This spring, five Russians happened to meet in the garden of one of those villas that crowd the foothills of the Alps and look into the blue depths of the Mediterranean. The first was an old GENERAL, a veteran of battle. The second was a statesman resting from theoretical and practical work in affairs of state; I will call him the POLITICIAN. The third was a young PRINCE, a moralist and populist who published pamphlets, of varying merit, on moral and social questions. The fourth was a middle-aged LADY, curious about everything human. The last was another gentleman, of uncertain age and social position, whom we will call MR. Z. I was a silent listener at their frequent discussions. Some seemed particularly interesting, so I took care to write them down while they were still fresh in my memory. The first discussion began in my absence. It was prompted by a newspaper article or pamphlet about the literary campaign against war and military service, begun by Count Tolstoy and now carried on by Baroness Suttner and Mr. Stead. Asked by the LADY what he thought of the movement, the POLITICIAN called it well-intentioned and useful. This immediately provoked angry remarks from the GENERAL, who sneered at the leaders of this anti-war crusade, ironically calling them the true pillars of statesmanlike wisdom, the guiding stars of the political heavens, and even the three “whales” of the Russian land. The POLITICIAN replied to this last remark, “Well, there are other fish too.” For some reason this greatly delighted MR. Z., who later claimed to have made both opponents agree that a whale was a fish. He even claimed to have got them to define a fish as an animal belonging partly to the Admiralty and partly to the Department of Waterways. I suspect, however, that MR. Z. invented this himself. Whatever the truth, I cannot properly reconstruct the beginning of the discussion. Since I do not dare to invent it out of my own head, as Plato and his imitators did, I begin my account with the GENERAL’s words as I joined the company.
В саду одной из тех вилл, что, теснясь у подножия Альп, глядятся в лазурную глубину Средиземного моря, случайно сошлись этою весною пятеро русских: старый боевой генерал; «муж совета», отдыхающий от теоретических и практических занятий государственными делами,— я буду называть его политиком; молодой князь, моралист и народник, издающий разные более или менее хорошие брошюры по нравственным и общественным вопросам; дама средних лет, любопытная ко всему человеческому, и еще один господин неопределенного возраста и общественного положения — назовем его г[-н] Z. Я безмолвно присутствовал при их беседах; некоторые показались мне занимательными, и я тогда же по свежей памяти записал их. Первый разговор начался в мое отсутствие по поводу какой-то газетной статьи или брошюры насчет того литературного похода против войны и военной службы, что по следам гр. Толстого ведется ныне баронессою Зуттнер и м-ром Стэдом. «Политик» на вопрос дамы, что он думает об этом движении, назвал его благонамеренным и полезным; генерал вдруг на это рассердился и стал злобно глумиться над теми тремя писателями, называя их истинными столпами государственной премудрости, путеводным созвездием на политическом небосклоне и даже тремя китами русской земли, на что политик заметил: ну и другие рыбы найдутся. Это привело почему-то в восхищение г [-на] Z, который заставил, по его словам, обоих противников единомысленно исповедать, что они действительно считают кита за рыбу, и даже будто бы дать сообща определение тому, что такое «рыба», а именно: животное, принадлежащее частью к морскому ведомству, частью же к департаменту водяных сообщений. Думаю, впрочем, что это выдумал сам г[-н] Z. Как бы то ни было, мне не удалось восстановить как следует начало разговора. Сочинять из своей головы по образцу Платона и его подражателей я не решился и начал свою запись с тех слов генерала, которые я услышал, подходя к беседующим.
Audiatur et prima pars.
Audiatur et prima pars
GENERAL (agitated; repeatedly getting up and sitting down, with quick gestures). No, wait! Just answer me this one question: does a glorious, Christ-loving Russian army still exist, or doesn’t it? Yes or no?
Генерал (взволнованный, говорит, вставая и снова садясь и с быстрыми жестами). Нет, позвольте! Скажите мне только одно: существует теперь или нет христолюбивое и достославное российское воинство? Да или нет?
POLITICIAN (stretched out comfortably in a deckchair, speaking in a tone somewhere between the carefree gods of Epicurus, a Prussian colonel, and Voltaire). Does a Russian army exist? Obviously it does. Surely you haven’t heard that it’s been abolished?
Политик (растянувшись на шезлонге, говорит тоном, напоминающим нечто среднее между беззаботными богами Эпикура, прусским полковником и Вольтером). Существует ли русская армия? Очевидно, существует. Разве вы слышали, что она упразднена?
GENERAL. Oh, don’t pretend! You know perfectly well that isn’t what I mean. I’m asking whether I’m still entitled to regard our present army as a glorious, Christ-loving band of warriors, or whether that name no longer fits and ought to be replaced.
Генерал. Ну, не притворяйтесь же! Вы отлично понимаете, что я не про это говорю. Я спрашиваю, имею ли я теперь право по-прежнему почитать существующую армию за достославное христолюбивое воинство, или это название уже более -не годится и должно быть заменено другим?
POLITICIAN. Ah, so that’s what’s troubling you! Well, you’ve come to the wrong place with that question. Try the Department of Heraldry. They deal in titles, I believe.
Политик. Э… так вот вы о чем беспокоитесь! Ну, с этим вопросом вы не туда адресовались: обратитесь лучше в департамент герольдии — там ведь разными титулами заведуют.
MR. Z. (as though keeping a thought to himself). And the Department of Heraldry will probably tell the General that the law does not forbid the use of old titles. Didn’t the last Prince Lusignan call himself King of Cyprus, although he not only had no authority over Cyprus but couldn’t even drink Cypriot wine, given his weak stomach and empty purse? Why, then, shouldn’t the modern army call itself a Christ-loving band of warriors?
Г[-н] Z (говорит как будто с затаенною мыслью). А департамент герольдии на такой запрос генерала ответит, вероятно, что употребление прежних титулов законом не возбраняется… Разве последний принц Лузиньян не назывался беспрепятственно королем Кипрским, хотя он не то что Кипром управлять, а и вина-то кипрского пить не мог по своему телесному и имущественному состоянию? Так почему же и современной армии не титуловаться христолюбивым воинством?
GENERAL. Call itself! So black and white are titles? Sweet and bitter are titles? Hero and scoundrel are titles?
Генерал. Титуловаться! Так белое и черное — титул? Сладкое и горькое — титул? Герой и подлец — титул?
MR. Z. But I’m not speaking for myself. I’m speaking on behalf of the gentlemen who uphold the law!
Г[-н] Z. Да ведь я это не от себя, а от лица мужей, блюдущих законы.
LADY (to the Politician). Why get stuck on the wording? Surely the General meant to say something with his “Christ-loving band of warriors.”
Дама (к политику). Зачем вы останавливаетесь на выражениях? Наверное, генерал хотел что-нибудь сказать своим «христолюбивым воинством».
GENERAL. Thank you, madam. What I meant, and still mean, is this. From the earliest times until yesterday, every soldier, private or field marshal, knew and felt that he served an important and good cause. He believed he was doing more than something merely useful or necessary, like sanitation or washing clothes. He served a cause that was good in the highest sense, noble and honourable, to which the greatest and best men, heroes and leaders of nations, had devoted their lives. Our cause has always been sanctified and exalted in churches and celebrated by the people. Then one fine morning we’re told to forget all this and to see ourselves and our place in the world in exactly the opposite light. The cause we served, and were proud to serve, is suddenly declared evil and destructive. Warfare, we are told, violates God’s commandments and human feelings; it brings terrible evil and disaster. All nations must unite against it, and its final abolition is only a matter of time.
Генерал. Благодарю вас. Я хотел и хочу сказать вот что. Спокон веков и до вчерашнего дня всякий военный человек — солдат или фельдмаршал, все равно — знал и чувствовал, что он служит делу важному и хорошему — не полезному только или нужному, как полезна, например, ассенизация или стирка белья, а в высоком смысле хорошему, благородному, почетному делу, которому всегда служили самые лучшие, первейшие люди, вожди народов, герои. Это наше дело всегда освящалось и возвеличивалось в церквах, прославлялось всеобщею молвою. И вот в одно прекрасное утро мы вдруг узнаем, что все это нам нужно забыть и что мы должны понимать себя и свое место на свете Божием в обратном смысле. Дело, которому мы служили и гордились, что служим, объявлено делом дурным и пагубным, оно противно, оказывается, Божьим заповедям и человеческим чувствам, оно есть ужаснейшее зло и бедствие, все народы должны против него соединиться, и его окончательное уничтожение есть только вопрос времени.
PRINCE. But surely you’ve heard voices before now condemning war and military service as remnants of ancient cannibalism?
Князь. Неужели вы, однако, раньше не слыхали никаких голосов, осуждающих войну и военную службу как остаток древнего людоедства?
GENERAL. Who hasn’t? Of course I’ve heard them, and read them too, in several languages! But all those voices of yours, forgive my frankness, were no thunderclap to men like us. We heard them and forgot them. Now it’s different: these opinions are everywhere, and there’s no getting past them. So what are we to do? Am I, and every other soldier, to regard myself as an honourable man or an inhuman monster? Should I respect myself for doing what I can in a noble and important cause, or recoil from my occupation, repent of my misdeeds in sackcloth and ashes, and humbly beg every civilian to forgive the sins of my profession?
Генерал. Ну как не слыхать? И слыхал, и читал на разных языках! Но ведь все эти ваши голоса были для нашего брата — извините за откровенность — не из тучи гром: услышал и забыл. Ну а теперь дело совсем другого рода: мимо не пройдешь. Так вот я и спрашиваю, как нам теперь быть? Чем я, т[о] е[сть] всякий военный, должен себя почитать и как на самого себя смотреть: как на настоящего человека или как на изверга естества? Должен ли я себя уважать за свою посильную службу доброму и важному делу или ужасаться этого своего дела, каяться в нем и смиренно умолять всякого штатского простить мне мое профессиональное окаянство?
POLITICIAN. What a fantastic way to put the question! As though anyone were asking something extraordinary of you. The new demands are addressed to diplomats and other “civilians,” who care very little about either your “sins” or your “love of Christ.” As far as you’re concerned, there’s only one requirement, just as before: obey your superiors’ orders without question.
Политик. Что за фантастическая постановка вопроса! Как будто от вас стали требовать чего-то особенного. Новые требования обращены не к вам, а к дипломатам и другим «штатским», которые очень мало интересуются вашим «окаянством», как и вашею «христолюбивостью». А к вам, как прежде, так и теперь,— только одно требование: исполнять беспрекословно приказания начальства.
GENERAL. Well, since military matters don’t interest you, it’s only natural that your view of them should be “fantastic,” to use your own word. You apparently don’t even know that in some cases your superiors’ orders amount to this: don’t wait for orders, and don’t ask for them.
Генерал. Ну, так как вы не интересуетесь военным делом, то натурально и имеете о нем, по вашему выражению, «фантастическое» представление. Вы не знаете, как видно, и того, что в известных случаях приказание начальства только в том и состоит, чтобы не ждать и не спрашивать его приказаний.
POLITICIAN. For instance?
Политик. А именно?
GENERAL. Suppose, for instance, that my superiors put me in command of an entire military district. That in itself orders me to lead the troops entrusted to me in every way: to maintain and strengthen a particular outlook, direct their will towards a particular purpose, and give their feelings a particular character. In short, I must educate them for their calling. Very well. To that end I’m authorised, among other things, to issue general orders to the district’s troops in my own name and on my own responsibility. Now, if I asked my superiors to dictate those orders, or even tell me what line to take in writing them, wouldn’t they call me an “old fool” the first time and dismiss me outright the second? This means I must inspire my troops with a definite spirit, which is assumed to have been approved and confirmed in advance, once and for all, by the higher command. Even asking about it would be either stupid or insolent. Yet now this very spirit, which has essentially remained the same from Sargon and Ashurbanipal to Wilhelm II, is suddenly called into question. Until yesterday I knew I must maintain and strengthen in my troops precisely that old fighting spirit: every soldier’s readiness to defeat the enemy and to be killed himself. For that, complete confidence that war is a holy cause is indispensable. Now that confidence is being deprived of its foundation. Military service is losing what the scholars call its “moral and religious sanction.”
Генерал. А именно, представьте себе, например, что я волею начальства поставлен во главе целого военного округа. Значит, мне тем самым приказано всячески руководить вверенными мне войсками, поддерживать и укреплять в них известный образ мыслей, действовать в определенном направлении на их волю, настраивать на известный лад их чувства — одним словом, воспитывать их, так сказать, в смысле их назначения. Прекрасно. Для этой цели мне предоставлено, между прочим, отдавать по войскам моего округа общие приказы от моего имени и под моею личною ответственностью. Ну, так если бы я отнесся к высшему начальству с тем, чтобы оно диктовало мне мои приказы или хоть предписывало, в каком направлении мне их писать, так разве не получил бы я на это в первый раз «старого дурака», а во второй — чистой отставки? Это значит, что я сам должен действовать на свои войска в известном духе, который, предполагается, заранее и раз навсегда одобрен и утвержден высшим начальством, так что и спрашивать об этом было бы или глупостью, или дерзостью, А вот теперь-то этот самый «известный дух», который был в сущности один и тот же от Саргона и Ассурбанипала до Вильгельма II,— он-то вдруг и оказывается под сомнением. До вчерашнего дня я знал, что я должен поддерживать и укреплять в своих войсках не другой какой-нибудь, а именно боевой дух — готовность каждого солдата бить врагов и самому быть убитому, для чего непременно нужна полная уверенность в том, что война есть дело святое. И вот у этой-то уверенности отнимается ее основание, военное дело лишается своей, как это говорят по-ученому, «нравственно-религиозной санкции».
POLITICIAN. This is all terribly exaggerated. There has been no such radical change of outlook. On the one hand, everyone has always known that war is an evil and that the less of it we have, the better. On the other, all serious people still understand that this is an evil we cannot yet eliminate completely. So the question is how to confine war, gradually and perhaps slowly, within the narrowest possible limits, rather than how to abolish it. The view of war in principle remains what it has always been: an unavoidable evil, a disaster tolerated only in extreme cases.
Политик. Это все ужасно преувеличено. Никакого такого радикального переворота во взглядах не замечается. С одной стороны, и прежде всегда все знали, что война есть зло и что, чем меньше ее, тем лучше, а с другой стороны, все серьезные люди и теперь понимают, что это есть такого рода зло, которого полное устранение в настоящее время еще невозможно. Значит, дело идет не об уничтожении войны, а об ее постепенном и, может быть, медленном введении в теснейшие границы. А принципиальный взгляд на войну остается тот же, что и был всегда: неизбежное зло, бедствие, терпимое в крайних случаях.
GENERAL. And that’s all?
Генерал. И только-то?
POLITICIAN. That’s all.
Политик. Только.
GENERAL (jumping up). Have you ever looked at the calendar of saints?
Генерал (вскакивая с места). А что, вы в святцы заглядывали когда-нибудь?
POLITICIAN. You mean in the church calendar? Yes, I’ve sometimes had to look through a long list of saints to find people’s name days.
Политик. То есть в календарь? Приходилось справляться, например, насчет именинниц и именинников.
GENERAL. Did you notice what sort of saints are in it?
Генерал. А заметили вы, какие там святые помещены?
POLITICIAN. There are all sorts of saints.
Политик. Святые бывают разные.
GENERAL. But what are their callings?
Генерал. Но какого звания?
POLITICIAN. All sorts of callings too, I imagine.
Политик. И звания разного, я думаю.
GENERAL. That’s just where you’re wrong. Their callings aren’t all that varied.
Генерал. Вот то-то и есть, что не очень разного.
POLITICIAN. What? Surely they aren’t all soldiers?
Политик. Как? Неужели только одни военные?
GENERAL. Not all, but half of them.
Генерал. Не только, а наполовину.
POLITICIAN. More exaggeration!
Политик. Ну, опять какое преувеличение!
GENERAL. We’re not taking a census for the statisticians. I’m only saying that all the saints of our own Russian Church belong to two classes: monks of various ranks, or princes, who in the old days were necessarily military men. We have no other saints, meaning male saints. Monk or warrior: that’s all.
Генерал. Мы ведь не перепись им поголовную делаем для статистики. А я только утверждаю, что; все святые собственно нашей русской церкви принадлежат лишь к двум классам: или монахи разных чинов; или князья, то есть по старине, значит, непременно военные, и никаких других святых у нас нет — разумею святых мужского пола. Или монах, или воин.
LADY. Haven’t you forgotten the holy fools?
Дама. А юродивых вы забыли?
GENERAL. Not at all! Holy fools are a sort of irregular monks. They’re to monasticism what the Cossacks are to the army. So if you can find me a single parish priest, merchant, church clerk, government clerk, townsman, or peasant among the Russian saints, in short, anyone whose calling wasn’t that of a monk or soldier, you can have all the winnings I bring back from Monte Carlo next Sunday.
Генерал. Нисколько не забыл! Но юродивые — ведь это своего рода иррегулярные монахи. Что казаки для армии, то юродивые для монашества. А затем, если вы мне найдете между русскими святыми хоть одного белого священника, или купца, или дьяка, или приказного, или мещанина, или крестьянина — одним словом, какой бы то ни было профессии, кроме монахов и военных,— берите себе все то, что я в будущее воскресенье привезу из Монте-Карло.
POLITICIAN. Thank you very much. Keep your treasures and your half of the calendar of saints, or the whole of it if you like. But please explain what you’re trying to prove by this discovery. That only a monk or a soldier can be a true model of moral life?
Политик. Спасибо. Оставляю вам ваши сокровища и вашу половину святцев, а то и все целиком. Но только объясните мне, пожалуйста, что же, собственно, вы хотели вывести из вашего открытия или наблюдения? Неужели то, что одни монахи и военные могут быть нравственными образцами?
GENERAL. That’s not quite it. I’ve known highly virtuous people among parish priests, bankers, officials, and peasants; the most virtuous person I can remember was an old nurse employed by an acquaintance of mine. But that isn’t what we’re discussing. I brought up the saints to ask how so many soldiers could have got in alongside the monks, and ahead of every peaceful civilian profession, if military service had always been regarded as a tolerated evil, like the liquor trade or something worse. Clearly the Christian peoples who inspired the compilation of the calendars of saints, and this applies to others much as it does to the Russians, held the military calling in special respect. Of all the lay professions, they considered only military service capable of training its best members, so to speak, for sainthood. It’s this view that is incompatible with the present campaign against war.
Генерал. Не совсем угадали. Я сам знал высокодобродетельных людей и между белыми священниками, и между банкирами, и между чиновниками, и между крестьянами, а самое добродетельное существо, которое я могу припомнить, была нянюшка у одного из моих знакомых. Но мы ведь не об этом. Я к тому о святых сказал, что каким бы образом могло туда попасть столько воинов наряду с монахами и предпочтительно перед всеми мирными, гражданскими профессиями, если бы всегда смотрели на военное дело как на терпимое зло, вроде питейной торговли или чего-нибудь еще худшего? Ясно, что христианские народы, по мысли которых святцы-то делались (ведь не у одних русских так, а приблизительно то же и у других), не только уважали, но еще особенно уважали военное звание и изо всех мирских профессий только одну военную считали воспитывающею, так сказать, своих лучших представителей для святости. Вот этот-то взгляд и несовместим с теперешним походом против войны.
POLITICIAN. But did I say there was no change at all? Some desirable change is certainly taking place. The religious halo that surrounded wars and warriors in the eyes of the masses is being removed. That’s true, but things have been heading that way for a long time. And whose interests does it actually affect? Only the clergy’s, I should think, since manufacturing halos is their department. They’ll have to do some tidying up there. Whatever can’t be suppressed will be interpreted symbolically, and the rest will be discreetly passed over or consigned to oblivion.
Политик. Да я разве говорил, что нет никакой перемены? Некоторая желательная перемена происходит несомненно. Религиозный ореол, который окружал войны и военных в глазах толпы, теперь снимается — это так. Но ведь к этому дело шло уже давно. И кого же это практически-то задевает? Разве духовенство, так как изготовление ауреолов в его ведомстве. Ну, придется кой-что почистить с этой стороны. Чего нельзя похерить, истолкуют в смысле иносказательном, а прочее подвергнут благоумолчанию и благозабвению.
PRINCE. These adjustments have already begun. For my publications I keep an eye on our religious literature, and I’ve had the pleasure of reading in two journals that Christianity unconditionally condemns war.
Князь. Да уж и начались благоприспособления. Я для своих изданий слежу за нашей духовной литературой. Так уж в двух журналах имел удовольствие прочесть, что христианство безусловно осуждает войну.
GENERAL. Surely not!
Генерал. Не может быть!
PRINCE. I could hardly believe my own eyes. But I can show you.
Князь. Я и сам глазам не верил. Могу показать.
POLITICIAN (to the General). You see! But why should it trouble you? You’re men of action, not fine speeches. Is this professional pride and vanity? If so, that’s hardly creditable. In practice, I repeat, everything remains as it was for you. The system of militarism that has made life unbearable for everyone for thirty years must disappear. But armed forces of a certain size will remain. As far as they are permitted to remain, in other words recognised as necessary, the same fighting qualities will be demanded of them as before.
Политик (к генералу). Вот видите! Ну а для вас-то тут какая забота? Вы ведь люди дела, а не благоглаголания. Профессиональное самолюбие, что ли, и тщеславие? Так ведь это нехорошо. А практически, повторяю, все для вас остается по-прежнему. Хотя система милитаризма, от которой вот уж тридцать лет никому вздохнуть нельзя, должна теперь исчезнуть, но войска в известных размерах остаются; и поскольку они будут допущены, т[о] е[сть] признаны необходимыми, от них будут требоваться те же самые боевые качества, что и прежде.
GENERAL. Yes, you’re masters at asking for milk from a dead bull! Who’s going to provide these fighting qualities when the first of them, without which the others are useless, is a cheerful and confident spirit, sustained by faith in the holiness of the cause you serve? How can that survive if war is recognised as wickedness and destruction, tolerated only as an unavoidable necessity in extreme cases?
Генерал. Да, уж вы мастера просить молока от мертвого быка! Кто же вам даст эти требуемые боевые качества, когда первое боевое качество, без которого все другие ни к чему, состоит в бодрости духа, а она держится на вере в святость своего дела. Ну, а как же это может статься, если будет признано, что война есть злодейство и губительство, лишь по неизбежности терпимое в крайних случаях?
POLITICIAN. But soldiers aren’t being asked to accept that view. Let them think themselves the foremost men in the world. Who cares? You’ve already been told that Prince Lusignan may regard himself as King of Cyprus, as long as he doesn’t ask us for money to buy Cypriot wine. Just don’t raid our pockets more than necessary. Then you may think yourselves the salt of the earth and the flower of humanity. Who’s stopping you?
Политик. Но ведь от военных такого признания вовсе и не требуется. Пусть считают себя первыми людьми в свете, какое кому до этого дело? Ведь уж вам объясняли, что принцу Лузиньяну позволено признавать себя королем Кипрским, лишь бы он у нас денег на кипрское вино не просил. Не покушайтесь только на наш карман больше, чем следует, а затем будьте в своих глазах солью земли и красою человечества — кто вам мешает?
GENERAL. “Think yourselves”! Are we having this conversation on the moon? Will you keep soldiers in a vacuum, shut off from every outside influence? And that with universal conscription, short terms of service, and cheap newspapers! No, the matter is only too clear. Once military service becomes a compulsory burden for everyone, and once this new, hostile view of the military profession takes hold throughout society, from representatives of the state like you downwards, soldiers themselves will inevitably absorb it. If everyone, beginning with the higher command, regards military service as an evil that remains unavoidable for the moment, then, first, no one will voluntarily choose it as a lifelong profession, except perhaps some dregs of humanity with nowhere else to go. Second, those forced to perform temporary military service will do it with the same feelings as convicts chained to their wheelbarrows. And you expect fighting qualities and military spirit under those conditions! What nonsense!
Генерал. «Будьте в своих глазах»! Да что мы, на луне, что ли, разговариваем? В торричеллиевой пустоте, что ли, вы будете держать военных людей, чтоб до них не доходили никакие посторонние влияния? И это при всеобщей-то воинской повинности, при краткосрочной-то службе, при дешевых-то газетах! Нет, дело уж слишком ясно. Раз военная служба стала вынужденною повинностью для всех и каждого и раз во всем обществе, начиная с представителей государства, как вот вы, например, устанавливается новый, отрицательный взгляд на военное дело, этот взгляд непременно уж будет усвоен и самими военными. Если на военную службу все, начиная с начальства, станут смотреть как на неизбежное покуда зло, то, во-первых, никто не станет добровольно избирать военную профессию на всю жизнь, кроме разве какого-нибудь отребья природы, которому больше деваться некуда; а во-вторых, все, те, кому поневоле придется нести временную военную повинность, будут нести ее с теми чувствами, с которыми каторжники, прикованные к своей тачке, несут свои цепи, Извольте при этом говорить о боевых качествах и о военном духе!
MR. Z. I’ve always believed that once universal conscription was introduced, the abolition of armies, and eventually of separate states, became only a matter of time. With history moving as fast as it does now, that time isn’t very far off.
Г[-н] Z. Я всегда был уверен, что после введения всеобщей воинской повинности упразднение войск, а затем и отдельных государств есть только вопрос времени, и времени, не слишком уже отдаленного при теперешнем ускоренном ходе истории.
GENERAL. Perhaps you’re right.
Генерал. Может быть, вы правы.