---
title: "Three Conversations"
author: "Vladimir Solovyov"
translator: "Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent"
title_ru: "Три разговора"
author_ru: "Владимир Соловьёв"
languages: [en, ru]
shelf: "LCI editions"
section: 22 of 27
url: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/22/
cite: "Vladimir Solovyov, tr. Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent, Three Conversations, section 22. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/22/"
---

# Three Conversations

*Vladimir Solovyov, tr. Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent*

Russian: Три разговора, Владимир Соловьёв

War, progress and the end of history, ending in the Short Tale of the Antichrist.

> Russian: В. С. Соловьёв, «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории» (1900).

> English: Alexander Bakshy’s translation, War, Progress, and the End of History, including a Short Story of the Anti-Christ: Three Discussions (London: University of London Press, Hodder & Stoughton, 1915), modernised by S. Alexander Laurent.

## 22. Russia in a Hundred Years

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/22/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/22/#p-N

[¶0] A second-class carriage on a passenger train of the Nikolaev Railway is one of those places where our so-called “neighbors” cease to be a figure of speech and become an intolerable reality. It takes a considerable reserve of natural or acquired altruism not to wish these neighbors as far away as possible. In such situations I try to preserve a humane disposition by conserving my emotional energy, replacing wasteful irritation with useful attention. I listen to the conversations. “Science has proved,” a resonant baritone announces, “that in a hundred years Russia will have four hundred million inhabitants, while Germany will have only ninety-five million, Austria eighty million, England seventy million, and France fifty million. And therefore…”

> Russian: Вагон второго класса пассажирского поезда Николаевской железной дороги есть одно из тех мест, где так называемые «ближние» перестают быть словом переносным, а становятся несносною реальностью. И нужен большой запас природного или приобретенного альтруизма, чтобы не пожелать этим ближним быть как можно подальше. Я в таких случаях стараюсь сохранять человеколюбивое расположение посредством экономии душевных сил, заменяя убыточное раздражение полезным вниманием. Прислушиваюсь к разговорам. «Доказано наукою, — возглашает звучный баритон, — что Россия через сто лет будет иметь четыреста миллионов жителей, тогда как Германия только девяносто пять миллионов, Австрия — восемьдесят, Англия — семьдесят, Франция — пятьдесят. А потому…»

[¶1] The speaker is a tall man of “gray-haired appearance,” with the look of an engineer. Both he and his listeners clearly belong to the happiest part of the population. I mean that mass of society described in prose as “the most respectable public,” and in verse as “the crowd,” or even “the unenlightened rabble.” Despite the poets’ abuse, it is still the happiest part of the population. Some maintain that the happiest of all are the so-called “common people,” or “peasants.” It is true that the peasant possesses some important conditions of genuine happiness. But two features of his condition spoil everything, preventing even the best possibilities from becoming so much as a mediocre reality. First, the peasant is exposed to natural disasters from which the other classes are protected, with the sole exception of officials in Havana. Second, being, by his own admission, stupid , he is excessively distressed by his misfortunes and gives way to despondency, instead of finding satisfaction in the prosperity of others, as the famous clerk in Alexis Tolstoy’s poem altruistically advises .

> Russian: Говорящий — высокий мужчина «седой наружности» и технического вида. И он, и его слушатели принадлежат, очевидно, к самой счастливой части населения. Я разумею ту общественную массу, которая в прозе называется «почтеннейшая публика», а в стихах «толпа» и даже «чернь непросвещенна». Но несмотря на брань поэтов, это есть все–таки самая счастливая часть населения. Некоторые утверждают, что всех счастливее так называемый «народ» или «мужик». И правда, что мужик обладает некоторыми важными условиями истинного счастья; но две особенности мужичьего состояния портят все дело и мешают самым лучшим возможностям перейти хотя бы в посредственную действительность. Во–первых, мужик подвержен стихийным бедствиям, от которых ограждены прочие классы населения (за исключением только гаванских чиновников), а во–вторых, — он, будучи, по собственному сознанию, глуп , чрезмерно огорчается своими невзгодами и впадает в уныние, вместо того, чтобы — по альтруистическому указанию знаменитого дьяка у Толстого (Алексея) — находить свое удовлетворение в благосостоянии других .

[¶2] If the “peasant,” then, cannot be happy because he is a defenseless victim of nature and his own stupidity, the happiness of people devoted to reflection is undermined at its roots by their inability to settle down, and by two questions that will not leave them alone: “Is that really so?” and “What comes next?” Happiness disturbed by nothing but personal and family wrecks, railway wrecks not counting, remains the lot of that “most respectable public” for whom natural disasters amount to no more than “bad weather,” and whose intellectual inquiries stop at imaginary truths, supposedly proved by some imaginary science. The “public” does not think for itself, any more than it makes its own boots or bakes its own bread. In intellectual as in material matters, it lives on ready-made goods. Its ready-made thoughts merely contribute to its sense of contentment, precisely because they do not raise the two unsettling questions: “Is that really so?” and “What comes next?”

> Russian: Если, таким образом, «мужик» не может быть счастлив, как беззащитная жертва стихий и собственной глупости, то счастье людей, преданных размышлению, в корне подрывается невозможностью успокоения, неотступностью двух вопросов: да так ли это? и что же дальше? Счастье, невозмутимое ничем, кроме личных и семейных крушений (железнодорожные — не в счет), остается, значит, уделом той «почтеннейшей публики», для которой стихийные бедствия не идут дальше «дурной погоды», а запросы мышления останавливаются на мнимых истинах, мнимо доказанных какою–то мнимою наукой. «Публика» сама не мыслит, так же, как она сама не шьет себе сапог и не печет хлебов. И в умственном, как и в материальном отношении, она живет на всем готовом, и её готовые мысли только способствуют её чувству довольства, именно потому, что они не возбуждают в ней двух беспокойных вопросов: «да так ли это?» и «что же дальше?»

[¶3] For someone who does not buy his spiritual bread ready-made from some bakery, but produces it by his own labor, what torments even a feeling such as patriotism can bring! If you do not believe patriotism can cause real torment, I am willing to use a milder expression: painful anxieties. What condition is our country in? Are there signs of spiritual and physical illness? Have its old historical sins been expiated? How is the duty of a Christian people being fulfilled? Is a day of repentance still to come? These are merely variations on the two fatal questions that undermine the naive, self-confident optimism of “the most respectable public.” It knows nothing of these questions, and its patriotism gives it only pleasure and jubilation. Its whole meaning is exhausted by the famous poetic formula: “Let the thunder of victory resound!” Of course, the reflective patriot wants the “thunder of victory” no less than the “public” does. But having outgrown the age when a handful of firecrackers, skillfully thrown at the right moment, can give unspeakable bliss, the reflective patriot knows that the “thunder of victory” comes in two forms: genuine, with a sufficient inner foundation, and false, rightly described as “thunder from no cloud”…

> Russian: Для человека, не покупающего свой духовный хлеб готовым в какой–нибудь булочной, а вырабатывающего его собственным трудом, какие мучения приносит хотя бы, например, чувство патриотизма! Если вы не верите, чтобы патриотизм мог доставлять действительные мучения, я согласен выразиться мягче, — скажу: мучительные тревоги. В каком состоянии находится отечество? Не показываются ли признаки духовных и физических болезней? Изглажены ли старые исторические грехи? Как исполняется долг христианского народа? Не предстоит ли еще день покаяния? — Все это только варианты двух роковых вопросов, в корне подрывающих наивный и самоуверенный оптимизм «почтеннейшей публики». Она этих вопросов не знает и её патриотизм доставляет ей только удовольствие и ликование. Он весь исчерпывается знаменитою пиитическою формулой: «гром победы раздавайся!» Конечно, и размышляющий патриот не меньше «публики» желает «грома победы», но, выйдя из того возраста, когда горсть ловко и во–время брошенных «хлопушек» может доставить неизреченное блаженство, размышляющий патриот знает, что «гром победы» бывает двух родов: настоящий, при достаточном внутреннем основании, и фальшивый, справедливо обозначаемый как «гром не из тучи»…

[¶4] An example of the latter is the declaration, alarming to enemies and even to friends, that in a hundred years Russia will have four hundred million inhabitants. Clearly no cloud stands behind this thunder except a cloud of ignorance. People who trustingly repeat such nonsense as a scientific conclusion do not even suspect that population growth at a given rate, like every other phenomenon, depends on a series of other phenomena, and that when these change as causes, their effect changes too. Yet those members of the public who confidently declare “science has proved it” do not even conceive of population growth as a contingent fact depending on various factors. They see it as some immutable fate, favorable to our country and unfavorable to others.

> Russian: Пример последнего рода — грозное для врагов и даже для друзей заявление, что через сто лет в России будет четыреста миллионов жителей. За этим громом, очевидно, не стоит никакой тучи, кроме тучи невежества. Люди, доверчиво повторяющие такую бессмыслицу, словно научный вывод, не догадываются даже о том, что рост населения в известной прогрессии, как и всякое явление, обусловлен рядом других явлений, и что с изменением этих явлений, как причины, изменяется и её последствие. Но люди из публики, самоуверенно говорящие: «наука доказала», даже вовсе не представляют себе рост народонаселения как условный факт, зависящий от разных факторов, а видят в нём какой- то непреложный фатум, благосклонный к нашему отечеству и немилостивый — к другим странам.

[¶5] Meanwhile, the slightest reflection makes it clear that in Russia, as in every country, yesterday’s population growth tells us nothing in itself about tomorrow’s, just as the fact that someone was healthy yesterday does not prevent him from becoming dangerously ill tomorrow. And why speak of tomorrow when things have changed today? Recently published and indisputable statistics show that the considerable rate at which our population grew until the 1880s has since declined sharply, and in some parts of the Empire has already fallen to zero. In particular, as is well known, population increase in the provinces of the central black-earth belt has ceased altogether since 1885, and the considerable, though smaller than expected, increase of twelve million over ten years revealed by the census of 1897

> Russian: Между тем, при малейшем размышлении ясно, что в России, как и во всякой стране, вчерашний рост населения сам по себе ничего не говорит о завтрашнем, как тот факт, что кто–нибудь вчера был здоров, нисколько не помешает ему же опасно заболеть завтра. Да и зачем говорить о завтрашнем, когда дело переменилось уже сегодня? По недавно обнародованным несомненным статистическим данным, та значительная прогрессия, в которой возрастало наше население до восьмидесятых годов, с тех пор стала сильно убывать и в некоторых частях Империи уже сошла на нуль. А именно в губерниях средне–черноземной полосы с 1885 года прибыль населения, как известно, вовсе прекратилась, и тот значительный (хотя и меньший, чем ожидали) прирост в 12 миллионов за 10 лет, который обнаружен переписью 1897 г.,

[¶6] belongs chiefly to various non-Russian or partly Russian border regions. Attempts have been made, unsuccessfully, to explain away this sad fact by migration from the center to the edges of the country. This explanation must be abandoned. First, the number of migrants from the central provinces over ten years, though fairly large in itself, is negligible beside the number that natural population increase in those same years and provinces should have produced if it had continued at its former rate. Second, migration was also very substantial outside the central provinces, for example in the Kingdom of Poland, without altering the high rate of growth within those places themselves. Finally, if the halt in rural population growth in central Russia resulted from migration, how can we explain a similar halt in Moscow, from which nobody migrates, and into which, on the contrary, industrial workers stream in large numbers? Yet Moscow’s population, which doubled during the 1860s and 1870s and continued to grow in the 1880s, though less rapidly, has in the last decade stopped at the threshold of a million and cannot cross it. There must therefore be some organic cause, apart from the mechanical movement of masses of people, that has arrested our growth.

> Russian: падает преимущественно на различные нерусские или полурусские окраины. Чтобы отделаться как–нибудь от этого печального факта, напрасно пытались объяснить его переселениями из центра к окружности страны. От этого объяснения нужно отказаться. Во- первых, цифра переселенцев из центральных губерний за 10 лет, сама по себе довольно большая, совершенно ничтожна сравнительно с тою цифрою, какою должен бы был выразиться естественный прирост населения за те же годы и в тех же губерниях, если бы этот прирост происходил в прежней прогрессии; во–вторых, переселенческое движение помимо центральных губерний было очень сильно, например, в Царстве Польском, не изменив, однако, высокой цифры прироста на месте; наконец, если бы остановка в приросте сельского населения центральной России происходила от переселений, то чем объяснить такую же остановку относительно города Москвы, откуда никто не переселяется, а куда, напротив, притекает промышленный люд большими количествами? А между тем население Москвы, удвоившееся за шестидесятые и семидесятые годы, продолжавшее и в восьмидесятых годах расти, хотя не с такою быстротою, в последнее десятилетие останавливается на пороге миллиона и никак не может его перешагнуть. Есть, значит, помимо механического перемещения людских масс, какая–то органическая причина, остановившая наш рост.

[¶7] Willingly or unwillingly, we must turn to a reflective and anxious patriotism. The unthinking, carefree optimism of jubilant patriots, besides its intellectual and moral poverty, is losing every factual foundation before our eyes. We cannot answer the question “What will happen to Russia in a hundred years?” even with the degree of precision conveyed by the figure of four hundred million inhabitants. But do we really know nothing about Russia’s future? We know, of course, that what happens to it will be what pleases God. Yet is it not hypocrisy to stop at a general reference to God’s will, inscrutable to us, a reference from which nothing follows and which obliges us to nothing? Do we not also know what, specifically, God wants from us, from Russia? If we still do not know, that is our fault, and it is within our power to put it right, to discover with certainty what God wants from us. After all, neither Whim nor Arbitrariness rules over us, and we have reason and conscience with which to know the higher will. That is the true and only task of reflective patriotism.

> Russian: Волей–неволей должны мы обратиться к патриотизму размышляющему и тревожному. Безотчетный и беззаботно–счастливый оптимизм патриотов ликующих, помимо его умственной и нравственной скудости, теряет под собою всякую фактическую почву на наших глазах. На вопрос: что будет с Россией через сто лет — нельзя нам отвечать даже с тою определённостью, которая выражается в цифре 400 миллионов жителей. Но неужели нам ничего неизвестно о будущности России? Мы знаем, конечно, что с нею будет то, что угодно Богу. Но не лицемерие ли это — останавливаться на общем указании неисповедимой для нас воли Божией, — указании, из которого ничего не следует, и которое ни к чему нас не обязывает? Разве мы не знаем еще и того, что именно угодно Богу от нас, от России? Если еще и не знаем, то это — наша вина, и от нас зависит ее и исправить, — наверное узнать, чего хочет от нас Бог. Ведь не Прихоть и не Произвол над нами, и есть у нас разум и совесть, чтобы познать высшую волю, — и вот настоящая, единственная задача для размышляющего патриотизма.

[¶8] 26 July 1898.

> Russian: 26 июля 1898 г.

[¶9] Source note

1 “The peasant is stupid,” “The peasant woman is a fool” (see Dahl’s Collection of Russian Proverbs).

> Russian: Примечание источника

1 «Мужик — глуп», «Баба — дура» (см. «Собрание русских пословиц» Даля).

[¶10] Source note At the office gate The people stood In a crowd; Plainly they said That their stomachs Were empty. “Fools!” said the clerk. “Every one of you ought To be stout: Only yesterday in the council We struggled to finish A sturgeon.”

> Russian: Примечание источника У приказных ворот Собирался народ Густо; Говорил в простоте, Что в его животе Пусто. «Дурачье! — сказал дьяк. Из вас должен быть всяк В теле, — Еще в думе вчера Мы с трудом осетра Съели».

### On Temptations

[¶12] I mean not the crude temptations of the passions, sensuality, vanity, and the lust for power, which directly harm only personal life, but the subtler intellectual temptations of which it is said: “Woe to the world because of temptations.” Such temptations are not produced by the simple or outright denial of truth. A naked lie can be attractive, and therefore tempting, only in hell, not in the human world. Here it must be covered with something plausible and connected with something true, so as to captivate an unsteady mind and justify evil to a weak will. The temptations that bring woe to the world arise only from half-truths, and these half-truths tempt only “these little ones,” who, however, make up almost the entire world. There are few great people, whether in good or in evil. Great righteous people who have decisively and irrevocably chosen goodness and truth as their way of life naturally do not fear intellectual temptations, but tear through them like cobwebs. Yet such righteous people are so few that across whole millennia they can all be counted and fitted into the calendar of saints. Likewise, great evildoers who have irretrievably given themselves to evil and falsehood out of an inward attraction, and therefore need no temptations, are so rare that they usually go unnoticed and their very existence is even denied. The overwhelming majority of humanity consists of “these little ones,” people who have no taste for evil and do not love it for its own sake, but are not strong enough to resist its material temptations, and above all not strong enough to acknowledge their weakness decisively and call things by their proper names. Seeking to excuse their failure before material temptations, that is, the temptations of sensuality, vanity, and the lust for power, these people readily and eagerly seize on the intellectual temptation of half-truths that can give them the appearance of such an excuse. “Woe to the world because of temptations! For temptations must come, but woe to the person through whom temptation comes”: the person who invents, defends, and spreads half-truths that deceptively conceal falsehood and cunningly justify evil.

> Russian: Я имею в виду не грубые соблазны страстей — чувственности, тщеславия, властолюбия, — которые прямой вред наносят только личной жизни, — а более тонкие умственные соблазны, о которых сказано: горе миру от соблазнов. Такие соблазны не производятся простым или прямым отрицанием истины: голая ложь может быть привлекательна, а потому и соблазнительна, только в аду, а не в мире человеческом. Здесь требуется прикрыть её чем–нибудь благовидным, связать её с чем–нибудь истинным, чтобы пленить нетвердый ум и оправдать зло для немощной воли. Соблазны, от которых горе миру, производятся только полуистинами, а соблазняют эти полуистины только «малых сих», из которых, однако, состоит почти весь мир. Больших людей немного и в добре, и в зле. Великие праведники, решительно и бесповоротно сделавшие свой жизненный выбор в пользу добра и истины, не боятся, конечно, умственных соблазнов и рвут их как паутину; но этих праведников так немного, что за целые тысячелетия они все на счету и помещаются в святцах. А также и великие злодеи, безвозвратно отдавшиеся злу и лжи из внутреннего к ним влечения и потому не нуждающиеся ни в каких соблазнах, настолько редки, что их обыкновенно не замечают и даже отрицают самое их существование. Огромное большинство человечества — это «малые сии», — люди, не имеющие вкуса к злу, не любящие его ради него самого, но недостаточно сильные, чтобы противиться его материальным соблазнам, а главное — недостаточно сильные, чтобы решительно сознаться в своей слабости и называть вещи их собственными именами. Ища оправдать свою несостоятельность перед соблазнами материальными, то–ест то есть ь соблазнами чувственности, тщеславия и властолюбия, — эти люди охотно и жадно хватаются за умственный соблазн полуистин, могущих дать им видимость такого оправдания. «Горе миру от соблазнов; ибо надобно прийти соблазнам: но горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит», — тому, кто изобретает, защищает и распространяет полуистины, обманчиво прикрывающие ложь и лукаво оправдывающие зло.

[¶13] There are indefinitely many of these tempting half-truths, as many as there are human sins seeking a plausible cover. But some are typical and fundamental, with a significance that is not merely personal and moral, but social and historical. There is a very simple and common sin of spiritual laziness that prompts us to settle for little, to be content in spiritual matters with what is given and ready-made, requiring no inner work or striving from us. As long as this is only weakness, it is a forgivable weakness. But self-love prevents us from admitting it, and our spiritual nature is ashamed of it. Hence the temptation to justify this weakness of spirit with some easy, accessible half-truth that demands no intellectual labor. Does persistent intellectual work, pursued to the end, weigh heavily on us? So what? That is merely a sign of our superiority! After all, every argument of the mind is futile. Faith from the heart and good feelings, which justify themselves, are enough. Why reason about something that is good in itself? Such reasoning is unnecessary, and occupying oneself with the unnecessary means distracting oneself and others from what is necessary. That is not merely superfluous, but positively harmful. And from this follows a direct conclusion: we must not only spare ourselves independent and serious intellectual labor on life’s most important questions, but, as far as possible, hinder others in this harmful and dangerous business.

> Russian: Этих соблазнительных полуистин неопределенное множество, их столько же, сколько грехов человеческих, ищущих благовидного прикрытия. Но есть между ними типичные и коренные, имеющие не только лично–нравственное, но и общественное и историческое значение. Есть весьма простой и обычный грех духовной лености, побуждающий нас мириться на малом, довольствоваться в области духа тем, что дано и готово, что не требует от нас внутренних трудов и подвигов. Пока это только слабость — это слабость простительная. Но самолюбие мешает в ней признаться, духовная природа человека стыдится её — и вот является соблазн оправдать эту немощь духа какою–нибудь легкою, общедоступною, никакого умственного труда не требующею полуистиной. Нам тяжел упорный, до конца идущий умственный труд? Так что же? Это только знак нашего превосходства! Ведь все рассуждения ума тщетны. Достаточно сердечной веры и добрых чувств, которые сами себя оправдывают. Зачем рассуждать о том, что само по себе хорошо? Такие рассуждения не нужны, а заниматься ненужным значить отвлекаться и других отвлекать от нужного, — и это уже есть дело не только лишнее, но и положительно вредное. А отсюда прямое заключение: должно не только себя избавить от самостоятельного и серьезного умственного труда над важнейшими жизненными вопросами, но и другим по возможности мешать в этом вредном и опасном деле.

[¶14] This entire false and unkind outlook rests, of course, on a single seductive half-truth that gives it plausibility and deceives weak and superficial minds. The half-truth here consists in setting heartfelt faith and feeling against intellectual reasoning in general. We cannot say that this opposition is false. Heart and mind, feeling and reasoning, faith and thought are indeed powers that are always distinct and sometimes at odds. But this indisputable fact expresses only half the truth. What good impulse, what moral, heartfelt, or religious motive compels us to stop at this half and present it as the whole? Agreement between heart and mind, faith and reason, is better and more desirable than their contradiction and hostility. This agreement is the norm, the ideal, what ought to be. If so, it is also the true aim of our intellectual work. We therefore have no right to rest until we have realized this complete truth for ourselves and others, until it has been brought into the clear light of consciousness.

> Russian: Весь этот лживый и недобрый взгляд держится, конечно, на одной соблазнительной полуистине, дающей ему благовидность и обманывающей слабые и поверхностные умы. Полуистина состоит здесь в том, что сердечная вера и чувство противополагаются умственному рассуждению вообще. Сказать, что такое противоположение ложно — нельзя. Ведь в самом деле сердце и ум, чувство и рассуждение, вера и мышление суть силы не только всегда различные, но иногда и несогласные между собою. Но ведь этот несомненный факт выражает только половину истины, и какое доброе побуждение, какой нравственный, сердечный или религиозный мотив заставляет нас останавливаться на этой половине и выдавать её за целое? Ведь согласие сердца и ума, веры и разума лучше, желательнее их противоречия и вражды, это согласие есть норма, идеал, то, что должно быть, а если так, то, значит, это согласие и есть настоящая цель нашего умственного труда и, значит, непозволительно нам успокоиться, пока мы не осуществили для себя и для других этой полной истины, пока она не будет проведена через ясный свет сознания.

[¶15] There is heartless speculation about life’s questions, and there are thoughts alien and hostile to faith. But first, by what logic can we conclude that every exercise of the mind directed toward living subjects necessarily cuts itself off from heartfelt feelings, and that all thought must be opposed to faith? Second, if there is heartless speculation, there are also irrational impulses of the heart. If we encounter thinking contrary to faith, we encounter meaningless feelings and blind, unenlightened faith even more often. Which of these two one-sided positions is better?

> Russian: Бывают бессердечные умствования о жизненных вопросах, бывают мысли, чуждые и враждебные вере. Но, во–первых, по какой логике можно заключать отсюда, что всякое действие ума, обращенное на живые предметы, непременно отрешается от сердечных чувств, что всякое мышление должно противополагаться вере, а во–вторых, если бывают бессердечные умствования, то ведь бывают и безумные движения сердца, если встречается мышление противное вере, то ведь можно еще чаще встретить бессмысленные чувства и слепую, темную веру, и какая же из этих двух односторонностей лучше?

[¶16] When our peasants, strangers to all speculation and theorizing about moral or any other so-called questions, people whose heartfelt feelings and beliefs are entirely untouched, kill supposed witches and actual doctors and medical assistants with a clear conscience, only two views are possible. Either we must acknowledge that these peasants’ good hearts and innocence of all theorizing cannot restrain them from evil and savage deeds, in which case the half-truth concealing spiritual laziness and fear of thought plainly exposes its false side; or we must admit that these peasants did not have good hearts either. Then it becomes clear that an undeveloped intellect is no guarantee of goodness, and the half-truth of obscurantism again loses its plausibility.

> Russian: Когда наши крестьяне, чуждые всяких умствований и мудрствований о нравственных и каких бы то ни было других так называемых вопросах, — люди совершенно нетронутые в своих сердечных чувствах и верованиях, с спокойною совестью умерщвляют мнимых колдуний и действительных врачей и фельдшеров, — на это возможны только два взгляда: мы должны признать, что доброе сердце этих крестьян и их невинность по части какого бы то ни было мудрствования — не в состоянии удержать их от злых и диких дел, и в таком случае полуистина, прикрывающая духовную леность и мыслебоязнь, прямо обнаруживает свою ложную сторону; или необходимо допустить, что у этих крестьян не было и доброго сердца, и тогда оказывается, что умственная непочатость никак еще не есть ручательство добра, и полуистина обскурантизма опять–таки теряет свою благовидность.

[¶17] Let them reveal the secret of how, without developing consciousness and without intellectual work that brings enlightenment, one can influence the heart of a believing but unenlightened people who, through their lack of enlightenment, are capable of committing evil deeds while taking them for good ones. Until that secret is revealed, we must think that setting the mind against the heart is merely a temptation devised by a lying mind and a corrupted heart, deceptively to justify spiritual weakness and intellectual laziness. And are the inventors of this destructive temptation not threatened by the Gospel’s judgment: “It would be better for that person if a millstone were hung around his neck and he were thrown into the sea”?

> Russian: Пусть откроют нам секрет, каким образом помимо развития сознания, помимо умственной просветительной работы можно воздействовать на сердце народа верующего, но темного, и по темноте своей способного совершать злые дела, принимая их за добрые? А пока этого секрета не откроют, приходится думать, что противоположение ума сердцу есть только соблазн лживого ума и испорченного сердца для обманчивого оправдания духовной немощи и умственной лени. И не грозит ли изобретателям этого пагубного соблазна евангельский приговор: «лучше было бы человеку тому, если бы навязали жернов на шею ему и ввергли его в море».

[¶18] 9 March 1897.

> Russian: 9 марта 1897 г.