--- title: "Three Conversations" author: "Vladimir Solovyov" translator: "Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent" title_ru: "Три разговора" author_ru: "Владимир Соловьёв" languages: [en, ru] shelf: "LCI editions" section: 4 of 27 url: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/4/ cite: "Vladimir Solovyov, tr. Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent, Three Conversations, section 4. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/4/" --- # Three Conversations *Vladimir Solovyov, tr. Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent* Russian: Три разговора, Владимир Соловьёв War, progress and the end of history, ending in the Short Tale of the Antichrist. > Russian: В. С. Соловьёв, «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории» (1900). > English: Alexander Bakshy’s translation, War, Progress, and the End of History, including a Short Story of the Anti-Christ: Three Discussions (London: University of London Press, Hodder & Stoughton, 1915), modernised by S. Alexander Laurent. ## 4. First Conversation · 2 of 5 Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/4/#p-N [¶0] PRINCE. I think you’re certainly right, though the idea had never occurred to me in this form. But it’s splendid! Just think: militarism produces universal conscription as its most extreme expression, and that very thing destroys both modern militarism and the whole ancient foundation of the military system. Wonderful! > Russian: Князь. А я даже полагаю, что вы наверное правы, хотя это мне до сих пор не приходило в голову в таком виде. Но ведь это превосходно! Подумайте только — милитаризм порождает как свое крайнее выражение систему всеобщей воинской повинности, и вот благодаря именно этому гибнет не только новейший милитаризм, но и все древние основы военного строя. Чудесно. [¶1] LADY. Look, even the Prince’s face has brightened! That’s a pleasant change. He’s been looking so gloomy, quite unsuitable for a “true Christian.” > Russian: Дама. У князя, даже лицо повеселело. Это хорошо. А то ходил все такой угрюмый — совсем не подобает «истинному христианину». [¶2] PRINCE. There’s so much sadness around us. Only one joy remains: the thought that reason will inevitably triumph in spite of everything. > Russian: Князь. Да уж слишком много грустного кругом; одна вот только радость остается: мысль о неизбежном торжестве разума наперекор всему. [¶3] MR. Z. There’s no doubt that militarism in Western Europe and Russia is eating itself up. What joys and triumphs that will bring remains to be seen. > Russian: Г[-н] Z. Что милитаризм в Европе и в России съедает самого себя — это несомненно; А какие отсюда произойдут радости и торжества — это еще увидим. [¶4] PRINCE. What? Do you doubt that war and militarism are absolute, extreme evils that humanity must get rid of without fail and immediately? Do you doubt that the complete and immediate abolition of this cannibalism would in every case be a triumph of reason and goodness? > Russian: Князь. Как? Вы сомневаетесь в том, что война и военщина — безусловное и крайнее зло, от которого человечество должно непременно и сейчас же избавиться?) Вы сомневаетесь, что полное и немедленное уничтожение этого людоедства было бы во всяком случае торжеством разума и добра? [¶5] MR. Z. I’m quite certain of the opposite. > Russian: Г[-н] Z. Да, я совершенно уверен в противном. [¶6] PRINCE. Meaning what? > Russian: Князь. То есть это в чем же? [¶7] MR. Z. That war is not an absolute evil, and peace is not an absolute good. More simply, a good war is possible and sometimes happens; an evil peace is possible and sometimes happens too. > Russian: Г[-н] Z. Да в том, что война не есть безусловное зло и что мир не есть безусловное добро, или, говоря проще, что возможна и бывает хорошая война, возможен и бывает дурной мир. [¶8] PRINCE. Ah! Now I see how your view differs from the General’s. He thinks war is always good and peace is always bad, doesn’t he? > Russian: Князь. А! Теперь я вижу разницу между вашим взглядом и взглядом генерала: он ведь думает, что война всегда хорошее дело, а мир — всегда дурное. [¶9] GENERAL. By no means! I understand perfectly well that war can sometimes be very bad, namely when we’re beaten, as at Narva or Austerlitz. And peace can be splendid, like the peace of Nystad or Küçük Kaynarca. > Russian: Генерал. Ну, нет! И я отлично понимаю, что война может быть иногда очень плохим делом, именно когда нас бьют, как, например, под Нарвой или Аустерлицем, и мир может быть прекрасным делом, как, например, мир Ништадтский или Кучук-Кайнарджийский. [¶10] LADY. Isn’t that a variation on the famous saying of the Kaffir or Hottentot who told a missionary he understood the difference between good and evil perfectly well? “Good is when I carry off someone else’s wives and cows; evil is when someone carries off mine.” > Russian: Дама. Это, кажется, варьянт знаменитого изречения того кафра или готтентота, который говорил миссионеру, что он отлично понимает разницу между добром и злом: добро — это когда я уведу чужих жен и коров, а зло — когда у меня уведут моих. [¶11] GENERAL. But your African and I were only making jokes: he unintentionally, I on purpose. Now I’d like to hear how clever people discuss war from a moral point of view. > Russian: Генерал. Да ведь это мы с африканцем-то вашим только сострили: он нечаянно, а я нарочно. А вот теперь хотелось бы послушать, как умные люди вопрос о войне с нравственной точки зрения обсуждать будут. [¶12] POLITICIAN. I only hope our “clever people” won’t drag scholasticism and metaphysics into such a clear, historically conditioned question. > Russian: Политик. Ах! Лишь бы только наши «умные люди» не примешали какой-нибудь схоластики и метафизики к такому ясному, исторически обусловленному вопросу. [¶13] PRINCE. Clear from what point of view? > Russian: Князь. Ясному с какой точки зрения? [¶14] POLITICIAN. Mine is the ordinary European point of view, which educated people in other parts of the world are also gradually adopting. > Russian: Политик. Моя точка зрения — обыкновенная, европейская, которую, впрочем, теперь и в других частях света усвояют понемногу люди образованные. [¶15] PRINCE. And its essence, of course, is to treat everything as relative and deny any absolute difference between what ought and ought not to be done, between good and evil. Isn’t that so? > Russian: Князь. А сущность ее, конечно, в том, чтобы признавать все относительным и не допускать безусловной разницы между должным и недолжным, хорошим и дурным. Не так ли? [¶16] MR. Z. Excuse me, but this dispute seems rather pointless for our present question. I, for instance, fully recognise the absolute opposition between moral good and evil. At the same time, I see perfectly clearly that war and peace don’t fall under that opposition. You can’t paint war entirely black and peace entirely white. > Russian: Г[-н] Z. Виноват. Это пререкание для нашего вопроса, пожалуй, бесполезно. Я вот, например, вполне признаю безусловную противоположность между нравственным добром и злом, но вместе с тем мне совершенно ясно, что война и мир сюда не подходят, что окрасить войну сплошь одною черною краскою, а мир — одною белою никак невозможно. [¶17] PRINCE. But that’s a contradiction in itself! If something evil in itself, such as killing, can be good in certain cases when you choose to call it war, what becomes of the absolute difference between good and evil? > Russian: Князь. Но ведь это же внутреннее противоречие! Если то, что само по себе дурно, например убийство, может быть хорошо в известных случаях, когда вам угодно называть его войною, то куда же денется безусловное-то различие добра и зла? [¶18] MR. Z. How simple it all is! “All killing is an absolute evil; war is killing; therefore war is an absolute evil.” A first-rate syllogism! But you’ve forgotten that both premises, major and minor, still need to be proved. So your conclusion is still hanging in the air. > Russian: Г[-н] Z. Как это просто: «Всякое убийство есть безусловное зло; война есть убийство; следовательно, война есть безусловное зло». Силлогизм — первый сорт. Только вы забыли, что обе ваши посылки, и большая и малая, еще должны быть доказаны, а следовательно, и заключение еще висит пока на воздухе. [¶19] POLITICIAN. Didn’t I say we’d end up in scholasticism? > Russian: Политик. Ну разве я не говорил, что мы попадем в схоластику? [¶20] LADY. What exactly are they talking about? > Russian: Дама. Да про что, собственно, они толкуют? [¶21] POLITICIAN. Some sort of major and minor premises. > Russian: Политик. Про какие-то большие и малые посылки. [¶22] MR. Z. Excuse me! We’re coming to the point now. So you maintain that killing, taking another person’s life, is an absolute evil in every case? > Russian: Г[-н] Z. Простите! Мы сейчас к делу подойдем. Так вы утверждаете, что во всяком случае убить, то есть отнять жизнь у другого, есть безусловное зло? [¶23] PRINCE. Without doubt. > Russian: Князь. Без сомнения. [¶24] MR. Z. And being killed: is that an absolute evil or not? > Russian: Г[-н] Z. Ну, а быть убитым — безусловное это зло или нет? [¶25] PRINCE. From the Hottentot point of view, of course it is. But we’re discussing moral evil, which can exist only in a rational being’s own actions, under its own control, not in what happens to it against its will. Being killed is therefore like dying of cholera or influenza. It isn’t merely something other than an absolute evil; it isn’t an evil at all. Socrates and the Stoics taught us that long ago. > Russian: Князь. По-готтентотски — разумеется, да. Но ведь мы говорили про Нравственное зло, а оно может заключаться лишь в собственных действиях разумного существа, которые от него самого зависят, а не в том, что с ним случается помимо его воли. Значит, быть убитым — все равно как умереть от холеры или от инфлуэнцы, не только не есть безусловное зло, но даже вовсе не есть зло. Этому нас еще Сократ и стоики научили. [¶26] MR. Z. Well, I can’t answer for people that ancient. But your absolute moral judgement of killing seems to limp a little. On your account, an absolute evil consists in doing someone something that isn’t an evil at all. Think what you like, but something is limping there. Still, let’s leave that limp alone, or we really will get into scholasticism. So the evil in killing lies in the moral cause of the fact, the killer’s evil will, rather than in the physical fact of taking a life. Is that right? > Russian: Г[-н] Z. Ну, за людей столь древних я не берусь отвечать. А ваша-то вот безусловность при нравственной оценке убийства как будто хромает: ведь, по-вашему, выходит, что безусловное зло состоит в причинении другому чего-то такого, что вовсе не есть зло. Воля ваша, а тут что-то хромает. Однако мы эту хромоту бросим, а то, пожалуй, в самом деле в схоластику залезем: Итак, при убийстве зло состоит не в физическом факте лишения жизни, а в нравственной причине этого факта, именно в злой воле убивающего. Так ведь? [¶27] PRINCE. Of course. Without that evil will, there is no murder, only an accident or carelessness. > Russian: Князь. Ну конечно. Да ведь без этой злой воли и убийства не бывает, а бывает или несчастье, или неосторожность. [¶28] MR. Z. That’s clear when there was no intention to kill at all, as in an unsuccessful operation. But we can imagine a different situation: the will does not directly aim to take a human life, yet agrees to it in advance as an extreme necessity. Would that killing also be an absolute evil in your view? > Russian: Г[-н] Z. Это ясно, когда воли убивать вовсе не было, например при неудачной операции. Но ведь можно представить и другого рода положение, когда воля хотя и не имеет своей прямою целью лишить жизни человека, однако заранее соглашается на это как на крайнюю необходимость,— будет ли и такое убийство безусловным злом, по-вашему? [¶29] PRINCE. Of course it would, once the will has agreed to the killing. > Russian: Князь. Да, конечно, будет, раз воля согласилась на убийство. [¶30] MR. Z. But can’t the will agree to a killing without being an evil will? In that case, the killing cannot be an absolute evil even from this subjective standpoint. > Russian: Г[-н] Z. А разве не бывает так, что воля, хотя и согласна на убийство, не есть, однако, злая воля и, следовательно, убийство не может здесь быть безусловным злом даже с этой субъективной стороны. [¶31] PRINCE. Now that’s quite unintelligible. Ah! I think I see what you mean: that famous case in which a father in some isolated place sees a furious villain attack his innocent daughter, whom, for added effect, they also call “little,” intending to commit a vile outrage upon her. Unable to defend her in any other way, the unfortunate father kills her attacker. I’ve heard that argument a thousand times! > Russian: Князь. Ну, это уже совсем что-то непонятное… А! Впрочем, догадываюсь: вы разумеете тот знаменитый случай, когда в пустынном месте какой-нибудь отец видит разъяренного мерзавца, который бросается на его невинную (для большего эффекта прибавляют еще малолетнюю) дочь, чтобы совершить над нею гнусное злодеяние, и вот несчастный отец, не имея возможности иначе защитить ее, убивает обидчика. Тысячу раз слыхал этот аргумент! [¶32] MR. Z. What’s remarkable is not that you’ve heard it a thousand times, but that no one has ever heard a sensible, or even plausible, objection to this simple argument from anyone who shares your views. > Russian: Г[-н] Z. Замечательно, однако, не то, что вы тысячу раз его слыхали, а то, что никто ни одного раза не слыхал от ваших единомышленников дельного или хоть сколько-нибудь благовидного возражения на этот простой аргумент. [¶33] PRINCE. What is there to object to? > Russian: Князь. Да на что же тут возражать? [¶34] MR. Z. Exactly! Well, if you don’t want to put it as an objection, prove directly and positively that in every case without exception, including the one we’re discussing, refraining from resisting evil by force is absolutely better than using violence at the risk of killing an evil and dangerous person. > Russian: Г[-н] Z. Вот, вот! Ну, если не хотите в форме возражения, то докажите каким-нибудь прямым и положительным образом, что во всех случаях без исключения, следовательно, и в том, о котором у нас речь, воздержаться от сопротивления злу силою, безусловно, лучше, нежели употребить насилие с риском убить злого и вредного человека. [¶35] PRINCE. What special proof can there be for an individual case? Once you’ve admitted that killing is generally a moral evil, it’s clear that it will be evil in every individual case too. > Russian: Князь. Да какое же тут может быть особое доказательство для единичного случая? Раз вы признали, что вообще убийство есть в нравственном смысле зло, то ясно, что и во всяком единичном случае оно будет также зло, [¶36] LADY. That’s weak, Prince. > Russian: Дама. Ну, это слабо. [¶37] MR. Z. Very weak indeed, Prince. There’s no dispute about whether it’s generally better not to kill than to kill. We all agree on that. The question concerns individual cases alone. Is the general, universally accepted rule “do not kill” genuinely absolute, and therefore without exception in any individual case or under any circumstances? Or does it admit even one exception, and therefore cease to be absolute? > Russian: Г[-н] Z. Это даже очень слабо, князь. Ведь о том, что вообще лучше не убивать, чем убивать,— об этом нет спора, в этом все согласны. А вопрос именно только об единичных случаях. Спрашивается: есть ли общее или общепризнанное правило не убивать — действительно безусловное и, следовательно, не допускающее никакого исключения, ни в каком единичном случае и ни при каких обстоятельствах, или же оно допускает хоть одно исключение и, следовательно, уже не есть безусловное? [¶38] PRINCE. No, I don’t accept such a formal way of putting the question. What’s the point? Suppose I admit that in your exceptional case, invented expressly for the argument… > Russian: Князь. Нет, я не согласен на такую формальную постановку вопроса. И к чему это? Положим, я допущу, что в вашем исключительном случае, нарочно выдуманном для спора… [¶39] LADY (reproachfully). Oh, Prince! Really!… > Russian: Дама (укоризненно). Ай-ай! [¶40] GENERAL (ironically). Oh-ho-ho, Prince! > Russian: Генерал (иронически). О-го-го! [¶41] PRINCE (ignoring them). Suppose that in your invented case it’s better to kill than not to kill. In reality, of course, I don’t admit this, but suppose you’re right. Suppose even that the case is real rather than invented, though, as you’ll agree, it’s extremely rare and exceptional. But we’re talking about war, a general, worldwide phenomenon. Surely you won’t maintain that Napoleon, Moltke, or Skobelev was in anything like the position of a father compelled to defend his innocent little daughter against a monster’s assault? > Russian: Князь (не обращая внимания). Допустим, что в вашем выдуманном случае убить лучше, чем не убивать,— в самом деле я этого, конечно, не допускаю, но положим, что вы тут правы; положим даже, что наш случай не выдуманный, а действительный, но, как и вы согласитесь, совершенно редкий, исключительный. А ведь у нас дело идет о войне — явлении общем, всемирном; и не станете же вы утверждать, что Наполеон, или Мольтке, или Скобелев находились в положении сколько-нибудь похожем на положение отца, принужденного защищать от покушений изверга невинность своей малолетней дочери? [¶42] LADY. That’s better! Bravo, mon prince! > Russian: Дама. Вот это лучше прежнего. Bravo, mon prince! [¶43] MR. Z. A clever leap away from an awkward question! But allow me to establish the logical and historical connection between these two things, an individual killing and a war. First, let’s take our example again, without the details that seem to strengthen it but actually weaken it. We don’t need a father or a little daughter, because they immediately take the question out of the purely ethical sphere of rational moral awareness and put it on the ground of natural moral feelings. Parental love will naturally make the father kill the villain on the spot, without stopping to consider whether he ought to do so, or has the right to do so, under the highest moral principle. So let’s take a childless moralist instead. Before his eyes, a weak person, a stranger unknown to him, is violently attacked by a powerful villain. Do you think the moralist ought to fold his arms and preach virtue while the demonic beast tears at his victim? Won’t he feel a moral impulse to stop the beast by force, even at the possible or probable cost of killing him? And if he instead lets the crime take place to the accompaniment of his fine words, won’t his conscience reproach him? Won’t he feel ashamed to the point of disgust with himself? > Russian: Г[-н] Z. Действительно, ловкий скачок от неприятного вопроса. Но не позволите ли вы мне, однако, установить между этими двумя явлениями — единичным убийством и войною — их логическую, а вместе и историческую связь. А для этого сначала опять возьмем наш пример, но только без тех частностей, которые как будто усиливают, а на самом деле ослабляют его значение. Не нужно тут ни отца, ни малолетней дочери, так как при них вопрос сейчас же теряет свое чисто этическое свойство, из области разумно-нравственного сознания переносится на почву натуральных нравственных чувств: родительская любовь, конечно, заставит этого отца убить злодея на месте, не останавливаясь на обсуждении вопроса, должен ли он и имеет ли право это сделать в смысле высшего нравственного начала. Итак, возьмем не отца, а бездетного моралиста, на глазах которого чужое и незнакомое ему слабое существо подвергается неистовому нападению дюжего злодея. Что же, по-вашему, этот моралист должен, скрестя руки, проповедовать добродетель в то время, как осатаневший зверь будет терзать свою жертву? Этот моралист, по-вашему, не почувствует в себе нравственного побуждения остановить зверя силою, хотя бы и с возможностью и даже вероятностью убить его? И если он вместо того допустит злодеянию совершиться под аккомпанемент его хороших слов, что же, по-вашему, совесть не будет упрекать его и не будет ему стыдно до отвращения к самому себе? [¶44] PRINCE. Perhaps everything you describe would be felt by a moralist who did not believe in the reality of the moral order, or who had forgotten that God is in right, not in might. > Russian: Князь. Может быть, все, что вы говорите, будет ощущаться моралистом, не верящим в действительность нравственного порядка или забывшим, что Бог не в силе, а в правде.