. When he appeared on the platform in the full brilliance of his superhuman youthful beauty and strength, and set out his universal programme with inspired eloquence, the enchanted assembly, in a burst of enthusiasm and without a vote, decided to confer the highest honour upon him by electing him Roman emperor. The congress closed amid universal rejoicing. The great chosen ruler issued a manifesto beginning, ‘Peoples of the earth! My peace I give you!’ and ending: ‘Peoples of the earth! The promises are fulfilled! Eternal, universal peace is secured. Every attempt to disturb it will immediately meet irresistible opposition. From now on, one central power exists on earth, stronger than all other powers separately or together. This unconquerable, all-prevailing power belongs to me, Europe's fully authorised chosen ruler, emperor of all its forces. International law has at last obtained the sanction it has lacked until now. Henceforth no state will dare say “War” when I say “Peace”. Peoples of the earth, peace be with you!’ The manifesto had its intended effect. Outside Europe, especially in America, powerful imperialist parties formed and compelled their states, on various terms, to join the United States of Europe under the Roman emperor's supreme authority. A few independent tribes and rulers remained here and there in Asia and Africa. With a small but elite army of Russian, German, Polish, Hungarian and Turkish regiments, the emperor took a military stroll from East Asia to Morocco and subdued all who resisted without much bloodshed. Throughout the countries of those two continents, he appointed governors from among European-educated native nobles devoted to him. In every pagan country, the astonished and captivated population proclaimed him supreme god. Within a year, a worldwide monarchy in the precise and proper sense had been founded. The seeds of war had been torn out by the roots. The Universal Peace League met for the last time, delivered an enthusiastic tribute to the great peacemaker, and dissolved itself as unnecessary. At the start of his second year, the Roman and world emperor issued another manifesto: ‘Peoples of the earth! I promised you peace, and I have given it to you. But peace is beautiful only with prosperity. Someone threatened by poverty's miseries in peacetime finds no joy in peace. Come to me now, all who are hungry and cold, and I will feed and warm you.’ He then announced a simple, comprehensive social reform, already outlined in his book, where it had captivated all noble and clear-minded people. With the world's finances and vast landed estates concentrated in his hands, he could now carry it out to satisfy the poor without appreciably hurting the rich. Everyone began receiving according to their abilities, and every ability according to its work and merit.

> Russian: Правда, некоторые благочестивые люди, горячо восхваляя эту книгу, станут задавать только вопрос, почему в ней ни разу не упомянуто о Христе, но другие христиане возразят: «И слава Богу! — довольно уже в прошлые века все священное было затаскано всякими непризванными ревнителями, и теперь глубоко религиозный писатель должен быть очень осторожен. И раз содержание книги проникнуто истинно христианским духом деятельной любви и всеобъемлющего благоволения, то что же вам еще?» И с этим все согласятся.— Вскоре после появления «Открытого пути», который сделал своего автора самым популярным изо всех людей, когда-либо появлявшихся на свете, должно было происходить в Берлине международное учредительное собрание союза европейских государств. Союз этот, установленный после ряда внешних и внутренних войн, связанных с освобождением от монгольского ига и значительно изменивших карту Европы, подвергался опасности от столкновений — теперь уже не между нациями, а между политическими и социальными партиями. Заправилы общей европейской политики, принадлежавшие к могущественному братству франкмасонов, чувствовали недостаток общей исполнительной власти. Достигнутое с таким трудом европейское единство каждую минуту готово было опять распасться. В союзном совете или всемирной управе (Comité permanent universel) не было единодушия, так как не все места удалось занять настоящими, посвященными в дело масонами. Независимые члены управы вступали между собою в сепаратные соглашения, и дело грозило новою войною. Тогда «посвященные» решили учредить единоличную исполнительную власть с достаточными полномочиями. Главным кандидатом был негласный член ордена — «грядущий человек». Он был единственным лицом с великою всемирною знаменитостью. Будучи по профессии ученым-артиллеристом, а по состоянию крупным капиталистом, он повсюду имел дружеские связи с финансовыми и военными кругами. Против него в другое, менее просвещенное время говорило бы то обстоятельство, что происхождение его было покрыто глубоким мраком неизвестности. Мать его, особа снисходительного поведения, была отлично известна обоим земным полушариям, но слишком много разных лиц имели одинаковый повод считаться его отцами. Эти обстоятельства, конечно, не могли иметь никакого значения для века столь передового, что ему даже пришлось быть последним. Грядущий человек был выбран почти единогласно в пожизненные президенты Европейских Соединенных Штатов, когда же он явился на трибуне во всем блеске своей сверхчеловеческой юной красоты и силы и с вдохновенным красноречием изложил свою универсальную программу, увлеченное и очарованное собрание в порыве энтузиазма без голосования решило воздать ему высшую почесть избранием в римские императоры. Конгресс закрылся среди всеобщего ликования, и великий избранник издал манифест, начинавшийся так: «Народы Земли! Мир мой даю вам!» — и кончавшийся такими словами: «Народы Земли! Свершились обетования! Вечный вселенский мир обеспечен. Всякая попытка его нарушить сейчас же встретит неодолимое противодействие. Ибо отныне есть на земле одна срединная власть, которая сильнее всех прочих властей и порознь, и вместе взятых. Эта ничем не одолимая, все превозмогающая власть принадлежит мне, полномочному избраннику Европы, императору всех ее сил. Международное право имеет наконец недостававшую ему доселе санкцию. И отныне никакая держава не осмелится сказать: «Война», когда я говорю: «Мир». Народы Земли — мир вам!» Этот манифест произвел желанное действие. Повсюду вне Европы, особенно в Америке, образовались сильные империалистские партии, которые заставили свои государства на разных условиях присоединиться к Европейским Соединенным Штатам под верховною властью римского императора. Оставались еще независимыми племена и державцы кое-где в Азии и Африке. Император с небольшою, но отборною армией из русских, немецких, польских, венгерских и турецких полков совершает военную прогулку от Восточной Азии до Марокко и без большого кровопролития подчиняет всех непокорных. Во всех странах двух частей света он ставит своих наместников из европейски образованных и преданных ему туземных вельмож. Во всех языческих странах пораженное и очарованное население провозглашает его верховным богом. В один год основывается всемирная монархия в собственном и точном смысле. Ростки войны вырваны с корнем. Всеобщая лига мира сошлась в последний раз и, провозгласив восторженный панегирик великому миротворцу, закрыла себя за ненадобностью. В новый год своего властвования римский и всемирный император издает новый манифест: «Народы Земли! Я обещал вам мир, и я дал вам его. Но мир красен только благоденствием. Кому при мире грозят бедствия нищеты, тому и мир не радость. Придите же ко мне теперь, все голодные и холодные, чтобы я насытил и согрел вас». И затем он объявляет простую и всеобъемлющую социальную реформу, уже намеченную в его сочинении и там уже пленявшую все благородные и трезвые умы. Теперь благодаря сосредоточению в его руках всемирных финансов и колоссальных поземельных имуществ он мог осуществить эту реформу по желанию бедных и без ощутительной обиды для богатых. Всякий стал получать по своим способностям, и всякая способность — по своим трудам и заслугам.

[¶12] The world's new ruler was above all a compassionate philanthropist, and a lover of animals too. A vegetarian himself, he prohibited vivisection, imposed strict supervision of slaughterhouses, and encouraged animal-protection societies in every way. More important than these details was the firm establishment throughout humanity of the most fundamental equality: everyone had enough to eat. This happened in the second year of his reign. The social and economic question was finally resolved. But while food is the hungry person's first concern, those who are full want something else. Even well-fed animals usually want to play as well as sleep. All the more so humanity, which has always demanded circenses after panem, circuses after bread.

> Russian: Новый владыка земли был прежде всего сердобольным филантропом — и не только филантропом, но и филазоем. Сам он был вегетарианцем, он запретил вивисекцию и учредил строгий надзор за бойнями; общества покровительства животных всячески поощрялись им. Важнее этих подробностей было прочное установление во всем человечестве самого основного равенства — равенства всеобщей сытости. Это совершилось во второй год его царствования. Социально-экономический вопрос был окончательно решен. На если сытость есть первый интерес для голодных, то сытым хочется чего-нибудь другого. Даже сытые животные хотят обыкновенно не только спать, но и играть. Тем более человечество, которое всегда post panera требовало circenses.

[¶13] The emperor-superman understood what his crowd wanted. At that time, a great magician arrived in Rome from the Far East, surrounded by a dense cloud of strange events and wild tales. Rumours among neo-Buddhists claimed his divine descent from the sun god Surya and a river nymph.

> Russian: Император-сверхчеловек поймет, что нужно его толпе. В это время с Дальнего Востока прибудет к нему в Рим великий чудодей, окутанный в густое облако странных былей и диких сказок. По слухам, распространенным среди необуддистов, он будет происхождения божественного — от солнечного бога Сурьи и какой-то речной нимфы.

[¶14] This magician, named Apollonius, was undoubtedly a genius. Half Asian and half European, a Catholic bishop in partibus infidelium, he combined a remarkable knowledge of Western science's latest discoveries and applications with the art of using all that was genuinely sound and important in the East's traditional mysticism. The results were astonishing. Among other things, Apollonius learned a half-scientific, half-magical art of attracting and directing atmospheric electricity at will. People said he could bring fire down from heaven. Yet although he astonished the crowd with unheard-of phenomena, for a time he did not abuse his power for any particular purpose. He came to the great emperor, greeted him as the true son of God, and declared that he had found unmistakable prophecies in the East's secret books identifying him as the universe's last saviour and judge. He offered his services and his whole art. The enchanted emperor accepted him as a gift from above, adorned him with every magnificent title, and kept him constantly at his side. After universal peace and the universal abolition of hunger, the peoples of the earth now received endless enjoyment of the most varied and extraordinary marvels. Thus ended the superman's third year of rule.

> Russian: Этот чудодей, по имени Аполлоний, человек несомненно гениальный, полуазиат и полуевропеец, католический епископ in partibus infidelium, удивительным образом соединит в себе обладание последними выводами и техническими приложениями западной науки с знанием и умением пользоваться всем тем, что есть действительно солидного и значительного в традиционной мистике Востока. Результаты такого сочетания будут поразительны. Аполлоний дойдет, между прочим, до полунаучного, полумагического искусства притягивать и направлять по своей воле атмосферическое электричество, и в народе будут говорить, что он сводит огонь с небес. Впрочем, поражая воображение толпы разными неслыханными диковинками, он не будет до времени злоупотреблять своим могуществом для каких-нибудь особенных целей. Так вот, этот человек придет к великому императору, поклонится ему как истинному сыну Божию, объявит, что в тайных книгах Востока он нашел прямые предсказания о нем, императоре, как о последнем спасителе и судии вселенной и предложит ему на службу себя и все свое искусство. Очарованный им император примет его как дар свыше и, украсив его пышными титулами, не будет уже более с ним разлучаться. И вот народы Земли, облагодетельствованные своим владыкой, кроме всеобщего мира, кроме всеобщей сытости получат еще возможность постоянного наслаждения самыми разнообразными и неожиданными чудесами и знамениями. Кончался третий год царствования сверхчеловека.

[¶15] After political and social questions had been successfully resolved, the religious question arose. The emperor himself raised it, first in relation to Christianity. Christianity's position was as follows. Its adherents had greatly diminished, to barely forty-five million worldwide, but it had improved morally, gaining in quality what it lost in numbers. People without any spiritual connection to Christianity no longer counted themselves Christians. The different confessions had declined fairly evenly, so their relative proportions remained almost unchanged. Hostility had not entirely yielded to friendship, but had softened considerably, and disagreements had lost much of their former sharpness. The papacy had long since been expelled from Rome and, after much wandering, found refuge in St. Petersburg on condition that it conduct no religious propaganda in the city or the country. In Russia it soon became much simpler. While leaving the number of its colleges and offices almost unchanged, it infused their work with greater fervour and reduced elaborate ceremonies and rituals to a minimum. Many strange and scandalous customs, though not formally abolished, fell into disuse. In other countries, especially North America, many Catholic clergy remained strong-willed, tirelessly energetic and independent. They united the Catholic Church more closely than ever and maintained its international, worldwide significance. Germany continued to lead Protestantism, especially after a significant part of the Anglican Church reunited with Catholicism. Protestantism had rid itself of its extreme negative tendencies, whose followers openly joined the camp of religious indifference and unbelief. The Evangelical Church now contained only sincere believers, led by people combining extensive learning with deep religious feeling and a growing desire to embody the living spirit of true ancient Christianity. Russian Orthodoxy, after political events changed the Church's official position, lost millions of sham, nominal members. Yet it gained the joy of uniting with the best of the Old Believers and even with many genuinely religious sectarians. This renewed Church grew in spiritual strength, though not in numbers. It showed this especially in its struggle against numerous sects, with demonic and satanic elements, that had taken root among the people and in society.

> Russian: После благополучного решения политического и социального вопроса поднялся вопрос религиозный. Его возбудил сам император, и прежде всего по отношению к христианству. В это время христианство находилось в таком положении. При очень значительном численном уменьшении своего состава — на всем земном шаре оставалось не более сорока пяти миллионов христиан — оно нравственно подобралось и подтянулось и выигрывало в качестве, что теряло в количестве. Людей, не соединенных с христианством никаким духовным интересом, более уже не числилось между христианами. Различные вероисповедания довольно равномерно уменьшились в своем составе, так что между ними сохранялось приблизительно прежнее числовое отношение; что же касается до взаимных чувств, то хотя вражда не заменилась полным примирением, но значительно смягчилась, и противоположения потеряли свою прежнюю остроту. Папство уже давно было изгнано из Рима и после многих скитаний нашло приют в Петербурге под условием воздерживаться от пропаганды здесь и внутри страны. В России оно значительно опростилось. Не изменяя существенно необходимого состава своих коллегий и официй, оно должно было одухотворить характер их деятельности, а также сократить до минимальных размеров свой пышный ритуал и церемониал. Многие странные и соблазнительные обычаи, хотя формально не отмененные, сами собою вышли из употребления. Во всех прочих странах, особенно в Северной Америке, католическая иерархия еще имела много представителей с твердою волей, неутомимою энергией и независимым положением, еще сильнее прежнего стянувших единство католической церкви и сохранявших за нею ее международное, космополитическое значение. Что касается до протестантства, во главе которого продолжала стоять Германия, особенно после воссоединения значительной части англиканской церкви с католическою, то оно очистилось от своих крайних отрицательных тенденций, сторонники которых открыто перешли к религиозному индифферентизму и неверию. В евангелической церкви остались лишь искренно верующие, во главе которых стояли люди, соединявшие обширную ученость с глубокою религиозностью и с все более усиливавшимся стремлением возродить в себе живой образ древнего подлинного христианства. Русское православие, после того как политические события изменили официальное положение церкви, хотя потеряло многие миллионы своих мнимых, номинальных членов, зато испытало радость соединения с лучшею частью староверов и даже многих сектантов положительно-религиозного направления. Эта обновленная церковь, не возрастая числом, стала расти в силе духа, которую она особенно показала в своей внутренней борьбе с размножившимися в народе и обществе крайними сектами, не чуждыми демонического и сатанического элемента.

[¶16] During the first two years of the new reign, all Christians, frightened and exhausted by the preceding wars and revolutions, regarded the new ruler and his peaceful reforms with either benevolent expectation or wholehearted, sometimes fervent enthusiasm. In the third year, after the great magician appeared, serious fears and antipathy arose among many Orthodox, Catholics and Protestants. Gospel and apostolic passages about the prince of this world and the Antichrist were read more carefully and discussed keenly. Certain signs told the emperor that a storm was gathering. He decided to settle the matter quickly. At the beginning of his fourth year, he issued a manifesto to all his Christian subjects, whatever their confession, inviting them to elect or appoint authoritative representatives to an ecumenical council under his presidency. The imperial residence had by then moved from Rome to Jerusalem. Palestine was an autonomous province inhabited and governed mainly by Jews. Jerusalem was a free city and now an imperial one. Christian shrines remained untouched. But across the vast platform of Haram al-Sharif, from Birket-Israin and the existing barracks to the al-Aqsa mosque and ‘Solomon's Stables’, one enormous building had been erected. Alongside the two old, small mosques, it contained a vast imperial temple for uniting all cults and two luxurious imperial palaces with libraries, museums, and special rooms for magical experiments and exercises. This half-temple, half-palace would host the ecumenical council on 14 September. Since the Evangelical confession had no priesthood in the strict sense, Catholic and Orthodox hierarchs agreed, at the emperor's wish, to admit some laypeople known for their piety and devotion to church concerns, making representation across Christianity more uniform. Once laypeople were admitted, neither monastic nor non-monastic lower clergy could be excluded. The council therefore had more than three thousand members, while about half a million Christian pilgrims flooded Jerusalem and all Palestine. Three members stood out. First was Pope Peter II, rightful head of the Catholic delegation. His predecessor died on the journey, and a conclave in Damascus unanimously elected Cardinal Simone Barionini, who took the name Peter. Of humble origin from the Naples region, he became known as a Carmelite preacher, rendering great service against a satanic sect spreading in and around St. Petersburg that seduced Catholics as well as Orthodox Christians. Made archbishop of Mogilev and then cardinal, he had long been marked for the tiara. About fifty, of medium height and sturdy build, he had a red face, a hooked nose and thick eyebrows. Impetuous and fiery, he spoke passionately with sweeping gestures, carrying his hearers away rather than convincing them. The new pope distrusted and disliked the world ruler, especially after the late pope, yielding to imperial pressure on his way to the council, made the imperial chancellor and world-magician, the exotic Bishop Apollonius, a cardinal. Peter considered him a doubtful Catholic and an undoubted fraud. The Orthodox Christians' actual, though unofficial, leader was Elder John, widely known among the Russian people. Officially a bishop ‘in retirement’, he lived in no monastery but travelled constantly in every direction. Various legends circulated about him. Some claimed he was the resurrected Fyodor Kuzmich, that is, Emperor Alexander I, who had been born about three centuries earlier. Others went further: he was the real Elder John, the Apostle John the Theologian, who had never died and had appeared openly in the last days. He himself said nothing about his origins or youth. He was now an extremely old but vigorous man, tall and thin, with the whiteness of his curls and beard shading into yellow and even green. His cheeks were full and faintly rosy, his eyes lively and bright, his face and speech touchingly kind. He always wore a white cassock and mantle. The council's Evangelical members were led by the exceptionally learned German theologian Professor Ernst Pauli. A short, lean old man, he had an enormous forehead, a sharp nose and a clean-shaven chin. His eyes had a peculiarly fierce yet good-natured look. He constantly rubbed his hands, shook his head, frowned fiercely and thrust out his lips. With flashing eyes he gruffly uttered clipped sounds: ‘So! Nun! Ja! So also!’ He was solemnly dressed, with a white tie and a long pastor's frock coat bearing various decorations.

> Russian: В первые два года нового царствования все христиане, напуганные и утомленные рядом предшествовавших революций и войн, относились к новому повелителю и его мирным реформам частию с благосклонным выжиданием, частию с решительным сочувствием и даже горячим восторгом. Но на третий год, с появлением великого мага, у многих православных, католиков и евангеликов стали возникать серьезные опасения и антипатии. Евангельские и апостольские тексты, говорившие о князе века сего и об антихристе, стали читаться внимательнее и оживленно комментироваться. По некоторым признакам император догадался о собирающейся грозе и решил скорее выяснить дело. В начале четвертого года царствования он издает манифест ко всем своим верным христианам без различия исповедания, приглашая их избрать или назначить полномочных представителей на вселенский собор под его председательством. Резиденция в это время была перенесена из Рима в Иерусалим. Палестина тогда была автономною областью, населенною и управляемою преимущественно евреями. Иерусалим был вольным, а тут сделался имперским городом. Христианские святыни оставались неприкосновенными, но на всей обширной платформе Харам-эш-Шерифа, от Биркет-Исраин и теперешней казармы, с одной стороны, и до мечети Эль-Дкса и «соломоновых конюшен» — с другой, было воздвигнуто одно огромное здание, вмещавшее в себе кроме двух старых небольших мечетей обширный «имперский» храм для единения всех культов и два роскошные императорские дворца с библиотеками, музеями и особыми помещениями для магических опытов и упражнений. В этом полухраме-полудворце 14-го сентября должен был открыться вселенский собор. Так как евангелическое исповедание не имеет, в собственном смысле священства, то католические и православные иерархи, согласно желанию императора, чтобы придать некоторую однородность представительству всех частей христианства, решили допустить к участию на соборе некоторое число своих мирян, известных благочестием и преданностью церковным интересам; а раз были допущены миряне, то нельзя было исключить низшего духовенства, черного и белого. Таким образом, общее число членов собора превышало три тысячи, а около полумиллиона христианских паломников наводнили Иерусалим и всю Палестину. Между членами собора особенно выдавались трое. Во-первых, папа Петр II, по праву стоявший во главе католической части собора. Его предшественник умер по пути на собор, и в Дамаске составился конклав, единогласно избравший кардинала Симоне Барионини, принявшего имя Петра. Происхождения он был простонародного, из Неаполитанской области, и стал известен как проповедник кармелитского ордена, оказавший большие заслуги в борьбе с одною усилившеюся в Петербурге и его окрестностях сатаническою сектой, совращавшею не только православных, но и католиков. Сделанный архиепископом могилевским, а потом и кардиналом, он заранее был намечен для тиары. Это был человек лет пятидесяти, среднего роста и плотного сложения, с красным лицом, горбатым носом и густыми бровями. Он был человек горячий и стремительный, говорил с жаром и с размашистыми жестами и более увлекал, чем убеждал слушателей. К всемирному повелителю новый папа выказывал недоверие и нерасположение, особенно после того, как покойный папа, отправляясь на собор, уступил настояниям императора и назначил кардиналом имперского канцлера и великого всемирного мага, экзотического епископа Аполлония, которого Петр считал сомнительным католиком и несомненным обманщиком. Действительным, хотя неофициальным вождем православных был старец Иоанн, весьма известный среди русского народа. Хотя он официально числился епископом «на покое», но не жил ни в каком монастыре, а постоянно странствовал во всех направлениях. Про него ходили разные легенды. Некоторые уверяли, что это воскрес Федор Кузьмич, то есть император Александр Первый, родившийся около трех веков до того. Другие шли дальше и утверждали, что это настоящий старец Иоанн, т. е. апостол Иоанн Богослов, никогда не умиравший и открыто явившийся в последние времена. Сам он ничего не говорил о своем происхождении и о своей молодости. Теперь это был очень древний, но бодрый старик, с желтеющею и даже зеленеющею белизною кудрей и бороды, высокого роста, худой в теле, но с полными и слегка розоватыми щеками, живыми блестящими глазами и умилительно добрым выражением лица и речи, одет он был всегда в белую рясу и мантию. Во главе евангелических членов собора стал ученейший немецкий теолог профессор Эрнст Паули. Это был невысокого роста сухой старичок, с огромным лбом, острым носом и гладко выбритым подбородком. Глаза его отличались каким-то особым свирепо-добродушным взглядом. Он ежеминутно потирал руки, качал головой, страшно сдвигал брови и оттопыривал губы; при этом, сверкая глазами, он угрюмо произносил отрывистые звуки: «So! nun! ja! so also!» Он был одет торжественно — в белом галстухе и длинном пасторском сюртуке с какими-то орденскими знаками.

[¶17] The council opened impressively. Two-thirds of the immense temple dedicated to ‘the unity of all cults’ held benches and other seats for council members. The remaining third held a high platform with the emperor's throne and a lower throne for the great magician, who was also cardinal and imperial chancellor. Behind stood rows of armchairs for ministers, courtiers and state secretaries; along the sides were longer rows whose purpose was unknown. Orchestras occupied the galleries, and two regiments of guards and artillery batteries stood in the neighbouring square for ceremonial salutes. The members had already held their services in separate churches; the opening itself was to be entirely secular. When the emperor entered with the great magician and his entourage, the orchestra played the ‘March of United Humanity’, the empire's international anthem. All members stood, waved their hats and shouted three loud cheers: ‘Vivat! Hurrah! Hoch!’ Standing beside his throne, extending a hand with majestic benevolence, the emperor spoke in a resonant, pleasing voice: ‘Christians of every confession! My beloved subjects and brothers! Since the beginning of my reign, blessed by the Most High with such wonderful and glorious deeds, you have never given me cause for dissatisfaction. You have always fulfilled your duty in faith and conscience. But that is not enough for me. My sincere love for you, beloved brothers, longs for love in return. I want you to recognise me as your true leader in every undertaking for humanity's good, out of heartfelt love rather than a sense of duty. Besides what I do for everyone, I would like to grant you special favours. Christians, how can I make you happy? What can I give you as my fellow believers and brothers, beyond what I give you as subjects? Tell me what you value most in Christianity, so that I may direct my efforts there.’ He stopped and waited. A low murmur filled the temple as members whispered together. Pope Peter gestured heatedly while explaining something to those around him. Professor Pauli shook his head and smacked his lips fiercely. Elder John leaned towards an Eastern bishop and a Capuchin, quietly urging something upon them. After a few minutes, the emperor spoke again in the same affectionate tone, now with a barely perceptible note of irony. ‘Dear Christians, I understand how difficult a single direct answer is for you. I want to help you here too. Unfortunately, you have been divided into different confessions and parties for so long that you may have no common object of desire. If you cannot agree among yourselves, I hope to reconcile your parties by showing equal love to all and equal readiness to fulfil each one's true aspirations. Dear Christians! I know that for many, including some of the foremost among you, Christianity's most precious gift is the spiritual authority it gives its lawful representatives. Naturally, this is for the common good rather than their personal advantage, since proper spiritual order and the moral discipline everyone needs rest on that authority. Dear Catholic brothers! How well I understand your view, and how gladly I would base my rule on your spiritual head's authority! To show that these are more than flattering, empty words, we solemnly declare: by our autocratic will, the supreme bishop of all Catholics, the pope of Rome, is henceforth restored to his throne in Rome with all the former rights and privileges of that title and see ever granted by our predecessors, beginning with Emperor Constantine the Great. In return, Catholic brothers, I ask only that you sincerely acknowledge me in your hearts as your sole protector and patron. Whoever here recognises me as such in conscience and feeling, come up to me.’ He pointed to the empty seats on the platform. With joyful cries of ‘Gratias agimus! Domine! Salvum fac magnum imperatorem!’ almost all the princes of the Catholic Church, cardinals and bishops, most believing laypeople, and more than half the monks climbed onto the platform. Bowing deeply towards the emperor, they took their chairs. Below, in the middle of the council, Pope Peter II remained upright and motionless in his seat, like a marble statue. Everyone who had surrounded him was now on the platform. But the diminished crowd of monks and laypeople still below moved towards him and closed into a tight circle. A restrained whisper came from them: ‘Non praevalebunt, non praevalebunt portae inferni.’

> Russian: Открытие собора было внушительно. Две трети огромного храма, посвященного «единству всех культов», были уставлены скамьями и другими сиденьями для членов собора, одна треть была занята высокою эстрадой, где, кроме императорского трона и другого — пониже, для великого мага — он же кардинал-имперский канцлер, были ряды кресел сзади для министров, придворных и статс-секретарей, а сбоку более длинные ряды кресел, назначение которых было неизвестно. На хорах были оркестры музыки, а на соседней площади выстроились два гвардейские полка и батареи для торжественных залпов. Члены собора уже отслужили свои богослужения в разных церквах, и открытие собора должно было быть вполне светским. Когда вошел император с великим магистром и свитою и оркестр заиграл «марш единого человечества», служивший имперским международным гимном, все члены собора встали и, махая шляпами, трижды громко прокричали: «Vivat! Ура! Hoch!» Император, ставши около трона и с величественною благосклонностью протянувши руку, произнес звучным и приятным голосом: «Христиане всех толков! Возлюбленные мои подданные и братья! От начала моего царствования, которое Вышний благословил такими чудными и славными делами, я ни разу не имел повода быть вами недовольным; вы всегда исполняли свой долг по вере и совести. Но мне этого мало. Моя искренняя любовь к вам, братья возлюбленные, жаждет взаимности. Я хочу, чтобы не по чувству долга, а по чувству сердечной любви вы признали меня вашим истинным вождем во всяком деле, предпринимаемом для блага человечества. И вот, кроме того, что я делаю для всех, я хотел бы оказать вам особые милости. Христиане, чем мог бы я вас осчастливить? Что дать вам не как моим подданным, а как единоверцам, братьям моим? Христиане! Скажите мне, что для вас всего дороже в христианстве, чтоб я мог в эту сторону направить свои усилия?» Он остановился и ждал. По храму носился глухой гул. Члены собора перешептывались между собою. Папа Петр, горячо жестикулируя, толковал что-то своим окружающим. Профессор Паули качал головой и ожесточенно чмокал губами. Старец Иоанн, наклонившись над восточным епископом и капуцином, что-то тихо внушал им. Прождавши несколько минут, император обратился к собору тем же ласковым тоном, но в котором звучала едва уловимая нотка иронии. «Любезные христиане,— сказал он.— Я понимаю, как труден для вас один прямой ответ. Я хочу помочь вам и в этом. Вы, к несчастию, с таких незапамятных времен распались на разные толки и партии, что, может быть, у вас и нет одного общего предмета влечения. Но если вы не можете согласиться между собою, то я надеюсь согласить все ваши партии тем, что окажу им всем одинаковую любовь и одинаковую готовность удовлетворить истинному стремлению каждой.— Любезные христиане! я знаю, что для многих и не последних из вас всего дороже в христианстве тот духовный авторитет, который оно дает своим законным представителям,— не для их собственной выгоды, конечно, а для общего блага, так как на этом авторитете зиждется правильный духовный порядок и нравственная дисциплина, необходимая для всех. Любезные братья-католики! о, как я понимаю ваш взгляд и как бы, я хотел опереть свою державу на авторитет вашего духовного главы! Чтобы вы не думали, что это лесть и пустые слова, торжественно объявляем: согласно нашей самодержавной воле, верховный епископ всех католиков, папа римский, восстановляется отныне на престоле своем в Риме со всеми прежними правами и преимуществами этого звания и кафедры, когда-либо данными от наших предшественников, начиная с императора Константина Великого.— А от вас, братья-католики, я хочу за это лишь внутреннего сердечного признания меня вашим единственным заступником и покровителем. Кто здесь по совести и чувству признает меня таким, пусть идет сюда ко мне». И он указал пустые места на эстраде. И с радостными восклицаниями: «Gratias agimus! Domine! Salvum fac magnum imperatorem» — почти все князья католической церкви, кардиналы и епископы, большая часть верующих мирян и более половины монахов взошли на эстраду и, после низких поклонов по направлению к императору, заняли свои кресла. Но внизу, посредине собора, прямой и неподвижный, как мраморная статуя, сидел на своем месте папа Петр II, Все, что его окружало, было на эстраде. Но оставшаяся внизу поредевшая толпа монахов и мирян сдвинулась к нему и сомкнулась тесным кольцом, и оттуда слышался сдержанный шепот: «Non praevalebunt, non praevalebunt portae inferni».

[¶18] Looking in surprise at the motionless pope, the emperor raised his voice again: ‘Dear brothers! I know that many among you value Christianity's sacred tradition most: the ancient symbols, hymns and prayers, the icons and ancient ritual. What could be more precious to a religious soul? Know, my beloved, that today I signed a decree and assigned vast sums to establish a world museum of Christian archaeology in our glorious imperial city of Constantinople. It will collect, study and preserve all monuments of church antiquity, especially those of the East. I ask you to choose a committee from among yourselves tomorrow to work with me on measures to organise contemporary life, customs and practices as closely as possible according to the traditions and institutions of the holy Orthodox Church. My Orthodox brothers! If you welcome this intention and can inwardly call me your true leader and sovereign, come up here.’ Most hierarchs from the East and North, half the former Old Believers, and more than half the Orthodox clergy, monks and laypeople, went joyfully onto the platform, casting suspicious glances at the Catholics already seated there proudly. Elder John remained in his place and sighed loudly. When the crowd around him thinned, he left his bench and went to Pope Peter's group. The other Orthodox members who had not gone onto the platform followed him. The emperor spoke again: ‘I know, dear Christians, that some of you most value personal conviction in the truth and free investigation of Scripture. I need not explain my views on this now. Perhaps you know that, even in my youth, I wrote a major work of biblical criticism, which attracted much notice and established my reputation. In recognition, I suppose, the University of Tübingen recently invited me to accept an honorary doctorate in theology. I accepted with pleasure and gratitude. Today, alongside the decree for the Museum of Christian Archaeology, I signed another establishing a world institute for free investigation of Scripture in every aspect and direction, and for the study of all related sciences, with an annual budget of one and a half million marks. Those who sincerely welcome this good intention, and can wholeheartedly acknowledge me as their sovereign leader, are invited to join the new Doctor of Theology up here.’ A strange, barely perceptible smile altered the great man's beautiful mouth as he finished. More than half the learned theologians moved onto the platform, slowly and hesitantly. Everyone watched Professor Pauli, who seemed rooted to his seat, head lowered, bent over and shrinking into himself. The scholars already on the platform looked deeply uncomfortable. One suddenly waved his hand in rejection, leapt straight down without using the steps, and ran limping back to Professor Pauli and those still with him. The professor raised his head and stood, seemingly without a definite intention. Then, accompanied by fellow believers who had resisted temptation, he walked past the empty benches and sat beside Elder John, Pope Peter and their followers. Most council members, including almost all Eastern and Western hierarchs, were now on the platform. Below remained only three groups, drawn closer together around Elder John, Pope Peter and Professor Pauli.

> Russian: Взглянув с удивлением на неподвижного папу, император снова возвысил голос: «Любезные братья! Знаю я, что между вами есть и такие, для которых всего дороже в христианстве его священное предание, старые символы, старые песни и молитвы, иконы и чин богослужения. И в самом деле, что может быть дороже этого для религиозной души? Знайте же, возлюбленные, что сегодня подписан мною устав и назначены богатые средства Всемирному музею христианской археологии в славном нашем имперском городе Константинополе с целью собирания, изучения и хранения всяких памятников церковной древности, преимущественно восточной, а вас я прошу завтра же избрать из среды своей комиссию для обсуждения со мною тех мер, которые должны быть приняты с целью возможного приближения современного быта, нравов и обычаев к преданию и установлениям святой православной церкви! Братья православные! Кому по сердцу эта моя воля, кто по сердечному чувству может назвать меня своим истинным вождем и владыкою, пусть взойдет сюда».— И большая часть иерархов Востока и Севера, половина бывших староверов и более половины православных священников, монахов и мирян с радостными кликами взошли на эстраду, косясь на горделиво восседавших там католиков.— Но старец Иоанн не двигался и громко вздыхал. И когда толпа вокруг него сильно поредела, он оставил свою скамью и лересел ближе к папе Петру и его кружку. За ним последовали и прочие православные, не пошедшие на эстраду.— Опять заговорил император: «Известны мне, любезные христиане, и такие между вами, что всего более дорожат в христианстве личною уверенностью в истине и свободным исследованием Писания. Как я смотрю на это — нет надобности распространяться. Вы знаете, может быть, что еще в ранней юности я написал большое сочинение по библейской критике, произведшее в то время некоторый шум и положившее начало моей известности. И вот, вероятно, в память этого здесь на этих днях присылает мне просьбу Тюбингенский университет принять от него почетный диплом доктора теологии. Я велел отвечать, что с удовольствием и благодарностью принимаю. А сегодня вместе с тем Музеем христианской археологии подписал я учреждение Всемирного института для свободного исследования Священного писания со всевозможных сторон и во всевозможных направлениях и для изучения всех вспомогательных наук, с 1½ миллиона марок годового бюджета. Кому из вас по сердцу такое мое душевное расположение и кто может по чистому чувству признать меня своим державным вождем, прошу сюда к новому доктору теологии».— И прекрасные уста великого человека слегка передернуло какой-то странной усмешкой. Больше половины ученых теологов двинулось к эстраде, хотя с некоторым замедлением и колебанием. Все озирались на профессора Паули, который будто прирос к своему сиденью. Он низко опустил голову, согнулся и съежился. Взошедшие на эстраду ученые теологи конфузились, а один вдруг махнул рукой и, соскочив прямо вниз мимо лестницы, прихрамывая, побежал к профессору Паули и оставшемуся при нем меньшинству. Тот поднял голову и, вставши с каким-то неопределенным движением, пошел мимо опустевших скамей, сопровождаемый устоявшими единоверцами, и подсел ближе к старцу Иоанну и папе Петру с их кружками. Значительное большинство собора, и в том числе почти вся иерархия Востока и Запада, находилась на эстраде. Внизу оставались только три сблизившиеся между собой кучи людей, жавшихся около старца Иоанна, папы Петра и профессора Паули.

[¶19] The emperor addressed them sadly: ‘What else can I do for you? Strange people, what do you want from me? I cannot understand. Tell me yourselves, Christians abandoned by most of your brothers and leaders, condemned by popular feeling: what do you value most in Christianity?’ Elder John rose like a white candle and answered gently: ‘Great sovereign! What we value most in Christianity is Christ himself, his own person. Everything else comes from him, for we know that the whole fullness of divinity dwells bodily in him. We are ready, sire, to accept any gift from you too, if we recognise Christ's holy hand in your generosity. Our direct answer to what you can do for us is this: here and now, before us, confess Jesus Christ, the Son of God, who came in the flesh, rose, and is coming again. Confess him, and we will receive you lovingly as the true forerunner of his second glorious coming.’ He finished and fixed his gaze on the emperor's face. A terrible change had come over it. The same hellish storm as on that fateful night raged within him. He had completely lost his inner balance and concentrated all his thoughts on controlling his outward appearance, so as not to betray himself before the time. With superhuman effort, he restrained himself from leaping at Elder John with a wild scream and tearing him with his teeth. Suddenly he heard the familiar unearthly voice: ‘Be silent and fear nothing!’ He remained silent. Only his deathlike, darkened face was contorted and his eyes flashed. Meanwhile, even while Elder John was speaking, the great magician had been busy under his ample tricoloured mantle, which almost covered his cardinal's purple. His fixed eyes flashed and his lips moved slightly. Through the temple's open windows, a huge black cloud could be seen covering the sky. Complete darkness soon fell. Elder John stared in horror and alarm at the silent emperor's face, then suddenly recoiled. Turning to his followers, he cried in a choked voice: ‘My dear ones, this is the Antichrist!’ At that instant, with a deafening thunderclap, a huge ball of lightning flared inside the temple and engulfed Elder John. Everyone was stunned for a moment. When the deafened Christians recovered, Elder John lay dead on the floor.

> Russian: Грустным тоном обратился к ним император: «Что еще могу я сделать для вас? Странные люди! Чего вы от меня хотите? Я не знаю. Скажите же мне сами, вы, христиане, покинутые большинством своих братьев и вождей, осужденные народным чувством: что всего дороже для вас в христианстве?» Тут, как белая свеча, поднялся старец Иоанн и кротко отвечал «Великий государь! Всею дороже для нас в христианстве сам Христос — Он Сам, а от Него все, ибо мы знаем, что в Нем обитает вся полнота Божества, телесно. Но и от тебя, государь, мы готовы принять всякое благо, если только в щедрой руке твоей опознаем святую руку Христову. И на вопрос твой: что можешь сделать для нас,— вот наш прямой ответ: исповедуй здесь теперь перед нами Иисуса Христа, Сына Божия, во плоти пришедшего, воскресшего и паки грядущего,— исповедуй Его, и мы с любовью примем тебя как истинного предтечу Его второго славного пришествия». Он замолчал и уставился взором в лицо императора. С тем делалось что-то недоброе. Внутри его поднялась такая же адская буря, как та, что он испытал в ту роковую ночь. Он совершенно потерял внутреннее равновесие, и все его мысли сосредоточились на том, чтобы не лишиться и наружного самообладания и не выдать себя прежде времени. Он делал нечеловеческие усилия, чтобы не броситься с диким воплем на говорившего и не начать грызть его зубами. Вдруг он услышал знакомый нездешний голос: «Молчи и ничего не бойся». Он молчал. Только помертвевшее и потемневшее лицо его все перекосилось, и из глаз вылетали искры. Между тем во время речи старца Иоанна великий маг, который сидел весь закутанный в свою необъятную трехцветную мантию, скрывавшую кардинальский пурпур, как будто производил под нею какие-то манипуляции, глаза его сосредоточенно сверкали, и губы шевелились. В открытые окна храма было видно, что нашла огромная черная туча, и скоро все потемнело. Старец, Иоанн не сводил изумленных и испуганных глаз с лица безмолвного императора, и вдруг он в ужасе отпрянул и, обернувшись назад, сдавленным голосом крикнул: «Детушки, антихрист!» В это время вместе с оглушительным ударом грома в храме вспыхнула огромная круглая молния и покрыла собою старца. Все замерло на мгновение, и, когда оглушенные христиане пришли в себя, старец Иоанн лежал мертвый.

[¶20] Pale but calm, the emperor addressed the assembly: ‘You have witnessed God's judgment. I wanted no one's death, but this is how my heavenly Father avenges his beloved son. The matter is settled. Who will oppose the Most High? Secretaries, record this: after a senseless opponent of the Divine Majesty was struck by fire from heaven, the Ecumenical Council of all Christians unanimously recognised the sovereign emperor of Rome and the whole world as its supreme leader and lord.’ Suddenly a loud, distinct word rang throughout the temple: ‘Contradicitur!’ Pope Peter II stood, his face purple and his body trembling with anger, and raised his staff towards the emperor. ‘Our only Lord is Jesus Christ, the Son of the living God!’ he cried. ‘You have just heard who you are. Away, Cain, murderer of your brother! Away, vessel of the devil! By Christ's authority, I, the servant of God's servants, expel you forever, foul dog, from God's enclosure, and deliver you to your father Satan! Anathema! Anathema! Anathema!’ As he spoke, the great magician moved restlessly beneath his mantle. Thunder roared louder than the last ‘Anathema’, and the last pope fell lifeless to the floor. ‘Thus all my enemies perish by my Father's arm!’ said the emperor. ‘Pereant, pereant!’ cried the trembling princes of the Church. The emperor turned and, supported by the magician and followed by his whole crowd, slowly left through the door behind the platform. Only the bodies and a little group of Christians, half-dead with terror, remained in the temple. Professor Pauli alone kept his self-control. The general horror seemed to summon all his spiritual strength. Even his appearance changed; his face became noble and inspired. He walked resolutely onto the platform, took a chair a state secretary had occupied, and began writing on a sheet of paper. Then he stood and read aloud: ‘To the glory of our only saviour, Jesus Christ! The Ecumenical Council of God's churches assembled at Jerusalem, after our most blessed brother John, representative of Eastern Christianity, exposed the great deceiver and God's enemy as the true Antichrist foretold in God's word, and after our most blessed father Peter, representative of Western Christianity, lawfully and justly excommunicated him forever from God's Church, now resolves, before the bodies of these two witnesses of Christ murdered for the truth: to cease all communion with the excommunicated one and his foul gathering, and to go into the wilderness to await the inevitable coming of our true Lord Jesus Christ.’ The crowd was swept with enthusiasm. Cries rose from every side: ‘Adveniat! Adveniat cito! Komm, Herr Jesu, komm! Come, Lord Jesus Christ!’

> Russian: Император, бледный, но спокойный, обратился к собранию: «Вы видели суд Божий. Я не хотел ничьей смерти, но мой Отец небесный мстит за своего возлюбленного сына. Дело решено. Кто будет спорить с Всевышним? Секретари! запишите: вселенский собор всех христиан, после того как огонь с небес поразил безумного противника божественного величества, единогласно признал державного императора Рима и всей вселенной своим верховным вождем и владыкой». Вдруг одно громкое и отчетливое слово пронеслось по храму: «Contradicitur». Папа Петр II встал и с побагровевшим лицом, весь трясясь от гнева, поднял свой посох по направлению к императору: «Наш единый Владыка — Иисус Христос, Сын Бога живого. А ты кто — ты слышал. Вон от нас, Каин-братоубийца! Вон, сосуд дьявольский! Властию Христовой я, служитель служителей Божиих, навек извергаю тебя, гнусного пса, из ограды Божией и предаю отцу твоему, Сатане! Анафема, анафема, анафема!» Пока он говорил, великий маг беспокойно двигался под своею мантией, и громче последней анафемы загремел гром, и последний папа пал бездыханным. «Так от руки отца моего погибнут все враги мои»,— сказал император. «Pereant, pereant!» — закричали дрожащие князья церкви. Он повернулся и медленно вышел, опираясь на плечо великого мага и сопровождаемый всею своею толпою, в двери за эстрадою. В храме остались два мертвеца и тесный круг полуживых от страха христиан. Единственный, кто не растерялся, был профессор Паули. Общий ужас как будто возбудил в нем все силы духа. Он и наружно переменился — принял величавый и вдохновенный вид. Решительными шагами взошел он на эстраду и, сев на одно из опустевших статс-секретарских мест, взял лист бумаги и стал на нем что-то писать. Кончивши, он встал и громогласно прочел: «Во славу единого Спасителя нашего Иисуса Христа. Вселенский собор Божиих церквей, собравшийся в Иерусалиме, после того как блаженнейший брат наш Иоанн, предстоятель восточного христианства, обличил великого обманщика и врага Божия в том, что он есть подлинный антихрист, предсказанный в слове Божием, а блаженнейший отец наш Петр, предстоятель западного христианства, законно и правильно предал его бессрочному отлучению от церкви Божией, ныне перед телами сих двух, убиенных за правду, свидетелей Христовых, постановляет: прекратить всякое общение с отлученным и с мерзким сборищем его и, удалившись в пустыню, ожидать неминуемого пришествия истинного Владыки нашего Иисуса Христа». Одушевление овладело толпой, и раздались громкие голоса: «Adveniat! Adveniat cito! Komm Herr Jesu, komm! Гряди, Господи Иисусе!»

[¶21] Professor Pauli wrote again and read: ‘Unanimously accepting this first and last act of the last Ecumenical Council, we sign our names.’ He invited everyone present to sign. All hurried onto the platform. Last on the list, in large Gothic letters, stood: ‘Duorum defunctorum testium locum tenens Ernst Pauli.’ ‘Now let us go with our ark of the last covenant,’ he said, pointing to the two dead men. Their bodies were placed on stretchers. Singing Latin, German and Church Slavonic hymns, the Christians slowly approached the gate out of Haram al-Sharif. A state secretary sent by the emperor, accompanied by an officer and a platoon of guards, stopped the procession. The soldiers remained at the entrance while he read: ‘By order of his Divine Majesty. To enlighten the Christian people and protect them from wicked men spreading unrest and temptation, we decree that the bodies of the two agitators killed by heavenly fire be displayed publicly in the Christian street, Haret-en-Nasara, at the entrance to this religion's principal church, called the Church of the Lord's Sepulchre, also the Resurrection. Everyone may thus see that they are truly dead. Their obstinate followers, who angrily reject all our benefits and insanely close their eyes to manifest signs of divinity, are spared their deserved death by heavenly fire through our mercy and intercession with our heavenly Father. They remain free, subject only to the prohibition, necessary for the common good, against living in towns and other inhabited places, lest their malicious fantasies disturb and tempt innocent, simple people.’ When he finished, eight soldiers, at the officer's signal, approached the stretchers bearing the bodies.

> Russian: Профессор Паули приписал и прочел: «Приняв единогласно сей первый и последний акт последнего вселенского собора, подписываем свои имена», и он сделал пригласительный знак собранию. Все поспешно всходили на возвышение и подписывались. В конце крупным готическим шрифтом подписался — «Duorum defunctorum testiura locum tenes Ernst Pauli». «Теперь идем с нашим кивотом последнего завета!» — сказал он, указывая на двух покойников. Тела были подняты на носилках. Медленно, с пением латинских, немецких и церковнославянских гимнов, направились христиане к выходу из Харам-эш-Шерифа. Здесь шествие было остановлено посланным от императора статс-секретарем в сопровождении офицера со взводом гвардии. Солдаты остановились у входа, а статс-секретарь с возвышения прочел: «Повеление божественного величества: для вразумления христианского народа и ограждения его от злонамеренных людей, производящих смуты и соблазны, признали мы за благо трупы двух возмутителей, убитых небесным огнем, выставить публично на улице Христиан (Харет-эн-Наса́ра), у входа в главный храм этой религии, именуемый Гроба Господня, а также Воскресения, чтобы все могли убедиться в их действительной смерти. Упорствующие же их единомышленники, злобно отвергавшие все наши благодеяния и безумно закрывающие глаза на явные знамения самого божества, освобождаются нашим милосердием и предстательством нашим перед отцом небесным от заслуженной ими смерти через огонь с небес и оставляются на полной своей воле с единственным запрещением, ради общего блага, обитать в городах и других населенных местах, дабы не смущали и не соблазняли они невинных и простодушных людей своими злобными вымыслами». Когда он кончил, 8 солдат, по знаку офицера, подошли к носилкам с телами.

[¶22] ‘Let what is written be fulfilled,’ said Professor Pauli. The Christians holding the stretchers silently handed them to the soldiers, who carried them away through the north-western gate. The Christians went out through the north-eastern gate and hurried past the Mount of Olives towards Jericho, along a road cleared of other people by gendarmes and two cavalry regiments. They decided to wait a few days in the desert hills near Jericho. The next morning, friendly Christian pilgrims arrived from Jerusalem with news of what had happened in Zion. After dinner at court, all council members had been invited to an enormous throne hall, near the supposed site of Solomon's throne. Addressing the Catholic hierarchy, the emperor said that their Church's welfare plainly required the immediate election of a worthy successor to the Apostle Peter. Under present circumstances, the election had to be brief. His own presence, as head and representative of the whole Christian world, would amply compensate for unavoidable omissions of procedure. On behalf of all Christians, he proposed that the Sacred College elect his beloved friend and brother Apollonius, so that their close friendship would unite Church and state firmly and inseparably for their mutual benefit. The Sacred College retired to another room for a conclave and returned an hour and a half later with the new Pope Apollonius. Meanwhile the emperor gently, wisely and eloquently persuaded the Orthodox and Evangelical representatives, in view of the great new era in Christian history, to end their old divisions. He promised that Apollonius could remove every historically known abuse of papal authority. Persuaded, they drafted an act uniting all the churches. When Apollonius and the cardinals entered the hall amid joyful acclamation, a Greek bishop and an Evangelical pastor presented it to him. ‘Accipio et approbo et laetificatur cor meum,’ said Apollonius, signing it. ‘I am as truly Orthodox and Protestant as I am Catholic,’ he added, exchanging friendly kisses with the Greek and the German. He then approached the emperor, who embraced him and held him long in his arms. Points of light began darting around the palace and temple, growing into luminous forms of strange beings. Flowers never seen before fell from above, filling the air with an unfamiliar fragrance. Enchanting music from unknown instruments stirred the soul's depths, while invisible singers' angelic voices celebrated the new lords of heaven and earth. Suddenly a dreadful underground noise came from the palace's north-western corner, beneath Kubbet-el-Aruah, the ‘dome of souls’, where Muslims believed an entrance to the underworld lay. At the emperor's invitation, the assembly went there. All distinctly heard countless thin, piercing voices, either children's or devils': ‘The time has come! Let us out, dear saviours, dear saviours!’ Apollonius bent down to the rock and shouted something down three times in an unknown language. The voices fell silent and the underground noise subsided. Meanwhile, a vast crowd surrounded Haram al-Sharif. Darkness fell. The emperor and the new pope appeared on the eastern terrace to a storm of rejoicing. The emperor bowed graciously. From huge baskets brought by cardinal-deacons, Apollonius continually threw splendid fireworks, rockets and fountains into the air, igniting them with a touch. They glimmered like phosphorescent pearls or sparkled in every colour of the rainbow. On reaching the ground, all the sparks became countless multicoloured sheets bearing complete, unconditional indulgences for every sin, past, present and future.  Popular excitement knew no bounds. Some did say they had seen the indulgences turn into hideous frogs and snakes before their eyes, but the great majority were delighted. The festivities continued for several days. The new pope's wonders now surpassed all imagination; trying to describe them would be hopeless. Meanwhile, in Jericho's desert hills, the Christians fasted and prayed. On the fourth night, Professor Pauli and nine companions rode donkeys into Jerusalem with a cart. Passing through side streets beside Haram al-Sharif to Haret-en-Nasara, they reached the Church of the Resurrection. Pope Peter's and Elder John's bodies lay on the pavement before its entrance. The street was deserted, since everyone had gone to Haram al-Sharif; the guards were fast asleep. The bodies showed no trace of decay, and were neither stiff nor heavy. The men placed them on stretchers, covered them with cloaks they had brought, and returned by the same roundabout route. They had barely lowered the stretchers when the spirit of life entered the dead men. They stirred, as though trying to free themselves from their cloaks. Everyone helped with joyful cries, and soon both rose alive and unharmed. Elder John said: ‘My dear ones, we have not parted after all! I tell you, it is time to fulfil Christ's last prayer for his disciples: that they should all be one, as he is one with the Father. For this unity in Christ, let us honour our beloved brother Peter. Let him finally tend Christ's sheep. There, brother!’ He embraced Peter. Professor Pauli approached. ‘Tu es Petrus!’ he said to the pope. ‘Jetzt ist es ja gründlich erwiesen und außer jedem Zweifel gesetzt.’ He firmly shook Peter's hand with his right hand and extended his left to John: ‘So also, Väterchen, nun sind wir ja eins in Christo.’ Thus the churches united in the dark night, on a high, deserted spot. Suddenly a brilliant light illuminated the darkness, and a great sign appeared in heaven: a woman clothed with the sun, the moon under her feet and a crown of twelve stars on her head. The apparition remained still, then slowly moved south. Pope Peter raised his staff and cried: ‘There is our banner! Let us follow it!’ With both elders and the whole Christian crowd, he followed the apparition towards God's mountain, Sinai… (The reader stopped here.)

> Russian: «Да свершится написанное»,— сказал профессор Паули, и христиане, державшие носилки, безмолвно передали их солдатам, которые удалились через северо-западные ворота, а христиане, выйдя через северо-восточные, поспешно направились из города мимо Масличной горы в Иерихон по дороге, которую предварительно жандармы и два кавалерийские полка очистили от народной толпы. На пустынных холмах у Иерихона решено было ждать несколько дней. На следующее утро из Иерусалима прибыли знакомые христианские паломники и рассказали, что происходило в Сионе. После придворного обеда все члены собора были приглашены в огромную тронную палату (около предполагаемого места Соломонова престола), и император, обращаясь к представителям католической иерархии, заявил им, что благо церкви, очевидно, требует от них немедленного избрания достойного преемника апостола Петра, что по обстоятельствам времени избрание должно быть суммарно, что присутствие его, императора, как вождя и представителя всего христианского мира с избытком восполнит ритуальные пропуски и что он от имени всех христиан предлагает Священной Коллегии избрать его возлюбленного друга и брата Аполлония, дабы их тесная связь сделала прочным и неразрывным единение церкви и государства для общего их блага. Священная Коллегия удалилась в особую комнату для конклава и через полтора часа возвратилась с новым папой Аполлонием. А между тем как происходили выборы, император кротко, мудро и красноречиво убеждал православных и евангелических представителей, ввиду новой великой эры христианской истории, покончить старые распри, ручаясь своим словом, что Аполлоний сумеет навсегда упразднить все исторические злоупотребления папской власти. Убежденные этою речью, представители православия и протестантства составили акт соединения церквей, и, когда Аполлоний с кардиналами показался в палате при радостных кликах всего собрания, греческий архиерей и евангелический пастор поднесли ему свою бумагу. «Accipio et apporobo et laetificatur cor meum»,— сказал Аполлоний, подписывая документ. «Я такой же истинный православный и истинный евангелист, каков я истинный католик»,— прибавил он и дружелюбно облобызался с греком и немцем. Затем он подошел к императору, который его обнял и долге держал в своих объятиях. В это время какие-то светящиеся точки стали носиться во дворце и во храме по всем направлениям, они росли и превращались в светлые формы странных существ, невиданные на земле цветы посыпались сверху, наполняя воздух неведомым ароматом. Сверху раздались восхитительные, прямо в душу идущие и хватающие за сердце звуки неслыханных дотоле музыкальных инструментов, и ангельские голоса незримых певцов славили новых владык неба и земли. Между тем раздался страшный подземный гул в северо-западном углу Срединного дворца под куббет-эль-аруах, т. е. куполом душ, где, по мусульманским преданиям, вход в преисподнюю. Когда собрание по приглашению императора двинулось в ту сторону, все ясно услышали бесчисленные голоса, тонкие и пронзительные,— не то детские, не то дьявольские,— восклицавшие: «Пришла пора, пустите нас, спасители, спасители!» Но когда Аполлоний, припавши к скале, трижды прокричал что-то вниз на неизвестном языке, голоса умолкли, и подземный гул прекратился. Между тем необъятная толпа народа со всех сторон окружила Харам-эш-Шериф. При наступлении ночи император, вместе с новым папой, вышел на восточное крыльцо, подняв «бурю восторгов». Он приветливо кланялся во все стороны, тогда как Аполлоний, из подносимых ему кардиналами-дьяконами больших корзин, непрерывно брал и бросал по воздуху загоравшиеся от прикосновения его руки великолепные римские свечи, ракеты и огненные фонтаны, то фосфорически-жемчужные, то ярко-радужные, и все это, достигая земли, превращалось в бесчисленные разноцветные листы с полными и безусловными индульгенциями на все грехи, прошедшие, настоящие и будущие. Народное ликование перешло всякие пределы. Правда, некоторые утверждали, что видели своими глазами, как индульгенции превращались в преотвратительных жаб и змей. Тем не менее огромное большинство было в восторге, и народные празднества продолжались еще несколько дней, причем новый папа-чудотворец дошел до вещей столько диковинных и невероятных, что передавать их было бы совершенно бесполезно. Тем временем у пустынных высот Иерихона христиане предавались посту и молитве. Вечером четвертого дня, когда стемнело, профессор Паули с девятью товарищами на ослах и с телегой пробрались в Иерусалим и, боковыми улицами мимо Харам-эш-Шерифа, выехали на Харет-эн-Насара и подошли к входу в храм Воскресения, где на мостовой лежали тела папы Петра и старца Иоанна. На улице в этот час было безлюдно, весь город ушел к Харам-эш-Шерифу. Караульные солдаты спали глубоким сном. Пришедшие за телами нашли, что они совсем не тронуты тлением и даже не закоченели и не отяжелели. Подняв их на носилки и закрыв принесенными плащами, они теми же обходными дорогами вернулись к своим, но, лишь только они опустили носилки на землю, дух жизни вошел в умерших. Они зашевелились, стараясь сбросить с себя окутывавшие их плащи. Все с радостными криками стали им помогать, и скоро оба ожившие встали на ноги целыми и невредимыми. И заговорил оживший старец Иоанн: «Ну вот, детушки, мы и не расстались. И вот что я скажу вам теперь: пора исполнить последнюю молитву Христову об учениках Его, чтобы они были едино, как Он сам с Отцом — едино. Так для этого единства Христова почтим, детушки, возлюбленного брата нашего Петра. Пускай напоследях пасет овец Христовых. Так-то, брат!» И он обнял Петра. Тут подошел профессор Паули: «Tu est Petrus!» — обратился он к папе.— «Jetzt ist es ja gründlich er wiesen und ausser jedem Zweifel gesetzt».— И он крепко сжал его руку своею правою, а левую подал старцу Иоанну со словами: «So also, Väterchen — nun sind wir ja Eins in Christo». Так совершилось соединение церквей среди темной ночи на высоком и уединенном месте. Но темнота ночная вдруг озарилась ярким блеском, и явилось на небе великое знамение: жена, облеченная в солнце, под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд. Явление несколько временит оставалось на месте, а затем тихо двинулось в сторону юга. Папа Петр поднял свой посох и воскликнул: «Вот наша хоругвь! Идем за нею». И он пошел по направлению видения, сопровождаемый обоими старцами и всею толпою христиан,— к Божьей горе, Синаю… Author note 8