---
title: "Three Conversations"
author: "Vladimir Solovyov"
translator: "Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent"
title_ru: "Три разговора"
author_ru: "Владимир Соловьёв"
languages: [en, ru]
shelf: "LCI editions"
section: 27 of 27
url: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/27/
cite: "Vladimir Solovyov, tr. Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent, Three Conversations, section 27. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/27/"
---

# Three Conversations

*Vladimir Solovyov, tr. Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent*

Russian: Три разговора, Владимир Соловьёв

War, progress and the end of history, ending in the Short Tale of the Antichrist.

> Russian: В. С. Соловьёв, «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории» (1900).

> English: Alexander Bakshy’s translation, War, Progress, and the End of History, including a Short Story of the Anti-Christ: Three Discussions (London: University of London Press, Hodder & Stoughton, 1915), modernised by S. Alexander Laurent.

## 27. The Significance of Dogma

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/27/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/27/#p-N

[¶0] If a person today opens the calendar and reads the words designating the approaching Sunday, “Sunday of the 318 Holy Fathers at Nicaea,” in whom will those words arouse any memories, feelings, or thoughts, even such as the names of Kulikovo Field or Poltava usually arouse in us? For the vast majority of educated people, Nicaea and the 318 Fathers are no more than last year's snow. Yet Christianity remains our spiritual homeland, from which we cannot detach ourselves in the depths of our destiny. Indifferently forgetting its history, the great names and periods of its life, can harm only ourselves, the clarity and fullness of our consciousness, making us into a kind of people “who remember no kinship.”

> Russian: У кого из современных людей, если, раскрыв календарь, он прочтет в обозначение наступающего воскресенья слова: Неделя 318 св. отец иже в Никеи, — у кого эти слова вызовут какие–нибудь воспоминания, чувства и мысли, хотя бы такие, какие вызываются у нас обыкновенно названиями Куликова поля или Полтавы? Для огромного большинства образованных людей Никея и 318 отцов — не более, как прошлогодний снег. А, между тем, христианство есть все–таки наше духовное отечество, от которого оторваться мы не можем в глубинах нашей судьбы, и равнодушное забвение его истории, великих имен и времен его жизни может вредить только нам самим, — ясности и полноте нашего сознания, делая нас какими–то «непомнящими родства».

[¶1] There was a time when religious dogmas were the chief, almost the only, spiritual interest. This was an anomaly for which the Byzantine world, especially subject to it in the latter half of its existence, paid dearly. But the trouble lay in no way in a living interest in the truths of faith. On the contrary, it lay in an interest in these truths that was too external and abstract, insufficiently alive. The organic connection between faith and life was being lost, and discussions of dogma became a favorite sport for nobles and people alike, alongside horse racing. Clearly, the object of such interest was not the content of theological truth, not its meaning for life, but only the letter of dogma, the technical details of its expression, taken apart from the inward religious facts and demands that they signify. But can dogma itself be blamed for this misuse, for its being turned into an amateur game by minds with no calling to it? Can the absurd wrangling over words by the later scholastics, immortalized in the satire Letters of Obscure Men, serve as an argument against philosophy itself?

> Russian: Было время, когда религиозные догматы составляли главный, почти единственный духовный интерес. Это была аномалия, за которую византийский мир, особенно ей подверженный во вторую половину своего существования, жестоко поплатился. Но ведь беда заключалась здесь никак не в живом интересе к истинам веры, а, напротив, в слишком внешнем и отвлеченном, недостаточно жизненном интересе к этим истинам. Утрачивалась органическая связь между верою и жизнью, и рассуждения о догматах становились для знати и для народа каким–то излюбленным спортом, наряду с конскими ристаниями. Ясно, что предметом такого интереса было не содержание богословской истины, не её жизненный смысл, а только буква догмата, технические подробности его выражения, взятые отдельно от тех внутренних религиозных фактов и требований, которые ими обозначаются. Но разве можно ставить в упрек самому догмату такое злоупотребление им, такое превращение его в любительскую игру со стороны непризванных умов? Те нелепые словопрения позднейших схоластиков, которые увековечены сатирою в «Посланиях темных мужей», разве могут служить возражением против самой философии?

[¶2] When Christian dogmas were defined at the ecumenical councils, they were for the Church's true representatives neither the intellectual game that captivated later Byzantines nor the alien and forgotten word they sound like to present-day ears. True dogma is the Church's word answering God's word when such an answer is required by the course of history and the development of religious consciousness. And if God's word itself can be misused by being taken according to the letter that kills and profits nothing, still more is the Church's word subject to such misuse. The root of evil lies solely in the division between letter and spirit, between form and essence. From here two branches of error grow in opposite directions: idolatrous adoration of the letter or outward form apart from its meaning and spirit, and blind denial of the very spirit of truth because of the form, deadened through human fault, which conceals it and has ceased to be intelligible or interesting.

> Russian: Когда христианские догматы определялись на вселенских соборах, они не были для истинных представителей церкви ни тою игрою ума, какою увлекались позднейшие византийцы, ни тем чужим и забытым словом, каким они звучат для теперешнего слуха. Истинный догмат есть слово Церкви, отвечающее слову Божию тогда, когда такой ответ требуется ходом истории и развитием религиозного сознания. И если самим словом Божиим можно злоупотреблять, принимая его по букве, которая мертвит и не пользует нимало, то тем более подлежит такому злоупотреблению слово Церкви. Корень зла единственно в разделении между буквою и духом, между формою и сущностью. Отсюда в две противоположные стороны идут две ветви заблуждения: идолопоклонническое обожание буквы или внешней формы помимо её смысла и духа — и слепое отрицание самого духа истины из–за омертвелой (по вине людей) формы, которая его закрывает, и которая перестала быть понятной и интересной.

[¶3] Matters were different by the 320s. Having overcome ignorance through the preaching of the apostles and hostile violence through the heroic deeds of the martyrs, and having become the recognized faith of “the inhabited world,” that is, the Roman Empire, Christianity, thus freed from external struggle, had to concentrate on clarifying its truth in precise and distinct definitions. Why? Such definitions are, of course, unnecessary for apostles and martyrs. The truth for which they gave their whole lives was not separate from their very being; their being was wholly animated and permeated by this truth. Out of the fullness of their hearts their mouths spoke and carried away those who heard and saw them. On the other hand, formal definitions of truth are useless for people consciously hostile to it, who reject it in advance. The task of correct and precise definitions is to remove misunderstandings and obscurities, but what use is that for people who, with full clarity and without any misunderstanding, are embittered against truth solely for its inward worth, because it is an expression of goodness? Yet if precise intellectual definition and clarification of truth are unnecessary for the righteous and useless for the evil, they are necessary and useful for all those people in between whom the evil tempt and for whose sake the righteous labor. Intellectual work on truth is not required for the chosen ones of good and evil, but it is required for the multitude called to goodness and distracted by evil. Therefore there is great historical significance in the fact that the period when dogmatic disputes and definitions predominated in the Church's life began precisely in the time of Constantine the Great, when Christianity's official recognition in the Roman Empire brought into it crowds of middling, passive people, a flocklike multitude easily troubled and led astray by all manner of wolves in sheep's clothing. It was then especially that the pastoral, that is, shepherding, office in the Church had to show itself. And it did indeed acquire particular importance.

> Russian: Дело стояло иначе к 20-м годам IV века. Победивши неведение проповедью апостолов и враждебное насилие — подвигами мучеников и ставши признанною верою «вселенной», т. е. римской империи, и этим избавленное от внешней борьбы, христианство должно было сосредоточиться на выяснении своей истины в точных и отчетливых определениях. Зачем? Конечно, такие определения не нужны для апостолов и мучеников: та истина, для которой они отдавали всю свою жизнь, не отделялась от самого их существа, оно всецело было одушевлено и проникнуто этою истиной, от полноты сердца говорили их уста и увлекали слышавших и видевших. С другой стороны, бесполезны формальные определения истины для людей сознательно ей враждебных, заранее её отвергающих. Задача правильных и точных определений в том, чтобы устранять недоразумение и неясности, но зачем это для тех, кто с полною ясностью и без всяких недоразумений озлоблен против истины единственно за её внутреннее достоинство, за то, что она есть выражение добра? Но если точное умственное определение и выяснение истины но нужно для праведников и бесполезно для злых, то оно нужно и полезно для всех тех средних людей, которых соблазняют злые, и ради которых трудятся праведники. Не требуется умственная работа над истиною для избранников добра и зла, но она требуется для множества призванных к добру и отвлекаемых злом. А потому великий исторический смысл заключается в том, что период господства догматических споров и определений в жизни церкви начался именно со времени Константина Великого, когда, вследствие официального признания христианства в римской империи, в него нахлынули толпы людей средних, пассивных, стадообразное множество, легко смущаемое и сбиваемое с толку всякими волками в овечьей шкуре. Тут–то в особенности должна была проявиться пастырская, т. е. пастушеская, должность в церкви. И она действительно получила особое значение.

[¶4] The period from the fourth to the ninth century was the period in which the hierarchy took its final form. All the fundamental truths of Christianity were clarified by the individual labors of chief pastors and decisively defined at their common assemblies, the so-called ecumenical councils. The first of these stands out above all the others because, in many of its members, the chief pastors' significance as leaders of the Church had not yet become separated from that of apostles and martyrs. Some of the bishops who sat at this council were renowned for converting a pagan people to Christianity; others, mutilated, with hollows where their eyes should have been, vividly recalled the recent persecutions for the faith.

> Russian: Время от IV до IX века есть время окончательного образования иерархии. Все основные истины христианства выяснены единоличными трудами архипастырей и решающим образом определены на их общих собраниях — так называемых вселенских соборах. Первый из них отличается перед всеми — тем, что в лице многих его членов архипастырское значение церковных вождей еще не отделилось от апостольского и мученического. Некоторые из епископов, заседавших на этом соборе, прославились обращением в христианство языческого народа, другие, изувеченные, с впадинами вместо глаз, ярко напоминали о недавних гонениях за веру.

[¶5] The importance of this assembly's task was worthy of its membership. From the beginning, representatives of Christianity experienced the Gospel as the absolute and final revelation of truth, as the message of perfect union with the perfect Godhead. If Christ had been only a prophet, or even a superhuman being but lower than God, then this feeling of complete satisfaction, this awareness that what had been revealed was not relative but absolute truth, the perfect meaning and dignity of life, this feeling and awareness of Christians might have been mistaken. Another prophet might have appeared and given other commandments; another godlike being of a still higher order might have become incarnate and revealed other, entirely new tasks for life. What God's word said of Christ was sufficient for true believers, for those “who have the mind of Christ,” but admitted all kinds of tempting reinterpretations by people lacking Christ's mind. A word had to be spoken that logically excluded an understanding of Christ as one of the prophets or one of the aeons. After long discussion and dispute, the Nicene Fathers spoke precisely such a word. Holy Scripture says: Christ, the Son of God, the firstborn from the dead, the only-begotten of the Father. The Arians reinterpreted all this in their own way and deprived Christ and Christianity of absolute significance. “Of one substance with the Father,” proclaimed the Church through the mouths of the 318 Fathers, and here all other reinterpretations of this first, fundamental question of Christian faith had to end. Here there remains only acceptance or rejection, only yes or no. “Of one substance,” that is, of the same being or nature as the Father Almighty, means God by nature, rather than by election and adoption; it means not one of the prophets or aeons, but precisely what all those reborn through him felt in him from the beginning, and what gave each of them, and can give each of us, absolute significance.

> Russian: Задача этого собрания по своей важности была достойна его состава. Изначала представители христианства чувствовали Евангелие, как безусловное и окончательное откровение истины, как весть о совершенном соединении с совершенным Божеством. Если бы Христос был только пророком или даже сверхчеловеческим существом, но ниже, чем Бог, то это чувство полной удовлетворенности, сознание, что открыта не относительная, а безусловная истина, совершенный смысл и достоинство жизни, — это чувство и сознание христиан могло бы быть ошибочно: мог бы явиться другой пророк и дать другие заповеди, могло бы воплотиться другое богоподобное существо еще высшего разряда и открыть другие совершенно новые задачи для жизни. То, что говорилось о Христе в слове Божием, было достаточно для истинно верующих, для «имеющих ум Христов», но допускало всякие соблазнительные перетолкования со стороны людей, лишенных ума Христова. Нужно было сказать такое слово, которое логически не допускало понимания Христа, как одного из пророков, или одного из эонов. После долгого обсуждения и спора никейские отцы сказали именно такое слово. Священное Писание говорит: Христос, Сын Божий, Первенец из мертвых, единородный от Отца — все это ариане перетолковывали по–своему и отнимали у Христа и христианства абсолютное значение. Единосущный Отцу, — провозгласила церковь устами 318 отцов, и тут уже всякия другие перетолкования этого первого основного вопроса христианской веры должны были кончиться. Тут остается только или принять, или отвергнуть, — или да, или нет. Единосущный, т. е. одного существа или природы с Отцом Вседержителем, значит Бог по естеству, а не по избранию и усыновлению, значить не один из пророков и эонов, а то самое, что чувствовали в Нем изначала все Им возрожденные, и что давало каждому из них, что может дать каждому из нас безусловное значение.

[¶6] These words, “of one substance with the Father,” may seem a small thing compared with the fullness of religious life. But the Fathers of the Council of Nicaea proved faithful in a little, and were therefore set over much. The Godhead that has been revealed to us, that is accessible to us and in which we can participate, is the real and perfect Godhead. Consequently, if we desire deification, we can attain it, not approximately and partially, but truly and wholly. This is what the words “of one substance with the Father” mean.

> Russian: Малым может показаться это слово — единосущный Отцу — в сравнении с полнотою религиозной жизни, но отцы Никейского собора оказались верными в малом и зато поставлены над многим. То Божество, Которое нам открылось, Которое нам доступно и к Которому мы можем быть причастны, есть настоящее, совершенное Божество, а, следовательно, если мы хотим обожествления, то можем его достигнуть не приблизительно и частично, а настоящим и всецелым образом. Вот что значит слово: Единосущный Отцу.

[¶7] 25 May 1897. Sunday of the Nicene Fathers.

> Russian: 25 мая 1897 г. Неделя о Никейских отцах.

### Author and translator notes

[¶9] Author note 1

The opening of this work appeared in the first three chapters of my Theoretical Philosophy, in Questions of Philosophy and Psychology, 1897, 1898 and 1899.

> Russian: Приступ к этому труду напечатан мною в трех первых главах теоретической философии («Вопросы философии и психологии» 1897, 1898 и 1899 гг.).

[¶10] Author note 2

The expression is not mine.

> Russian: Выражение — не мое.

[¶11] Author note 3 Incidentally, hostile exposés of the late H. P. Blavatsky, founder of neo-Buddhism, continue to be attributed to me. I therefore state that I never met her, never investigated or exposed her personality or the phenomena she produced, and never published anything about them. For the Theosophical Society and its teaching, see my entry in Vengerov’s Dictionary and my review of Blavatsky’s Key to the Secret Doctrine in Russian Review.

> Russian: Кстати. Мне продолжают приписывать враждебно-обличительные сочинения против основательницы необуддизма, покойной Е. П. Блавацкой. Ввиду этого считаю нужным заявить, что я с нею никогда не встречался, никакими исследованиями и обличениями ее личности и производившихся ею явлений не занимался и ничего об этом никогда не печатал (что касается до «Теософского общества» и его учения, см. мою заметку в Словаре Венгерова и рецензию на книгу Блавацкой «Key to the secret doctrine» в «Русском обозрении»).

[¶12] Author note 4

These words, written in October 1899, were borne out a month later by the German-Turkish convention concerning Asia Minor and the Baghdad railway. — V. S.

> Russian: Эти слова, писанные мною в октябре 1899 г., через месяц оправдались немецко-турецкою конвенцией по малоазиатским делам и Багдадской железной дороге.— В. С.

[¶13] Author note 5

The name of a Russian sect.

> Russian: Название одной русской секты.

[¶14] Author note 6

The conversation took place in April.

> Russian: Разговор происходил в апреле.

[¶15] Author note 7 The Politician evidently alludes to the subscription in memory of the “suicide” Henry. One French officer subscribed in the hope of a new St. Bartholomew’s Night; another hoped for the speedy hanging of all Protestants, Freemasons and Jews; and an abbot awaited the bright future when cheap carpets would be made from skin flayed from Huguenots, Masons and Jews, so that, as a good Christian, he could continually tread such a carpet underfoot. These statements, among tens of thousands of others of the same kind, were printed in La Libre Parole.

> Russian: Очевидно, политик намекает на подписку в память «самоубитого» Анри, где один французский офицер заявил, что он подписывается с надеждой на новую Варфоломеевскую ночь, другой — что он уповает на скорое повешение всех протестантов, франкмасонов и евреев, а один аббат — что он живет чаянием той светлой будущности, когда из кожи, содранной с гугенотов, масонов и жидов, будут сделаны дешевые ковры, и он, как добрый христианин, будет постоянно топтать такой ковер ногами. Эти заявления, среди нескольких десятков тысяч других в том же роде, напечатаны в газете «Libre Parole».

[¶16] Author note 8

See the remarks about this passage in the preface.

> Russian: См. сказанное в предисловии по поводу этого места.