---
title: "Three Conversations"
author: "Vladimir Solovyov"
translator: "Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent"
title_ru: "Три разговора"
author_ru: "Владимир Соловьёв"
languages: [en, ru]
shelf: "LCI editions"
section: 6 of 27
url: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/6/
cite: "Vladimir Solovyov, tr. Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent, Three Conversations, section 6. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/6/"
---

# Three Conversations

*Vladimir Solovyov, tr. Alexander Bakshy (1915), modernised by S. Alexander Laurent*

Russian: Три разговора, Владимир Соловьёв

War, progress and the end of history, ending in the Short Tale of the Antichrist.

> Russian: В. С. Соловьёв, «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории» (1900).

> English: Alexander Bakshy’s translation, War, Progress, and the End of History, including a Short Story of the Anti-Christ: Three Discussions (London: University of London Press, Hodder & Stoughton, 1915), modernised by S. Alexander Laurent.

## 6. First Conversation · 4 of 5

Source: https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/solovyov-three-conversations/6/#p-N

[¶0] PRINCE. So they say. Do you mean I ought therefore to take an interest in Rurik, Sineus, and Truvor?

> Russian: Князь. Говорят; так что же, по-вашему, не интересоваться ли мне Рюриком, Синеусом и Трувором?

[¶1] LADY. I think not knowing your ancestors is like being a little boy or girl who thinks they were found in the vegetable garden under a cabbage leaf.

> Russian: Дама. По-моему, не знать своих предков — это все равно как маленькие дети, которые думают, что их в огороде под капустой нашли.

[¶2] PRINCE. What are the poor devils with no ancestors supposed to do?

> Russian: Князь. Ну а как же быть тем несчастным, у которых нет предков?

[¶3] MR. Z. Everyone has at least two great ancestors who have left detailed, highly instructive memoirs for us all to use: the history of our country and the history of the world.

> Russian: Г[-н] Z. Есть у всякого по крайней мере два великих предка, оставивших в общее пользование свои подробные и очень поучительные записки: отечественную и всемирную историю.

[¶4] PRINCE. But these memoirs can’t decide how we ought to live now, or what we ought to do. Suppose Vladimir Monomakh really existed, rather than being merely a figment of some monk Laurentius’s or Hypatius’s imagination. Suppose he was an exceptionally good man who sincerely pitied the “smerds.” In that case he was right to fight the Polovtsians, because in those barbarous times moral consciousness had not risen above the crude Byzantine understanding of Christianity, which allowed people to be killed for the sake of some apparent good. But how can we do that once we’ve understood that killing is evil, contrary to God’s will and forbidden since the days of Moses by God’s commandment? No guise or name can make killing permissible for us. It certainly cannot cease to be evil when thousands of people, instead of one, are killed under the name of war. This is above all a question of personal conscience.

> Russian: Князь. Но не могут ли эти записки решать для нас вопрос о том, как нам теперь быть, что мы должны теперь делать! Пусть Владимир Мономах существовал действительно, а не в воображении только какого-нибудь мниха Лаврентия или Ипатия; пусть даже он был превосходнейшим человеком и искренне жалел «смердов». В таком случае он был прав, что воевал с половцами, потому что в те дикие времена нравственное сознание еще не возвысилось над грубым византийским пониманием христианства и позволяло ради кажущегося добра убивать людей. Но как же нам-то это делать, раз мы поняли, что так как убийство есть зло, противное воле Божией, запрещенное издревле заповедью Божиею, то оно ни под каким видом и ни под каким именем не может быть нам позволительно и не может перестать быть злом, когда вместо одного человека убиваются под названием войны тысячи людей. Это есть прежде всего вопрос личной совести.

[¶5] GENERAL. Well, if it’s a question of personal conscience, let me tell you this. Morally, as in other ways of course, I’m a thoroughly average man: neither black nor white, but grey. I’ve shown neither extraordinary virtue nor extraordinary wickedness. Even good deeds have a catch. You can never say with certainty, in good conscience, what’s at work in you: real goodness, or merely emotional weakness, everyday habit, and sometimes even vanity. Besides, it’s all so petty. Only once in my whole life did something happen that couldn’t be called petty. More importantly, I know for certain that no dubious motive was at work in me then; I was possessed by a single good power. That was the only time I experienced complete moral satisfaction, even a kind of ecstasy, and acted without reflection or hesitation. This good deed remains, and will certainly always remain, my best and purest memory. Well, that one good deed of mine was a killing, and no small one: in about a quarter of an hour I killed well over a thousand people!

> Russian: Генерал. Ну, если дело в личной совести, так позвольте вам доложить вот что. Я человек в нравственном смысле — как и в других, конечно,— совсем средний, не черный, не белый, а серый. Ни особенной добродетели, ни особенного злодейства не проявлял. И в добрых-то делах всегда есть загвоздка: никак не скажешь наверно, по совести, что тут в тебе действует, настоящее ли добро или только слабость душевная, привычка житейская, а иной раз и тщеславие. Да и мелко все это. Во всей моей жизни был только один случай, который и мелким назвать нельзя, а главное, я наверное знаю, что тут уже никаких сомнительных побуждений у меня не было, а владела мною только одна добрая сила. Единственный раз в жизни испытал я полное нравственное удовлетворение и даже в некотором роде экстаз, так что и действовал я тут без всяких размышлений и колебаний. И осталось это доброе дело до сих пор, да, конечно, и навеки останется, самым лучшим, самым чистым моим воспоминанием. Ну-с, и было это мое единственное доброе дело — убийством, и убийством немалым, ибо убил я тогда в какие-нибудь четверть часа гораздо более тысячи человек…

[¶6] LADY. Quelles blagues! And I thought you were being serious for once!

> Russian: Дама. Quelles blagues! A я думала, что вы — серьезно.

[¶7] GENERAL. I am quite serious. I can produce witnesses if you like. I didn’t kill with my own sinful hands, but with six pure, immaculate steel guns and the most virtuous, beneficent canister shot.

> Russian: Генерал. Да, совершенно серьезно: могу свидетелей представить. Ведь не руками я убивал, не моими грешными руками, а из шести чистых, непорочных стальных орудий, самою добродетельною, благотворною картечью.

[¶8] LADY. So where was the good in that?

> Russian: Дама. Так в чем же тут добро?

[¶9] GENERAL. Of course, though I’m a soldier and, in today’s language, a “militarist,” I wouldn’t call simply exterminating a thousand ordinary people a good deed, whether they were Germans, Hungarians, Englishmen, or Turks. This was an entirely exceptional case. Even now I can’t tell it calmly; it turned my whole soul inside out.

> Russian: Генерал. Ну конечно, хоть я не только военный, а по-нынешнему и «милитарист», но не стану же я называть добрым делом простое истребление тысячи обыкновенных людей, будь они немцы или венгерцы, англичане или турки. А тут было дело совсем особенное. Я и теперь не могу равнодушно рассказывать, так оно мне всю душу выворотило.

[¶10] LADY. Don’t keep us in suspense. Tell us about it!

> Russian: Дама. Ну, рассказывайте скорей!

[¶11] GENERAL. Since I mentioned guns, you’ll have guessed that it was during the last Russo-Turkish war. I was with the Caucasian army. After 3 October…

> Russian: Генерал. Так как я об орудиях упомянул, то вы, конечно, догадались, что было это в последнюю турецкую войну. Я был при кавказской армии. После 3-го октября…

[¶12] LADY. What happened on 3 October?

> Russian: Дама. Что такое 3-е октября?

[¶13] GENERAL. The battle on the Aladja Heights, when we first smashed all the ribs of the “invincible” Gazi-Mukhtar Pasha. After 3 October we immediately pushed into that Asiatic country. I was on the left flank, commanding an advance reconnaissance detachment: the Nizhny Novgorod dragoons, three hundreds of Kuban Cossacks, and a battery of horse artillery. It was a cheerless country. The mountains were decent enough, even beautiful, but down below you saw nothing but empty, burned-out villages and trampled fields. One morning, 28 October, we were descending into a valley where the map showed a large Armenian village. Of course there was no village left, though a sizeable one had stood there only recently: its smoke could be seen for miles. I had drawn my detachment together, because we’d heard we might run into a strong cavalry force. I was riding with the dragoons; the Cossacks were ahead. Near the village the road took a sharp turn. I saw the Cossacks ride up and stop dead, as though rooted to the spot. I galloped forward. Before I saw anything, the stench of roasted flesh told me the bashi-bazouks had left their “kitchen” behind. A huge convoy of fleeing Armenians hadn’t escaped in time. They had caught it and made themselves busy. They lit fires under the carts, bound the Armenians to them by the head, feet, back, or stomach, hung them over the flames, and slowly roasted them. Dead women lay with their breasts cut off and their bellies ripped open. I won’t go into every detail. But one scene is still before my eyes. A woman lay on her back on the ground, bound by the neck and shoulders to a cart axle so she couldn’t turn her head. She wasn’t burned or wounded; her face was simply contorted. She had plainly died of terror. In front of her dead, staring eyes, a tall stake had been driven into the earth. A naked baby, probably her son, was tied to it, its little corpse entirely blackened, its eyes bulging out. Beside it lay a grating and extinguished coals. At first I was overcome by a deadly anguish. I couldn’t bear to look at God’s world, and I acted almost mechanically. I ordered a trot forward. We entered the burned village: nothing remained, not a house or a fence. Suddenly we saw some scarecrow of a man clambering out of a dry well. He came out filthy and in rags, fell face down on the ground, and wailed something in Armenian. We picked him up and questioned him. He was an Armenian from another village, an intelligent fellow. He had been there on trading business when the inhabitants decided to flee. They had barely set off when the bashi-bazouks arrived, a great many of them, forty thousand, he said. Of course he’d been in no position to count. He hid in the well. He heard the screams, and knew well enough how it ended. Afterwards he heard the bashi-bazouks return and take another road. “They’re surely going to our village,” he said, “and they’ll do the same to our people.” He wept and wailed, wringing his hands in despair. Then a sudden light seemed to come over me. My heart seemed to melt, and God’s world smiled at me again. I quietly asked the Armenian how long those devils had been gone. He reckoned about three hours.

> Russian: Генерал. А это было сражение на Аладжинских высотах, когда мы в первый раз «непобедимому» Гази-Мухтар-паше все бока обломали… Так после 3-го октября мы сразу продвинулись в эту азиатчину. Я был на левом фланге и командовал передовым разведочным отрядом. Были у меня нижегородские драгуны, три сотни кубанцев и батарея конной артиллерии.— Страна невеселая — еще в горах ничего, красиво, а внизу только и видишь, что пустые, выжженные села да потоптанные поля. Вот раз — 28 октября это было — спускаемся мы в долину, и на карте значится, что большое армянское село. Ну конечно, села никакого, а было действительно порядочное, и еще недавно: дым виден за много верст. А я свой отряд стянул, потому что, по слухам, можно было наткнуться на сильную кавалерийскую часть. Я ехал с драгунами, казаки впереди. Только вблизи села дорога поворот делает. Смотрю, казаки подъехали и остановились как вкопанные — не двигаются. Я подскакал вперед; прежде чем увидел, по смраду жареного мяса догадался: башибузуки свою кухню оставили. Огромный обоз с беглыми армянами не успел спастись, тут они его захватили и хозяйничали. Под телегами огонь развели, а армян, того головой, того ногами, того спиной или животом привязавши к телеге, на огонь свесили и потихоньку поджаривали. Женщины с отрезанными грудями, животы вспороты. Уже всех подробностей рассказывать не стану. Только одно вот и теперь у меня в глазах стоит. Женщина навзничь на земле за шею и плечи к тележной оси привязана, чтобы не могла головы повернуть,— лежит не обожженная и не ободранная, а только с искривленным лицом — явно от ужаса померла,— а перед нею высокий шест в землю вбит, а на нем младенец голый привязан — ее сын, наверное,— весь почерневший и с выкатившимися глазами, а подле и решетка с потухшими углями валяется. Тут на меня сначала какая-то тоска смертельная нашла, на мир Божий смотреть противно, и действую как будто машинально. Скомандовал рысью вперед, въехали мы в сожженное село — чисто, ни кола ни двора. Вдруг, видим, из сухого колодца чучело какое-то карабкается… Вылез, замазанный, ободранный, упал на землю ничком, причитает что-то по-армянски. Подняли его, расспросили: оказался армянин из другого села; малый толковый. Был по торговым делам в этом селе, когда жители собрались бежать. Только что они тронулись, как нагрянули башибузуки,— множество, говорит, сорок тысяч. Ну, ему, конечно, не до счету было. Притаился в колодце. Слышал вопли, да и так знал, чем кончилось. Потом, слышит, башибузуки вернулись и на другую дорогу переехали. Это они, говорит, наверное, в наше село идут и с нашими то же делать будут. Ревет, руки ломает. Тут со мною вдруг какое-то просветление сделалось. Сердце будто растаяло, и мир Божий точно мне опять улыбнулся. Спрашиваю армянина, давно ли черти отсюда ушли? По его соображению — часа три.

[¶14] “And how long is the ride to your village?”

> Russian: — А много ли до вашего села конного пути?

[¶15] “More than five hours, sir.”

> Russian: — Пять часов с лишком.

[¶16] There was no catching them in two hours. Oh, God! “Is there another, shorter road to your village?” I asked.

> Russian: — Ну, в два часа никак не догонишь. Ах ты, Господи! А другая-то дорога к вам есть, короче?

[¶17] “There is, sir, there is!” He suddenly sprang to life. “There’s a road through the gorges. It’s very short, and few people know it.”

> Russian: — Есть, есть.— А сам весь встрепенулся.— Есть дорога через ущелья. Совсем короткая. Немногие и знают ее.

[¶18] “Can horses get through?”

> Russian: — Конному пройти можно?

[¶19] “They can, sir.”

> Russian: — Можно.

[¶20] “And the guns?”

> Russian: — А орудиям?

[¶21] “It’ll be difficult, but they can, sir.”

> Russian: — Трудно будет. А можно.

[¶22] I ordered them to give the Armenian a horse, and followed him into the gorge with the whole detachment. I scarcely noticed how we scrambled through the mountains. Once again I acted mechanically, but my soul felt light, as though I were flying on wings. I had complete confidence: I knew what had to be done, and felt certain it would be done. I exulted in the certainty that my plans would be carried out.

> Russian: Велел я дать армянину лошадь, и со всем отрядом — за ним в ущелье. Как уж мы там в горах карабкались — я и не заметил хорошенько. Опять машинальность нашла; но только, в душе легкость какая-то, точно на крыльях лечу, и уверенность полная: знаю, что нужно делать, и чувствую, что будет сделано.

[¶23] We were coming out of the last gorge, where our road joined the main road, when I saw the Armenian galloping back and waving his arms: there they were! I rode up to the advance patrol and raised my telescope. He was right: an apparently endless column of horsemen, as far as the eye could see. Not forty thousand, of course, but three or four thousand, perhaps as many as five. The devil’s children saw the Cossacks and turned towards us. We were coming out of the gorge onto their left flank. They began firing at the Cossacks. Those Asiatic monsters blazed away with their European rifles, just like human beings! Here and there a Cossack fell from his horse. The senior commander of the Cossack hundreds rode up to me. “Order the attack, sir! Why let those damned beasts shoot us like quails while we’re setting up the guns? We can put them to flight ourselves!”

> Russian: Стали мы выходить из последнего ущелья, после которого наша дорога на большую переходила,— вижу, армянин скачет назад, машет руками: тут, мол, они! Подъехал я к передовому разъезду, навел трубку: точно — конницы видимо-невидимо; ну, не сорок тысяч, конечно, а тысячи три-четыре будет, если не все пять. Увидали чертовы дети казаков — поворотили нам навстречу — мы-то им в левый фланг из ущелья выходили. Стали из ружей палить в казаков. Ведь так и жарят, азиатские чудища, из европейских ружей, точно люди! То там, то тут казак с лошади свалится. Старший из сотенных командиров подъезжает ко мне: — Прикажите атаковать, ваше превосходительство! Что ж они, анафемы, нас, как перепелок, подстреливать будут, пока орудия-то устанавливают. Мы их и сами разнесем.

[¶24] “Be patient, my dear fellows, just a little longer,” I told him. “You’ll put them to flight all right, but where’s the satisfaction in that? God commands me to finish them off, not drive them away.” I ordered the commanders of two hundreds to advance in open order, exchange fire with the devils, and then, once engaged, fall back towards the guns. I left one hundred to screen the guns, and placed the Nizhny Novgorod men in echelon to the battery’s left. I was trembling with impatience. The roasted baby with its bulging eyes was before me, and the Cossacks were falling. Oh, Lord!

> Russian: — Потерпите, голубчики, еще чуточку, говорю. Разогнать-то, говорю, вы их разгоните, а какая ж в том сладость? Мне Бог велит прикончить их, а не разгонять. Ну, двум сотенным командирам приказал, наступая врассыпную, начать с чертями перестрелку, а потом, ввязавшись в дело, отходить на орудия. Одну сотню оставил маскировать орудия, а нижегородцев поставил уступами влево от батареи. Сам весь дрожу от нетерпения. И младенец-то жареный с выкаченными глазами передо мной, и казаки-то падают. Ах ты, Господи!

[¶25] LADY. How did it end?

> Russian: Дама. Как же кончилось?

[¶26] GENERAL. Just as I knew it must, perfectly, without a hitch! The Cossacks exchanged fire with the enemy and immediately began falling back with their usual wild cries. The devil’s brood rushed after them, worked up enough to stop shooting, and galloped straight at us in a mass. About two hundred sazhen (roughly 470 yards) from our line the Cossacks suddenly scattered in all directions, each taking cover where he could. I saw that the hour of God’s will had come. I turned to the hundred screening the guns. “Cossacks, open out!” The screen split in two, to right and left, exposing the battery. Everything was ready. Lord, bless us! Then I ordered the battery to fire.

> Russian: Генерал. А кончилось по самому хорошему, без промаха! Ввязались казаки в перестрелку и сейчас же стали отходить назад с гиком. Чертово племя за ними — раззадорились, уж и стрелять перестали, скачут всей оравой прямо на нас. Подскакали казаки к своим саженей на двести и рассыпались горохом кто куда. Ну, вижу, пришел час воли Божией. Сотня, раздайся! Раздвинулось мое прикрытие пополам — направо-налево — все готово, Господи благослови! Приказал пальбу батарее.

[¶27] And the Lord did bless every one of my six charges! I’d never heard such a devilish shriek in my life. Before the swine could recover, the second volley of canister cut bloody lanes through them. I saw the whole horde recoil. A third volley followed them! What a bloody turmoil it made, like throwing a few burning matches into an ants’ nest. They rushed in every direction, crushing one another. Then we struck their left flank with the Cossacks and dragoons and began chopping them up like cabbage. Few got away: those who escaped the canister ran into our sabres. Some threw down their rifles, jumped off their horses, and cried for mercy. But by then I wasn’t giving orders. The men understood for themselves that this was no time for mercy. The Cossacks and the Nizhny Novgorod men cut them all down.

> Russian: И благословил же Господь все мои шесть зарядов. Такого дьявольского визга я отродясь не слыхивал. Не успели они опомниться — второй залп картечи. Смотрю, вся орда назад шарахнулась. Третий — вдогонку. Такая тут кутерьма поднялась, точно как в муравейник несколько зажженных спичек бросить. Заметались во все стороны, давят друг друга. Тут мы с казаками и драгунами с левого фланга ударили и пошли крошить как капусту. Немного их ускакало — которые от картечи увернулись, на шашки попали. Смотрю, иные уж и ружья бросают, с лошадей соскакивают, амана запросили. Ну, тут я уж и не распоряжался — люди и сами понимали, что не до амана теперь,— всех казаки и нижегородцы порубили.

[¶28] Yet if those brainless devils, after the first two volleys fired practically point-blank into them from about twenty to thirty sazhen (roughly 50 to 70 yards), had charged the guns instead of running back, we’d certainly have been finished. There would have been no third volley! Well, God was with us. It was over. My soul felt the joy and peace of Christ’s Resurrection at Easter. We gathered our dead, thirty-seven good men who had given their souls to God, laid them in rows on level ground, and closed their eyes. In the third hundred I had an old sergeant named Odarchenko, a great reader of Scripture with remarkable abilities. In England he’d have been Prime Minister. Now he’s in Siberia for resisting the authorities when they closed some Old Believer monastery and destroyed the tomb of one of their revered elders. I called him over. “Well, Odarchenko,” I said, “we’re on campaign; there’s no time to argue about the hallelujahs. Be our priest and conduct the funeral service for our dead.” Of course, he could have asked for nothing better. “Glad to do my best, sir!” he replied, and the rascal positively beamed. We found singers for a makeshift choir among our own men, too. They conducted the service with all due ceremony. Only the priest’s absolution was missing, and that wasn’t needed here: Christ’s words about those who “lay down their lives for their friends” had absolved them in advance. I can still see that funeral service as clearly as if it were happening now. It had been a cloudy autumn day, but the clouds parted before sunset. Below, the gorge lay dark; above, rose and amber clouds gathered like God’s own regiments. My soul was still filled with the same radiant joy. I felt an incomprehensible peace and lightness, as though all the grime of everyday life had been washed away and every earthly burden lifted. I was in paradise; I felt God, and that was all. When Odarchenko began naming the newly departed warriors who had laid down their lives on the battlefield for their faith, their Tsar, and their country, I felt that a Christ-loving army truly existed. It wasn’t official verbiage or a mere title, as you put it. War had been, was, and would remain until the end of the world a great, honourable, and holy cause…

> Russian: А ведь если бы эти безмозглые дьяволы после двух первых-то залпов? что были им, можно сказать, в упор пущены — саженях в двадцати — тридцати, если бы они вместо того, чтобы назад кинуться, на пушки поскакали, так уж нам была бы верная крышка — третьего-то залпа уж не дали бы! Ну, с нами Бог! Кончилось дело. А у меня на душе — светлое Христово Воскресение. Собрали мы своих убитых — тридцать семь человек Богу душу отдали. Положили их на ровном месте в несколько рядов, глаза закрыли. Был у меня в третьей сотне старый урядник, Одарченко, великий начетчик и способностей удивительных. В Англии был бы первым министром. Теперь он в Сибирь попал за сопротивление властям при закрытии какого-то раскольничьего монастыря и истреблении гроба какого-то их почитаемого старца. Кликнул я его. «Ну,— говорю,— Одарченко, дело походное, где нам тут в аллилуйях разбираться, будь у нас за попа — отпевай наших покойников». А для него, само собой; первое удовольствие. «Рад стараться, ваше превосходительство!» А сам, бестия, даже просиял весь. Певчие свои тоже нашлись. Отпели чин чином. Только священнического разрешения нельзя было дать, да тут его и не нужно было: разрешило их заранее слово Христово про тех, что душу свою за други своя полагают. Вот как сейчас мне это отпевание представляется. День-то весь был облачный, осенний, а тут разошлись тучи перед закатом, внизу ущелье чернеет, а на небе облака разноцветные, точно Божьи полки собрались. У меня в душе все тот же светлый праздник. Тишина какая-то и легкость непостижимая, точно с меня вся нечистота житейская смыта и все тяжести земные сняты, ну, прямо райское состояние — чувствую Бога, да и только. А как стал Одарченко по именам поминать новопреставленных воинов, за веру, царя и отечество на поле брани живот свой положивших, тут-то я почувствовал, что не многоглаголение это официальное и не титул какой-то, как вот вы изволили говорить, а что взаправду есть христолюбивое воинство и что война, как была, так есть и будет до конца мира великим, честным и святым делом…

[¶29] PRINCE (after a brief silence). And when you buried your men in that happy state of mind, did you never think of the enemies you’d killed in such numbers?

> Russian: Князь (после некоторого молчания). Ну а когда вы похоронили своих в этом светлом настроении, неужели совсем-таки не вспомнили о неприятелях, которых вы убили в таком большом количестве?

[¶30] GENERAL. Thank God we moved on before that carrion started reminding us of itself.

> Russian: Генерал. Ну, слава Богу, что мы успели двинуться дальше прежде, чем эта падаль не стала о себе напоминать.

[¶31] LADY. Oh, now you’ve spoiled the whole impression! How could you?

> Russian: Дама. Ах, вот и испортили все впечатление. Ну, можно ли это?

[¶32] GENERAL (to the Prince). What exactly did you want me to do? Give a Christian burial to those jackals, who were neither Christians nor Muslims, but the devil knows what? If I’d lost my mind and ordered a funeral service for them alongside the Cossacks, you’d probably have accused me of religious coercion! Imagine: those poor darlings worshipped the devil and prayed to fire while they were alive, and now, after death, we subject them to superstitious, crude, pseudo-Christian rites! No, I had another concern then. I called the Cossack officers together and told them to announce that no man was to dare go within three sazhen (about seven yards) of the devil’s carrion. I could see my Cossacks’ fingers had long been itching to feel through the dead men’s pockets, as was their custom. And who knows what plague they might have brought among us? To hell with the lot of them!

> Russian: Генерал (обращаясь к князю). Да чего бы вы, собственно, от меня хотели? Чтобы я давал христианское погребение этим шакалам, которые не были ни христиане, ни мусульмане, а черт знает кто? А ведь, если бы я, сойдя с ума, велел бы их в самом деле вместе с казаками отпевать, вы бы, пожалуй, стали меня обличать в религиозном насилии. Как же? Эти несчастные милашки при жизни черту кланялись, на огонь молились, и вдруг после смерти подвергать их суеверным и грубым лжехристианским обрядам! Нет, у меня тут другая была забота. Позвал сотников и есаулов и велел объявить, чтобы никто из людей не смел на три сажени к чертовой падали подходить, а то я видел, что у моих казаков давно уж руки чесались пощупать их карманы, по своему обычаю. А ведь кто их знает, какую бы чуму тут напустили. Пропади они совсем!

[¶33] PRINCE. Have I understood you correctly? You were afraid the Cossacks would loot the dead bashi-bazouks and bring an infectious disease back to your detachment?

> Russian: Князь. Так ли я вас понял? Вы боялись, чтобы казаки не стали грабить трупы башибузуков и не перенесли от них в ваш отряд какой-нибудь заразы?

[¶34] GENERAL. That’s exactly what I feared. I think it’s clear enough.

> Russian: Генерал. Именно этого боялся. Кажется, ясно.

[¶35] PRINCE. Some Christ-loving army!

> Russian: Князь. Вот так христолюбивое воинство!

[¶36] GENERAL. The Cossacks?! Out-and-out brigands! They always have been.

> Russian: Генерал. Казаки-то?!.. Сущие разбойники! Всегда такими и были.

[¶37] PRINCE. What is this? Are we talking in our sleep?

> Russian: Князь. Да что, мы во сне, что ли, разговариваем?

[¶38] GENERAL. Something seems wrong to me too. I can’t make out what you’re actually asking.

> Russian: Генерал. Да и мне что-то кажется неладно. Никак в толк не возьму, о чем вы, собственно, спрашиваете?

[¶39] POLITICIAN. The Prince is probably surprised that your ideal, almost saintly Cossacks suddenly turn out, by your own account, to be out-and-out brigands.

> Russian: Политик. Князь, вероятно, удивляется, что ваши идеальные и чуть не святые казаки вдруг, по вашим же словам, оказываются сущими разбойниками.

[¶40] PRINCE. Exactly. How can war be “a great, honourable, and holy cause” when, according to you yourself, it’s a struggle between one set of brigands and another?

> Russian: Князь. Да; и я спрашиваю, каким же это образом война может быть «великим, честным и святым делом», когда, по-вашему же, выходит, что это борьба одних разбойников с другими?

[¶41] GENERAL. Ah, that’s it! “One set of brigands and another.” But the point is that the others are of an entirely different sort. Do you really think looting when the chance arises is the same as roasting babies over coals in front of their mothers? Let me tell you this. My conscience is so clear about that affair that even now I sometimes regret with all my heart that I didn’t die after ordering the last volley. I haven’t the slightest doubt that, had I died then, I’d have gone straight before the Most High with my thirty-seven dead Cossacks, and we’d have taken our place in paradise beside the good thief of the Gospel. He isn’t there in the Gospel for nothing, is he?

> Russian: Генерал. Э! Вот оно что. «Борьба одних разбойников с другими». Да ведь то-то и есть, что с другими, совсем другого сорта. Или вы в самом деле думаете, что пограбить при оказии то же самое, что младенцев в глазах матерей на угольях поджаривать? А я вам вот что скажу. Так чиста моя совесть в этом деле, что я и теперь иногда от всей души жалею, что не умер я после того, как скомандовал последний залп. И ни малейшего у меня нет сомнения, что умри я тогда — прямо предстал бы перед Всевышнего со своими тридцатью семью убитыми казаками, и заняли бы мы свое место в раю рядом с добрым евангельским разбойником. Ведь недаром он там в Евангелии стоит.

[¶42] PRINCE. True. But you certainly won’t find the Gospel saying that only our countrymen and fellow believers can be like the good thief, rather than people of every nation and religion.

> Russian: Князь. Да. Но только вы уж, наверное, не найдете в Евангелии, чтобы доброму разбойнику могли уподобляться только наши единоземцы и единоверцы, а не люди всех народов и религий.

[¶43] GENERAL. Good heavens, you’d think I was dead, the things you’re attributing to me! When did I distinguish between nationalities and religions in this affair? Are the Armenians my countrymen and fellow believers? Did I ask the faith or nationality of that devil’s spawn I blew apart with canister?

> Russian: Генерал. Да что вы на меня, как на мертвого, несете! Когда я различал в этом деле народности и религии? Разве армяне мне земляки и единоверцы? И разве я спрашивал, какой веры или какого племени то чертово отродье, которое я разнес картечью?

[¶44] PRINCE. But even now you haven’t remembered that this devil’s spawn are still human beings, that every person has good and evil within him, and that any brigand, Cossack or bashi-bazouk, might turn out to be the good thief of the Gospel.

> Russian: Князь. Но вы вот и до сих пор не успели вспомнить, что это самое чертово отродье — все-таки люди, что во всяком человеке есть добро и зло и что всякий разбойник, будь он казак или башибузук, может оказаться добрым евангельским разбойником.