---
title: "Three Conversations"
author: "Vladimir Solovyov"
translator: "Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent"
title_ru: "Три разговора"
author_ru: "Владимир Соловьёв"
languages: [en, ru]
shelf: "LCI editions"
section: 2 of 27
url: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/2/
cite: "Vladimir Solovyov, tr. Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent, Three Conversations, section 2. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/2/"
---

# Three Conversations

*Vladimir Solovyov, tr. Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent*

Russian: Три разговора, Владимир Соловьёв

War, progress and the end of history, ending in the Short Tale of the Antichrist.

> Russian: В. С. Соловьёв, «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории» (1900).

> English: Alexander Bakshy’s translation, War, Progress, and the End of History, including a Short Story of the Anti-Christ: Three Discussions (London: University of London Press, Hodder & Stoughton, 1915), modernised by S. Alexander Laurent.

## 2. Author’s preface

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/2/#p-N

[¶0] Is evil simply a natural deficiency, an imperfection that disappears on its own as good grows? Or is it a real power that rules our world through temptation, so that we need a foothold in another order of being to fight it successfully? This vital question can be fully examined and resolved only within a complete system of metaphysics. I began this work for those who are able and inclined to philosophical contemplation,  but I also felt how important the question of evil is to everyone. About two years ago, a particular change in my inner life, which I need not discuss here, gave me a strong and lasting desire to illuminate, in a vivid and accessible way, the main aspects of this question that concern us all. For a long time I could not find a suitable form for my purpose. Then, while abroad in the spring of 1899, the first conversation took shape all at once, and I wrote it in a few days. After returning to Russia, I wrote the other two dialogues. This literary form thus emerged naturally as the simplest expression of what I wanted to say. The form of a casual drawing-room conversation makes it clear enough that readers should expect neither a scientific or philosophical study nor a religious sermon. My purpose is more apologetic and polemical: as vividly as I could, I wanted to bring out those living aspects of Christian truth connected with the question of evil that have been obscured from various sides, especially lately.

> Russian: Есть ли зло только естественный недостаток, несовершенство, само собою исчезающее с ростом добра, или оно есть действительная сила, посредством соблазнов владеющая нашим миром, так что для успешной борьбы с нею нужно иметь точку опоры в ином порядке бытия? Этот жизненный вопрос может отчетливо исследоваться и решаться лишь в целой метафизической системе. Начав работать над этим для тех, кто способен и склонен к умозрению, я, однако, чувствовал, насколько вопрос о зле важен для всех. Около двух лет тому назад особая перемена в душевном настроении, о которой здесь нет надобности распространяться, вызвала во мне сильное и устойчивое желание осветить наглядным и общедоступным образом те главные стороны в вопросе о зле, которые должны затрагивать всякого. Долго я не находил удобной формы для исполнения своего замысла. Но весною 1899 года, за границей, разом сложился и в несколько дней написан первый разговор об этом предмете, а затем, по возвращении в Россию, написаны и два другие диалога. Так сама собою явилась эта словесная форма как простейшее выражение для того, что я хотел сказать. Этою формою случайного светского разговора уже достаточно ясно указывается, что здесь не нужно искать ни научно-философского исследования, ни религиозной проповеди. Моя задача здесь скорее апологетическая и полемическая: я хотел, насколько мог, ярко выставить связанные с вопросом о зле жизненные стороны христианской истины, на которые с разных сторон напускается туман, особенно в последнее время. Author note 1

[¶1] Many years ago I read about a new religion that had arisen somewhere in Russia's eastern provinces. Its followers called themselves ‘hole-drillers’ or ‘hole-worshippers’. They drilled a medium-sized hole in the wall of a peasant's house, in some dark corner, put their lips to it, and repeatedly cried: ‘My house, my hole, save me!’ Never, I think, had an object of worship been simplified to such an extreme. Yet although deifying an ordinary peasant's house and a hole made in its wall by human hands was an obvious error, it was an honest error. These people were wildly deluded, but they deceived no one. They called the house a house and correctly called the opening drilled in its wall a hole.

> Russian: Много лет тому назад прочел я известие о новой религии, возникшей где-то в восточных губерниях. Эта религия, последователи которой назывались вертидырниками или дыромоляями, состояла в том, что, просверлив в каком-нибудь темном углу в стене избы дыру средней величины, эти люди прикладывали к ней губы и много раз настойчиво повторяли: «Изба моя, дыра моя, спаси меня!». Никогда еще, кажется, предмет богопочитания не достигал такой крайней степени упрощения. Но если обоготворение обыкновенной крестьянской избы и простого, человеческими руками сделанного отверстия в ее стене есть явное заблуждение, то должно сказать, что это было заблуждение правдивое: эти люди дико безумствовали, но никого не вводили в заблуждение; про избу они так и говорили: изба, и место, просверленное в ее стене, справедливо называли дырой.

[¶2] But the religion of the hole-worshippers soon underwent ‘evolution’ and ‘transformation’. In its new form it retained the same weakness of religious thought and narrowness of philosophical interest, the same earthbound realism, but lost its former honesty. Their house now became ‘the Kingdom of God on earth’, and their hole ‘the new Gospel’. Worst of all, the new evangelists did everything they could to conceal or talk away the essential difference between this sham Gospel and the real one, a difference as great as that between a hole drilled in a log and a whole, living tree.

> Russian: Но религия дыромоляев скоро испытала «эволюцию» и подверглась «трансформации». И в новом своем виде она сохранила прежнюю слабость религиозной мысли и узость философских интересов, прежний приземистый реализм, но утратила прежнюю правдивость, своя изба получила теперь название «царства Божия на земле», а дыра стала называться «новым евангелием», и, что всего хуже, различие между этим мнимым евангелием и настоящим, различие совершенно такое же, как между просверленною в бревне дырой и живым и целым деревом,— это существенное различие новые евангелисты всячески старались и замолчать и заговорить.

[¶3] Of course, I am not claiming a direct historical or ‘genetic’ connection between the original sect of hole-worshippers and the preaching of a sham Kingdom of God and a sham Gospel. That is irrelevant to my simple purpose: to show vividly the essential identity of the two ‘teachings’, with the moral difference I have noted. Their identity lies in the purely negative and empty character of both ‘worldviews’. The ‘educated’ hole-worshippers call themselves Christians rather than hole-worshippers, and call their preaching the Gospel. But Christianity without Christ, and a Gospel, a message of good, without the good worth proclaiming, namely a real resurrection into the fullness of blessed life, are as empty as a hole drilled in a peasant's house. There would be no need to discuss this if a counterfeit Christian flag were not being flown over the rationalist hole, tempting and confusing so many of these ‘little ones’. People who think, and quietly maintain, that Christ is outdated and superseded, or that he never existed and is a myth invented by the Apostle Paul, nevertheless insist on calling themselves ‘true Christians’ and cloak their preaching of emptiness in altered Gospel language. Indifference and condescending dismissal are no longer appropriate. Systematic falsehood poisons the moral atmosphere, and the public conscience loudly demands that a bad deed be called by its real name. The proper task of polemic here is to expose an actual deception rather than refute an imaginary religion.

> Russian: Я, конечно, не утверждаю прямой исторической или «генетической» связи между первоначальною сектой дыромоляев и проповедью мнимого царства Божия и мнимого евангелия. Это и не важно для моего простого намерения: наглядно показать {существенное тождество двух «учений» — с тем нравственным различием, которое я отметил. А тождество здесь — в чистой отрицательности и бессодержательности обоих «мировоззрений». Хотя «интеллигентные» дыромоляи и называют себя не дыромоляями, а христианами и проповедь свою называют евангелием, но христианство без Христа — и евангелие, то есть благая весть, без того блага, о котором стоило бы возвещать, именно без действительного воскресения в полноту блаженной жизни,— есть такое же пустое место, как и обыкновенная дыра, просверленная в крестьянской избе. Обо всем этом можно было бы и не говорить, если бы над рационалистическою дырой не ставилось поддельного христианского флага, соблазняющего и сбивающего с толку множество малых сих. Когда люди, думающие и потихоньку утверждающие, что Христос устарел, превзойден или что его вовсе не было, что это — миф, выдуманный апостолом Павлом, вместе с тем упорно продолжают называть себя «истинными христианами» и проповедь своего пустого места прикрывать переиначенными евангельскими словами, тут уже равнодушие и снисходительное пренебрежение более не у места: ввиду заражения нравственной атмосферы систематическою ложью общественная совесть громко требует, чтобы дурное дело было названо своим настоящим именем. Истинная задача полемики здесь — не опровержение мнимой религии, а обнаружение действительного обмана.

[¶4] This deception has no excuse. Between me, the author of three works banned by ecclesiastical censorship, and these publishers of many books, pamphlets and leaflets abroad, there can be no serious question of external obstacles to complete frankness on these matters. The restrictions on religious freedom that remain in our country are one of my deepest sorrows. I see and feel how harmful and burdensome these external restraints are, both to those who endure them and, above all, to the Christian cause in Russia, and therefore to the Russian people and the Russian state.

> Russian: Этот обман не имеет извинения. Между мною как автором трех сочинений, запрещенных духовною цензурою, и этими издателями многих заграничных книг, брошюр и листков не может быть серьезного вопроса о внешних препятствиях для полной откровенности по этим предметам. Остающиеся у нас ограничения религиозной свободы — одна из самых больших для меня сердечных болей, потому что я вижу и чувствую, насколько все эти внешние стеснения вредны и тягостны не только для тех, кто им подвергается, но главным образом для христианского дела в России, а следовательно, для русского народа, а следовательно, и для русского государства,

[¶5] But no external circumstances can prevent a conscientious person with firm convictions from stating them fully. If this cannot be done at home, it can be done abroad. Who makes more use of that possibility than the preachers of a sham Gospel when practical questions of politics and religion are at stake? On the central question of principle, one need not even go abroad to avoid insincerity and falsification. No Russian censorship requires people to profess convictions they do not hold, pretend to believe what they do not believe, or love and honour what they despise and hate. To maintain an honest attitude towards the historical Person and his work, these preachers of emptiness had only to ‘ignore’ him in Russia. Strangely enough, they use neither the freedom to remain silent that they have at home nor the freedom to speak that they have abroad. In both places they prefer to declare their allegiance to Christ's Gospel. In both they refuse to reveal their real attitude towards the founder of Christianity, either by a decisive word or an eloquent silence: that he is entirely alien to them, serves no purpose for them, and only stands in their way.

> Russian: Но никакое внешнее положение не может помешать убежденному и добросовестному человеку высказать до конца свое убеждение. Нельзя это сделать дома — можно за границей, да и кто же более проповедников мнимого евангелия пользуется этою возможностью, когда дело идет о прикладных вопросах политики и религии? А по главному, принципиальному вопросу для воздержания от неискренности и фальши не нужно и за границу ехать, ведь никакая русская цензура не требует заявлять такие убеждения, которых не имеешь, притворяться верящим в то, во что не веришь, любящим и чтущим то, что презираешь и ненавидишь. Чтобы держать себя добросовестно по отношению к известному историческому Лицу и Его делу, от проповедников пустоты требовалось в России только одно: умалчивать об этом Лице, «игнорировать» Его. Но какая странность! Эти люди не хотят пользоваться по этому предмету ни свободой молчания у себя дома, ни свободой слова за границей. И здесь, и там они предпочитают наружно примыкать к Христову Евангелию, и здесь, и там они не хотят ни прямо — решительным словом, ни косвенно — красноречивым умолчанием — правдиво показать свое настоящее отношение к Основателю христианства, именно что Он им совсем чужд, ни на что не нужен и составляет для них только помеху.

[¶6] From their point of view, what they preach is self-evident, desirable and a means of salvation for everyone. Their ‘truth’ stands on its own. If a particular historical person happens to agree with it, so much the better for him; that gives him no special authority in their eyes, especially since he said and did much that they regard only as a ‘stumbling block’ and ‘folly’.

> Russian: С их точки зрения, то, что они проповедуют, само по себе понятно, желательно и спасительно для всякого. Их «истина» держится сама на себе, и, если известное историческое лицо с нею согласно, тем лучше для него, но это никак еще не может дать ему значение высшего авторитета для них, особенно когда то же самое лицо говорило и делало много такого, что для них есть и «соблазн», и «безумие».

[¶7] Suppose that, in their human weakness, these moralists feel an irresistible need to support their convictions with some historical authority as well as their own ‘reason’. Why not look in history for a more suitable representative? One has long awaited such recognition: the founder of the widespread Buddhist religion. He really did preach what they require: non-resistance, dispassion, inactivity, sobriety, and so on. Even without martyrdom, he managed to give his religion a ‘brilliant career’. The sacred Buddhist books really do proclaim emptiness; only some simplification of detail would be needed to make them fully agree with this new doctrine. By contrast, Jewish and Christian Scripture is filled and permeated with a positive spiritual content that rejects both ancient and modern emptiness. To attach this doctrine to any passage in the Gospel or the Prophets, one must forcibly tear that passage from its natural connection with the book as a whole and its context. The Buddhist sutras, on the other hand, offer whole masses of suitable teachings and legends, with nothing in their spirit opposed to the new teaching. By replacing the ‘rabbi from Galilee’ with the hermit of the Shakya tribe, these sham Christians would lose nothing important and gain something very valuable, at least in my eyes: the possibility of thinking honestly and with some consistency, even in error. But they do not want this…

> Russian: Если даже по немощи человеческой эти люди испытывают неодолимую потребность опереть свои убеждения кроме собственного «разума» на какой-нибудь исторический авторитет, то отчего бы им не поискать в истории другого, более для них подходящего? Да и есть такой давно готовый — основатель широко распространенной буддийской религии. Он ведь действительно проповедовал то, что им нужно: непротивление, бесстрастие, неделание, трезвость и Т. д., и ему удалось даже без мученичества «сделать блестящую карьеру» для своей религии, священные книги буддистов действительно возвещают пустоту, и для полного их согласования с новою проповедью того же предмета потребовалось бы только детальное упрощение; напротив того, Священное Писание евреев и христиан наполнено и насквозь проникнуто положительным духовным содержанием, отрицающим и древнюю и новую пустоту, чтобы привязать ее проповедь к какому-нибудь евангельскому или пророческому изречению, необходимо всеми неправдами разорвать связь этого изречения и с целою книгой, и с ближайшим контекстом,— тогда как буддийские сутты дают сплошными массами подходящие поучения и легенды, и ничего нет в этих книгах по существу или по духу противного новой проповеди. Заменив для нее «галилейского раввина» отшельником из рода шакьев, мнимые христиане ничего действительного не потеряли бы, а выиграли бы нечто очень важное — по крайней мере на мой взгляд — возможность быть и при заблуждении добросовестно мыслящими и в некоторой мере последовательными. Но они этого не захотят… Author note 2

[¶8] The emptiness of this new ‘religion’ and its logical contradictions are too obvious. On that side of the question, I have therefore confined myself, in the Third Conversation, to a brief but complete statement of its self-contradictory propositions, which could hardly tempt anyone beyond the hopeless type represented by my Prince. If I can open anyone's eyes to the other side of the question, and make a deceived but living soul feel the full moral falsity of this death-dealing doctrine, my book's polemical purpose will be achieved.

> Russian: Бессодержательность вероучения новой «религии» и ее логические противоречия слишком бросаются в глаза, и с этой стороны мне пришлось только (в третьем разговоре) представить краткий, но полный перечень положений, очевидно уничтожающих друг друга и едва ли прельщающих кого-нибудь вне такого отпетого типа, как мой князь. Но если бы мне удалось раскрыть чьи-нибудь глаза на другую сторону дела и, дать почувствовать иной обманувшейся, но живой душе всю нравственную фальшь этого мертвящего учения в его совокупности — полемическая цель этой книжки была бы достигнута.

[¶9] I firmly believe, however, that exposing a falsehood without reservation, even if it has no immediate beneficial effect on anyone, remains a measure of spiritual hygiene in society, besides fulfilling the author's duty. It brings useful results in both the present and the future.

> Russian: Впрочем, я глубоко убежден, что слово обличения неправды, до конца договоренное, если бы оно и совсем ни на кого сейчас же не произвело доброго действия, все-таки есть, сверх субъективного исполнения нравственного долга для говорящего, еще и духовно-ощутительная санитарная мера в жизни целого общества, существенно полезная ему и в настоящем, и для будущего.

[¶10] Alongside the polemical purpose of these dialogues, I have a positive aim: to present the struggle against evil and the meaning of history from three different viewpoints. The first rests on a religious understanding of everyday life characteristic of the past. It appears chiefly in the General's speeches in the First Conversation. The second expresses the ideas of culture and progress prevalent in our time. The Politician states and defends it, especially in the Second Conversation. The third is unconditionally religious and will show its decisive significance in the future. It appears in Mr. Z's speeches in the Third Conversation and in Father Pansophius's story. I personally accept this last viewpoint without reservation. But I fully recognise the relative truth in the other two, which is why I could express the General's and the Politician's opposing arguments with equal fairness. The higher, absolute truth does not exclude or reject the conditions that prepare its realisation; it justifies them, gives them meaning and sanctifies them. If, from one viewpoint, world history is God's judgment of the world, die Weltgeschichte ist das Weltgericht, then it is a long and complex contest or lawsuit between good and evil historical forces. To reach a final resolution, this contest requires both a determined struggle for existence between those forces and their fuller inner development, hence their peaceful development, within the common forms of culture. In the light of the higher truth, both the General and the Politician are therefore right, and I could sincerely adopt the position of either. Only the principle of evil and falsehood itself is absolutely wrong; the means of fighting it, whether the soldier's sword or the diplomat's pen, are not. We must judge these weapons by their actual usefulness in the circumstances and regard whichever better serves the cause of good as the better one. Metropolitan St. Alexis, pleading peacefully for the Russian princes at the Tatar Horde, and St. Sergius, blessing Dmitry of the Don's arms against that same Horde, both served the same cause of good, which finds expression in many different forms.

> Russian: С полемическою задачею этих диалогов связана у меня положительная: представить вопрос о борьбе против зла и о смысле истории с трех различных точек зрения, из которых одна, религиозно-бытовая, принадлежащая прошедшему, выступает особенно в первом разговоре, в речах генерала; другая, культурно-прогрессивная, господствующая в настоящее время, высказывается и защищается политиком, особенно во втором разговоре, и третья, безусловно-религиозная, которой еще предстоит проявить свое решающее значение в будущем, указана в третьем разговоре в рассуждениях г[-на] Z и в повести отца Пансофия. Хотя сам я окончательно стою на последней точке зрения, но признаю относительную правду и за двумя первыми и потому мог с одинаковым беспристрастием передавать противоположные рассуждения и заявления политика и генерала. Высшая безусловная истина не исключает и не отрицает предварительных условий своего проявления, а оправдывает, осмысливает и освящает их.. Если с известной точки зрения всемирная история есть всемирный суд Божий — die Weltgeschichte ist das Weltgericht, то ведь в понятие такого суда входит долгая и сложная тяжба (процесс) между добрыми и злыми историческими силами, а эта тяжба для окончательного решения с одинаковою необходимостью предполагает и напряженную борьбу за существование между этими силами, и наибольшее их внутреннее, следовательно, мирное развитие в общей культурной среде. Поэтому и генерал, и политик перед светом высшей истины оба правы, и я совершенно искренно становился на точку зрения и того и другого. Безусловно неправо только само начало зла и лжи, а не такие способы борьбы с ним, как меч воина или перо дипломата: эти орудия должны оцениваться по своей действительной целесообразности в данных условиях, и каждый раз то из них лучше, которого приложение уместнее, то есть успешнее, служит добру. И св. Алексий, митрополит, когда мирно председательствовал за русских князей в Орде, и Сергий преподобный, когда благословил оружие Дмитрия Донского против той же Орды, были одинаково служителями одного и того же добра — многочастного и многообразного.

[¶11] These conversations about evil, and about armed and peaceful ways of fighting it, had to end with a definite account of evil's last and most extreme manifestation in history, its brief triumph and final destruction. At first I treated this subject in dialogue, like the other parts, with the same touches of humour. But criticism from friends convinced me that this approach was unsuitable in two ways. The interruptions and interpolations required by dialogue weakened the narrative interest; and the conversational, especially humorous, tone did not fit the subject's religious importance. I accepted these criticisms and changed the form of the Third Conversation. It now includes an uninterrupted reading of ‘A Short Story of the Antichrist’ from a manuscript left by a deceased monk. The story, which had earlier been given as a public lecture, caused considerable bewilderment and confused comment, both publicly and in the press. The main reason seems simple: insufficient knowledge of what Scripture and church tradition say about the Antichrist. These sources provide all his main features: his inner significance as a religious impostor who gains the dignity of the Son of God by ‘seizing’ it rather than through spiritual endeavour; his connection with a false prophet and wonder-worker who seduces people through real and false miracles; his obscure and peculiarly sinful origin; his acquisition of world monarchy through an evil power; and the general course and end of his activity. Other characteristic details of him and his false prophet occur in the same sources: bringing fire down from heaven, killing Christ's two witnesses, exposing their bodies in the streets of Jerusalem, and so on. To connect the events and make the narrative vivid, I needed details drawn partly from historical considerations and partly from imagination. I attached no serious importance to the latter, such as the world-magician's half-spiritualist, half-conjuring tricks with underground voices and fireworks. I think I was entitled to expect my ‘critics’ to take the same attitude. The other, very important element, the characterisation of the three confessions personified at the ecumenical council, could be noticed and appreciated only by those familiar with church history and life.

> Russian: Эти «разговоры» о зле, о военной и мирной борьбе с ним должны были закончиться определенным указанием на последнее, крайнее проявление зла в истории, представлением его краткого торжества и решительного падения. Первоначально этот предмет был мною изложен в той же разговорной форме, как и все предыдущее, и с такою же примесью шутки. Но дружеская критика убедила меня, что такой способ изложения здесь вдвойне неудобен: во-первых, потому, что требуемые диалогом перерывы и вставочные замечания мешают возбужденному интересу рассказа, а во-вторых, потому, что житейский, и в особенности шутливый, тон разговора не соответствует религиозному значению предмета. Найдя это справедливым, я изменил редакцию третьего разговора, вставив в него сплошное чтение «краткой повести об антихристе» из рукописи умершего монаха. Эта повесть (предварительно прочтенная мною публично) вызвала и в обществе, и в печати немало недоумений и перетолкований, главная причина которых очень проста: недостаточное знакомство у нас с показаниями Слова Божия и церковного предания об антихристе. Внутреннее значение антихриста как религиозного самозванца, «хищением», а не духовным подвигом добывающего себе достоинства Сына Божия, связь его с лжепророком-тавматургом, обольщающим людей действительными и ложными чудесами, темное и специально греховное происхождение самого антихриста, действием злой силы приобретающего свое внешнее положение всемирного монарха, общий ход и конец его деятельности вместе с некоторыми частными чертами, характерными для него и для его лжепророка, например, «сведение огня с неба», убиение двух свидетелей Христовых, выставление их тел на улицах Иерусалима и т. д.,— все это находится в Слове Божием и в древнейшем предании. Для связи событий, а также для наглядности рассказа требовались подробности или основанные на исторических соображениях, или подсказанные воображением. Чертам последнего рода — каковы полуспиритические, полуфокуснические проделки всемирного мага с подземными голосами, с фейерверком и т. п.— я, разумеется, не придавал серьезного значения и, кажется, вправе был ждать от «критиков» своих такого же отношения к этому предмету. Что касается до другого, весьма существенного — характеристики трех олицетворенных исповеданий на вселенском соборе,— она могла быть замечена и оценена лишь теми, кто не чужд церковной истории и жизни.

[¶12] The false prophet's character in Revelation, and his explicitly stated purpose of deceiving people for the Antichrist's benefit, require me to give him various feats of magic and conjuring. We know for certain dass sein Hauptwerk ein Feuerwerk sein wird, that his masterpiece will be a fireworks display: ‘And he doeth great wonders, so that he maketh fire come down from heaven on the earth in the sight of men’ (Revelation 13:13). We cannot know its magical and mechanical techniques in advance. We can only be sure that in two or three centuries they will have advanced far beyond their present state. I do not presume to judge what such progress will make possible for such a wonder-worker. Certain concrete features and details in my story serve only to illustrate essential and securely established relationships, so that these do not remain bare schemes. In everything I say about Pan-Mongolism and an Asian invasion of Europe, the essential must likewise be distinguished from the details. But even the main event here does not possess the absolute certainty that belongs to the Antichrist's future appearance and fate, and those of his false prophet. Nothing in this account of Mongolian-European relations is taken directly from Holy Scripture, although much has sufficient points of support there. Broadly speaking, it is a series of conjectures about probabilities based on factual considerations. Personally, I think this probability approaches certainty, and others more important than I do also. For narrative continuity, I had to supply various details about the coming Mongolian storm. I do not vouch for them, and I tried to use them sparingly. What mattered to me was to make the coming terrible collision of two worlds more concrete, and thereby show vividly the urgent need for peace and sincere friendship among Europe's nations.

> Russian: Данный в Откровении характер лжепророка и прямо указанное там назначение его — морочить людей в пользу антихриста — требуют приписать ему всякие проделки колдовского и фокуснического свойства. Достоверно известно, dass sein Hauptwerk ein Feuerwerk sein wird: «И творит знамения великие, так что и огонь заставляет нисходить с неба на землю перед лицом людей» (Апокал. XIII, 13). Магическая и механическая техника этого дела не может быть нам заранее известна, и можно только быть уверенным, что через два или три века она уйдет очень далеко от теперешней, а что именно при таком прогрессе возможно будет для такого чудодея,— об этом я не берусь судить. Некоторые конкретные черты и подробности моей повести допущены только в смысле наглядных пояснений к существенным и достоверным отношениям, чтобы не оставлять их голыми схемами. Во всем том, что говорится у меня о панмонголизме и азиатском нашествии на Европу, также следует различать существенное от подробностей. Но и самый главный факт здесь не имеет, конечно, той безусловной достоверности, какая принадлежит будущему явлению и судьбе антихриста и его лжепророка. В истории монгольско-европейских отношений ничто не взято прямо из Св. Писания, хотя многое имеет здесь достаточно точек опоры. В общем эта история есть ряд основанных на фактических данных соображений вероятности. Лично я думаю, что эта вероятность близка к достоверности, и не одному мне так кажется, а и другим, более важным лицам… Для связности повествования пришлось придать этим соображениям о грядущей монгольской грозе разные подробности, за которые я, разумеется, не стою и которыми старался не злоупотреблять. Важно для меня было реальнее определить предстоящее страшное столкновение двух миров — и тем самым наглядно пояснить настоятельную необходимость мира и искренней дружбы между европейскими нациями.

[¶13] Although I consider an end to war in general impossible before the final catastrophe, I see the closest friendship and peaceful cooperation among all Christian peoples and states as a possible, necessary and morally binding way to save the Christian world from absorption by lower elements.

> Russian: Если прекращение войны вообще я считаю невозможным раньше окончательной катастрофы, то в теснейшем сближении и мирном сотрудничестве всех христианских народов и государств я вижу не только возможный, но необходимый и нравственно обязательный путь спасения для христианского мира от поглощения его низшими стихиями.

[¶14] To avoid lengthening and complicating my story, I left another prediction out of the conversations. I will say a few words about it here. I think the success of Pan-Mongolism will be prepared by the stubborn, exhausting struggle some European states will have to wage against an awakened Islam in Western Asia and in Northern and Central Africa. The secret and tireless activity of the religious-political Senussi brotherhood plays a greater role here than people usually suppose. Its guiding significance for the movements of contemporary Islam resembles that of the Tibetan brotherhood of Kelans in Lhasa, with its Indian, Chinese and Japanese branches, for movements in the Buddhist world. I am far from unconditionally hostile to Buddhism, still less to Islam. But there are already more than enough people willing to avert their eyes from the present and coming situation without my joining them.

> Russian: Чтобы не удлинять и не осложнять своего рассказа, я выпустил из текста разговоров другое предвидение, о котором скажу здесь два слова. Мне кажется, что успех пан-монголизма будет заранее облегчен тою упорною и изнурительною борьбою, которую некоторым европейским государствам придется выдержать против пробудившегося Ислама в Западной Азии, Северной и Средней Африке. Большую, чем обыкновенно думают, роль играет здесь тайная и неустанная деятельность религиозно-политического братства Сенусси, имеющего для движений современного мусульманства такое же руководящее значение, какое в движениях буддийского мира принадлежит тибетскому братству Келанов в Хлассе с его индийскими, китайскими и японскими разветвлениями. Я далек от безусловной вражды к буддизму и тем более к исламу, но отводить глаза от существующего и грядущего положения дел — слишком много охотников и без меня. Author note 3

[¶15] The historical forces ruling the mass of humanity still have to collide and intermingle before a new head grows on this beast that tears itself apart: the world-unifying power of the Antichrist. He will ‘speak great and lofty words’ and cast a glittering covering of good and truth over the mystery of utter lawlessness at its final revelation, to seduce, as Scripture says, even the elect, if possible, into the great apostasy. My highest purpose in writing this little book was to reveal in advance this deceptive mask, beneath which an evil abyss lies hidden.

> Russian: Историческим силам, царящим над массой человечества, еще предстоит столкнуться и перемешаться, прежде чем на этом раздирающем себя звере вырастет новая голова — всемирно-объединяющая власть антихриста, который «будет говорить громкие и высокие слова» и набросит блестящий покров добра и правды на тайну крайнего беззакония в пору ее конечного проявления, чтобы — по слову Писания — даже и избранных, если возможно, соблазнить к великому отступлению. Показать заранее эту обманчивую личину, под которой скрывается злая бездна, было моим высшим замыслом, когда я писал эту книжку.

[¶16] To the three conversations I have added a series of short articles published in 1897 and 1898 in the newspaper Rus’. Some of these articles are among the most successful things I have ever written. In their content, they supplement and explain the main ideas of the three conversations.

> Russian: К трем разговорам я прибавил ряд небольших статей, напечатанных в 1897 и 1898 гг. (в газете «Русь»). Некоторые из этих статей принадлежат к наиболее удачному, что когда-либо мною написано. По содержанию же своему они дополняют и поясняют главные мысли трех разговоров.

[¶17] Finally, I must express my heartfelt gratitude to A. P. Salomon, who corrected and supplemented my knowledge of contemporary Jerusalem's topography; to N. A. Velyaminov, who told me about the bashi-bazouk ‘kitchen’ he saw in 1877; and to M. M. Bibikov, who carefully examined the General's account in the First Conversation and pointed out errors in military technique that I have now corrected.

> Russian: В заключение я должен выразить сердечную признательность А. П. Саломону, исправившему и дополнившему мои представления о топографии современного Иерусалима, Н. А. Вельяминову, рассказавшему мне про виденную им в 1877 г. башибузуцкую «кухню», и М. М. Бибикову, внимательно разобравшему рассказ генерала в первом разговоре и указавшему на ошибки по части военной техники, которые теперь мною и исправлены.

[¶18] I am well aware of the work's many shortcomings even in this corrected form. But no less present to me is the distant image of pale death, quietly advising me not to postpone publication to an indefinite and uncertain date. If I am given time for new work, I will also have time to improve the old. If not, I have indicated the coming historical outcome of the moral struggle clearly enough, though briefly, and now release this small work with a grateful sense of moral duty fulfilled.

> Russian: Разнообразные недостатки и в этом исправленном изложении достаточно мне чувствительны, но я не нашел возможным откладывать печатание этой книжки на неопределенные и необеспеченные сроки. Если мне дано будет время для новых трудов, то и для усовершенствования прежних. А нет — указание на предстоящий исторический исход нравственной борьбы сделано мною в достаточно ясных, хотя и кратких чертах, и я выпускаю теперь этот малый труд с благородным чувством исполненного нравственного долга.

[¶19] Vladimir Solovyov
Easter 1900

> Russian: Светлое Воскресение 1900 г.